Они обедали в саду какого-то частного ресторана на окраине города, красиво и столь обильно украшенном знаменитыми живыми растениями Стейензара и прочими цветущими чудесами, что Деккерет невольно начал прикидывать, какая часть скромных водных запасов Толигая используется для поддержания этой струи расцвета. За остальными, довольно удаленными друг от друга столиками сидели сувраельцы в красивых нарядах, и Колатор Ласгия кивала то одному, то другому, но к ним никто не подошел, хотя многие с любопытством разглядывали

Деккерета. Здесь же стояло небольшое одноэтажное здание, изнутри которого тянул освежающий ветерок, словно там работала некая удивительная и непонятная машина древних, сестра тех, что создавали восхитительную атмосферу Замка Горы.

Деккерет наслаждался прохладой впервые за много недель. Превосходный обед состоял из чуть ферментированных фруктов и нежных, сочных спинок бледно-зеленых рыб с отличным сухим вином из Амблеморна, способным украсить стол и в покоях Венценосца.

Женщина много и непринужденно пила, и Деккерет следовал ее примеру. Глаза их оживились, заблестели, холодность официального разговора, сковывавшая в представительстве, исчезла. Он узнал, что Колатор Ласгия уже десять лет возглавляет здешнее отделение, а сама она уроженка влажного и буйного Нарабала на западном континенте, что в службу Понтифика вступила еще девочкой.

— Вам здесь нравится?— спросил Деккерет.

Она пожала плечами:

— Привыкла. Можно привыкнуть ко всему.

— Сомневаюсь, чтобы я смог. Для меня Сувраель просто мучительное место, нечто вроде чистилища.

Колатор Ласгия кивнула:

— Точно.

Глаза ее на мгновение вспыхнули. Деккерет не решился спросить, но что-то подсказывало ему, что у них много общего. Он вновь наполнил чаши и позволил себе дразняще-холодную понимающую улыбку.

— Вы ищете здесь очищения?— спросила она.

— Да.

Колатор Ласгия обвела рукой щедрый сад, фляжки с вином, блюда с недоеденными деликатесами.

— Не скажу, что выбор удачен.

— Обед с вами не входил в мои планы.

— В мои тоже, но по провидению Дивине все вышло так, а не иначе.— Она наклонилась поближе.— Что вы будете делать? Отправитесь в Нати-Корвин?

— Не знаю. Честно говоря, меня не прельщает столь тяжелая поездка.

— Тогда послушайтесь моего совета: останьтесь до поры до времени в Толигае, а после напишите отчет. По-моему, это самое разумное.

— Нет. Я должен ехать.

На ее губах заиграла усмешка.

— Какое трудолюбие! Только как это сделать? Дороги закрыты.

— Вы упоминали о Кавагском Проходе. По-моему, это лучше, чем бандиты и песчаные бури. Попробую нанять караван, вернее, проводника.

— В пустыню?

— Если придется.

— Что ж, пустыню посещают довольно часто,— усмехнулась Колатор Ласгия.— Только лучше выбросьте эту затею из головы.

— Спасибо, но нет.

— Хорошо. Мы пойдем куда-нибудь?

Выходя из прохладного сада на душную улицу, Деккерет ощутил что-то вроде шока — настолько резким оказался контраст между жарой и прохладой.

Но быстро усевшись во флотер, они скоро очутились в другом саду. Здесь не было погодной установки, но был бассейн, и, сбросив одежду, женщина устремилась в его прохладу.

Потом они лежали в объятиях на постели травы, и он падал куда-то в глубину, а когда снова выбрался наружу, солнце уже висело в небе.

Он повернулся к женщине и, вспомнив ее вчерашние слова, спросил:

—Расскажи мне об этой посещаемой пустыне. Там что являются духи?

—Не смейся.

—Хорошо. Но все-таки?

—Там в сны вторгаются призраки и похищают их. Похищают душу радости, оставляя только страх. Днем они поют, завлекая, и уводят с пути своей музыкой.

— И в это верят?

— За столько лет многие, кто вошел в пустыню, погибли.

— Хм… Крадущие сны призраки!

— Не смейся, повторила она.

— Будет о чем рассказать, когда вернусь в Замок Горы.

— Если вернешься.

— Но ты же говоришь, погибают не все?

— Да. Но только когда идут большие караваны.

— Ну, я-то пойду один.

— Ты погибнешь. — Она прижалась к нему, поцеловала в плечо. — Забудь о пустыне. Останься здесь.

— Нет.

Деккерету не верилось в рассказы о призраках. Он уже принял решение.

Бедра Колатор Ласгии прижались к его бедрам, и он забыл обо всем.

Потом они наскоро окунулись в бассейн, и она повезла его в свой дом, где угостила завтраком из фруктов и вяленой рыбы.

Внезапно, когда время уже близилось к полудню, она спросила:

—Ты должен ехать? Но почему?

— Я не могу объяснить, но это нужно мне самому.

— Хорошо. В Толигае есть один негодяй, который частенько рискует забираться в глубь Кавагского Прохода и остается в живых. То есть это он так заявляет, что углубляется в пустыню… Если набить его карманы роалами, он несомненно согласится стать проводником. Его зовут Баржазид, и если не передумаешь, я свяжусь с ним и попрошу помочь.

Излишества изгнали художника Териона Нисмайла из хрустальных городов Замка Горы в мрачные леса западного континента. Всю жизнь он прожил среди чудес Горы, путешествуя, согласно требованиям своей профессии, по пятидесяти городам, и каждые несколько лет сменяя роскошь одного на чудеса другого. Родился живописец в Дэндилмире, и на первых его полотнах запечатлелись сцены Сверкающей Долины, буйные и страстные от вложенного в них пыла юности. Несколько лет прожил в поразительном Кэнзилэйне, городе говорящих статуй, потом во внушающем благоговение Сти, от одного предместья которого до противоположного не меньше трех дней пути, побывал в Халанксе, расположившемся почти у окраины Замка, и пять лет провел в самом Замке, где создавал картины придворной жизни Венценосца Трэйма. Его полотна высоко ценились за холодную сдержанность и изящество, отражающие высшую степень совершенства Пятидесяти Городов. Но тем не менее, красота этих мест со временем перестала трогать душу и чувства художника, и когда Нисмайлу исполнилось сорок лет, он начал сравнивать совершенство с застоем и не мог глядеть на самые знаменитые свои работы. Душа требовала непредсказуемости, преобразования.

Высшей критической точки, наибольшей глубины кризиса живописец достиг в садах Толингарского Барьера, удивительном парке, раскинувшемся между Дэндилмиром и Стипулом. Венценосец заказал серию картин о садах, чтобы украсить беседку из ползучих растений, выстроенную у края Замка. И Нисмайл услужливо проделал далекое путешествие вниз по склонам колоссальной Горы прошел миль сорок по парку, выбирая подходящее место для работы, и установил мольберт на Казкаском Мысе, где горизонтальная линия сада тянулась вдаль гигантскими зелеными, симметрично пульсирующими завитками. Он бывал здесь еще мальчишкой. На всей Маджипуре нельзя найти места более безмятежного и чистого. Толингарские сады составляют растения удивительной красоты и опрятности, их не касаются руки садовников. Деревья и кустарники развиваются в грациозной симметрии, регулируя промежутки между собой и подавляя всю близлежащую траву. Когда они роняли листья или считали необходимым избавиться от засохшей ветви, собственные ферменты быстро разлагали сбрасываемый материал, превращая его в полезный компост. Этот сад основал Властитель Ховилбов более ста лет назад. Его преемники Властитель Кэнэтэ и Властитель Сирран продолжили и расширили программу генетически управляемых преобразований, и уже в царствование Властителя Трэйма замысел был завершен, так что творение, казалось, застыло, навечно прекрасное. Это было само совершенство, которое и решил запечатлеть Нисмайл.

Он стоял перед чистым холстом, глубоко и спокойно втягивая воздух, как всегда, когда готовился войти в транс. А потом в одно мгновение дух его, отрешившись от сознания, впитал в себя миг уникальности видимой сцены психофизическим восприятием. Он обвел взглядом нежные холмы в зарослях кустарника с изящными иглами листвы — и волна бунтарской ярости захватила его. Живописец затрепетал, пошатнулся и чуть не упал. Этот замерший пейзаж, это место, чистое и прекрасное, этот непогрешимый и бесподобный сад не нуждались в нем. Он и сам по себе был неизменным, как картина, так же безупречно застыв в своем невидимом ритме до конца времен. Как страшно! И как ненавистно! Нисмайл пошатнулся, прижав ладони к вискам, Он услышал удивленный шепот сопровождающих, и когда открыл глаза, то увидел, что все в ужасе смотрят на почерневший, обезображенный пузырями холст.

— Снимите! — закричал художник и отвернулся. Все сразу пришло в движение, люди суетились, а в центре группы замер Нисмайл, похожий на статую. Овладев собой, он сказал спокойно:

— Передайте Властителю Трэйму, что я не смог исполнить его поручение.

За день он купил в Дендилмире все необходимое и отправился в долгое путешествие к обширным и жарким заливным лугам реки Иоайн, там сел на баржу и долго-долго плыл по медлительным водам Алэйсора, порта на западном побережье Альханроеля, откуда после недельного ожидания кораблем добрался до Ниминора — Острова Снов, где прожил месяц. Затем устроился на корабль паломников, шедший в Пилиплок, город на диком материке Зимроеле. Живописец был убежден, что Зимроелъ не будет угнетать ни изящной красотой, ни совершенством. Здесь насчитывалось восемь-девять городов, скорее всего небольших, да простые пограничные поселения, а все внутренние земли континента оставались дикими и малоисследованными туда Властитель Стиамот переселил метаморфов после их окончательного поражения четыре тысячи лет назад. Человек, уставший от цивилизации, мог бы восстановить душевные силы в таком окружении.

Нисмайл не питал иллюзий и ждал, что Пилиплок окажется грязной дырой, но к его удивлению город оказался древним и большим, выстроен по невообразимо четкому математическому плану. Такого безобразия, никоим образом не освежающего душу, он не потерпел и двинулся на речной барже вверх по Зимру.

Оставил позади огромную Ни-мою, прославленную даже среди обитателей других материков, но в городе под названием Верф, подчинившись порыву, покинул баржу, нанял фургон и отправился в леса на юге. Забравшись настолько глубоко в глушь, что нигде не осталось и следа цивилизации, он поставил хижину возле быстрой речки. К этому времени прошло три года, как он покинул Замок Горы. Всю поездку художник держался особняком, заговаривая с попутчиками только по необходимости, и не писал совсем.

Здесь он почувствовал, что постепенно начинает излечиваться. Все в окружающем мире казалось незнакомым и удивительным. В Замке Горы с его управляемым климатом царствовала бесконечная весенняя свежесть, ненастоящий воздух был чистым и сухим, дожди шли по расписанию. Но теперь он находился в туманном и дождливом лесу с губчатой плодородной почвой, где деревья росли в такой хаотичной путанице, какой он, живописец, не мог и представить, когда стоял у Толингарского Барьера. Он носил минимум одежды, методом проб и ошибок узнавал, какие плоды, ягоды и коренья пригодны в пищу, придумал плетеную запруду, облегчившую ловлю гибких красных рыб. Часами бродил Нисмайл по густым джунглям, смакуя не только необычную красоту, но и радость самих прогулок. Часто он пел громким срывающимся голосом, чего никогда не делал в Замке Горы. Иногда начинал было готовить холсты, но убирал их, так и не прикоснувшись; сочинял поэму с прочувствованными словами и пел ее стройным высоким деревьям, опутанным лианами. Правда, время от времени хотелось узнать, что происходит при дворе Властителя Трэйма и не нанял ли Венценосец другого живописца, но такие мысли приходили нечасто.

Нисмайл утратил счет времени. Четыре, пять, возможно, шесть недель миновало — он не мог бы сказать точнее — прежде, чем увидел первого метаморфа.

Встреча произошла на болотистой лужайке в двух милях вверх по речке от его хижины. Нисмайл бродил, собирая сочные алые луковицы земляных лилий, которые, как он недавно узнал, если их размять и запечь, очень вкусны. Росли они глубоко, и он выкапывал их руками, извозившись в земле до плеч. Он поднял грязнее лицо, вытаскивая пригоршню луковиц, и ярдах в десяти заметил спокойно наблюдавшую за ним фигуру.

Он никогда не видел метаморфов. Уроженцы Маджипуры были навечно изгнаны из столичного континента Альханроеля, где провел свои детские годы Нисмайл. Но он представлял, как они выглядели, и узнал это высокое, хрупкое, желтокожее существо, остролицее, с косящими внутрь глазами, еле заметным носом и волокнистыми, резинистыми волосами бледно-зеленого оттенка. На метаморфе был лишь кожаный пояс с коротким кинжалом у бедра. Метаморф стоял, балансируя на длинной ноге, обернув вокруг нее другую. Он выглядел зловещим и мягким одновременно, угрожающим и смешным. Подумав, Нисмайл решил не тревожиться.

— Привет,— сказал он непринужденно.— А я луковицы собираю.

Метаморф не ответил.

— Я Терион Нисмайл, был художником в Замке Горы. У меня тут хижина вниз по реке.

Так же молча метаморф продолжал смотреть. На его лице промелькнуло странное выражение. Затем он повернулся и скользнул в джунгли, почти мгновенно растворившись среди листвы.

Пожав плечами, Нисмайл продолжал выкапывать луковицы.

Через неделю-две он встретил второго метаморфа (или, возможно, того же самого), на этот раз, когда сдирал кору с лианы, делая канат для ловушки на билантона. Метаморф безмолвно возник перед Нисмайлом, как призрак, и принялся созерцать его в том же одноногом положении, что и в прошлый раз. Нисмайл опять попытался вовлечь его в разговор, но, как и тогда, ничего не вышло, и загадочное существо вновь стало исчезать в лесу, действительно подобно призраку.

— Подожди — позвал Нисмайл,— я хочу поговорить с тобой, я…— Но он уже остался один.

Несколько дней спустя, собирая дрова для костра, художник снова почувствовал, что его пристально разглядывают. Он сразу заговорил:

— Я поймал билантона и испек. Мяса больше, чем мне нужно. Может, разделишь со мной обед?

Метаморф улыбнулся, вернее на лице его мелькнуло подобие улыбки, хотя это могло быть и что-то другое — и, словно отвечая, вдруг превратился в зеркальное отражение самого Нисмайла, коренастого и мускулистого, с черными проницательными глазами и темными волосами до плеч. Нисмайл заморгал, задрожав, потом, опознав себя, улыбнулся и решил принять это как некую ферму разговора:

— Поразительно! Ни разу еще не видел. Идем, часа через полтора мясо будет готово, а мы пока поболтаем. Ты понимаешь наш язык? Или нет? — было очень необычно разговаривать со своим двойником.— Скажи что-нибудь! Тут есть неподалеку ваше поселение? Пуиривар,— поправился он, вспомнив, как сами метаморфы называют себя,— ваш поселок где-то здесь, в джунглях? — повторил Нисмайл, жестикулируя.— Пойдем к хижине, посидим у костра. У тебя нет вина? Единственное, чего мне недостает, так это доброго крепкого вина вроде того, что делают в Майдемаре. Ну, скажи же хоть что-нибудь! — Но метаморф ответил лишь гримасой (возможно, означавшей усмешку), исказившей второе лицо Нисмайла, после чего Меняющий Форму мгновенно вернулся в свой естественный облик и неторопливой плывущей походкой удалился.

Нисмайл надеялся, что он возвратится с фляжкой вина, но в тот день больше его не видел. Любопытные существа, размышлял художник. Возможно, их рассердило, что он поставил хижину на чужой территории; или держат под надзором из боязни, что он является авангардом человеческих переселенцев? Странно, но он совсем за себя не боялся, хотя в большинстве своем метаморфы были недоброжелательными, чужими и чуждыми. Многочисленные истории рассказывали об их набегах на приграничные поселения людей, о том, что народ Меняющих Форму навсегда затаил ненависть к тем, кто захватил их мир, лишил законных прав на планету и загнал в джунгли, Но Нисмайл знал себя как человека доброй воли, никогда не причинявшего вреда другим, желающего, чтобы его оставили в покое и позволили жить своей жизнью. И он воображал, будто какие-то неуловимые чувства дадут понять метаморфам, что он им не враг. Хотел стать другом. Он истосковался по приятельской беседе после столь долгого одиночества, хотел поделиться своими мыслями с этим необычным народом, мог бы даже написать кого-нибудь из них. Подумал о возвращении к искусству и испытал необычайный душевный подъем. Несомненно, он отличался сейчас от того несчастного человека, каким был в Замке Горы, и отличие это само по себе должно было сказаться на его творчестве. В течение последующих нескольких дней Нисмайл репетировал речь, которую придумал, чтобы завоевать доверие метаморфов. Со временем, рассуждал он, они могли стать друзьями, беседовать…

Но шли дни, а он не видел ни одного метаморфа. Бродил по лесу и не встречал никого. Решил, что слишком торопил события и вспугнул их. Это его расстроило.

Однажды в сырой и теплый день через несколько недель после того, как он в последний раз видел метаморфа, художник купался в холодной к глубокой запруде, образованной валунами в полумиле ниже хижины, когда заметил бледную стройную фигуру, быстро пробирающуюся сквозь густую заросль синелистого кустарника на берегу. Он выскочил из воды.

— Подожди! — закричал.— Пожалуйста… не бойся!.. не уходи!..

Фигура исчезла, но Нисмайл, бешено продираясь сквозь подлесок, снова увидел ее через несколько минут совершенно случайно у гигантского дерева с красной корой.

Пораженный, Нисмайл замер — это был человек, женщина.

Стройная, юная и нагая. С густыми каштановыми волосами, узенькими плечами, небольшой высокой грудью, яркими глазами, она, казалось, совершенно не боялась его, лесовика, который слишком очевидно наслаждался нежданной радостью встречи. Пока он собирался с мыслями, она неторопливо оглядела его и сказала со смехом:

— Какой исцарапанный! Разве ты не умеешь бегать по лесу?

— Я не хотел, чтоб ты ушла.

— Ну, далеко я бы не ушла… Знаешь, я долго за тобой следила, пока ты меня заметил. Ты из хижины, правильно?

— Да-а, а ты? Где ты живёшь?

— Здесь и там, повсюду,— прозвучал мелодичный ответ.

Он смотрел на нее в изумлении. Красота ее восхищала, бесстыдство потрясало. Ему подумалось, что она вполне может оказаться галлюцинацией. Откуда взялась? Что делает обнаженная девушка одна в этих дебрях?

Девушка?

Конечно, нет, дошло до него с внезапной краткой горечью ребенка, жаждавшего во сне сокровища, обретшего его, и проснувшегося. Вспомнив, как легко метаморф стал его отражением, Нисмайл понял, что это просто какая-то шалость, маскарад. Он пристально изучал ее, выискивая признаки метаморфа: следы желтоватой кожи, острые выпирающие скулы, косящие глаза. Выискивал эти следы на бесстыдно-веселом лице, но тщетно. Во всех отношениях она выглядела человеком. И тем не менее… поскольку встретить здесь кого-нибудь из соплеменников было просто-напросто невероятно, а кого-нибудь из пуириваров — вполне возможно, то…

Он не хотел верить в это, и решил воспринимать возможный обман сознательно и доверчиво, в надежде со временем больше поверить в ту, кем она казалась.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Сэрайс. А тебя?

— Нисмайл. Где ты живешь?

— В лесу.

— Значит, тут неподалеку поселок?

Она дернула плечом:

— Я живу одна.— Она подошла к нему. Он почувствовал, как напрягаются его мускулы по мере ее приближения. В животе что-то ёкнуло, кожу словно обожгло — это девушка легонько коснулась порезов от ветвей на его руках и груди.— Больно?

— Начинают болеть. Я их промою.

— Да, пожалуй. Давай вернемся к запруде. Я знаю тропку получше той, по которой ты мчался сломя голову, Иди за мной.

Она отошла в сторону, раздвинула ажурные ветви густой заросли папоротников, открыв узкую, но хорошо утоптанную тропинку. Грациозно рванулась вперед, и он побежал следом, восхищаясь легкостью ее движений, игрой мышц спины и ягодиц. Он нырнул в воду секундой позже нее, взметнув фонтаны брызг. Холодная вода успокоила саднящие царапины. Когда они вышли из воды, его властно потянуло привлечь девушку к себе и обнять, но он не посмел. Они растянулись на поросшем мхом берегу. В глазах ее сверкало озорство, недоброе озорство.

— Моя хижина недалеко,— сказал он.

— Я знаю.

— Не хочешь заглянуть туда?

— В другой раз, Нисмайл.

— Хорошо, в другой, так в другой.

— Откуда ты? — поинтересовалась она.

— Я родился близ Замка Горы. Знаешь, где это? Я был придворным живописцем Венценосца, но не обычным — я пишу душой. Понимаешь, это… как бы переносишь душой картину на холст… Я могу показать. Я смотрю на что-нибудь внутренним взором, проникаю в его суть и охватываю душу увиденного своим подсознанием, затем впадаю в транс, почти засыпаю, преобразую увиденное в что-то свое и переношу на холст.— Он помолчал.— Это лучше увидеть.

Она, кажется, почти не слушала его.

— Ты хочешь ко мне прикоснуться, Нисмайл?

— Да. Очень.

Густой и мягкий мох напоминал толстый ковер. Она подкатилась к нему, и рука его нависла над ее телом, и тогда он заколебался: он был убежден, что она метаморф и играет с ним в какую-то извращенную игру Меняющих Форму, и наследие тысячелетнего страха и ненависти поднялось в нем. Он страшился ее прикосновения, боялся найти ее кожу липкой и отвратительной, какой, по его мнению, должна быть кожа метаморфов. А еще он боялся, что она изменится, обернется чуждой тварью, когда будет покоиться в его объятиях. Глаза ее приблизились, губы раскрылись, язычок дразняще мелькнул за белыми зубами, как змеиный,— она ждала. В ужасе он заставил свою руку лечь на ее грудь. Кожа была теплой и упругой, чувственной плотью человеческой женщины — настолько он мог припомнить после стольких лет одиночества. С тихим вскриком она прижалась к нему, На один пугающий миг безобразный образ метаморфа мелькнул в сознании — угловатый, длиннорукий, длинноногий, безносый, но он отмел его прочь и, приподнявшись, лег и вдавился в ее сильное гибкое тело.

Долгое-долгое время спустя они лежали бок о бок, умиротворенные, сцепив руки и ничего не говоря. Даже когда пошел легкий теплый дождь, не шевельнулись, позволяя быстрым острым каплям свежестью омывать разгоряченные тела. Наконец он открыл глаза и обнаружил, что она смотрит на него с сильным любопытством.

— Я хочу нарисовать тебя,— сказал он.

— Нет.

— Не сейчас. Завтра. Ты придешь ко мне в хижину, и…

— Нет.

— Я уже несколько лет не пробовал писать. Для меня очень важно начать сызнова. И я очень хочу написать тебя.

— А я очень этого не хочу,— ответила она.

— Пожалуйста!

— Нет,— повторила Сэрайс мягко, откатилась от него и встала.— Рисуй джунгли, запруду. Только не меня, Нисмайл, хорошо?

Неторопливым жестом он дал понять, что согласен.

— Теперь я пойду,— сказала она.

— Скажи, где ты живешь?

— Я уже говорила. Здесь и там. В лесу. Почему ты задаешь такие вопросы?

— Я не хочу терять тебя, а если ты исчезнешь, откуда мне знать, где искать?

— Но я ведь знаю, где тебя найти,— засмеялась Сэрайс. — По-моему, этого хватит.

— Ты придешь завтра ко мне в хижину, да?

— Да.

Он взял ее за руку и потянул к себе. Но теперь уже колебалась она. Тайна ее стучала в висках. Она не сказала ничего, кроме своего имени. С трудом верилось, будто она, как и он, в одиночестве живет в джунглях и бродит по ним из прихоти, но он сомневался что сумеет отыскать и указать ей несоответствие между ее— словами и действительностью. И все-таки самое вероятное объяснение — она метаморф, впутавшийся по непонятной причине в связь с человеком. Он всеми силами сопротивлялся этой мысли, но был слишком здравомыслящим, чтобы отвергнуть ее напрочь. С другой стороны, она выглядела, как человек, чувствовала, как человек, вела себя, как человек. Неужели метаморфы столь далеко заходят в своих перевоплощениях? Его подмывало спросить прямо, выложить свои подозрения, но это было бы просто глупо — она и так ничего не сказала, и ясно, что не ответит. И он оставил все вопросы при себе. Она мягко высвободила руку, улыбнулась, послала ему воздушный поцелуй и, шагнув к окаймляющим тропу папоротникам, исчезла из виду.

Весь следующий день Нисмайл прождал ее дома. Она не пришла, и это почти не удивило его. Встреча казалась сном, фантазией, интермедией вне времени и пространства. Он даже не надеялся увидеть ее снова. К вечеру достал из привезенного с собой мешка холст, натянул на самодельный подрамник, собираясь запечатлеть открывающийся из окна хижины вид, когда сумерки окрасят воздух. Он долго изучал пейзаж, проверяя вертикаль стройных деревьев относительно тяжелой горизонтальности густых зарослей желтых ягодных кустов, и в конце концов покачал головой и убрал холст. Ничто в окружающем мире не нуждалось в перенесении на картину. Он решил утром подняться вверх по речке за луг к более обещающей сцене, где мясистые красносочные побеги торчали, как резиновые шипы, из глубоких расселин в скалах

Но утром нашелся предлог отложить поход, а днем показалось, что идти уже поздно. Тогда он принялся за работу в своем крошечном садике, куда пересаживал некоторые кусты, чьи ягоды или зелень употреблял в пищу, и провозился несколько часов. После полудня молочная мгла окутала лес. Он вошел в хижину, а через несколько минут в дверь постучали.

— Я надеялся,— сказал он ей.

Лоб и брови Сэрайс покрывали бусинки туманной влаги.

— Я обещала,— тихо сказала она,— и пришла.

— Вчера,— напомнил Нисмайл.

— Вот это — за вчерашний день,— девушка засмеялась и вытащила из-под одежды фляжку.— Любишь вино? Я нашла немного. Пришлось, правда, порядочно пройти, чтобы достать его. Вчера.

Молодое темное вино, искорками щекотавшее язык. Фляжка без ярлыка, но Нисмайл полагал, что это какой-то напиток, неизвестный в Замке Горы. Они прикончили все, причем, он выпил гораздо больше девушки — она наполняла его чашу снова и снова. И когда вино иссякло, нетвердыми шагами вывалились наружу и занялись любовью на холодном и сыром берегу речки, после чего задремали.

В начале ночи она разбудила его и отвела в постель. Они провели на ней ночь, а утром подруга не выказала никакого желания уйти. Сходили к запруде и начали день с купания, снова занимались любовью на толстом ковре из мхов, а после она провела художника к древесному исполину с красной корой, где он впервые ее увидел, и показала гигантский желтый плод, упавший с одной из чудовищных ветвей. Нисмайл с сомнением оглядел его. Плод раскололся показывая алую мякоть, усеянную большими поблескивающими черными зернами.

— Двикка,— сказала она.— Сейчас мы добудем питье.— Она разделась и сложила в платье большие куски плода, которые они отнесли к хижине, где и позавтракали. Почти до полудня пели и смеялись. На обед нажарили рыбы, наловив ее в плетеной запруде Нисмайла, а позже, когда лежали рука в руке, любуясь приходом ночи, она задавала тысячи вопросов о его прошлой жизни, о картинах, детстве, путешествиях, о Замке Горы, о пятидесяти городах, Шестиречье, о дворе Венценосца Властителя Трэйма, о Замке Венценосцев и его неисчислимых залах. Вопросы лились нескончаемым потоком, новый обгонял предыдущий, пока Нисмайл еще отвечал. Любопытство ее было неистощимым и не давало ему возможности узнать что-нибудь о ней самой, да он и сам сомневался, что она ответит.

— Что мы будем делать завтра? — спросила она.

Так началась их связь. В первые дни они почти ничего не делали, только ели, пили, купались, занимались любовью да жевали опьяняющие кусочки плода двикки. Наконец он перестал бояться, что она исчезнет так же внезапно, как появилась. Поток ее вопросов постепенно иссяк, но сам он так и не решился расспрашивать.

Он никак не мог избавиться от навязчивой мысли, будто она метаморф и за лживой ее красотой таится чужое и безобразное лицо. Мысль эта особенно часто поражала его, когда он ласкал свежие гладкие бедра или груди. Как он ни отгонял подозрения, они не покидали его. В этой части Зимроеля не было человеческих поселений, и казалось слишком невероятным, чтобы девушка — несмотря на все подозрения, она оставалась для него девушкой — избрала, как и сам он, жизнь отшельника. Гораздо более вероятно, думал Нисмайл, что она родилась здесь, что она одна из Меняющих Форму, которые скользят подобно призракам по этим сырым джунглям. Когда Сэрайс засыпала, он иногда рассматривал ее в тусклом лунном свете, отыскивая места, где терялся человеческий облик, но ничего не находил — она оставалась человеком, и все равно он не мог избавиться от подозрений.

К тому же, не в характере метаморфов было искать общества человека или выказывать к нему дружелюбие. Для большинства людей Маджипуры метаморфы являлись призраками минувшей эпохи, нереальными и легендарными. К чему бы кому-то из них нарушать его уединение, предлагать себя в убедительной подделке для любви, преданно стараться расцветить ему день и ласкать ночью? Иной раз мерещилось, будто Сэрайс в темноте возвращается в свой естественный облик и, поднимаясь над ним спящим, вонзает сверкающий кинжал в горло, мстит за преступления его предков. Но он понимал, что подобные фантазии — дурость. Захоти метаморфы его прикончить, им бы не потребовалось изобретать столь запутанные шарады.

Нелепо было верить, будто она метаморф и так же нелепо — не верить в это.

В конце концов, отринув все сомнения, он решил вновь вернуться к своему искусству, и в один необычно ясный и солнечный день вытащил Сэрайс на скалу сочного красного цвета, прихватив пустой холст. Она зачарованно смотрела за его приготовлениями.

—Ты рисуешь только сознанием?

— Только. Я фиксирую сцену в душе, преобразую и… увидишь сама.

— А ничего, что я смотрю? Я ничего не испорчу?

— Конечно, нет.

— Но если еще чье-нибудь сознание вмешается?

— Этого не случится. Холсты настроены на меня.— Он посмотрел сбоку, поправил подрамник, отошел на несколько футов. В горле вдруг пересохло, руки дрожали. Прошло столько лет, сохранился ли у него этот дар? И техника? Он выровнял по прямой линии холст и коснулся его, пока предварительно, сознанием. Сцена была хорошей, живой и необычной, краски сильно контрастировали между собой — превосходная композиция. Массивная скала с жутковатыми мясистыми растениями, на кончиках ветвей которых цвели крошечные желтые чашечки, испещренный солнечным светом лес — да, да, это работается, это поможет перенести на холст суть густо переплетенных джунглей…

Он прикрыл глаза. Вошел в транс. И перенес картину на холст.

Сэрайс тихонько вскрикнула от удивления.

Нисмайл почувствовал, что весь покрылся потом. Он пошатнулся, с трудом сохраняя дыхание. Мгновение спустя вновь обрел над собой контроль и взглянул на холст.

— Как красиво! — прошептала Сэрайс.

Но он был потрясен увиденным. Эти головокружительные линии, смазанные и полосатые цвета, тяжелое сальное небо, угрюмой петлей приклеенное к горизонту — ничего похожего на сцену, которую он хотел запечатлеть, и, что гораздо тревожнее, ничего похожего на предыдущие работы Териона Нисмайла. Мрачная, болезненная картина, испорченная непреднамеренным диссонансом.

— Тебе не нравится? — удивилась Сэрайс.

— Я совсем не это пытался передать.

— Ну и что? Все равно, удивительно ТАК создавать картины, тем более, такую прекрасную…

— По-твоему, она прекрасна?

— Конечно. А разве нет?

Он посмотрел на Сэрайс. Это? Прелестно? Что это — лесть? Или у нее просто нет вкуса? Невежество? Неужели она искренне восхищается тем, что он сотворил? Этой необычной, мучительной картиной, мрачной и чуждой…

ЧУЖДОЙ!

— Тебе не нравится,— она уже не спрашивала — утверждала.

— Я не писал около четырех лет. Наверное, нужно начинать медленно и постепенно.

— Это я испортила,— перебила Сэрайс.

— Ты? Глупости!

— Мое сознание вмешалось, мое видение вещей.

— Я ведь говорил тебе, что холсты настроены только на меня. Я могу стоять среди многотысячной толпы, и не удастся никому повлиять на мою работу.

— Но, может, я как-то отвлекаю тебя?

— Вздор!

— Я пойду прогуляюсь, рисуй пока один.

— Не стоит. Пойдем-ка лучше домой, искупаемся, перекусим и еще кое-чем займемся, а?

Он снял холст с подставки. Однако слова ее подействовали на него сильнее, чем он сам признал бы. Несомненно, нечто странное вмешалось в создание картины. А вдруг это она каким-то образом испортила работу? Что, если скрытая душа метаморфа наполнила своей сущностью его сознание, заставив воспринять чуждые цвета?

Они молча шли вниз по течению реки, и когда добрались до луга земляных лилий, где Нисмайл встретил первого метаморфа, он сболтнул, не подумав:

— Сэрайс, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Да?

Теперь он уже не мог остановиться.

— Ты не человек, да? Ты действительно метаморф?

Она уставилась на него, щеки ее заалели.

— Ты серьезно?

Он кивнул.

— Я — метаморф? — Она не очень убедительно рассмеялась.— Что за дикая мысль!

— Ответь мне, Сэрайс. Посмотри мне в глаза и ответь.

— Какая глупость, Терион.

— Пожалуйста, ответь.

— Ты хочешь, чтобы я доказала, что я человек? Но как?

— Я хочу, чтобы ты сказала мне, человек ты или что-то другое?

— Я человек,— сказала она.

— Я могу этому верить?

— Не знаю. Я тебе ответила.— Глаза ее весело блеснули.— Или я чувствую не как человек? Веду себя не по-человечески? Неужели я похожа на подделку?

— Может, я просто не могу подметить различий.

— Но с чего ты взял, будто я метаморф?

— Только метаморфы живут в здешних джунглях,— ответил он.— И логично… хотя, даже…— Он сбился.— Ладно, я получил ответ. Дурацкий вопрос, и я дурак.

Убийство он совершил поразительно легко. Маленький Клейм стоял у открытого окна небольшой комнатки не верхнем этаже таверны в Вигеле, где они с Халигейном договорились встретиться. Халигейн стоял возле кушетки; разговор был не из приятных. В конце концов, Клейм пожал плечами и сказал:

— Вы лишь попусту тратите мое и свое время. Я не понимаю, что вам нужно.

В ту же минуту Халигейну показалось, что Клейм, и только Клейм стоит между ним и спокойной жизнью. Клейм враг.

Халигейн спокойно подошел к нему, настолько спокойно, что Клейм не встревожился до самого последнего мгновения, и одним движением вытолкнул Клейма через подоконник.

На лице Клейма появилось удивление. На один поразительно долгий миг он завис, словно подвешенный, в воздухе, потом с еле слышным всплеском рухнул в быстрые воды реки за окном таверны, и его тут же унесло к подножью далекого Замка Горы. В одно мгновение он скрылся из виду.

Халигейн посмотрел на свои руки так, будто они росли из запястий; не мог поверить в то, что они сделали. Он вновь видел себя, подходящего к Клейму, видел Клейма, зависшего в воздухе, видел Клейма, исчезающего в темных водах реки. Скорее всего, Клейм уже мертв. Если нет, то через одну-две минуты умрет наверняка. Рано или поздно его выбросит на каменистый берег у Кэнзилэйна и кто-нибудь опознает в нем торговца из Кимканэйла, пропавшего с неделю назад. Только будет ли у кого причина подозревать именно Халигейна? Убийство — совершенно необычное преступление на Маджипуре. Даже если ухитрятся установить (одной Дивине известно, каким чудом), что Клейм погиб насильственной смертью, как доказать, что его вытолкнул из окна таверны в Вигеле Сигмар Халигейн? Это никому не удастся, убеждал себя Халигейн. Слабое утешение, суть остается прежней: Клейм убит, а он — убийца.

Убийца? Это поразило Халигейна. Он шел сюда не убивать Клейма, он хотел договориться с ним, составить торговый контракт. Но разговор закис в самом начале. Маленький привередливый человечек наотрез отказался взять на себя новое обязательство. Он заявил, что тортовый агент Халигейна ошибся и не только отказался покупать геологические оборудование, но даже не посочувствовал бедственному финансовому положению собеседника. К концу разговора вежливый отказ Клейма так взбесил Халигейна, что душу его заполнило одно необоримое желание — немедленно избавиться от него любой ценой. Отбрось он эту мысль и подумай о последствиях, он бы, разумеется, не стал выталкивать Клейма из окна — как бы там ни было, по природе Халигейн не был убийцей. Но он никак не мог остановиться, и теперь Клейм мертв, а его собственная жизнь претерпела трагические изменения: в один миг он превратился из Халигейна-торговца в Халигейна-убийцу. Внезапно! Страшно! Непонятно!

А теперь?

Трясущимися руками Халигейн закрыл окно и опустился на кушетку, весь мокрый от пота, в горле пересохло. Непонятно, что делать дальше. Отдаться в руки прокторов? Признаться и отправиться в тюрьму или куда там отсылают преступников? Он не был готов ни к тому, ни к другому. Когда-то читал старые книги о преступлениях, наказаниях, древние легенды и мифы и, если правильно понял, убийство как преступление исчезло давным-давно, а механизм обнаружения и искупления ржавел неизвестно сколько столетий. «Существовала знаменитая история о морском капитане, выбросившем за борт сошедшего с ума члена экипажа во время плавания через Великое Море после того, как тот убил кого-то на корабле. Она всегда казалась Халигейну дикой и невероятной. Но сейчас, обессиленный, утративший способность мыслить, он ощущал себя первобытной тварью, чудовищем, пожирателем человеческих жизней. Знал, что ничего подобного с ним больше не произойдет, но от этого не становилось легче.

Нужно убираться из таверны. Если кто-нибудь видел, как падал Клейм (невероятно, конечно, таверна стоит на фоне искрящейся солнечными бликами набережной, а Клейм вывалился из заднего окна и сразу ушел в глубину), незачем торчать тут, дожидаясь появления любопытных.

Халигейн быстро уложил саквояж, посмотрел, не осталось ли в комнате чего-нибудь, наводящего на след Клейма, и спустился вниз. За стойкой скучал хьерт. Халигейн протянул ему несколько крон со словами:

— Я хотел бы получить счет.

Нервы расходились, он с трудом удерживался от непроизвольной болтовни, боясь, что хьерт запомнит его. Нужно оплатить счет и поскорее убираться, твердил он себе. Его интересовало, знал ли хьерт, что постоялец из Сти принимал у себя гостя. Если да, то он быстро забудет об этом, „как забудет и самого постояльца, поскольку нет никаких причин запоминать. Владелец подвел итог,

Халигейн прибавил еще пару монет, машинально ответил на приглашение хьерта: „Благодарю, приезжайте снова“ — „Спасибо, непременно“, вышел на улицу и быстро пошел прочь от реки. Сильный ветер дул вниз по склону Горы, солнечный свет был ярким и теплым. Последний раз Халигейн посетил Вигель несколько лет назад, и в другой раз он бы с удовольствием заглянул на знаменитую Драгоценную Площадь, полюбовался прославленными картинами и прочими здешними диковинами, но теперь было не до экскурсий. Он спешил на пересадочную станцию, торопясь взять билет в один конец до Сти.

Страх, неуверенность, ощущение вины и стыд следовали за ним по пятам из города в город, пока ехал по склонам Горы.

Знакомые растянутые пригороды гигантского Сти принесли некоторое успокоение. Очутиться дома, в безопасности… С каждым днем, приближающем его к Сти, он чувствовал себя спокойнее. Могучая река, чье имя дало название городу, с поразительной скоростью несла свои воды вниз по склону Горы. Отполированные фасады зданий Речной Стены, взметнувшись ввысь на сорок этажей, тянулись несколько миль. Мост Кинникена, Башня Тимина, Поле Мощей. Дома! Вся живительная сила Сти кипела вокруг, пока он ехал от центральной станции в свой пригородный район, и успокаивала. Да, в величайшем городе Маджипуры, процветающем благодаря тому, что здесь родился нынешний Венценосец Властитель Кинникен, он был в безопасности от мрачных последствий непреднамеренного преступления, совершенного в Вигеле.

Он обнял жену, двух дочерей, крепкого сына, Его усталость заметили и относились с преувеличенной нежностью, словно он стал хрупким и бессильным во время поездки. Принесли вина, трубку, шлепанцы — они суетились вокруг, излучая любовь и доброту ничего не спрашивали о поездке, зато болтали о местных сплетнях. В конце концов он сказал сам:

— Думаю, мы с Клеймом сработаемся. У меня есть причины так считать.

Он сам почти верил в это.

Можно ли связать убийство с его личностью, если он держится спокойно и непринужденно? Он сомневался, что кто-либо видел падение Клейма. Конечно, для властей несложно установить, что они с утонувшим условились встретиться в Вигеле — на нейтральной почве — и обсудить деловые разногласия: но что это доказывает? „Да, я виделся с ним в какой-то таверне у реки,— скажет Халигейн.— Мы закусили, довольно много выпили, потому что пришли к взаимопониманию, а потом я уехал. Он еще стоял на ногах, когда я уходил, должен заметить. Видимо, бедняга Клейм, напившись вина Малдемара, сильно высунулся из окна, любуясь какой-нибудь красавицей проплывавшей мимо на лодке“. Нет, нет, НЕТ! Пусть предполагают они. „Мы встретились, пообедали, заключили соглашение, а потом я ушел“,— ничего больше. Кто может доказать, что все было не так?

Утром за день до Испытания внезапно пошел дождь, и все выскочили из главного здания полюбоваться им: и новиции, и заступники, и совершенные, и наставники, и даже сама Высшая Толковательница Инельда. Здесь, в пустыне Равнин Беласисиера, дождь был очень редким событием. Тизана выбежала со всеми и стояла, глядя, как большие чистые капли косо падают из единственной тучи с черными краями, которая замерла высоко над гигантским шпилем главного здания, словно привязанная. Капли били в спекшуюся песчаную почву с отчетливо слышимым стуком, и темные грязноватые пятна от них расползались, образуя бледно-красноватую жижицу. Новиции, заступники, совершенные и наставники — все сбросили плащи и резвились под ливнем.

— Первый нормальный дождь за год,— произнес кто-то.

— Предзнаменование,— пробормотала Фрейлис, заступница, самая близкая подруга Тизаны.— У тебя будет легкое испытание.

— Ты действительно в это веришь?

— Не знаю, но лучше верить в добрый знак, чем в дурной,— наставительно заметила Фрейлис.

— Сей полезный девиз стоит усыновить,— согласилась Тизана, и обе рассмеялись.

Фрейлис дернула Тизану за руку:

— Пойдем туда, потанцуем!

Тизана покачала головой, не двинувшись с места из-под навеса, и лишь выглядывала наружу, так что все понукания Фрейлис были бесполезны. Тизана — женщина рослая, ширококостная и сильная. Фрейлис — изящная и легкая, подле нее напоминала птицу. Настроения плясать под дождем сейчас у Тизаны не было: завтрашний день должен стать кульминацией семи лет обучения, а она до сих пор понятия не имела, как происходит и чего потребует от нее ритуал. Но в одном была уверена — если ее сочтут недостойной, то с позором отошлют в далекий родной город. Страхи и мрачные предчувствия свинцовой тяжестью лежали на душе, и плясать в такое время казалось невероятным легкомыслием

— Гляди! — воскликнула Фрейлис.— Высшая!

Да, даже сама почтенная, высохшая, седая Инельда, пошатываясь, выбралась под дождь и двигалась церемониальными кругами, раскинув худые руки и запрокинув вверх лицо. Тизана улыбнулась. Высшая заметила ее, укрывшуюся на галерее, и, усмехнувшись, подозвала к себе, как подзывают надувшегося ребенка, не принимающего участия и общей игре. Но Высшая прошла свое испытание так давно, что, верно, забыла, каким страшным и благоговейным кажется оно новичкам; несомненно, она не могла понять мрачную озабоченность Тизаны. С жестом извинения Тизана повернулась и вошла внутрь. Из-за спины несся отрывистый стук тяжелых капель, а затем — внезапная тишина: неожиданная маленькая буря улеглась.

Наклонив голову под низкой аркой из, синих каменных плит, Тизана вошла в свою келью и на мгновение прислонилась к шершавой стене, расслабляясь.

Келья была крохотная, только-только для матраца, умывального таза, шкатулки, рабочего ложа и миниатюрного шкафа, и Тизана, большая и плотная, со здоровым могучим телом девушки с фермы, которой и была раньше, занимала почти все остальное пространство. Но она привыкла к тесноте, и теперь находила ее даже удобной. Удобными также были заведенные порядки главного здания: ежедневный круг дел, физический труд, обучение и (с тех пор, как она достигла положения совершенной) наставничество над новициями. К тому времени, как разразился ливень, Тизана варила сонное зелье — обязательная работа, отнимающая по часу каждое утро уже два года, и сейчас вернулась к своему занятию.

Все сонное зелье, используемое на Маджипуре, делалось здесь заступниками и совершенными в главном здании Беласисиера. Для такой работы требовались пальцы понежнее и половчее, чем у Тизаны, но она давно стала настоящим знатоком и легко справлялась.

Перед ней стоят пузырьки с настоями трав, разложены крохотные серые листья муорны, сочные корни вейджлы, высушенные ягоды ситерил и прочие из двадцати девяти ингредиентов, способствующих созданию транса, в котором приходит понимание снов и посланий. Тизана принялась толочь и смешивать их — все необходимо было проделать быстро и точно, иначе химические реакции пойдут наперекосяк,— затем разожгла огонь, обжигая немного порошка, обратила его в водку, которую размешивала и разбавляла до тех пор, пока не получилось вино. Лишь после того, как довольно долго напряженно и внимательно работала, немного расслабилась и даже повеселела.

За работой она не сразу уловила тихое дыхание за спиной.

— Фрейлис?

— Не помешаю?

— Конечно, нет. Я почти закончила. Что, они еще танцуют?

— Нет-нет, все опять по-прежнему, разошлись. Солнце снова сияет во всю мочь.

Тизана взболтала темное тягучее вино во фляжке.

— В Фалкинкипе, где я выросла, погода тоже жаркая и сухая, однако мы не впадаем в экстаз и не прыгаем от радости при виде дождя.

— В Фалкинкипе,— откликнулась Фрейлис,— люди считают все само собой разумеющимся. Даже одиннадцатирукий скандар их не воодушевляет. Если Понтифик заглянет в ваш город и пройдется по площади на руках, и то толпа не соберется.

— Да? Ты там была?

— Один раз, девчонкой. Отец подумывал перебраться на ранчо, но особой склонности к фермерству у него не оказалось, и через год мы вернулись в Тил-омон… Между прочим, он все вспоминал потом жителей Фалкинкипа, какие они неторопливые, флегматичные и осмотрительные.

— И я такая? — осведомилась Тизана с озорством.

— Ты… ну… сверхустойчива.

— Да? Тогда почему я так волнуюсь о завтрашнем дне

Маленькая женщина опустилась на колени перед Тизаной и взяла ее руки в свои.

— Ты вовсе не волнуешься,— заметила она мягко.

— Ну, нет, неизвестное всегда пугает.

— Это всего лишь проверка.

— Последняя проверка. А если я не справлюсь? Вдруг у меня отыщется какой-то ужасный изъян, из-за которого я не смогу стать толковательницей снов?

— И что ты тогда сделаешь? — поинтересовалась Фрейлис.

— Потеряю семь лет, и как дура приползу в Фалкинкип, без ремесла, без профессии, и проведу остаток жизни, вскапывая поля на какой-нибудь ферме.

— Если только Испытание покажет, что ты не годишься в толкователи снов,— заметила Фрейлис.— Да все это риторика, Ты сама прекрасно знаешь, что нельзя позволять неспособному рыться в человеческом сознании, а кроме того, ты подходишь в толкователи, и Испытание для тебя не проблема, и я не понимаю, отчего ты так тревожишься.

— Оттого, что не знаю, на что это похоже.

— Почему не знаешь? Скорее всего, с тобой поговорят, дадут зелье, осмотрят твое сознание и поймут, что ты мудрая, добрая, сильная, и Высшая обнимет тебя и скажет, что ты прошла Испытание.

— Откуда такая уверенность?

— Просто разумное предположение.

Тизана дернула плечом.

— Догадок я много наслушалась. Даже такую, будто с тобой что-то делают, чтобы поставить тебя лицом к лицу с собственными самыми худшими поступками в жизни, или с тем, что тебя больше всего пугает, или внушают чувство боязни всех остальных людей на свете; таких предположений ты не слышала?

— Слышала,— улыбнулась Фрейлис.

— За день до своего Испытания разве ты не будешь немного волноваться?

— Но ведь это же только сплетни, Тизана. Похоже, никто не знает, что такое Испытание в действительности, кроме тех, кто прошел его.

— И тех, кто не прошел.

— А ты знаешь кого-нибудь из них?

— Ну… я полагаю…

Фрейлис опять улыбнулась.

— По-моему, такие отсеиваются задолго до того, как становятся совершенными. Вернее, даже до того, как становятся заступниками.— Она встала и начала играть пузырьками на рабочем ложе Тизаны.— В Фалкинкип ты вернешься толковательницей снов.

— Я тоже надеюсь на это.

— Тебе там нравится?

— Там мой дом.

— Но ведь мир такой большой. Ты можешь поехать в Ни-мою или Пилиплок, или вообще в Альханроель, пожить в Замке Горы, и даже…

— А мне по душе Фалкинкип,— перебила ее Тизана.— Я люблю пыльные дороги, иссохшие коричневые холмы. Семь лет не видела. К тому же, в Фалкинкипе нужен толкователь снов а в больших городах их и так хватает, все рвутся в Ни-мою или в Сти, разве нет? А мне не хватает Фалкинкипа.

— Может, тебя там ждет возлюбленный? — лукаво осведомилась Фрейлис.

Тизана фыркнула:

— Еще чего! Через семь-то лет!

—А у меня был в Тил-омоне. Мы собирались пожениться построить лодку и обойти вокруг Зимроеля года за три-четыре, потом подняться по реке до Ни-мои, поселиться там и открыть лавку.

Услышанное поразило Тизану. За все время их знакомства с Фрейлис они никогда не говорили ни о чем подобном.

— Что случилось?

Фрейлис спокойно ответила:

— Я получила послание, гласившее, что стану толковательницей снов, и спросила его, что он об этом думает. Понимаешь я даже не была еще уверена, что соглашусь, но хотела знать, как считает он, и в ту минуту, когда рассказывала, увидела ответ в его глазах. Он попросил день-два, чтобы переварить новость, и это был последний раз, когда я его видела. Потом его друг передал мне, что ночью он получил послание, повелевшее ему срочно ехать в Пидрайд. Впоследствии, я слышала, он женился там на какой-то старой своей зазнобе, и, полагаю, они до сих пор болтают о постройке лодки и путешествии вокруг Зимроеля. Ну, а я подчинилась посланию, а теперь здесь. В ближайшие месяцы стану совершенной, и, если все пойдет хорошо, на будущий год сделаюсь полноправной толковательницей снов на Большом Базаре.

— Бедная Фрейлис!

— Не стоит меня жалеть, Тизана. То, что произошло,— к лучшему. Правда, чуть-чуть горько. Он ничего не стоящий пустозвон, я поняла бы это рано или поздно, а так — расстались, и я буду толковательницей снов и воздам за это службой Дивине, ведь в противном случае осталась бы никем. Понимаешь?

— Понимаю.

— И мне совсем не хочется быть просто чьей-то женой.

— Мне тоже,— согласилась Тизана. Она понюхала новое зелье, одобрительно кивнула и начала прибирать рабочее ложе, пряча под покрывало пузырьки. Фрейлис, думала она, такая заботливая, нежная, понимающая — женская добродетель. Ни одной из этих черт Тизана не могла найти в себе. Она считала себя толстой, грубой, сильной, способной противостоять любому унынию, но не очень-то мягкой и определенно бесчувственной в нюансах нежных дел. Тизана понимала, что мужчины не всегда любят только нежность и понимание, но все же в этом что-то было, и Тизана всегда верила, что она слишком груба и толста, чтобы быть по-настоящему женственной. Поэтому Фрейлис, невысокая, хрупкая, с нежной душой, казалась ей почти неземным существом. Фрейлис, думала Тизана, станет Высшей толковательницей снов, интуитивно проницающей сознание тех, кто придет к ней за помощью, советы будет давать точные и ясные. Властительница Острова и Король Снов, когда они по-разному навещают сознание спящих, часто говорят загадками, и труд толкователей заключается в том, чтобы стать собеседником этих внушающих благоговение сил и разъяснять то, что они хотят сказать получившему послание. В этом была страшная ответственность. Своей деятельностью толкователи могли создать или разрушить личную жизнь любого получающего послания. Фрейлис работала отлично: она точно знала, где быть строгой, где легкомысленной, а где утешить и ободрить. Как она узнавала? Жизнь. Ее опыт в любви, счастье, страданиях. Даже не догадываясь о многом из прошлого Фрейлис, Тизана видела в холодных серых глазах стройной женщины знание, и это знание стоило больше, чем все трюки и ухищрения, необходимые в выбранной профессии, которым она выучилась в главном здании. Тизана имела серьезные сомнения относительно своего призвания как толковательницы снов, тем более, что она ухитрилась пропустить всю страстность шумного мира Фрейлис. Жизнь ее — слишком устойчивая, как сказала бы подруга,— была прикована к одному-единственному месту на свете. Жизнь в Фалкинкипе… Вставать с восходом солнца, убраться, закусить, поработать и лечь спать, хорошо поев. Ни бурь, ни сдвигов, ни волнений, ни честолюбивых устремлений, ни настоящей боли — так откуда ей как следует понять тех, кто страдает? Тизана думала о Фрейлис и об изменившем ей любовнике, изменившем мгновенно, едва ее неоформившиеся планы не совпали с его собственными; потом мысли ее перескочили на свои любовные романы, происходившие, как правило, на гумне, такие легкие, такие заурядные когда два человека сходились на какое-то время и так же расходились, без боли, без страдания. Даже когда она занималась любовью последний раз перед отправкой сюда, все было просто и заурядно: два борющихся здоровых тела, легко соединяющихся с негромкими вскриками и быстрой дрожью наслаждения; потом они расстались. Ничего больше. Она скользила по жизни без шрамов, без страданий, без отклонений. Как тогда оценивать других? Если их затруднения и противоречия ничего не значат для нее? Возможно, она потому и боялась Испытания, что к ней, наконец-то, заглянут в душу и поймут, что она не годится в толкователи снов,— слишком проста и наивна. Какая ирония, что теперь ей приходится сожалеть о прошлой безмятежной жизни!

Руки задрожали. Она подняла их и внимательно осмотрела. Крестьянские руки, большие и грубые, грубые крестьянские руки с толстыми пальцами тряслись, будто туго натянутые нити. Фрейлис, заметив жест Тизаны, опустила их и взяла в свои, еле сумев охватить тонкими изящными пальчиками.

— Расслабься,— шепнула она с нажимом. — Не о чем тревожиться.

Тизана кивнула.

— Который час?

— Тебе время заниматься с новициями, а мне совершать обряды.

— Да-да, хорошо, идем.

— Я загляну к тебе позже. В обед. А ночью мы покараулим послание, а?

— Да,— кивнула Тизана.— Конечно.

Они покинули келью. Тизана поспешила наружу, пройдя по двору к залу собраний, где ждали ее десять новиций. От прошедшего дождя не осталось и следа — бешеное солнце выпило каждую каплю; в полдень прятались даже ящерицы.

От задней стены главного дома к Тизане направлялась наставница Вандайна, женщина из Пилиплока почти одного возраста с Высшей. Тизана улыбнулась и прошла было мимо, но наставница окликнула ее и жестом подозвала к себе.

— Ваш день завтра?

— Боюсь, что так.

— Вам сообщили, кто проведет Испытание?

— Нет,— пожала плечами Тизана,— оставили гадать.

— Так и должно быть,— кивнула Вандайна.— Неуверенность хороша для души.

— Могла бы и сказать,— проворчала Тизана, когда Вандайна с трудом утащилась прочь.

Интересно, думала Тизана, сама-то она когда-нибудь готовилась к Испытанию? Хотя, конечно, да. Мы просто смотрим на одно и то же по-разному, подумала она, вспоминая, как в детстве клялась всегда с пониманием относиться к делам и заботам детей, без той насмешливой надменности, с которой с ними обращаются взрослые. Она не забыла клятву, но через десять-пятнадцать лет просто не помнила, как это важно в детстве. Очевидно, такое же происходило и сейчас.

Она вошла в зал собраний. Обучение в главном доме велось в основном наставниками, наиболее квалифицированными толкователями снов, добровольно отдававшими по несколько лет жизни практике обучения. Но и совершенные — обучающиеся последней ступени,— которые были толкователями снов во всем, только не прошли еще Испытания, также привлекались для работы с новициями, приобретая необходимый профессиональный опыт общения с людьми. Тизана обучала варке сонного зелья, теории посланий и общей гармонии. Новиции смотрели на нее с благоговейным уважением, когда она заняла свое место за столом. Что они знали о ее страхах и сомнениях? Для них она была высочайшим примером посвящения в обряд толкования снов, всего на одну-две ступени ниже Высшей Инельды. Она полностью владела искусством, которое они только начинали постигать. Знай они об Испытании, они бы отнеслись к нему, как к смутному темному облаку где-то вдалеке, которое заинтересовало бы их не больше, чем старость или смерть.

— Вчера,— начала Тизана, глубоко вздохнув и стараясь казаться спокойной и хладнокровной провидицей, кладезем мудрости — мы говорили о роли Короля Снов в регулировании поведения всего общества Маджипуры. Вы, Мелиара, подняли вопрос о частых недоброжелательных образах в посланиях Короля, интересовались лежащей в основе нравственности общества системой наказания посланиями. Постараюсь изложить все это сегодня более подробно. Возьмем для гримера гипотетическую личность, скажем, охотника на морских драконов из Пилиплока, который под воздействием сильнейшего нервного напряжения совершил непредумышленный скверный поступок в виде насилия над членом своего экипажа…

Слова катились из нее, как разматывающийся клубок. Новиции, щурясь и потряхивая гривами волос, торопливо записывали. Тизана помнила, как в бытность свою новицией ее не покидало отчаянное ощущение, будто она стоит перед лицом безграничного обучения не просто техническим приемам толкователей снов, но всевозможным дополнительным нюансам и понятиям. Но сегодня ей было не до этого. Конечно, где-то в глубине души она сознавала, что ее переживания в основном — только поза. Не в ее привычках было надеяться на худшее, разве что теперь ее выбивало из колеи предстоящее Испытание.

Однажды, семь лет назад, к ней пришло послание Властительницы, убеждавшее покинуть ферму и стать толкователем снов; она, не раздумывая, подчинилась, заняла денег и отправилась в долгое паломничество на Остров Снов для подготовительного обучения, а потом, получив разрешение занять место в главном здании Беласисиера, вновь пересекла необъятное море и добралась до этой уединенной и жалкой пустыни, где прожила четыре года, И никаких сомнений, никаких колебаний.

Но столько предстояло узнать! Мириады подробностей, относящихся к работе толкователей снов со своими нанимателями, профессиональная этика, ответственность, ловушки, способы приготовления сонного зелья и соединения сознаний, сами сны. Типы, значения, скрытый смысл. Семь снов самообмана и девять снов обучения. Призывающие сны и отпускающие сны, три переступающих себя сна, сны отсрочки, наслаждений, сны уничтожения знаний. Одиннадцать снов мучений, пять снов блаженства, сны прерывания поездок, сны борьбы, сны добрых надежд, сны злобных видений, сны ошибочного честолюбия, тринадцать снов благодарности… Тизана изучила их все, потратив огромное количество времени и нервов, изучая каждый тип сна месяц за месяцем. Она заслуженно стала знатоком своего дела. Достигла вершин того, что эти юные с широко открытыми глазами новиции только начинали изучать. И все же… все же завтрашнее испытание могло лишить ее всего, чего ни один из новичков не мог понять.

…Или мог? Урок подошел к концу. Тизана задержалась, складывая бумаги на столе, пока новиции выходили из зала. Одна — невысокая пухленькая светловолосая девушка из Стража Городов Замка Горы, на минуту задержалась около нее. Как и большинство людей, девушка казалась карлицей рядом с Тизаной — и, глядя вверх, легонько коснулась кончиками пальцев локтя совершенной, словно крыльями мотылька, робко прошептала:

— У вас будет все хорошо завтра, я уверена.— И с улыбкой на заалевших щеках убежала.

Выходит, они знали — во всяком случае, некоторые. Благословение малышки осталось с Тизаной на весь день, как огонек свечи. На долгий-долгий день, полный повседневной работы, от которой нельзя увильнуть, хотя сегодня она предпочла бы выйти и прогуляться по пустыне. Но необходимо исполнять обряды, вскапывать землю на огороде, а после полудня заниматься с группой других новиций. Затем немного самосозерцания перед обедом, и, наконец, сам обед на закате.

К тому времени Тизане стало казаться, будто утренний дождь случился несколько недель назад, а то и вовсе прошел во сне.

Обед тянулся невыносимо долго. У Тизаны — совершенно неслыханное дело! — абсолютно не было аппетита. В трапезной все кипело теплом и жизнью главного здания — смех, болтовня, грубоватые песенки. Тизана в одиночестве и молчании сидела посреди всего этого, словно накрытая хрустальной сферой, и остальные тщательно старались не обращать на нее внимания, зная, что сегодня канун ее Испытания. Правда, те, что помоложе, хоть и старались изо всех сил, не могли удержаться и время от времени бросали украдкой быстрые взгляды, как на кого-то, внезапно избранного нести особое бремя.

Тизана не знала, что хуже: вежливое притворство совершенных и наставниц, или острое любопытство заступников и новиций. Она ничего не ела, играя кусочком хлеба в пальцах. Подсевшая Фрейлис выбранила ее, как ребенка, убеждая, что ей понадобятся силы на завтрашний день. Тизана коротко рассмеялась, похлопав себя по твердому большему животу.

— У меня тут столько, что хватит и на десять Испытаний.

— Все равно, — отмахнулась Фрейлис,— поешь.

— Не могу. Слишком разнервничалась.

С помоста донесся стук ложки о стекло. Тизана в испуге пробормотала:

— Сохрани меня, Властительница! Неужели она хочет что-то сказать всем о моем Испытании?

— Нет, это о новом Венценосце, — успокоила ее Фрейлис.— В полдень получены известия.

— Как?.. Новый Венценосец?

— Да. Он занял место Властителя Тивераса, тот теперь Понтифик. Где ты была? Уже пять недель прошло…

— …и в самом деле, утренний дождь был знаком новой весны и новых вестей…— говорила Высшая.

Усилием воли Тизана заставила себя слушать внимательно.

— Сегодня я получила весть, которая вознаградила нас за пять недель ожидания: Понтифик Тиверас избрал новым Венценосцем Молибора из Бомбифэйла, и последний сегодняшней ночью займет свое место на Троне Конфалума в Замке Горы.

Раздались аплодисменты, все приветствовали весть о новом Венценосце знаками звездного взрыва. Тизана, как во сне, сделала то же самое. Новый Венценосец! Да-да, как же она забыла, старый Понтифик умер несколько месяцев назад, и государственное колесо завертелось снова. Властитель Тиверас сам теперь Понтифик, и новый человек взошел сегодня на Вершину Замка Горы. "Молибор! Многая лета Венценосцу!" — кричала она с остальными. Но… все-таки это было чем-то нереальным, да и не важным для нее сейчас. Новый Венценосец? Ну и что? Еще одно имя в длинном-длинном списке. Конечно, да здравствует Властитель Молибор, кто бы он ни был, но его заботы только начинаются, и Тизане до них пока дела нет. Разумеется, будет празднество начала царствования. Она помнила, как подвыпила огненного вина маленькой девочкой, когда скончался знаменитый Кинникен, Властитель Осиер перебрался в Лабиринт, став Понтификом, и Тиверас поднялся в Замок Горы. А теперь Тиверас сделался Понтификом, и кто-то там стал Венценосцем, и когда-нибудь, несомненно, она услышит, что Молибор удалился в Лабиринт, и пылкий юный Венценосец воссел на троне. И пусть, события очень важны, Тизане в данную минуту было все равно, кто воссел на трон — Молибор, Тиверас, Осиер или Кинникен. Замок Горы был далеко, в тысячах миль. И перед ней стоял сейчас не Замок Горы, а Испытание. Маниакальный страх перед Испытанием подавлял все. Она понимала, что это нелепо, что это вроде того ощущения, которое испытывает больной человек, когда ему кажется, что вся боль вселенной сосредоточилась в нем одном. Властитель Молибор? Его воцарение она отпразднует в другой раз.

— Идем,— сказала Фрейлис.— Пошли к тебе.

Тизана кивнула. Сегодня трапезная была не для нее. Чувствуя, как все взгляды сосредоточились на ней, она прошла между рядами столиков и вышла наружу, в темноту. Дул сухой и горячий ветер, шершавый, как терка, раздражающий нервы.

Когда они вошли в келью, Фрейлис засветила свечи и мягко подтолкнула Тизану к постели, затем достала из шкатулки два бокала, а из-под своей мантии вытащила небольшую фляжку.

— Что ты делаешь? — удивилась Тизана.

— Вино. Расслабишься немного.

— Сонное зелье?

— Почему бы нет?

Тизана нахмурилась.

— Мы не собирались…

— Мы и не станем заниматься разгадыванием снов… Это просто даст возможность немного расслабиться, и я смогу разделить свою силу с твоей. На, держи.— Она налила в бокалы густого темного напитка и вложила один в руку Тизаны.— Пей!

Тизана медленно подчинилась. Фрейлис быстро выпила свою долю и начала снимать мантию.

Тизана смотрела на нее с удивлением. Она никогда не занималась любовью с женщиной. Неужели Фрейлис хотела?.. Зачем? Это ошибка! — подумала Тизана. В канун ее Испытания пить сонное зелье и делить постель с Фрейлис…

— Раздевайся,— шепнула Фрейлис.

— Что ты собираешься делать?

— Ловить сны, глупая. Как мы договорились, и ничего больше. Допивай зелье и снимай мантию.

Сама она уже стояла нагая. Тело ее было по-детски прямым и худощавым, с бледной чистой кожей и небольшими девичьими грудями.

Тизана сбросила одежду на пол. Полнота смущала ее, могучие груди, толстые колонны ног, массивные бедра казались неприличными в сравнении с изяществом Фрейлис. Хоть во время работы толкователь снов и должен быть обнажен, сейчас-то Тизана принимала не клиента. Фрейлис подлила ей зелья в бокал, и она выпила без возражений. Потом Фрейлис взяла Тизану за запястья, опустилась перед ней на колени и посмотрела прямо в глаза, сказав одновременно нежно и презрительно:

— Ты большая и глупая. Ты должна избавиться от страхов перед завтрашним днем. Испытание — НИЧТО! — Она задула свечи и легла рядом с Тизаной.— Спи спокойно, сны будут хорошие.— Она повернулась к груди Тизаны и прижалась к ней.

Через минуту она спала.

Они не будут заниматься любовью. Тизана испытала облегчение. В другой раз — возможно, почему бы и нет? — но сейчас не время дам таких приключений.

Тизана закрыла глаза и баюкала Фрейлис, как спящее дитя. Зелье билось в ней, согревая теплом. Оно открывало одно сознание другому, и Тизана сейчас испытала сильное чувство, что дух Фрейлис парит рядом с ней. Однако они не общались между собой и не делали необходимых сосредоточенных упражнений, что творит полное единение. От Фрейлис исходили лишь волна умиротворения, любви и энергии. Она была сильной, гораздо сильнее своего хрупкого тела, и по мере того, как сонное зелье все глубже проникало в сознание, Тизана чувствовала себя все лучше от того, что рядом лежит другая женщина. Она медленно погружалась в глубь своей души. Все еще немного беспокоилась: об Испытании, о том, что могут подумать об их совместно проведенной ночи в одной постели, о нарушении правила, которое они совершили, вдвоем испив сонное зелье. Водовороты течений вины, стыда, страхов кружились в душе. Но постепенно она успокаивалась. И уснула. И глазами профессионального толкователя смотрела свои сны, но те не имели ни формы, ни последовательности — загадочные образы, пустынный горизонт, освещенный неясным и отдаленным светом, и вот, кажется, лицо Властительницы или Высшей Инельды, или Фрейлис, или просто теплая лента утешающего света, а потом — рассвет, и какая-то птица щебечет в пустыне, возвращая новый день.

Тизана села, протерла глаза. Она была одна. Фрейлис убрала свечи, вымыла бокалы ушла, оставив на столике записку — нет, не записку, а рисунок светящейся стрелы, символ Короля Снов, внутри треугольника, знак Властительницы Острова Снов, окруженные сияющим солнцем — пожелание любви и удачи.

— Тизана?

Она повернулась к двери. Там стояла Вандайна.

— Уже время? — замирая, спросила Тизана.

— Да. Ты готова? Солнце взошло двадцать минут назад.

— Да,— кивнула Тизана, и вдруг успокоилась, совершенно успокоилась, какая ирония после недели страхов. Но сейчас для них уже не оставалось времени.

Следом за Вандайной она шла через двор, мимо огорода. Несколько человек, не говоря ни слова, окружили их, когда они вышли за территорию главного здания. В зеленоватом свете зарождающегося дня молча шли по хрустящему песку пустыни, и Тизане приходилось приноравливать свой шаг к походке старухи. Они направлялись на юго-запад. Казалось, истекли часы. Стали возникать руины Беласисиера, древнего города метаморфов, обширное и часто посещаемое призраками место былого величия уроженцев Маджипуры. Проклятое место, заброшенное тысячи лет назад.

Тизана подумала, что поняла: Испытание, верно, заключается в том, что ее оставят бродить среди руин и призраков на весь день. Но так ли это? Так по-детски просто? Призраки не пугали. Но если ее оставят здесь и на ночь, чтобы только напугать?

Днем Беласисиер представлял собой обычное зрелище горбатого и корявого камня, рухнувших капищ, разбросанных колонн, похороненных песком пирамид, но ночью…

Наконец, они подошли к чему-то, напоминающему амфитеатр или цирк, довольно хорошо сохранившемуся. Каменные сиденья кольцами уходили вверх одно над другим, образуя гигантскую чашу. В центре стоял каменный стол и несколько каменных скамей, на столе фляга. Здесь должно пройти Испытание! Тизана решила, что они со старой Вандайной выпьют зелье, вместе лягут на песчаную землю ловить сны, а когда встанут, Вандайна будет знать, годится ли она в толкователи.

Но случилось совсем не так. Вандайна указала на фляжку.

— Мы оставим тебя здесь. Это сонное зелье. Наливай, сколько потребуется, пей и смотри в свою душу. Свое Испытание ты проведешь сама.

— Я?

Вандайна улыбнулась.

— Кто же еще сумеет тебя проверить? Ступай. Потом мы придем за тобой.

Старая наставница, согнувшись, отошла. На языке у Тизаны вертелись десятки вопросов, но сдержалась, чувствуя, что Испытание уже началось и что первая его часть — не задавать вопросов. С изумлением следила, как Вандайна прошла в нишу амфитеатра и скрылась в тени. Ни звука вокруг, даже шагов. В подавляющей тишине безлюдного города песок, казалось, должен был греметь… но тишина! Тизана нахмурилась, потом улыбнулась, засмеялась — гулкий смех расшевелил далекое эхо. Она радовалась. Задумать и провести самой свое Испытание! Значит, это бывает: отводят в руины и предлагают посмотреть на себя.

А сколько было страхов, сколько…

Но как?

Тизана пожала плечами. Она не завтракала и почувствовала, как напиток почти мгновенно ударил в голову. Тем не менее, она отхлебнула в третий раз.

Солнце поднималось быстро, первые лучи уже протянулись над стенами амфитеатра.

— Тизана! — выкрикнула она, и сама же ответила:

— Да, Тизана!

Засмеялась, выпила снова.

Прежде принимала зелье только в чьем-либо присутствии, либо для разъяснения снов, либо с наставницей. Пить сейчас в одиночестве все равно, что задавать вопросы своему отражению, Она вдруг со смущением осознала, что стоит между двух зеркал и видит один и тот же образ со спины и с лица.

— Тизана,— сказала себе,— это твое Испытание. Годишься ли ты в толкователи снов?

И ответила:

Я училась четыре года, да еще три провела на Острове Властительницы. Я знаю семь снов самообмана, три сна обучения, призывающие сны и…

— Хорошо, перескочим через это. Ты годишься в толкователи снов?

— Я умею смешивать зелье и принимать его.

— Отвечай на вопрос! Ты годишься в толкователи снов?

— Я очень устойчивая. У меня спокойная и чистая душа.

— Ты уклоняешься от ответа.

— Я сильная и способная, во мне почти нет злобы. Я желаю служить Дивине.

— А как насчет служения разумным существам?

— Служа Дивине, я служу и им.

— Очень красиво. Кто научил тебя так отвечать?

— Просто пришло на ум. Можно, я еще выпью?

— Как хочешь.

— Спасибо,— поблагодарила Тизана. Она выпила. Голова закружилась, но не от зелья, потому что таинственные, соединяющие сознания силы напитка отсутствовали. Она была одна и бодрствовала. Она спросила:

— Какой следующий вопрос?

— Ты до сих пор не ответила на предыдущий.

— Задай другой.

— Вопрос только один, Тизана. Годишься ли ты в толкователи снов? Сумеешь ли утешить души тех, кто придет к тебе?

— Я постараюсь.

— Таков твой ответ?

— Да,— сказала Тизана,— таков мой ответ. Оставь меня в покое, и разреши попробовать. Я женщина доброй воли. Я овладела своим искусством и желаю помогать другим. Сама Властительница приказала мне стать толковательницей снов.

— И ты ляжешь с каждым, кому потребуется? С человеком, с хьертом, со скандаром, лименом, с уруном и прочими племенами нашего мира?

— С каждым,— ответила она.

— И от каждого ты возьмешь на себя его тревоги?

— Если смогу, то да.

— Ты годишься в толкователи снов?

— Дай мне попробовать, и тогда узнаем,— сказала Тизана.

— Это кажется справедливым,— ответила Тизана.— У меня больше нет вопросов.

Она вылила в бокал и допила остатки зелья. Потом спокойно сидела, пока поднималось солнце и нарастала дневная жара. Была совершенно спокойна и не испытывала ни нетерпения, ни неудобства. Просидела бы так весь день и всю ночь, если бы ее не тревожили, но через час или чуть больше возле нее без какого бы то ни было предупреждения появилась Вандайна.

— Ты закончила? — мягко спросила старая женщина.

— Да.

— И как?

— Я прошла через это,— сказала Тизана.

Вандайна улыбнулась.

— Я была уверена в этом. Идем. Нужно еще переговорить с Высшей и устроить твое будущее, будущее толковательницы, Тизана.

В главное здание они вернулись в таком же молчании, в каком уходили утром. Шли быстро — палящее солнце подгоняло. До полудня оставалось совсем немного, когда выбрались из руин Беласисиера. Новации и заступники, работавшие на полях, шли ко второму завтраку. Они неуверенно поглядывали на Тизану, и та улыбалась в ответ яркой, успокаивающей улыбкой.

У входа вдруг появилась Фрейлис, подбежала и бросила на подругу быстрый встревоженный взгляд.

— Ну? — спросила она напряженно.

Тизана улыбнулась. Она хотела сказать, что испытание НИЧТО, просто шутка, обряд, а настоящее Испытание имело место задолго до сегодняшнего дня, но Фрейлис дошла до всего этого сама. Огромное пространство разделило их теперь — Тизану, ставшую толковательницей снов, и Фрейлис, все еще заступницу. И Тизана сказала просто:

— Все хорошо.

— Хорошо? Здорово, ой, как здорово, Тизана! Я так рада за тебя!

— Спасибо, что помогла мне,— сказала Тизана серьезно.

Внезапно тень накрыла двор. Тизана взглянула вверх. Небольшое темное облако, вроде вчерашнего, плыло в небе — наверное, осколок шторма с далекого побережья. Оно повисло, будто зацепилось за шпиль главного здания и вдруг разразилось крупными и тяжелыми, каплями дождя.

— Смотри,— сказала Тизана,— смотри, снова дождь. Идем, Фрейлис! Идем, потанцуем?

Мать Иньянны, как и бабушка, содержала лавку в Велатхусе, и было похоже, что такая же судьба уготована и ей. Ни мать, ни бабушка не обижались на жизнь, но Иньянна — ей исполнилось девятнадцать и она была единственной наследницей — чувствовала, что лавка слишком тяжелое бремя для ее плеч, невыносимо давящий горб. Она часто подумывала предать имущество и попытать счастья в каком-нибудь городе подальше отсюда: в Пилиплоке, Пидрайде или даже в величественной столице провинции Ни-моя на севере, о которой говорили, будто она превосходит всякое воображение. Того, кто ее не видел.

Но времена скучные, дела шли не очень, и Иньянне пока не попадались охотники приобрести лавку, а кроме того, Велатхус, пусть даже и опостылевший, был родиной для многих поколений ее семьи, и покинуть, его просто так было нелегко. Каждое утро она поднималась с рассветом, выходила на маленькую, облицованную камнем террасу, умывалась в каменном чане с дождевой водой, которую специально собирала и хранила для купанья, потом одевалась, завтракала сушеной рыбой с вином, спускалась по лестнице и открывала лавку.

Торговала Иньянна самым обыденным товаром: застежками для одежды, глиняными горшками с южного побережья, бочонками с пряностями и прессованными фруктами, кувшинами с вином, острыми ножовками Нарабала и дорогостоящими вырезками мяса морских драконов, сверкающими изящными фонариками, сделанными в Нарабале, и многим подобным. Помимо ее лавки, в Велатхусе был еще десяток точно таких же, и ни одна особо не процветала. После смерти матери Иньянне приходилось вести счета, изобретательно управляться с покупателями, мыть полы и полировать прилавки, заполнять правительственные бланки и разрешения на торговлю — и она устала от всего этого. Но что же делать? Она ничем не примечательная девушка в ничем не примечательном дождливом городке предгорья и никогда по-настоящему не надеялась на счастливые перемены в ближайшем будущем, да и позже.

Покупателей-людей было немного. За десятилетия этот район Велатхуса заполонили хьерты и лимены… и метаморфы, поскольку Пьюрифэйн — земли метаморфов — находился сразу за горной цепью на севере и значительное число Меняющих Форму просачивалось в город. Она считала все само собой разумеющимся, даже метаморфов, обычно больше всего заставляющих человека тревожиться. Лишь об одном сожалела Иньянна: мало видела среди покупателей своих соплеменников, потому, хоть и была высокой, мальчишески стройной и привлекательной, с вьющимися рыжеватыми волосами и поразительно зелеными глазами, с трудом находила любовников и никогда не встречала кого-нибудь, с кем хотелось бы разделить жизнь. Конечно, совместное владение лавкой намного облегчит труд, но, с другой стороны, за это придется расплачиваться свободой, а заодно — расстаться с мыслью о том времени, когда она избавится от лавки.

Однажды после полуденного дождя явились два путника, первые покупатели за весь день. Один невысокий и толстый — этакий огрызок человека, зато второй — бледный, тощий и длинный, с костлявым лицом, угловатым и бугристым, похожий на некую горную тварь. Оба носили тяжелые белые туники с ярко-оранжевыми кушаками, покрой одежды наводил на мысль о больших городах севера. Быстро, презрительно оглядели помещение, давая понять, что привыкли к иному уровню торговли.

Потом коротышка осведомился:

— Вы Иньянна Форлэйн?

— Я.

Он справился по бумажке, которую держал в руке.

— Дочь Форлэйн Хаурон, дочери Хаурон Иньянны?

— Вы правы. Могу я спросить…

— Наконец-то! — воскликнул длинный.— Наконец-то этот давний след привел куда надо! Знали бы вы, сколько вас искали! Пришлось рекой подниматься до Кантора, огибать Дэлорн, перебираться через проклятые горы — тут когда-нибудь бывает без дождя? — а потом ходить из дома в дом, от лавки к лавке по всему Велатхусу, расспросы, расспросы…

— Вы меня искали?

— Если сумеете удостоверить свое происхождение, то вас.

Иньянна пожала плечами.

— Конечно, есть документы. Но какое у вас дело?

— Давайте познакомимся,— сказал коротышка.— Я Безан Ормус, а моего товарища зовут Стойг. Мы официалы в штате Понтифика Тивераса из Бюро по наследству в Ни-мое.— Из богато отделанного кошелька Безан Ормус достал связку бумаг, перебрал их и продолжал: — Ваша бабушка была старшей сестрой некой Сэлин Иньянны, которая на двадцать третий год понтифика Кинникена при Венценосце Властителе Осиере поселилась в городе Ни-моя, где вышла замуж за Хелмиота Кавона, третьего двоюродного брата герцога.

Иньянна в изумлении смотрела на них.

— Я ничего не знаю об этом.

— Ничего удивительного,— кивнул Стойг.— Сменилось несколько поколений. Сомневаюсь, чтобы обе ветви вашей семьи поддерживали связь, принимая во внимание разделявшее их богатство.

— Бабушка никогда не упоминала ни о каких богатых родственниках в Ни-мое,— заметила Иньянна.

Безан Ормус откашлялся и порылся в бумагах.

— Вполне возможно. У Хелмиота Кавона и Сэлин Иньянны родилось трое детей. Старшая, девочка, унаследовала семейное состояние. Она погибла в результате несчастного случая на охоте довольно молодой, и богатство перешло к ее единственному сыну Кавону Диламэйну, оставшемуся бездетным. Он умер в десятый год Понтифика Тивераса, то есть десять лет назад. С той поры, пока велись поиски наследников, имущество остается без хозяина. Три года…

— Выходит, я наследница?

— Ну да,— вежливо подтвердил Стойг, широко улыбаясь.

Иньянна, давно понявшая, куда клонится разговор, тем не менее, поразилась. Ноги задрожали, губы и рот пересохли; сбитая с толку, она нечаянно смахнула на пол дорогую вазу, сделанную в Альханроеле. Смутившись, взяла себя в руки, спросила:

— И что же мне предстоит наследовать?

— Огромный дом под названием Ниссиморн Проспект на северном берегу Зимра в Ни-мое и три поместья в Долине Стейши, которые сданы в аренду и приносят прибыль,— ответил Стойг.

— Мы вас поздравляем,— сказал Безан Ормус.

— И я вас поздравляю — откликнулась Иньянна,— с успехом девятилетних поисков. Благодарю вас. А сейчас, если вы не хотите чего-нибудь купить, прошу вас пройти в смежную комнату, показать ваши бумаги, свидетельства и…

— Вы скептик,— заметил Безан Ормус,— все правильно. Мы явились с фантастической историей, и вы вправе отнестись к нашим обещаниям с недоверием, Но смотрите,— мы из Ни-мои. Неужели тащились бы за тысячи миль в Велатхус пошутить с лавочницей? Теперь взгляните сюда.— Он развернул связку бумаг и протянул Иньянне. Она приняла их подрагивающими руками, осмотрела. Картина большого особняка, подборка документов о наследстве и генеалогии, бумаги с печатью Понтифика и вписано в них ее имя…

Она смотрела, ошеломленная.

Потом спросила слабым голосом:

— Что я должна теперь делать?

— Порядок совершенно обычный. Вам следует написать и зарегистрировать письменное показание под присягой, что вы действительно Иньянна Форлэйн, а также подписать обязательство уплатить налог с имущества и накопленных доходов, раз уж вы вступаете во владение. Еще надо уплатить гонорар за регистрацию вашего вступления во владение наследством. Если хотите, можем помочь.

— Гонорар за регистрацию?

— О, всего несколько роалов.

— Я могу их выплатить из доходов с полученного имущества?

— К сожалению, нет,— покачал головой Безан Ормус.— Деньги необходимо уплатить до того, как вы вступите во владение наследством, и, разумеется, вы не получите доступа к доходам с поместий до тех пор, пока не зарегистрируете официально свои права, так что…

— Формальность, конечно, досадная,— перебил его Стойг — но пустячная, если смотреть в будущее.

Оказалось, что гонорар за регистрацию составит двадцать роалов. Для Иньянны это была огромная сумма, почти все ее сбережения, но просмотр документов показал, что одни только доходы с ферм составляют девятьсот роалов в год, а ведь были еще другие доходы — с особняка, капитала…

Безан Ормус и Стойг оказывали неоценимую помощь в совершении всех формальностей. Весь день они просидели в маленькой конторке, приводя в порядок ее дела, скрепляя документы производящей впечатление печатью Понтифика. Потом она пригласила их отпраздновать событие в таверне у подножия холмов несколькими флягами вина. Там Стойг настойчиво отталкивал руку Иньянны, желая расплачиваться сам. Они наслаждались отменным вином из Пидрайда по полкроны за фляжку. Иньянна поражалась такой расточительности — сама она обычно пила вино намного дешевле,— но потом вспомнила о грядущем богатстве, и когда фляжка опустела, заказала еще одну.

В переполненной таверне сидели в основном хьерты и лимены, было несколько скандаров, и чиновники с севера выглядели довольно непривычно среди всех этих нелюдей. Время от времени то один, то второй зажимали носы, будто их беспокоил запах чужаков. Иньянна старалась развеселить чиновников разговором о том, как она благодарна, что они разыскали ее в этом забытом Дивине Велатхусе.

— Но ведь это наша работа,— протестовал Безан Ормус.— В этом мире мы служим Дивине, внося свою лепту в хитросплетения жизни. Закон и справедливость требуют, чтобы владелец вступил во владение особняком и принадлежащими ему землями. На нас лишь пала приятная обязанность исполнить это.

— Все верно,— согласилась Иньянна, подливая в бокалы вина и чуть ли не кокетливо подавая его то одному, то другому.— Но ради меня вы перенесли тяготы большого путешествия, и я всегда буду вам обязана. Закажу еще фляжку?

Было очень поздно, когда они наконец покинули таверну. В свете висевших на небе лун горный хребет, опоясывающий город, вернее, вытянутые клыки великого Конгарского Кольца, казались зубчатыми колоннами черного льда в холодном блеске. Иньянна показала гостям ночлежку, притулившуюся с краю Площади Деккерета, и в опьянении даже пригласила их к себе на ночлег. Но чиновники, очевидно, не стремились к этому и распрощались.

Чуть пошатываясь, она поднялась к своему дому и вышла на террасу подышать ночным воздухом. В голове били молоточки. Слишком много вина, слишком много болтовни, слишком много неожиданных вестей. Смотрела на свой городок. На эти небольшие с оштукатуренными стенами домишки, крытые черепицей, парочку обтрепанных парковых полос, несколько площадей и особняков, на герцогский ветхий дворец, примыкающий к городу с востока, на дорогу, поясом окружающую город,— видела все это из своего гнезда, на вершине холма. Прощай! Не безобразный, но и не любимый город,— подумала она, — просто место — тихое, спокойное, холодное, сырое, ленивое, заурядное место, известное мраморными карьерами и искусными каменщиками, захолустный городок на захолустном континенте. Боялась, что всю жизнь проведет здесь. Но вторглись чудо, и теперь казалось нестерпимым остаться на один лишний час, когда ждет сияющая Ни-моя… Ни-моя! Ни-моя.

Спала Иньянна беспокойно, урывками…

Утром встретилась с Безаном Ормусом и Стойгом в нотариальной конторе позади банка и вытрясла из своего кошелька полновесные роалы, большей частью старые некоторые очень старые, с изображениями Кинникена, Тимина Осиера и даже времен царствования великого Конфалума. Взамен ей выдали лист бумаги: расписку извещающую об уплате двадцати роалов, которые официалы Безан Ормус и Стойг обязались уплатить за регистрацию передачи наследства. Ей объяснили что все остальные документы пока останутся у них для утверждения старшим управляющим службы Понтифика. Но сама она может отправляться в Ни-мою и вступать во владение имуществом.

— Приглашаю вас в гости,— величаво сказала Иньянна,— в свои поместья, когда будет желание.

— О, нет,— мягко возразил Безан Ормус.— Едва ли стоит таким, как мы, надоедать госпоже из Ниссиморн Проспект. Но мы понимаем ваши чувства и благодарим

Иньянна пригласила их отобедать, но Стойг ответил, что им необходимо ехать, работа не ждет, нужно разыскать других наследников в Нарабале, Тил-омоне и Пидрайде пройдет много месяцев, прежде чем путешественники увидят своих родных в Ни-мое. И это означает, спросила она, вдруг встревожившись, что регистрации о передаче наследства не произойдет пока они не завершат свою поездку?

— Не совсем так,— объяснил Стойг — Мы сегодня же ночью отправим ваши бумаги с посыльным в Ни-мою. Там все сделают. Вам дадут знать из нашего Бюро… ну, скажем, недель через семь-девять.

Иньянна проводила чиновников до гостиницы, подождала снаружи, пока соберутся, смотрела, как они усаживаются во флотер, и махала вслед, стоя посреди улицы, пока ехали к шоссе, ведущему на юго-западное побережье. Потом снова открыла лавку.

В полдень заглянули двое покупателей, один приобрел на восемь весов гвоздей, другой попросил три ярда искусственного атласа по шестьдесят весов за ярд, так что доход за весь день не принес и двух крон. Ну и что? Скоро она будет богатой.

Прошел месяц, вести из Ни-мои не приходили. Еще месяц — такое же молчание.

Терпение, державшее Иньянну в Велатхусе девятнадцать лет, было смирением безнадежности и неизбежности. Но теперь ей светили большие перемены, и терпения не осталось. Нервничала, металась, делала пометки в календаре.

Лето, с ежедневными дождями, подошло к концу, началась сухая живительная осень, когда листья деревьев огненно сверкают в подножиях холмов. И ни одной весточки.

Приближалось суровое дыхание зимы, тяжелые массы воздуха, плывущие с Зимра на юг, пересекали земли метаморфов, леденились резкими горными ветрами. Снега на высоких кольцах Конгара не бывает, и по улицам Велатхуса неслись потоки грязи. Из Ни-мои ни слова. Иньянна вспоминала о двадцати роалах, страх постепенно начал примешиваться к раздражению. Она отметила свое двадцатилетие в одиночестве, выпив немного кислого вина и воображая, как бы повеселилась в такой день в Ниссиморн Проспект. Почему же так долго? Несомненно, Безан Ормус и Стойг, как и обещали, послали документы в службу Понтифика и, видимо, бумаги ее пылятся в чьем-то столе, дожидаясь действий хозяйки имущества…

В конце концов накануне Дня Зимы Иньянна решила отправиться в Ни-мою и лично заняться своими делами.

На поездку требовалось немало денег, а у нее жалкие крохи от сбережений. Пришлось взять под залог своей лавки у семейства хьертов. Десять роалов. Сошлись на том, что хьерты станут торговать ее товаром, но выручку брать себе, если же доходы покроют долг прежде, чем она вернется, будут продолжать торговлю от ее имени и выплатят впоследствии арендную плату. Договор удовлетворял, в основном, хьертов. но Иньянну это не заботило. Знала, только никому не говорила, что больше никогда не увидит ни лавки, ни этих хьертов, ни самого Велатхуса. Ее интересовало лишь одно — добраться до Ни-мои.

Путешествие нелегкое. Самый короткий путь от Велатхуса до Ни-мои лежал через Пьюрифэйн — земли Меняющих Форму, но соваться туда опасно и опрометчиво. Иньянне предстояло воспользоваться кружным путем на запад через Проход Стиамота, затем подняться по длинной и широкой долине, так называемой Дэлорнской Трещине со стенами в милю высотой, а после того, как доберемся до Дэлорна, придется пересечь еще половину Зимроеля сначала по суше, потом баржей, прежде чем окажется в Ни-мое. Но Иньянна видела во всем этом лишь славное приключение, каким бы долгим оно ни оказалось. Она никогда нигде не была, только в десятилетнем возрасте мать (дела тогда шли великолепно) отправила как-то ее на месяц в теплые края южного Конгара. Другие города были для семьи так же недостижимы, как иные планеты. Мать побывала однажды в Тил-омоне и часто вспоминала его, как место ослепительного солнечного света, золотистого вина и мягкого, никогда не кончающегося лета. Бабушка гостила еще дальше, в Нарабале, где сырой и тяжелый воздух облегал тело, как мантия. Но другие города — Пидрайд, Пилиплок, Дэлорн, Ни-моя…— были для Иньянны лишь названиями на карте, а мысль об океане — вообще за пределами воображения. И она никак не могла душой поверить в материк за океаном с десятью громадными городами — такими же, как самый большой город Зимроеля, с тысячами миллионов жителей, не верилось, что где-то есть место под землей, именуемое Лабиринтом, и Гора тридцатимильной высоты. Размышления над подобными вещами ничего, кроме головной боли у нее не вызывали. Внушающая благоговейный страх непостижимость Маджипуры была слишком большой конфетой, чтобы проглотить ее сразу, особенно для человека, который один только раз выезжал за пределы Велатхуса.

Так, Иньянна обратила внимание на очаровательную перемену воздуха, когда большой пассажирский флотер спускался к западным равнинам у горного хребта. Внизу еще была зима с быстрыми короткими днями и бледным зеленоватым светом солнца, но ветры уже нежные и густые, напоенные свежим ароматом, без пронизывающей стужи. Она с удивлением увидела, что почва тут плотная, но рассыпчатая и губчатая, красноватых оттенков, совершенно не похожая на мелкие искристые камешки вокруг ее дома. Деревья и растения разнообразны, с толстыми блестящими листьями; летали птицы в незнакомом оперенье. Городки и фермерские деревеньки вдоль дороги казались воздушными и открытыми, ничуть не похожими на угрюмый и тяжелый Велатхус. Деревянные домики причудливо украшены завитушками и резьбой, так и брызжут веселыми красками — желтым, голубым, алым. Страшно непривычно не видеть теснящихся со всех сторон гор, как в Велатхусе, который угнездился на груди Конгара. И вот она ехала по широкому плато между горной цепью и береговой линией, и когда смотрела на запад, то могла видеть так далеко, что это почти пугало — неограниченная перспектива, уходящая в бесконечность, С другой стороны находился Откос Велатхуса, внешняя стена горной цепи, но даже и он был необычен — единый, сплошной, угрюмый вертикальный барьер, лишь изредка разделяющийся на отдельные пики. Он тянулся на север насколько хватало глаз.

Постепенно местность менялась, и Откос отдалялся по мере продвижения на север, к верхнему краю Дэлорнского Раскола. Здесь колоссальную впадину долины покрывали гипсовые отложения, и вереница холмов белела, словно усыпанная инеем. Скалы внушали страх таинственным холодным сиянием. В школе она учила, что город Дэлорн целиком выстроен из этого минерала, и видела его изображения: шпили, арки, хрустальное фасады зданий, пылающих ледяным пламенем в свете дня. Ей тогда показалось все это просто сказкой, вроде историй о Старой Земле, откуда, как утверждали, пришло сюда человечество. И вот в один зимний день Иньянна обнаружила, что смотрит на предместья настоящего Дэлорна и видит, что сказка эта — действительность, живая быль. Дэлорн оказался гораздо прекрасней и необычнее, чем могла она вообразить. Чудилось, будто он сиял собственным внутренним светом в то время, как солнечный свет, преломленный, рассеянный, отклоненный мириадами углов и граней надменных причудливых зданий падал сверкающим ливнем на улицы.

Такой это был город! Рядом с ним, подумалось Иньянне, Велатхус казался бы чурбаном. Она бы осталась здесь на месяц, год, навсегда и бродила по улицам, любуясь башнями и мостами, заглядывая в дома, так не похожие на ее собственный. Толпы змееподобных (Дэлорн — город чаурогов, миллионов похожих на рептилий чужаков и немногих представителей иных племен) двигались по улицам с целеустремленностью, совершенно не знакомой горцам. Светящиеся афиши, возвещающие о представлениях в знаменитом Дэлорнском Вечном Цирке; роскошные рестораны, отели, парки — все внушало Иньянне благоговение. Несомненно, ничто на Маджипуре не выдержит сравнения с этим местом! Да, могут сказать, что Ни-моя намного больше, а Сти больше обоих, да еще знаменитый Пилиплок и порт Алэйсор, и еще многие, многие… И все равно!

Но в Дэлорне она провела всего полдня, пока садились новые пассажиры, а флотер готовили к следующему этапу путешествия. И день спустя, когда миновали леса между Дэлорном и Мазадоном, вдруг поняла, что не уверена, видела ли белое чудо на самом деле или во сне.

С той поры удивительное окружало ее постоянно: места с багряным воздухом и деревьями выше холмов, заросли поющих папоротников. Потом потянулась длинная вереница скучных неотличимых друг от друга городов: Кунтион, Мазадон, Тагобар и прочие. Пассажиры садились и выходили, водители флотера сменялись, примерно, каждые девятьсот миль, и только Иньянна, девчонка из захолустного городка, продолжала ехать, разглядывая мир с замирающим сердцем. Изредка попадались гейзеры, горячие озера и прочие термальные чудеса, и, наконец, показался город в центре континента, огромный Кантор, от которого по реке прямой путь до Ни-мои. Зимр напоминал море, потому что с одного его берега просто невозможно разглядеть другой невооруженным глазом. Иньянна знала только горные речки, быстрые и узкие, и они не подготовили ее к огромной извивающейся массе темной воды, которая была Зимром.

По груди этого монстра Иньянна плыла недели, минуя Верф и Стрэйн, Лагомэнфикс и еще пятьдесят городов, чьи названия ей ни о чем не говорили. Баржа стала для путешественницы целым миром. В долине Зимра времена года почти не отличались друг от друга, и легко терялось ощущение уходящего времени. Казалось, стоит весна, хотя она знала, что должно быть лето, и позднее лето, потому что в дорогу пустилась более полугода назад. Возможно, поездка никогда не кончится, возможно, самой судьбой назначено ей ехать с места на место, ничего не испытывая и приближаясь к бесконечности. Все было хорошо.

Она стала забывать себя. Где-то вдали осталась лавка и в ней — молодая женщина Иньянна Форлэйн — все растворилось в нескончаемом движении.

Но однажды у какого-то сотого поселения, едва прорисовывающегося вдоль берега Зимра, на борту баржи началось оживление, и все бросились к поручням, вглядываясь в туманную даль. До Иньянны доносилось бормотание: "Ни-моя, Ни-моя!..", и она поняла что ее путешествие подошло к концу.

Их было двое, широкоплечих, высоких и сильных, с черными блестящими глазами; держались они так, что любой сразу догадывался — братья. Но в то же время очень разные. В одном осталось еще что-то мальчишеское, и это видно по чуть заметной поросли бородки и гладкому лицу, по теплоте и озорству в глазах. Старший казался более сдержанным, более суровым, более властным, словно нес на плечах какое-то бремя, наложившее свой отпечаток. И в самом деле: Вориаксу из Халанкса, старшему сыну Канцлера Дамандайна, еще в детстве объявили, что он станет Венценосцем. А Валентайну предсказано, что после брата он займет его место. Но сам Валентайн не питал никаких иллюзий относительно этого — обычные комплименты младшему сыну высокопоставленного лица. Вориакс старше на восемь лет, и, вне всякого сомнения, если кто и отправится в Замок Горы, то это будет он. Их отец, Канцлер Дамандайн, был одним из ближайших советников Властителя Тивераса и тоже мог претендовать на роль следующего Венценосца. Но когда Властитель Тиверас стал Понтификом, то провозгласил Венценосцем Молибора, правителя Бомбифэйла, города у подножия Горы. Никто не возражал, несмотря на то, что Молибор, человек довольно резкий, более интересовался охотой и развлечениями, нежели был озабочен тяжким бременем власти. Валентайн тогда еще не родился, но Вориакс рассказывал, что отец никогда ничем не выдал разочарования, когда трон получил посторонний человек, хотя он подходил для него лучше всех.

Валентайну очень хотелось знать, поступит ли Вориакс столь же благородно, если ему откажут в венце звездного взрыва вопреки всем обещаниям и провозгласят Венценосцем кого-нибудь из высокопоставленных особ — Элидата, например, или Морвойла, или Тунигорна. Иногда Валентайн шепотом произносил их имена, объединяя с высоким титулом, чтобы проверить на слух: Властитель Элидат, Властитель Тунигорн. Властитель Морвойл, Властитель Вориакс и даже — Властитель Валентайн. Но подобного рода глупые фантазии редко приходили на ум. Валентайн не желал занимать место брата, но очень хотел, чтобы именно Вориакс сделался Венценосцем, когда придет время Молибору стать Понтификом.

Но сейчас сложная путаница дворцовых перестановок была далека от Валентайна. Они с братом находились на отдыхе у подножья Горы. Поездка долго откладывалась, так как в позапрошлом году, развлекаясь со своим другом Элидатом в лесах пигми под Амблеморном, Валентайн сломал ногу и лишь недавно оправился для столь далекого нового путешествия. Это последний длительный отдых Валентайна, ему исполнилось семнадцать и предстояло войти, в группу княжичей, из которой обычно набирались Венценосцы и правители городов, предстояло многому учиться, после чего начиналась бесконечная работа.

Он ехал с Вориаксом, который под благовидным предлогом присматривать за братом удрал от своих обязанностей в Замке и радовался этому, как мальчишка. От семейного дворца в Халанксе до ближайшего города удовольствий Верхнего Морпина можно было добраться на Колеснице Джаггернауна по силовым тоннелям, но Валентайну хотелось прокатиться на зеркальных катках. Он высказал свое пожелание, намекнув, что намерен испытать сломанную ногу; по лицу Вориакса понял, что тот сомневается, сумеет ли брат справиться, но он был слишком тактичен, чтобы высказывать опасения вслух.

Когда они неслись вниз, Вориакс держался возле Валентайна, подстраховывая. Валентайну это не понравилось, и он отъехал на несколько шагов. Вориакс не отставал; так продолжалось до тех пор, пока Валентайн не оглянулся.

— Боишься, что упаду?

— Совсем нет.

— Тогда чего прилип? Сам боишься грохнуться? — Валентайн расхохотался.— Не волнуйся, я успею тебя подхватить.

— Какой ты у нас рассудительный, брат,— улыбнулся Вориакс в ответ. А затем катки развернули зеркала, и больше не осталось времени для шуток. Какое-то мгновение Валентайн чувствовал скованность (зеркальные катки не для калек, а после перелома осталась легкая, приводящая его в ярость хромота), но он быстро поймал ритм и выпрямился, великолепно балансируя даже на самых бешеных виражах, и когда, крича во все горло, пролетел мимо Вориакса, то заметил, что тревога исчезла с лица брата. Тем не менее, суть эпизода заставила Валентайна о многом подумать, пока они спускались до Тентага, где любовались празднеством деревенских танцев, а потом до Эрсад Гранда, Минимэйла и через Гимкандэйл до Фьюрибла, города каменных птиц. Обычно, пока они ждали начала скольжения зеркальных катков, Вориакс держался как любящий страж, и его забота о безопасности младшего казалась Валентайну чрезмерной и неуместной, но он понимал, что Вориаксом движет братская любовь, и не корил его.

После Фьюрибла они миновали Бимбак Восточный и Бимбак Западный, задержавшись в обоих городах, чтобы полюбоваться двойными башнями в милю высотой, вид которых заставлял даже самых чванливых хвастунов чувствовать себя ничтожными муравьями. За Бимбаком Западным пересели на маунтов и выбрали путь, ведущий к Амблеморну, где десять бешеных потоков сливались, образуя могучую реку Клайга. На нижнем склоне Горы со стороны Амблеморна находилось плоское пространство в несколько миль в поперечнике с плотной меловой почвой, и деревья тут не превышали роста человека и толщины девичьего запястья. Именно здесь, в лесу пигми с Валентайном случилось несчастье в позапрошлом году. Он слишком сильно пришпорил маунта, а этого делать не стоило: коварные корни выпирали над землей. Маунт оступился, и Валентайн упал. Нога застряла, согнувшись между двумя тонкими, но неподатливыми деревьями, чьи стволы словно закостенели. Казалось, длились месяцы мучений и боли, пока кость медленно ломалась пополам — и целый год его юности исчез из жизни. Зачем они вернулись сюда теперь? Вориакс пробирался по странному лесу так осторожно, словно искал спрятанные сокровища. Наконец повернулся к Валентайну:

— Место кажется зачарованным.

— Объяснение простое. Корни деревьев не могут глубоко проникать в эту поганую твердую почву и потому тянутся даже вверх, цепляясь за все, что попадется, и все равно умирают от истощения…

— Да, знаю,— холодно заметил Вориакс.— Я не сказал, что место очаровывает, я имел в виду, что целый легион колдунов-урунов не сумеет сотворить что-либо такое же безобразное. Однако рад возможности еще раз увидеть все это. Поедем дальше?

— Хитрец.

— Я? Я просто…

— …Предлагаешь проехать там же, где я сломал ногу.

Румяное лицо Вориакса покраснело еще больше.

— Не думаю, что ты упадешь снова.

— Конечно, не думаешь. Но думал, будто я могу так подумать. Ты ведь веришь, что преодолеть страх — означает идти прямо на то, чего боишься, вот и подводишь меня к мысли еще раз проехаться здесь, чтобы избавиться от робости, какую этот лес мне будто бы внушает. Вроде бы прямо противоположное тому, как ты опекал меня на зеркальных катках, хотя по сути — то же самое.

— Ничего не понял,— пробормотал Вориакс.— Тебя, наверное, лихорадит.

— Еще чего! Так едем?

— Нет.

Сбитый с толку Валентайн стукнул кулаком по ладони.

— Ты же только что сам предлагал!

— Да,— согласился Вориакс,— предлагал. Но ты обвиняешь меня в хитрости, а сам полон непонятного гнева и вызова, и если мы поедем по лесу, пока ты в таком состоянии, наверняка свалишься опять и еще что-нибудь сломаешь. Заворачивай, едем в Амблеморн.

— Вориакс…

— Поехали!

— Я сам хочу проехать через лес.— Валентайн не сводил глаз с брата.— Сам! Ты едешь со мной или будешь ждать здесь?

— С тобой, конечно.

— Теперь не забудь напомнить мне быть внимательным и смотреть под ноги, потому что там могут оказаться предательские корни.

Вориакс раздраженно дернул щекой. Он вздохнул.

— Ты не ребенок и я не стану тебе ничего говорить. И кроме того, если бы я думал, что ты нуждаешься в таких советах, я бы просто не пустил тебя.

Он пришпорил маунта и помчался вниз по узкой тропке между деревьев пигми.

Валентайн последовал за ним, стараясь не отставать. Ехать было тяжело — повсюду подстерегали угрожающие ветви и корни, вроде тех, что сбили его в прошлый раз, когда он ехал здесь с Элидатом, но теперь его маунт твердо ступал по земле и не было нужды натягивать поводья. И хотя воспоминание о падении оставалось ярким, Валентайн не испытывал никакого страха, просто держался внимательнее и знал, что если упадет и на этот раз, то последствия будут не такими катастрофическими.

Еще он удивлялся сам себе, что так отреагировал на заботу Вориакса. Наверно стал слишком обидчив и слишком чувствителен, раз с такой горячностью воспротивился опеке старшего брата, а ведь тот готовился к роли владыки мира, и если даже не в силах будет помочь, все равно придется ему брать на себя

ответственность за всех и за каждого, особенно за младшего брата. Обдумав все это, Валентайн решил защищаться менее рьяно.

Миновав лес, въехали в Амблеморн, старейший из городов Замка Горы, настоящее хранилище древних путаных улиц и увитых виноградом стен. Отсюда двенадцать тысяч лет назад началось покорение Горы, отсюда совершались первые рискованные вылазки на совершенно голый безвоздушной нарост тридцатимильной высоты, торчавший из почвы Маджипуры. Тому, кто всю жизнь прожил в пятидесяти городах среди вечной благоухающей весны, трудно представить время, когда Гора была пустой и необитаемой, Но Валентайн знал историю первых подъемов по титаническим склонам, во время которых первопроходцы подняли на вершину механизмы, вырабатывающие тепло и воздух для всей Горы; знал, как, поглощая неисчислимые столетия труда, преобразовывалась Гора в место подлинной красоты и увенчалась наконец небольшим зданием, воздвигнутым Властителем Стиамотом восемь тысяч лет назад. Со временем оно неузнаваемо преобразилось, превратившись в колоссальный и непостижимый Замок, где царствовал сейчас Властитель Молибор. Они с Вориаксом замерли в благоговении перед монументом в Амблеморне с древней, вырезанной по дереву надписью:

"Выше все было бесплодно".

Сад удивительных деревьев-халэтинг с темно-красными и золотистыми цветами окружал подножие устремленного ввысь монумента из полированного черного велатхусского мрамора.

Двое суток они провели в Амблеморне, после чего спустились по Долине Клайга к местечку под названием Чиселдорн. Там на краю мрачного и густого леса обитали несколько тысяч человек, переселившихся из больших городов Горы. Они жили в шатрах, сотканных из черной шерсти диких блавсов, которые паслись на заливных лугах у небольшой речки, и делились помаленьку шкурами со своими соседями. Кто говорил, будто пришельцы — чародеи и колдуны, кто уверял, что они бродячее племя метаморфов, сумевшее избежать древнего изгнания своего рода с Альханроеля, которое вынуждено теперь постоянно носить человеческий облик; правда же, подозревал Валентайн, заключалась в том, что просто этот народ отвратительно себя чувствовал в мире торговли и наживы, каким была Маджипура, и это заставляло их жить своей отдельной общиной.

Поздним полуднем они с Вориаксом добрались до холма, с которого увидели лес Чиселдорна и сразу за ним деревню черных шатров. У леса вид неприветливый: низкие толстоствольные деревья-пингла с прямыми ветвями, растущими под самыми разными углами, тесно переплетались, образуя плотный балдахин, не пропускающий свет. А десятистенные шатры деревни, занимающие обширное пространство, похожи на огромных насекомых необычной, но строго геометрической формы, замерших на мгновение перед тем, как продолжить свою неостановимую миграцию через местность, к которой были совершенно безразличны. Валентайн всегда испытывал большое любопытство к Чиселдорнскому лесу и его жителям, но сейчас, добравшись сюда, почему-то уже не так страстно стремился проникнуть в их тайны.

Он посмотрел на Вориакса и увидел на лице брата те же сомнения.

— Что будем делать?

— Ну, по-моему, лагерь разобьем здесь, Валентайн, а утром съездим в деревню, поглядим, какой прием нам окажут.

— Неужели ты думаешь, что нападут?

— Нападут? Сильно сомневаюсь. По-моему, они миролюбивее многих наших знакомых. Просто, не стоит навязываться на ночь глядя. Почему не уважить их стремление к одиночеству?— Вориакс указал на серповидный участок луга у речки.— Как по-твоему, может, поставим палатку здесь?

Спешились, пустили маунтов пастись, распаковали мешки и принялись готовить ужин.

Когда собирали хворост для костра, Валентайн заметил:

— Если бы Властитель Молибор охотился на какую-нибудь тварь в здешних местах, интересно, что бы он подумал насчет уединенности здешних жителей? А еще интереснее, что бы подумали они?

— Ничто не помешало бы Властителю Молибору охотиться.

— Точно. И философские мысли никогда его не переполняют. Я думаю, ты будешь гораздо лучшим Венценосцем, Вориакс.

— Не говори глупостей.

— Это не глупости, а здравое мнение. Любой согласится, что Молибор профан в государственных делах. И когда ты…

— Замолчи, Валентайн!

— Ты будешь Венценосцем,— убежденно произнес Валентайн.— К чему притворяться? Это наверняка произойдет, и скоро. Тиверас очень стар. Молибор переберется в Лабиринт через год-другой и, несомненно, провозгласит нового Венценосца; так как человек он все-таки не глупый, то…

Вориакс схватил Валентайна за руку, сжал, в глазах вскипало раздражение.

— Такая болтовня добром не кончится. Прошу тебя, перестань!

— Только одно…

— Я больше не желаю слушать измышления на тему будущих Венценосцев.

Валентайн согласно кивнул.

— Нет, не измышления, а вопрос брата к брату. Меня почти все время это мучает. Больше не стану говорить, что ты будешь Венценосцем, но я очень хочу узнать — хочешь ли ты САМ стать Венценосцем? Хочешь ли ты сам нести такое бремя на своих плечах?

После долгого молчания Вориакс ответил:

— От этого бремени никто не может отказаться.

— Но ты хочешь?

— Если судьба предопределит его мне, разве я осмелюсь сказать нет?

— Ты уклоняешься от прямого ответа. Посмотри, какие мы сейчас: богатые, счастливые, свободные. И никакой ответственности. Можем делать все, что нравится, ехать, куда заблагорассудится, например, на Остров Снов или на Зимроель поохотиться на Канторских Болотах — все, что угодно! Лишиться всего этого ради венца звездного взрыва? Возможности ставить подписи под указами? Совершать грандиозные шествия со всеми этими публичными речами и в один прекрасный день очутиться на дне Лабиринта — стоит ли, Вориакс? Неужели ты хочешь этого?

— Какой ты еще мальчишка! — вздохнул Вориакс.

Валентайн сник. Опять снисходительность! Но чуть погодя понял, что заслужил ее своими ребячьими вопросами. Он успокоился и сказал:

— Ничего, когда-нибудь и я возмужаю.

— Да, но для этого тебе еще многое предстоит.

— Несомненно.— Он помолчал.— Хорошо. Ты признаешь неизбежность царствования, если Венценосцем провозгласят тебя. Но хочешь ли ты стать им? Действительно ли ты стремишься к этому, или просто склад характера и чувство долга заставляют тебя готовиться занять трон?

— Я,— медленно начал Вориакс,— готовлю себя не для трона, а на определенную роль в правительстве Маджипуры. Между прочим, так же, как и ты. Дело здесь и в складе характера, и в чувстве долга для сына Верховного Канцлера Дамандайна, и верю — для тебя тоже, Если мне предложат трон, приму с гордостью и буду нести эту ношу, как сумею, но я никогда не стремился царствовать и очень мало размышлял на эту тему, А вообще нахожу наш разговор утомительным и бесцельным, прошу тебя собирать хворост молча.

Он посмотрел на Валентайна, се вздохом отвернулся.

Вопросы расцветали в Валентайне, как алабендисы летом; он подавил их, заметив, как у Вориакса подрагивают губы и поняв, что тот наглухо замкнулся. Вориакс подбирал и складывал сухие ломкие ветви с силой, совсем не нужной для подобного занятия. Валентайн больше не пытался пробить его броню, хотя не узнал практически ничего. Правда, по отпору брата заподозрил, что тот все-таки желал царствовать и с увлечением предавался мечтам. А почему бы и нет? Ничего дурного не находил Валентайн в стремлении завоевать всеобщую любовь и славу заслуженно, что, несомненно, и произойдет с Вориаксом, когда он станет Венценосцем.

Он принес в лагерь связку хвороста и принялся разводить костер. Вориакс вернулся следом. Холодок молчаливого отчуждения пробежал между братьями, к великому огорчению Валентайна.

Хотелось извиниться, но это невозможно: он никогда не просил прощения за содеянное у Вориакса, как и Вориакс у него. Конечно, можно и сейчас заговорить с братом совершенно свободно, но… этот холодок тяжело переносить, и если он не исчезнет, то отравит весь отдых. Валентайн торопливо искал способ восстановить прежние отношения и вскоре нашел — в детстве это срабатывало.

Он подошел к Вориаксу, который в угрюмом молчании нарезал мясо на ужин, предложил:

— Может поборемся?

Вориакс вздрогнул.

— Что?

— Вот, захотелось размяться.

— Ну, так заберись на дерево и попляши на ветвях.

— Всего пару схваток.

— Чушь!

— Почему? Или, если я тебя припечатаю, твое достоинство сильно оскорбится?

— Валентайн!

— Ну, ладно, ладно, прости.— Валентайн пригнулся, став в борцовскую позу, и вытянул руки.— Ну, пожалуйста, пару схваток, разомнемся перед ужином!

— У тебя нога только-только срослась.

— Но ведь срослась. Можешь бороться в полную силу, не бойся.

— А если треснет кость, а от нас день пути до города с врачевателями?

— Давай,— нетерпеливо подзуживал Валентайн.— Чего медлишь? Покажи лучше, на что ты еще способен! — Разбаловался, хлопнул в ладоши и сделал вид, будто собирается укусить Вориакса за нос. Брат не выдержал и, вскочив на ноги, бросился на Валентайна.

Что-то было не так. Они боролись довольно часто с той поры, как Валентайн подрос достаточно, чтобы быть партнером мужчине, и он знал все уловки брата, все его хитрости. Но сейчас боролся, казалось, с совершенно незнакомым человеком. Словно какой-то метаморф схватился с ним в облике Вориакса. Ах, вот что, виновата нога, понял Валентайн. Вориакс сдерживался, не выкладывался в полную силу, был заботлив и осторожен, он снова относился к нему снисходительно. С внезапно вспыхнувшей яростью Валентайн сделал выпад, и хотя в первые минуты этикет предписывал только изучать противника, схватив Вориакса, перебросил его через себя, заставил опуститься на колени. Вориакс был изумлен. Валентайн, собравшись с силами, придавил плечо брата к земле. Вориакс подобрался и рванулся вверх, в первый раз использовав всю свою громадную силу, правда, он чуть не лег на землю, но выскользнул из захвата Валентайна, перекатился и вскочил на ноги.

Принялись осторожно кружить вокруг друг друга.

— Вижу, я тебя недооценивал,— признал Вориакс.— Твоя нога, должно быть, в полном порядке.

— Вот именно, я уже много раз тебе говорил. Чуть прихрамываю, и только. Ну, давай еще раз!

Он снова пригнулся.

Они сцепились, плотно прижав друг друга, так что ни один не мог пошевелить руками, и стояли, как показалось Валентайну, час или больше, хотя, наверное, прошло минуты две. Затем он отжал Вориакса назад на несколько дюймов, но тот поднатужился и проделал с Валентайном то же самое. Пыхтели, тяжело дыша, и улыбались друг другу Валентайн порадовался улыбке брата; она означала, что они снова друзья, что холодок растаял и Вориакс простил его. В этот миг он просто обнимал брата вместо того, чтобы бороться с ним, но стоило ему чуть расслабиться, Вориакс пригнулся, вырвался и швырнул его на землю, придавив коленом живот и навалившись руками на плечи. Валентайн боролся изо всех сил, но долго продержаться в таком положении не мог. Вориакс неуклонно прижимал его плечи книзу и в конце концов припечатал к прохладной сырой земле.

— Твоя взяла,— пробормотал Валентайн, задыхаясь. Вориакс убрал колено и растянулся рядом. Оба расхохотались.— Но в следующий раз я тебе не сдамся.

Внезапно Валентайн услышал доносившиеся издали аплодисменты.

Он сел, уставившись в сгущающиеся сумерки, и увидел на опушке леса стройную женскую фигуру с необычайно длинными и прямыми черными волосами. Глаза у нее были яркие и мерцающие, губы полные, непривычного покроя одежда состояла из сшитых между собой лоскутов выдубленной кожи. Валентайну она показалась довольно старой — где-то под тридцать.

— Я наблюдала за вами.— Она приблизилась без каких-либо опасений.— Сначала подумала, что деретесь по-настоящему, но потом поняла, что просто дурачитесь.

— Боролись мы по-настоящему,— буркнул Вориакс,— но и дурачились тоже. Я Вориакс из Халанкса, а это мой брат Валентайн.

Она посмотрела сначала на одного, потом на другого.

— Да, конечно, братья. А я Тэнанда из Чиселдорна. Могу предсказать ваши судьбы.

— Значит, ведьма? — осведомился Валентайн.

В глазах женщины вспыхнули веселые огоньки.

— Пожалуй, ведьма.

— Тогда предскажи нам судьбу,— согласился Валентайн.

— Подожди,— остановил Вориакс,— лично мне колдовство не по душе.

— Просто ты слишком здравомыслящий,— заметил Валентайн.— Ну что тут плохого? Побывать в Чиселдорне, городе колдунов, и не узнать свою судьбу! Чего боишься? Это же игра, Вориакс, просто игра! — Он шагнул к ведьме.— Поужинай с нами.

— Валентайн…

Валентайн бросил дерзкий взгляд на брата и засмеялся.

— Я сохраню тебя от зла, не бойся! — И тоном ниже добавил: — Мы так долго путешествовали одни, брат. Я просто изголодался по компании.

— Вижу,— проворчал Вориакс.

Но ведьма была привлекательна, Валентайн настойчив, и в конце концов Вориакс не стал возражать против ее присутствия. Он приготовил третью порцию мяса для гостьи, а та на минуту исчезла в лесу, вернулась с плодами пинглы и показала, как их жарить, чтобы темный сок пропитал нежное мясо. Немного погодя после ужина Валентайн почувствовал, что голова у него кружится, но усомнился, чтобы это произошло от двух глотков вина. Скорее всего, виноват сок пинглы. В голове мелькнула мысль о вероломстве, но он сразу отбросил ее — охватившее его головокружение было приятным и даже возбуждающим, и он не нашел в нем ничего дурного. Он взглянул на Вориакса, ожидая, что брат, более подозрительный по природе, уже охвачен смутными страхами, но тот оставался спокойным и веселым — если вообще заметил воздействие сока,— он громко смеялся, потом наклонился к ведьме и что-то сказал. Подумав, Валентайн положил себе еще мяса. Ночь опустилась на лес, окутав темнотой все вокруг костра, звезды резко пылали в небе, освещая его вместе с тоненькой лучиной луны. Валентайну почудилось, будто он слышит отдаленный звон и нестройное пение, хотя прежде казалось, что до Чиселдорна слишком далеко, чтобы звуки могли пробиться через густой лес.

Он решил, что это воображение, взбудораженное соком фруктов.

Пылал костер. Воздух сделался прохладнее, и они сбились в кучку, тесно прижавшись друг к другу все трое, и то, что сначала было невинным, после невинным не было. Пока они сидели так, Валентайн обратил внимание на глаза брата — тот ему подмигнул, как бы говоря: "Мы мужчины, брат, и нынче ночью получим удовольствие".

Валентайну случалось делить женщин с Элидатом или Стазилэйном во время веселого кувыркания втроем в постели для двоих, но никогда — с Вориаксом, таким сознательным, таким благородным, чем всегда восхищался Валентайн. Чиселдорнская ведьма сбросила свои кожаные лоскуты и показала стройное гибкое тело в свете костра. Валентайн опасался, что плоть ее покажется отталкивающей, она была немного стара для него, старше даже Вориакса на пару лет, но теперь видел, что опасения глупы и объяснялись только его неопытностью — сейчас она казалась прекрасной. Он потянулся к ней и наткнулся на руку Вориакса у нее на бедре. Он игриво шлепнул по ней, будто смахивая насекомое.

Братья рассмеялись, в их глубокий смех вплелся серебристый смех Тэнанды, и все трое повалились на росистую траву.

Валентайн никогда не знал такого неистовства, как той ночью. Какой бы наркотик ни заключался в соке пинглы, он своим действием освобождал от всех запретов и дарил неистощимую энергию; с Вориаксом, видимо, происходило то же самое. Ночь превратилась в ряд обрывочных образов, не связанных между собой. То он лежал, вытянувшись, с головой Тэнанды на коленях и поглаживал ее волосы, пока женщину обнимал Вориакс, и слушал их смешанное прерывистое дыхание со странным удовлетворением, то он покоился меж бедер ведьмы, а Вориакс был где-то рядом, но он не мог сказать, где. То Тэнанда вдруг оказывалась между ними, лежа животом на одном, пока второй лежал на ней сверху, то они бегали по речке и плескались, и хохотали, и бежали, нагие, греться к костру, и вновь занимались любовью: Валентайн и Тэнанда, Вориакс и Тэнанда, Валентайн и Тэнанда и Вориакс, и плоть просила плоти до тех пор, пока серый предутренний свет не развеял мрак.

Все трое проснулись, когда солнце пылало высоко в небе. Многое из случившегося ночью исчезло из памяти Валентайна, но, как и Вориакс, он был свеж и бодр. А улыбающаяся обнаженная ведьма лежала между ними.

— Теперь,— предложила она,— может, поговорим о ваших судьбах?

Вориакс издал тяжкий вздох и закашлялся, но Валентайн быстро сказал:

— Да-да! Можешь пророчествовать.

— Помогите мне собрать зерна пинглы,— попросила она, Они были разбросаны повсюду — блестящие, черные орешки с красными пятнышками на кожице. Валентайн собрал с десяток, и даже Вориакс подобрал несколько. Они отдали их Тэнанде, тоже набравшей с пригоршню, и она принялась катать их между ладоней и бросать на землю, словно игральные кости. Пять раз она бросала зерна, подбирала и бросала снова. Потом взяла их в сложенные ладони, вывела ими круг, оставшиеся выложила внутри круга и долго всматривалась, показавшись вдруг Валентайну сразу и напряженной, и постаревшей.

— Вам обоим уготована высокая судьба,— сказала она наконец.— Но этого мало. Семена гласят больше. Вас обоих ждет опасность.

Вориакс отвернулся, нахмурившись.

— Вы не верите, да? — продолжала Тэнанда.— Но это так, вам угрожает опасность. Ты,— она указала на Вориакса — должен опасаться леса, а тебе — она взглянула на Валентайна,— следует держаться подальше от воды, океана.— Она нахмурилась,— и еще многого; судьба твоя загадочна, и я не в силах прочесть ее ясно. Линия твоей судьбы ломается, но ты не умрешь, просто случатся большие перемены и какое-то перевоплощение…— Она покачала головой.— Не могу, это сбивает меня с толку.

— Мда…— протянул Вориакс.— Опасайся леса, опасайся воды. Все равно, что опасайся, чего хочешь. Вздор!

— Вы будете Венценосцем,— перебила его Тэнанда.

Вориакс прерывисто задышал, на лице его проступили красные пятна гнева.

Валентайн улыбнулся и хлопнут брата по спине.

— Вот видишь?

— Вы тоже будете Венценосцем.

— ЧТО? — Валентайн задохнулся от удивления.— Что за глупости! Твои зерна лгут!

— Если бы так,— пробормотала Тэнанда. Она собрала рассыпанные зерна и быстро швырнула их в речку, потом натянула на бедра свою кожаную юбочку из лоскутков.— Два Венценосца, и я провела ночь с обоими! Вы заглянете в Чиселдорн, ваши будущие величия?

— Наверное, нет,— произнес Вориакс, не глядя на нее.

— Значит, мы больше не увидимся. Прощайте.

И она быстро направилась к лесу. Валентайн махнул ей рукой, но ничего не сказал, только беспомощно сжал пальцами воздух; минуту спустя она исчезла из виду. Он повернулся к Вориаксу, который со злостью затаптывал уголья костра. Вся радость после ночного разгула исчезла.

— Ты был прав,— сказал Валентайн.— Не стоило позволять ей пророчествовать. Лес! Океан! И дурацкое утверждение, будто мы оба станем Венценосцами!

— Что она имела в виду? — задумчиво протянул Вориакс.— Что мы разделим трон, как делили ее тело нынче ночью?

— Этого не будет,— сказал Валентайн убежденно.— Как не было ничего подобного за всю историю Маджипуры. Глупость!

— Если я стану Венценосцем,— продолжал Вориакс, не обращая внимания на слова брата,— то как им можешь стать ты?

— Ты меня не слушаешь,— заметил Валентайн.— Я ведь сказал — глупость! Не обращай внимания. Она просто обыкновенная дикарка, которая опоила нас ночью. В ее пророчестве нет ни грамма правды.

— Но она сказала, что я буду Венценосцем…

— И скорее всего так и будет. Ну и что? Просто случайно угадала.

— А если нет? Если она гениальная провидица?

— Тогда ты точно будешь Венценосцем.

— А ты? Если она сказала правду обо мне, то и твое предсказание должно сбыться.

— Нет,— Валентайн покачал головой.— Пророчество, как обычно, загадочно и двусмысленно. Тэнанда имела в виду что-то другое, а не дословный смысл. Ты будешь Венценосцем, брат, и это понятно, но, по-моему, в этом есть еще какой-то смысл.

— Меня это пугает, Валентайн.

— Что ты станешь Венценосцем? Что тут страшного? Чего ты боишься?

— Делить трон с братом…

— Этого не будет,— перебил Валентайн. Он поднял валявшуюся на земле одежду, отделил вещи Вориакса и протянул их ему.— Помнишь, что я говорил тебе вчера? Я не понимаю, к чему стремиться обладать троном, и я тебе не соперник…— Он сжал руку брата.— Послушай, ты ужасно выглядишь. Неужели болтовня лесной ведьмы так на тебя подействовала? Я клянусь тебе, когда ты будешь Венценосцем, я буду служить тебе и ни за что не стану соперником. Клянусь нашей матерью, будущей Властительницей Острова Снов! И не принимай близко к сердцу то, что было нынче ночью, ничего этого нет.

— Может быть, и нет,— протянул Вориакс.

— Наверняка нет,— возразил Валентайн.— Ну что, поедем отсюда?

— Да, пожалуй.

— По крайней мере, тело у нее восхитительное, а?

Вориакс рассмеялся.

— Что да, то да. Мне даже жаль, что больше не удастся ее обнять. Ладно, хватит, я сыт по горло и ею, и этим местом. Проедем по Чиселдорну или нет?

— Проедем,— кивнул Валентайн.— А какие города тут еще неподалеку?

— Ближайший Джеррик, там полным-полно урунов. Митрипонд, Кайли. Я думаю снять в Джеррике жилье и повеселиться несколько дней.

— В Джеррик так в Джеррик.

— Да, в Джеррик. И не говори мне больше о Венценосце и царствованиях, Валентайн.

— Обещаю — ни слова.— Валентайн засмеялся и обнял Вориакса.— Брат, я несколько раз за нашу поездку думал, что теряю тебя, но теперь вижу — все хорошо.

— Мы никогда не потеряем друг друга, какие бы расстояния нас ни разделяли,— сказал Вориакс.— Едем, брат. Надо только упаковать вещи, и… в Джеррик!

Хиссун не скоро простит себе, что опоздал на банкет. Его первое официальное мероприятие с тех пор, как он был введен в штат лорда Валентайна, и он не смог прибыть вовремя. Это было непростительно.

Частично в этом была вина его сестры Айлимур. Все время, пока он примерял свою новую официальную одежду, она суетилась вокруг, нервничала, поправляла ленту на плече, беспокоилась о длине и покрое его туники, находила отметки царапин на его отполированных туфлях, которые были бы незаметны любому глазу, но не ее. Ей было пятнадцать, очень трудный возраст для девушек,— любой возраст был трудным для девушек, иногда думал Хиссун… И в эти дни она стремилась распоряжаться всем, самоуверенная, захваченная простыми житейскими заботами.

Так в своей жажде добиться в нем совершенства к банкету Коронованного она помогла ему опоздать. Она потратила, как ему показалось, добрых двадцать минут, пока вертела в руках эмблему его должности — маленький золотой эполет-звезду, который он должен был носить на левом плече в петле ленты. Она беспрестанно перемещала его на долю дюйма то туда, то сюда, чтобы добиться точного его расположения в середине, пока наконец не сказала:

— Все в порядке. Годится. Ну посмотри, как тебе нравится?

Она вынула свое старомодное зеркальце с ручкой, покрытой пятнами и ржавчиной, со стертой обратной стороной, и поднесла к нему. Хиссун с трудом различил свое искаженное отражение, выглядевшее совершенно незнакомым: сплошь пышность и блеск, словно он вырядился на карнавал. Костюм казался театральным, показным, нереальным. И все же он осознавал новую для себя манеру держаться и властность, просачивающиеся внутрь его души из его одежды. Как странно, думал он, что поспешная подгонка у портного в затейливой Мастерской Масок могла произвести такую мгновенную трансформацию личности — нет больше Хиссуна-ободранца, всеми гонимого уличного мальчишки, нет больше Хиссуна — беспокойного и неуверенного молодого клерка, но есть теперь щеголь Хиссун, Хиссун-павлин, Хиссун — гордый товарищ Коронованного.

И Хиссун непунктуальный. Хотя если он поспешит, он может успеть вовремя в Большой Зал Понтифика.

Но как раз вернулась с работы его мать Элзинома, и снова маленькая задержка. Она вошла в комнату, худощавая, темноволосая, бледная и уставшая, и посмотрела на него с благоговением и удивлением, словно кто-то поймал комету и отправил ее кружиться по их мрачной квартире. Глаза матери ярко блестели, от нее исходило свечение, какого он никогда прежде не видел.

— Как чудесно ты выглядишь, Хиссун! Как восхитительно!

Он улыбнулся и повернулся кругом, чтобы продемонстрировать свое царственное убранство.

— Это просто смех, не так ли? Я выгляжу как рыцарь, только что спустившийся с Горы Замка!

— Ты выглядишь, как принц! Ты выглядишь, как Коронованный!

— О, да! Лорд Хиссун. Но для этого мне нужна горностаевая мантия и отличный зеленый камзол и, возможно, большая яркая подвеска в форме лучистой звезды. Пока же и этого вполне достаточно, а, мать?

Они рассмеялись, и она обхватила сына, и они закружились в лихом быстром танце. Потом отпустила его и сказала:

— Но время не терпит. Ты должен быть уже на празднестве.

— Да, должен,— он направился к двери.— Как все это странно, а, мать? Обедать за одним столом с Коронованным… сидеть рядом с ним… сопровождать его в великом крестном ходе… жить на Горе Замка.

— Да, очень странно,— тихо сказала Элзинома.

Они выстроились в одну линию — Элзинома, Айлимар, его младшая сестра Мараун… и Хиссун торжественно поцеловал их, сжал их руки и отпрянул, боясь, что они помнут его одежду в попытке крепко обнять его. И он снова увидел, что они смотрят на него, как на некое божество или по меньшей мере на самого

Коронованного. Было тихо, словно он больше не принадлежал этой семье или никогда ей не принадлежал, а спустился с неба, чтобы с важным видом походить по этим мрачным комнатам. Порой он сам чувствовал себя так, будто не провел эти восемнадцать лет в нескольких комнатушках в первом кольце Лабиринта, а действительно всегда был Хиссуном Замка, рыцарем и доверенным лицом, завсегдатаем королевского двора и знатоком всех его удовольствий.

Безумие. Сумасшествие. Ты должен всегда помнить, кто ты есть, говорил он себе, и с чего начал. Но тяжело удержаться от дум о переменах, происходящих в их жизни, об этих переменах и размышлял он, спускаясь по бесконечно закручивающейся лестнице на улицу. Так много изменилось. Когда-то он и его мать работали на улицах Лабиринта. Она выпрашивала кроны у проходящих джентри [1] для своих голодных детей, а он настойчиво предлагал туристам за полроала показать живописные чудеса подземного города. А теперь он стал юным протеже Коронованного, а она, через его новые связи,— хранительницей вин в кафе Двора Небесных Тел. Все достигнуто благодаря везению, чрезвычайному и невероятному везению.

Или это было не только везение? — думал он. Тогда, много лет назад, когда он, десятилетний, навязывал свои услуги гида тому высокому светловолосому человеку, ему действительно повезло. Незнакомец был не кто иной, как Коронованный лорд Валентайн, свергнутый и изгнанный, пытавшийся в Лабиринте завоевать поддержку Понтифика, чтобы снова занять свое место на троне.

Но само по себе это не могло к чему-то привести. Хиссун часто спрашивал себя, что в нем было такого, что понравилось лорду Валентайну и что заставило Коронованного запомнить его и найти после победы восстановления и взять с улицы работать в Архив, а теперь зачислить в самое близкое свое окружение. Возможно, его непочтительность. Его колкие замечания, его холодная небрежная манера, отсутствие благоговейного страха перед коронованными и понтификами, его способность даже в десятилетнем возрасте тщательно следить за собой, Это, должно быть, произвело впечатление на лорда Валентайна.

Эти рыцари Горы Замка, думал Хиссун, все такие вежливые, с изысканными манерами, должно быть, я показался ему более чужеродным, чем гайрог. И все же в Лабиринте полно хулиганистых мальчишек. Любой из них мог оказаться тем, кто дернул бы Коронованного за рукав. Но им оказался я. Везение? Везение.

Он вышел на маленькую пыльную площадь у своего дома. Перед ним лежали узкие кривые улочки района Гваделумского Двора, в котором он провел большую часть своей жизни. Над ним поднимались ветхие здания давностью в тысячи лет, перекошенные от возраста, образовавшие ограничивающий частокол его мира. Под режущим глаза белым светом, слишком ярким, едва ли не потрескивающим от собственного напряжения, все кольцо Лабиринта купалось в том же неистовом свете, имевшем так мало общего со светом мягкого золотисто-зеленого солнца, чьи лучи никогда не достигали этого города. Рассыпающаяся серая кладка старых зданий, казалось, источала каменную усталость. Хиссун с удивлением подумал: замечал ли он когда-либо прежде, насколько мрачно и убого было здесь.

На площади было тесно. Немногие жители Гваделумского Двора помышляли о том, чтобы проводить свои вечера в своих тусклых маленьких квартирках, и они стекались сюда, чтобы бесцельно кружить в общем беспорядочном гулянии. И когда Хиссун в своей новой блестящей одежде пошел сквозь эту гуляющую толпу, казалось, что все, с кем когда-то был знаком, либо смотрели на него сердитым пристальным взглядом, либо давились от смеха. Он увидел Ванимуна, который был его ровесником, а одно время почти как братом. Его маленькую сестру, стройную, с миндалевидным разрезом глаз, не такую уж и маленькую теперь. Хеулан, трех его братьев, неповоротливых, больших. Никкилона и крошечную остролицую Гизнет, и уруншу с бусинками глаз, которая продавала засахаренный корень чумбы, и вора-карманника Конфалума, и старых сестер гайроженок, о которых все думали, что они в действительности были метаморфами, чему Хиссун никогда не верил, и еще многих. Все смотрели и молча вопрошали его: зачем ты напустил на себя столько важности, Хиссун? Зачем эта помпезность, эта пышность?

Смущенный, он пересек площадь, с ужасом сознавая, что банкет уже скоро должен начаться, а ему еще нужно преодолеть огромное расстояние. И все, кого он когда-либо знал, стояли на его пути, разглядывая его.

Ванимун был первым, кто выкрикнул:

— Куда ты собрался, Хиссун? На маскарад?

— Он уезжает на Остров поиграть в гольф с Леди!

— Нет, он собирается охотиться на морских драконов с Понтификом!

— Дайте мне пройти,— тихо сказал Хиссун, поскольку они уже тесно сжимались вокруг него.

— Дайте ему пройти! Дайте ему пройти! — Весело повторяли они, но сами не отодвигались.

— Где ты достал эту нарядную одежду, Хиссун? — спросила Гизнет.

— Одолжил,— сказал Хеулан.

— Украл, ты хочешь сказать! — крикнул один из братьев Хеулан.

— Увидел пьяного рыцаря в переулке и раздел его догола.

— Уйдите с дороги,— сказал Хиссун, с трудом сохраняя спокойствие.— У меня важное дело.

— Важное дело! Важное дело!

— Важное дело! Важное дело!

— У него аудиенция с Понтификом.

— Понтифик собирается произвести Хиссуна в герцоги.

— Герцог Хиссун! Принц Хиссун!

— Почему не лорд Хиссун?

— Лорд Хиссун! Лорд Хиссун!

В их голосах звучала раздражающая резкость. Десять или двенадцать зевак окружили его, толкая. Чувство обиды и зависти управляло ими теперь. Его чрезмерная пышность, лента на плече, эполет, башмаки, мантия — для них это было слишком много. Заносчивость, подчеркивающая пропасть, которая теперь возникла между ними. Еще немного, и они дернут его за тунику, потащат за ленту. Хиссун чувствовал, что начинает паниковать. Было глупо пытаться урезонить толпу, еще хуже — попытаться силой проложить себе дорогу. И, конечно, не было никакой надежды, что королевские прокторы будут патрулировать по соседству. Он мог надеяться только на себя.

Ванимун, который был ближе всех, потянулся к плечу Хиссуна, словно собираясь толкнуть его, Хиссун отпрянул, но не раньше, чем Ванимун оставил грязный след на бледно-зеленой ткани его мантии. Внезапно поразительная ярость поднялась в нем.

— Не прикасайся больше ко мне! — завопил он, сердито и отчаянно жестикулируя.— Никто не прикасайтесь ко мне!

С шутливым смехом Ванимун вцепился в него во второй раз. Хиссун быстро поймал его запястье, с сокрушительной силой дернув вниз.

— Ой! Пусти! — хрюкнул Ванимун.

Вместо этого Хиссун дернул руку Ванимуна вверх и назад, грубо повернув его кругом. Хиссун никогда не был особым бойцом — он был слишком мал и тонок для этого и предпочитал полагаться на скорость и сообразительность, но он становился достаточно сильным, когда гнев вспыхивал в нем. Теперь он чувствовал, что дрожит с отчаянной силой. Низким напряженным голосом он сказал:

— Если я захочу, Ванимун, я сломаю ее. Я не хочу, чтобы ты или кто-либо еще прикасались ко мне.

— Ты делаешь мне больно!

— Ты не будешь больше распускать руки?

— Нельзя уж и пошутить.

Хиссун повернул руку Ванимуна вверх до упора.

— Я выдерну ее, если захочу.

— Пусти.

— Если ты будешь знать свое место.

— Хорошо. Хорошо.

Хиссун отпустил его и глубоко вздохнул. Его сердце колотилось, он взмок от пота, ему не хотелось даже думать о том, как он выглядит теперь.

Ванимун, отступив назад, угрюмо потирал запястье.

— Боится, что я испачкаю его изысканную одежду. Не хочет, чтобы на ней была грязь простых людей.

— Правильно. А теперь дай мне пройти. Я уже и так опоздал.

— На банкет к Коронованному, я полагаю.

— Именно. Я опаздываю на банкет к Коронованному.

Ванимун и другие изумленно смотрели на него. Выражения их лиц отражали нечто среднее между презрением и благоговейным трепетом. Хиссун растолкал их и зашагал через площадь.

Вечер, думал он, начался очень плохо.

Однажды в разгар лета, когда солнце висело без движения над Горой Замка, Коронованный лорд Валентайн радостно выехал на расцвеченный луг у южного крыла Замка.

Он был один, не взял с собой даже свою супругу леди Карабеллу. Члены его совета настойчиво возражали против того, чтобы он ездил без охраны, даже в пределах Замка, не говоря уже о том, чтобы подвергаться риску за растянувшейся границей королевских владений. Как только возникал этот вопрос, Элидат ударял кулаком о свою руку, а Тунигорн поднимался во весь рост, словно готовый преградить путь Валентайну своим собственным телом, а маленький Слит темнел лицом от ярости и напоминал Коронованному, что его враги однажды уже добились успеха в низвержении его и могут добиться еще раз.

— О, я буду в безопасности в любом месте на Горе Замка!— настаивал Валентайн.

Но до сегодняшнего случая все выходило по их требованию. Безопасность Коронованного, настаивали они, важнее всего. И поэтому, когда бы лорд Валентайн ни выезжал, Элидат, Тунигорн или Стазилен всегда ехали рядом с ним, как в то время, когда они были еще мальчишками, полдюжины охранников Коронованного всегда тайно сопровождали его на почтительном расстоянии.

На этот раз Валентайну удалось ускользнуть от них. Он и сам удивлялся этому. Когда ранним утром желание прокатиться верхом пересилило осторожность, он просто отправился в конюшню в южном крыле, оседлал свою лошадь без помощи слуги, пересек до странности пустынную площадь Дизимул, мощенную зеленым булыжником, быстро проскочил под большой аркой и очутился в цветущем поле, распростершемся по обе стороны Великой Калинтанской долины. Никто не остановил, не окликнул его. Все произошло так, словно какие-то волшебные чары сделали его невидимым.

Свободен, пусть даже только на час или два! Коронованный откинул голову назад и засмеялся так, как давно уже не смеялся, похлопал лошадь и помчался по лугу так быстро, что подковы его гнедой едва касались мириадов цветков под ними.

О, это было неописуемо!

Он оглянулся через плечо. Фантастичная, приводящая в замешательство громада Замка позади быстро уменьшалась, хотя и была все еще огромной и на этом расстоянии, распростершись на полгоризонта. Невообразимо огромное сооружение, состоящее из сорока тысяч комнат, которое прилепилось, как гигантское чудовище, к вершине Горы. Он не мог припомнить случая с того времени, как снова занял место на троне, чтобы он хоть раз был за пределами Замка без телохранителей.

Ну, теперь он был за его пределами. Валентайн взглянул налево, где Гора Замка тридцатимильной высоты имела головокружительный спуск и увидел город развлечений — Высокий Морпин, мерцающий внизу паутинами золотистых воздушных нитей. Поехать туда вниз, провести день за играми? Почему бы нет? Он свободен. Поскакать туда и прогуляться в Саду Толингарского Барьера, наслаждаясь его цветами, звуками и ароматами, и потом вернуться с желтым цветком алабандины, заменив им кокарду? Почему бы нет? Это его день. Поехать в Фурибли ко времени кормления каменных птиц, поехать в Сти и попить золотого вина на вершине Башни Тимин, поехать в Бомбифэль, Перитоль или в Банглекоду.

Его лошади, казалось, это было по силам. Она несла его без устали. Когда он приехал в Высокий Морпин, то привязал ее у Конфалюмского Фонтана, где струи окрашенной воды, тонкие, как копья, пущенные на сотни футов вверх, каким-то чудесным образом поддерживали свою неукоснительную форму. Пешком он прошагал по улицам, расцвеченным золотыми огнями, пока не пришел к зеркальному катку, где он и Вориакс так часто испытывали свое умение, будучи еще мальчишками. Но когда он вышел на сверкающий каток, никто не обратил на него внимания, будто считалось невежливым смотреть на катающегося Коронованного или будто он все еще был невидим. Это было непривычно, но он не слишком беспокоился об этом. Когда он закончил кататься, то подумал, что может перейти в силовые туннели или джаггерноты, [2] но потом решил, что приятней было бы продолжить свой путь и спустя мгновение он уже был на лошади и скакал в направлении Бомбифэля. В этом древнем и наиболее красивом из городов, где окружающие его стены из обожженного красного кирпича были увенчаны бледными башнями, элегантно сужающимися кверху, они пришли к нему однажды очень давно, когда он был один. Их было пятеро, его друзей.

Они нашли его в таверне с куполообразным сводом из оникса и блестящего гипса, и когда он поприветствовал их с удивлением и смехом, они ответили тем, что стали перед ним на колени, сделали знак лучистой звезды и крикнули:

— Валентайн! Лорд Валентайн! Здравствуй, лорд Валентайн!

Его первой мыслью было — они насмехаются над ним, поскольку он не был Королем, а только младшим братом Короля, и он знал, что никогда не станет Королем и не хотел им быть. И хотя он был человеком, которого нелегко рассердить, он рассердился тогда, подумав, что они бесцеремонно вторгаются к нему с этой жестокой чепухой. Но потом заметил, какими бледными были их лица, какими незнакомыми были их глаза, и гнев покинул его, горечь и страх поселялись в его душе. Так он узнал, что его брат Вориакс мертв, и он назван Коронованным вместо него. И теперь, десять лет спустя, в Бомбифэле, ему казалось, что у каждого третьего мужчины, которого он встречал, было лицо Вориакса, чернобородого, краснолицего, с тяжелым взглядом. Тяжелые воспоминания причиняли ему боль, и он быстро покинул Бомбифэль.

Валентайн не останавливался больше, поскольку много еще предстояло посмотреть, много сотен миль проехать. Он продолжал свой путь, миновал один город, другой, спокойный, ничем не потревоженный, словно пролетая над ними. Снова и снова перед ним, как будто скачущим вдоль края пропасти, открывался поразительный вид распростершейся Горы, ее Пятидесяти городов, каким-то образом охватываемых одним взглядом, а также бесчисленных поселков у ее подножия, Шести Рек и широкой равнины Альханроеля, простиравшейся до далекого Внутреннего Моря — такое великолепие, такая необъятность, Маджипура! Без сомнения, это был самый прекрасный из всех миров, на которые расселилось человечество за тысячелетия перемещения со Старой Земли. И все отдано в его руки, его заботам, ответственности, от которой ему никогда не уклониться. Но по мере его продвижения неожиданная тайна начала скрестиего душу. Стало темно, похолодало, что было странно, так как на Горе Замка климат всегда контролировался и поддерживалась вечная утешительная весна. Потом что-то похожее на холодный плевок шлепнуло его по щеке, и он поискал глазами того, кто это мог сделать, и никого не увидел, потом еще шлепок, еще: снег, наконец, понял он, несущийся на него с дыханием морозного ветра. Снег на Горе Замка? Редкий ветер? И еще хуже — земля стонала, как раненое чудовище. Его лошадь, всегда подчинявшаяся ему, теперь в страхе становилась на дыбы, издавала странное ржание, трясла своей тяжелой головой в полном смятении.

Валентайн слышал грохот отдаленного грома и совсем рядом странное потрескивание, он увидел, как гигантские трещины появляются на земле. Казалось, все дышит и пенится безумием. Землетрясение? Вся Гора раскачивалась, словно мачта корабля перед раскаленным, все сметающим на своем пути ветром. Само небо, черное и свинцовое, казалось, обрело вес.

Что это? О, добрая Леди, мать моя, что происходит на Горе Замка?

Валентайн в отчаянии прижался к взбрыкивающему, охваченному паникой животному. Весь мир, казалось, дробился, крошился, ускользал и исчезал. Это была его задача удержать, крепко прижать к груди его огромные материки, сохранить его моря и сдержать реки, поднимавшиеся в ненасытной ярости против беспомощных городов.

И он не мог выдержать всего этого.

Для него это было слишком много. Мощные силы подбрасывали вверх целые провинции и сталкивали их с соседними. Валентайн тянулся вперед, чтобы удержать их на своих местах, сковать их железными обручами, как если бы они у него были. Но он не мог это сделать. Земля дрожала, поднималась и раскалывалась, черные тучи плыли, скрывали солнце, и он был бессилен смягчить этот вкушающий страх катаклизм. Один человек не мог связать эту огромную планету и остановить ее развал. Он позвал на помощь своих товарищей:

— Лизамона! Элидат!

Нет ответа. Он кричал снова и снова, но голос его терялся в грохоте и скрежете.

Стабильность и постоянство покинули мир. Казалось, он скачет по скользкому катку в Высоком Морпине, где нужно было плясать и подпрыгивать, чтобы устоять, когда каток поворачивало и резко дергало, но то была игра, а это был реальный хаос, мир, лишенный корней. Его бросало вниз и крутило, а он цеплялся пальцами за мягкую, податливую землю, чтобы удержаться от сползания в пропасть, образовавшуюся за ним. Из этих распахнутых расщелин доносились звуки ужасающего хохота, и было видно пурпуровое зарево, которое как бы исходило от проглоченного землей солнца. Сердитые лица проплывали в небе над ним, лица, которые он почти узнавал, но они изменялись, приводя в замешательство, глаза становились носами, носы — ушами. Потом позади этих кошмарных лиц он увидел другое, знакомое — блестящие темные волосы, мягкие теплые глаза. Леди Острова, милая мама.

— Этого достаточно,— сказала она.— Просыпайся, Валентайн!

— То есть все это сон?

— Конечно, конечно.

— Тогда я досмотрю его и узнаю из него все, что могу.

— Ты узнал достаточно, я думаю. Просыпайся.

Да. Этого было достаточно. Еще немного таких знаний, и с ним будет покончено. Как его учили, он вырвался из этого внезапного сна и сел, моргая, стараясь скрыть свою слабость и смущение. Образы титанического катаклизма все еще отражались в его душе, но постепенно он почувствовал, что все мирно и тихо вокруг. Он лежит на богатой парчовой кушетке в комнате с высоким сводчатым потолком в зеленом и золотистом цветах. Что остановило землетрясение? Где его лошадь? Кто принес его сюда? О, они принесли. Возле него заискивающе склонился бледный, худой, светловолосый мужчина с рваным шрамом, пересекающим одну щеку во всю длину. Слит. И Тунигорн, стоящий рядом, хмурый, с тяжелыми бровями, соединившимися в единый мохнатый рубец.

— Успокойтесь. Успокойтесь. Успокойтесь,— говорил Слит.

— Теперь все в порядке. Вы проснулись.

Проснулся? То есть это сон, всего лишь сон? Он совсем не был на Горе Замка. Не было снежной бури, не было землетрясения и облаков пыли, заслоняющих солнце. Да, сон! Но такой ужасный сон. Пугающе реальный и захватывающий. Такой впечатляющий, что ему трудно было теперь вернуться в действительность.

— Где я нахожусь? — спросил Валентайн.

— В Лабиринте, ваша светлость.

Где? В Лабиринте? Ну тогда он был тайно похищен с Горы Замка, пока спал? Валентайн почувствовал, как у него на лбу выступил пот. Лабиринт? О да, да. Реальность происходящего словно сжимала его за горло. Да, Лабиринт. Теперь он вспомнил официальный визит, в котором, слава Богу, это была последняя ночь. Тот ужасный банкет еще продолжается. Он не мог больше прятаться от него. Лабиринт, Лабиринт, проклятый Лабиринт: он был в нем, внизу, на самом последнем уровне, где со всех стен комнаты сверкали красивые фрески Замка, Горы, Пятидесяти Городов; сцены такие красивые, что казались ему теперь насмешкой. Так далеко от Горы Замка, от мягкого тепла солнца… О, как отвратительно, подумал он, очнуться от сновидений с разрушениями и катастрофой, только чтобы очутиться в самом унылом месте в мире!

Сон пиуривара Фараатаа.

Наступил час Скорпиона, и скоро солнце поднимется над Велализьером. За городскими воротами, вдоль дороги, которая была известна как Дорога Ухода, а с этого дня будет известна как Дорога Возвращения, собралась громадная процессия, растянувшаяся до горизонта. Наследный Принц в изумрудном сиянии стоит во главе колонны. За ними — четверо, принявшие облики Красной Женщины, Слепого Гиганта, Мужчины без кожи и Последнего Короля. Потом идут четверо заключенных, связанных слабо затянутыми жгутами, далее следуют массы пиуриварского народа: Те, Которые Возвращаются.

Фараатаа парит высоко над городом, перемещаясь по желанию над всей громадностью просторов, охватывая их всецело одним взглядом. Все совершенно, все сделано заново: крепостной вал восстановлен; храмы воздвигнуты; упавшие колонны заменены; по трубам вновь бежит вода; сады цветут; сорняки и кустарники, которые пробивались через каждую расселину, уже выполоты и вырублены; песок беспрепятственно уносится прочь.

Только Седьмой Храм был оставлен таким, каким он был во время Падения: плоский обрубок, одно лишь основание, окруженное булыжниками. Фараатаа парит над ним, мысленно возвращаясь сквозь черный океан времени, и видит только что построенный Седьмой Храм… а сейчас перед ним предстает картина Осквернения…

О! Там, смотри! На Столах Богов готовится нечестивая жертва. На каждом из них лежит огромный водяной король еще живой, беспомощный под тяжестью собственного веса, крылья слабо шевелятся, шея прогнулась, глаза блестят от гнева или страха. Крошечные фигурки мечутся вокруг двух огромных существ, готовясь провести запрещенный обряд. Фараатаа трепещет, Фараатаа плачет, его слезы падают как хрустальные глобусы на далекую землю. Он видит, как сверкают

длинные ножи; он слышит, как рычат и храпят; он видит, как срезается мясо. Он хочет крикнуть людям: "Нет, нет, это чудовищно. Мы будем жестоко наказаны!" Но что толку? Что толку? Все это случилось тысячи лет назад. Потому он и летает, потому он и наблюдает. Как муравьи, они устремляются через город, каждый с куском водяного короля, поддерживаемым над головой… Грешные муравьи, они несут жертвенное мясо в Седьмой Храм, швыряют его в погребальный костер, поют Песню Сожжения. "Что вы делаете?" — снова хочет крикнуть Фараатаа, но его вряд ли кто услышит. "Вы сжигаете своих братьев!" — вновь пытается крикнуть Фараатаа… Поднимается черный и густой дым, разъедает глаза Фараатаа, и он уже больше не может оставаться наверху и медленно начинает падать, падать, падать… Осквернение совершено, роковой конец города предрешен, а с ним потерян весь мир.

Первые отблески дня засветились на востоке. Они прочертили город и ударили по серповидной луне, взобравшейся на свою высокую точку на вершине обрубка Седьмого Храма. Наследный Принц поднимает руку и дает сигнал. Процессия трогается с места. По мере движения Те, Которые Возвращаются, меняют время от времени форму в соответствии с учением Книги водяных королей. Они принимают по очереди образы, известные как Пламя, Поток, Падающий лист, Лезвие, Пески, Ветер. Пройдя Площадь Неизменности, они возвращаются к истинной своей форме и поддерживают ее все остальное время.

Наследный Принц обнимает каждого из четырех заключенных. Потом их ведут к алтарям на вершине Столов Богов. Красная Женщина и Мужчина без кожи сопровождают молодого короля и его мать к восточному Столу, где давным-давно, в ночь богохульства, погиб водяной король Низнорн. Слепой Гигант и Последний Король подводят старшего короля и того, кто приходит по ночам в снах к западному Столу, где водяной король Дюмситор был предан смерти Осквернителями.

Наследный Принц один стоит на вершине Седьмого Храма. Его аура теперь ярко-красная. Фараатаа спускается и соединяется с ним, они понимают, что отныне они — единое целое.

— Вначале было Осквернение, когда безумие нашло на нас, мы соединились против наших морских братьев,— восклицает Фараатаа.— Когда же мы очнулись и узрели то, что сделали, за этот грех мы разрушили свой великий город и разбрелись по земле. Но даже этого было недостаточно, и враги были посланы на нас издалека. Они забрали у нас все, что мы имели, и в наказание за то, что мы согрешили перед нашими морскими братьями, они сделали нас дикарями. Наши пути затерялись, наше страдание было огромным, и лицо Самого Высокого отвернулось от нас, пока не наступило время окончания наказания. Мы нашли силы выгнать наших угнетателей и восстановить то, что мы потеряли через свой древний грех. Так было предсказано, что среди нас объявится Принц, который выведет нас из изгнания, когда придет время прощения.

— Сейчас настало время прощения! — ответили ему люди — Настало время Наследного Принца!

— Наследный Принц здесь!

— Вы — Наследный Принц?

— Я — Наследный Принц,— кричит он.— Отныне все прощено. Отныне все долги выплачены. Мы получили свое наказание, прошли испытание и очистились. Орудия наказания убраны с нашей земли. Водяные короли получили свое возмездие Велализьер построен вновь. Наша жизнь начинается заново.

— Наша жизнь начинайся заново! Настало время Наследного Принца! — провозглашает толпа.

Фараатаа принимает свой жезл, который вспыхивает как факел в утреннем свете, и подает сигнал тем, кто ждет на двух Столах Богов. Четырех заключенных толкают вперед. Сверкают длинные ножи. Мертвые короли падают, а их короны скатываются в пыль. Кровью захватчиков омываются Столы Богов. Последний акт сыгран. Фараатаа высоко держит поднятые руки.

— Теперь идем вновь со мной и построим Седьмой Храм!

Пиуриварский народ спешит вперед. Люди собирают валяющиеся плиты храма и по указанию Фараатаа устанавливают их там, где она были в давние времена. Когда работы закончены, Фараатаа встает на самую высокую точку его и смотрит в сторону моря вдаль на сотни миль туда, где собрались водные короли. Он видит, как они бьют своими огромными крыльями по поверхности воды, как высоко они поднимают свои громадные головы и фыркают.

— Братья! Братья! — кричит им Фараатаа.

— Мы слышим тебя земной брат,— доносится в ответ.

— Враг разбит. Город восстановлен. Седьмой Храм возвышается вновь. Закончено ли наше наказание, о братья?

— Да, закончено. Мир очищен, и начинается новый век,— утвердительно отвечает они.

— Мы прощены? — вновь вопрошает Фараатаа.

— Вы прощены, о земные братья.

— Мы прощены, — восклицает Наследный Принц.

Люди тянут вверх к нему свои руки, изменяют свою форму и становятся по очереди то Звездой, то Туманом, то Темнотой, то Проблеском Света, то Пещерой.

Остается лишь только простить тех, кто совершил первоначальный грех и кто с тех пор остался в рабстве среди руин. Наследный Принц протягивает вперед руки, тянется к ним и сообщает им, что проклятие, которое лежало на них, снято, отныне они свободны.

Камни рухнувшего Велализьера выдают своих мертвых, возникают духи, бледные и прозрачные. Они обретают жизнь и цвет, они танцуют и меняют свою форму и кричат от радости вот такие слова:

—Все приветствуют Наследного Принца, теперь он — Король Который Есть!

Такой сон видел пуиривар Фараатаа, когда он лежал на постели из листьев пузырчатого куста под большим деревом двикка в провинция Пиурифаина, где падал легкий дождь.

Пять крон! Столько совсем недавно стоил полный обед в первоклассном ресторане. Теперь большинство ресторанов закрыто, а в тех, что остались, по слухам, в очередь на столик надо записываться за неделю. И одному Богу известно, какие цены там заламывают сейчас.

Но все равно это ненормально — шпажка колбасок за пять крон! Чувство вины овладело ею. Что она скажет Кристофу? "Правду,— решила она.— Я не могла устоять,— скажет она.— Это был порыв, безумный порыв. Я учуяла запах жареных колбасок и не могла устоять".

Что если бы лимен потребовал восемь крон или роал? Она не могла ответить. Она подозревала, что отдала все, что имела, таким сильным было ее желание.

Она вцепилась зубами в колбаску, будто боялась, что кто-то отберет. Колбаска была удивительно вкусная — сочная, приправленная специями. Миллилэйн поймала себя на том, что думает, из какого мяса колбаска приготовлена. Лучше всего не думать об этом, сказала она себе. Кристоф мог быть не единственным, у кого возникла идея охотиться на мелках грызунов в парке.

Она отхлебнула пива и снова поднесла шпажку ко рту.

— Миллилэйн?

Она удивленно подняла глаза — Кристоф!

— Я так и подумал, что найду тебя здесь. Я закрыл магазин и вышел глянуть, что это за толпа.

— Продавец колбасок неожиданно появился. Как будто колдун вызвал его дух.

— Да? Понятно…— Он смотрел на недоеденную колбаску в ее руке.

— Извини, Крис.— Миллилэйн выдавила улыбку.— Хочешь откусить?

— Только разочек,— сказал он.— Надеюсь, это не заставит тебя вернуться в очередь.

— Очень скоро все будет продано.— Она протянула ему шпажку, с трудом скрывая свою неохоту, и с напряжением наблюдала, как он откусил от колбаски на дюйм или два. Она испытала большое облегчение, когда он вернул ей остальное, и ей даже стало стыдно этого.

— Клянусь Леди, она вкусная! — сказал он.

— Она должна быть такой. Она стоит пять крон.

— Пять?..

— Я ничего не могла с собой поделать, Крис. Я уловила в воздухе их аромат и побежала, как дикий зверь, и ворвалась в эту очередь! Я толкалась, дралась. Думаю, я заплатила бы все свои деньги за одну колбаску. О Крис, мне так неловко!

— Не извиняйся. Во всяком случае, на что же еще тратить деньги? Кроме того, скоро все изменится. Ты слышала новости сегодня утром?

— Какие новости?

О новом Коронованном! Он должен быть здесь с минуты на минуту. Прямо здесь, проезжая по Хинторскому мосту.

За час до сумерек пение началось снова в центре Ни-мои, тысячи или сотни тысяч голосов выкрикивали с огромной силой:

— Талимон! Талимон! Лорд Талимон! Талимон! Талимон!

Звук этого неистового, ликующего крика катился по склонам удаленного Жимбелукского района и доносился до тихих окрестностей Парка Мифических животных, как огромная неудержимая волна.

Уже третий день как начались Демонстрации в честь нового Коронованного, и сегодняшние беспорядки были самыми неистовыми. Вполне вероятно, что они сопровождались бесчинствами, грабежами, повсеместными разрушениями. Но это почти не беспокоило Ярмуза Хитайна. И без того это был один из самых ужасных дней, которые он пережил за долгий срок своего пребывания в должности хранителя Парка, ниспровержение всего, что он считал правильным, рациональным и разумным. Так зачем ему беспокоиться о незначительном шуме, поднятом какими-то дураками в городе?

На рассвете этого дня Ярмуз Хитайн был разбужен самым юным помощником хранителя, который сказал ему робко:

— Вингол Наила вернулся, сэр. Он ждет у восточных ворот.

— Он много привез с собой?

— О, да, сэр! Три полных грузовых плавуна, сэр!

— Я сейчас буду,— сказал Ярмуз Хитайн.

Вингол Наила, главный полевой зоолог парка, последние пять месяцев исследовал зараженные северные районы центрального Зимроеля. Он не был человеком, которого Ярмуз Хитайн очень любил, поскольку был склонен к нахальству и надменному самодовольству, и всякий раз, когда он подвергался смертельной опасности, преследуя ка кого-нибудь неуловимого животного, он делал все для того, чтобы каждому стало известно, насколько смертельной была эта опасность. Но профессионалом он был превосходным, выдающимся собирателем диких животных, неутомимым, бесстрашным. Как только начали поступать сведения, что незнакомые и нелепые существа вызывают опустошение

в регионе между Хинтором и Дулорном, Наила, не теряя времени, снарядил экспедицию.

Экспедиция была успешной. Когда Ярмуз Хитайн прибыл к восточным воротам, он увидел Наила, с важным видом расхаживающего на другом конце энергетического поля, куда не допускались посторонние и где содержались редкие животные. За пределами этой зоны розовой дымки Наила наблюдал за разгрузкой огромного количества деревянных контейнеров, из которых доносилось всевозможное шипение, рычание, жужжание, повизгивание и поскуливание. Увидев Хитайна, Наила закричал:

— Хитайн! Вы не представляете, что я привез!

— А что вы привезли?

Процесс приема, казалось, уже начался: все работники, которые еще остались, проносили животных Наила в ящиках через ворота к зданию приемного пункта, где их помещали в клетки, пока достаточно не изучат, чтобы отпустить в один из открытых вольеров.

— Осторожно! — кричал Наила, когда двое мужчин, приподнимая массивный контейнер, едва не уронили его на бок. — Если это животное вырвется на свободу, мы все об этом пожалеем, и вы в первую очередь!

Повернувшись к Ярмузу Хитайну, он сказал:

— Это действительно ужасное зрелище. Хищники — только хищники… Зубы, как ножи, когти, как бритвы. Я не понимаю, как мне удалось вернуться живым. Много раз казалось, что пришел мне конец, а я даже не записал ничего в Реестр Душ. Какая была бы потеря, какая потеря! Но вот я здесь. Идите, вы увидите сами.

Да, зрелище ужасное. Все утро и весь день Ярмуз Хитайн был свидетелем невозможного, страшного и неприятного: чудовища, уроды, ужасные аномалии.

— Эти бегали в окрестностях Мазадоны,— сказал Наила, показывая на пару яростно рычащих животных с горящими красными глазами и тремя неимоверно острыми рогами длиной в десять дюймов, растущими на лбу. Ярмуз Хитайн узнал в них по густому рыжеватому меху хайгусов, но никогда он не видел еще хайгусов с рогами или таких злых.

— Мерзкие маленькие убийцы,— сказал Наила.— Я видел, как они бежали за бедным блавом, который просто обезумел, и прикончили его через пять минут, прыгнув на него и вонзив рога ему в живот. Я поймал их, когда они насыщались, а потом явился вот этот, чтобы доесть остатки.— Он указал на темнокрылого канавонга со зловещим черным клювом и единственным сверкающим глазом в середине вытянутого лба: невинный скавенжер, загадочно трансформированный в чудовище из кошмара.

— Видели ли вы что-либо столь же отвратительное?

— Мне не хотелось бы увидеть более отвратительное,— сказал Ярмуз Хитайн.

— Но вы увидите. Вы увидите. Отвратительнее, мерзостнее, ужаснее… Посмотрите на эти клетки.

Ярмуз Хитайн уже не думал, что ему хочется их видеть. Всю свою жизнь он провел с животными, изучая, исследуя их повадки, заботясь о них. Любя их в прямом смысле этого слова. Но эти… эти…

— Посмотрите на этого,— продолжал Наила,— миниатюрный думкар, в десять раз меньше обычного экземпляра и в пятьдесят быстрее. Он не станет сидеть в песке, крутя своей мордой в поисках обеда, нет, это дьявольское маленькое существо, которое догонит вас и в мгновение ока сгрызет вашу ногу до колена. Или этот: манкулан, вы бы узнали?

— Конечно. Но манкуланов нет в Зимроеле.

— Я тоже так думал, пока не встретил этого приятеля на горных дорогах. Очень похож на манкуланов из Стоензора, не так ли? Но по меньшей мере с одной разницей.

Он опустился на колени перед клеткой, в которой находилось округлое существо со множеством ног, и издал низкий рокочущий звук. Манкулан тут же громыхнул в ответ и угрожающе задвигал длинными кинжалообразными иглами, которые покрывали все его тело, словно хотел метнуть их сквозь решетку. Кайл сказал:

— Мало того, что он покрыт колючками. Они ядовиты. Одна царапина — и ваша рука распухла на неделю, по себе знаю. Не знаю только что произойдет, если колючка проникнет глубже, да и не хочу знать. А вы?

Ярмуз Хитайн поежился. Ему стало тошно при мысли, что эти вселяющие ужас существа поселятся в Парке Мифических животных, который был основан, много лет назад как убежище для существ, в основном мягких и безобидных, близких к исчезновению в результате распространения цивилизации на Маджипуре. Конечно, в коллекции парка немало хищников, о чем Ярмузу Хитайну никогда не приходилось сожалеть. В конце концов они были творениями Божьими и если считали нужным убить кого-то, чтобы съесть, это не переходило границ их врожденной злобности. Но эти, эти…

"Порождение зла,— подумал он.— Они должны быть уничтожены!"

Мысль эта поразила его. Ничего подобного прежде не могло прийти ему в голову. Животные — порождения зла? Как могут быть животные злом? Неприятными, опасными — да, но злом не могут быть даже эти твари. Зло должно гнездиться где-то в другом месте — в их создателях. Нет, даже не в них. У тех тоже могут быть основания, чтобы натравить этих тварей на мир, и причина, наверное, не в том, чтобы делать зло ради самого зла, если я не ошибаюсь. Но в чем же тогда зло? И сам себе ответил: "Зло находится повсюду, им насыщен сам воздух, которым мы дышим. Это всеобщее разложение, в котором все мы участвуем. Кроме животных".

— Разве возможно,— спросил Ярмуз Хитайн,— чтобы метаморфы обладали умением выводить такие существа?

— Как оказалось, метаморфы умеют многое такое, что мы не потрудились изучить. Они сидели там, в Пиурифаине, и годами потихоньку готовили этих животных, накапливая их запас. Можете вы представить, каким должно было быть место, где они содержали их всех — зоопарк ужасов, скопище чудовищ? И теперь они оказались так добры, что поделились ими с нами.

Но можем ли мы быть уверены, что эти животные появись из Пиурифаины?

— Я внимательно проследил направление их распространения. Лучи расходятся из района юго-восточнее Илиривойна. Это работа метаморфов, без сомнения. Такого просто не может быть, чтобы две или три дюжины отвратительных новых видов животных появились в Зимроеле в одно и то же время в результате непроизвольной мутации. Мы находимся в состоянии войны.

Это оружие, Хитайн.

Мужчина постарше кивнул:

— Думаю, что вы правы.

— Но самое худшее я оставил напоследок. Идите, посмотрите!

В клетке из тесно переплетенных металлических прутьев так, что он мог видеть сквозь ее стены, Хитайн заметил взбудораженную орду небольших крылатых созданий, бьющихся о стенки решетки, с силой ударявших по ней своими кожистыми черными крыльями, отскакивающих от нее и снова взмывающих вверх для новой попытки. Это были маленькие пушистые твари почти в семь дюймов длиной с непропорционально большой пастью и блестящими красными, похожими на бусинки, глазками.

— Диимы,— сказал Наила.— Я поймал их в двикковом лесу под Боргасом.

— Диимы? — охрипшим голосом переспросил Хитайн.

— Да, диимы. Нашел их в то время, как они поедали двух своих лесных собратьев, которых, полагаю, сами и убили… Так были увлечены пищей, что не заметили, как я подошел. Я усыпил их из своего обрызгивателя и потом собрал. Некоторые из них проснулись прежде, чем я сунул их в ящик. Мне повезло, что мои пальцы уцелели, Ярмуз.

— Я знаю диимов,— сказал Хитайн.— Они два дюйма длиной, полдюйма в ширину. А эти размером с крысу.

— Да. Крысы, которые летают. Крысы, которые едят мясо. Насекомоядные гигантские диимы, а? Диимы, которые не просто клюют и отщипывают, диимы, которые могут ободрать лесного собрата до костей в десять минут. Не милые ли они? Представьте их стаю, залетающую в Ни-мою. Миллион, два миллиона… От них тесно в воздухе, как от москитов. Бросающиеся вниз. Поедающие все на своем пути. Новая эпидемия саранчи… саранчи, питающейся мясом.

Хитайн почувствовал, что успокаивается. Он увидел так много сегодня. Его мозг был перегружен ужасами.

— Они бы сделали жизнь очень трудной,— сказал он мягко.

— Да. Очень, очень трудной. Нам нужно было бы носить доспехи.

Наила засмеялся.

— Диимы — их шедевр, Хитайн. Не нужно бомб, когда можно запустить на своих врагов смертоносных летающих грызунов, а? А?

Ярмуз Хитайн не ответил. Он уставился на клетку беснующихся злых диимов, как будто смотрел в шахту, доходящую до центра мира.

Издалека донеслись возобновившиеся крики:

— Талимон! Талимон! Лорд Талимон!

Наила нахмурился, навострил уши, напрягся, чтобы разобрать слова.

— Талимон? Это они кричат?

— Лорд Талимон,— сказал Хитайн.— Новый Коронованный. Он всплыл три дня назад, и каждый вечер они собирают митинги в его честь возле Нисиморнской Панорамы.

— Здесь работал как-то один Талимон. Это его родственник?

— Это он и есть,— сказал Хитайн.

Вингол Наила, казалось, был оглушен.

— Что? Шесть месяцев назад он выметал дерьмо из клеток, а теперь он Коронованный? Это возможно?

— Любой теперь может стать Коронованным,— спокойно сказал Хитайн.— Но только на неделю или две, так кажется. Возможно, скоро придет ваш черед, Вингол,— он хихикнул.— Или мой.

— Как такое произошло, Ярмуз?

Хитайн пожал плечами. Широким жестом руки он показал на вновь набранных животных Наила, рычащих трехрогих хайгусов, крошечных думканов, одноглазого канавонга, диимов — все странное, пугающее, все напряженное от неутомимого голода и ярости.

— Как все это произошло? — спросил он.— Когда такие чудовища, как эти, натравлены на мир, почему не сделать подметальщиков дерьма Коронованными? Сначала жонглеры, потом подметальщики дерьма, потом зоологи, может быть. Ну, почему нет? Как тебе это нравится? Вингол! Лорд Вингол! Все приветствуют лорда Вингола!

— Оставь это, Ярмуз.

— Ты был в лесу занят своими диимами и манкуланами. Я вынужден был наблюдать, что происходило здесь. Я чувствую, что очень устал, Вингол. Я видел слишком много.

— Лорд Талимон! Представь!

— Лорд тот, лорд этот, лорд кто угодно — нашествие Коронованных весь месяц и также пара Понтификов. Они не держатся долго. Но будем надеяться, что Талимон продержится. По меньшей мере, может быть, он защитит парк,— сказал Хитайн.

— От чего?

— От нападения толпы. Они голодны там, внизу, а здесь, вверху, мы продолжаем кормить животных. Мне говорили, что какие-то агитаторы в городе подбивают народ ворваться в парк и зарезать всех на мясо.

— Вы это серьезно?

— Вероятно, так.

— Но эти животные бесценные… незаменимые!..

— Скажите это голодающему, Вингол,— тихо произнес Хитайн.

Наила посмотрел на него.

— И вы, действительно, думаете, что этот лорд Талимон собирается сдержать толпу, если они решат напасть на парк?

— Он работал здесь когда-то. Он понимает значение того, что мы имеем здесь. Он должен испытывать какую-то любовь к животным, вам не кажется?

— Он чистил клетки, Ярмуз.

— Даже так…

— Может быть, он сам голоден, Ярмуз.

— Положение плохое, но не безнадежное. Еще нет. И в любом случае, какая польза съесть несколько костлявых сигамойнов, димилюков и зампидунов? Один обед на несколько сотен человек — такова цена науки.

— Толпа не рассуждает,— сказал Наила,— и вы переоцениваете своего Коронованного, чистильщика дерьма, мне кажется. Он, может быть, ненавидел это место, ненавидел свою работу, ненавидел вас, ненавидел животных. Также он может решить, что укрепит свое положение, если поведет своих сторонников на холм пообедать. Он знает, как пройти в ворота, не так ли?

— Ну… Я полагаю…

— Все сотрудники знают, где находятся ящики с ключами, как нейтрализовать поле, чтобы по нему можно было пройти.

— Он не станет…

— Он может, Ярмуз. Примите меры. Вооружите людей.

— Вооружить их? Чем? Вы думаете, я храню здесь оружие?

— Это место уникально. Если животные пропадут, их уже никогда не восстановить. На вас ответственность, Ярмуз!

С расстояния, но не такого удаленного, как раньше,— подумал Хитайн,— донесся крик:

— Талимон! Лорд Талимон!

Наила сказал:

— Вы думаете, они идут?

— Он не станет. Он не станет.

— Талимон! Лорд Талимон!

— Уже ближе,— сказал Наила.

В дальнем конце комнаты возникло смятение. Один из хранителей парка вбежал, задыхаясь, с блуждающим взглядом.

— Сотни людей,— кричал он.— Тысячи! Направляются в Жимбелук!

Хитайн почувствовал, как поднимается паника. Он оглядел своих служащих.

— Проверьте ворота. Полностью удостоверьтесь, что все хорошо закрыто. Потом начинайте закрывать внутренние ворота. Всех животных, которые находятся в поле, нужно угнать как можно дальше в северный конец парка. У них там больше возможности спрятаться в лесу. И…

— Это не тот способ,— сказал Вингал Наила.

— Что мы еще можем сделать? У меня нет оружия, Вингол. У меня нет оружия!

— У меня есть.

— Что вы имеете в виду?

Я рисковал своей жизнью тысячу раз, собирая животных для этого парка. Особенно тех, что я привез сегодня. Я намерен защищать их.— Он отвернулся от Ярмуза Хитайна.— Сюда! Сюда, помогите мне с этой клеткой!

— Что вы делаете, Вингол?

— Не обращайте внимания. Идите, проследите за своими воротами.

Не дожидаясь, пока ему помогут, Наила начал затаскивать клетку с диимами на маленькую тележку-плавун, на которой ее ввезли в здание. Хитайн внезапно осознал, каким будет оружие, которое был намерен использовать Наила. Он ринулся вперед, хватая молодого человека за руку. Наила без труда оттолкнул его и, не обращая внимания на резкие протесты Хитайна, выкатил тележку из здания.

Посягатели из города по-прежнему выкрикивали имя своего вождя. Их голоса были слышны все ближе и ближе. "Парк будет уничтожен,— подумал Хитайн, объятый ужасом.— И все же… если Наила действительно намерен"…

Нет. Нет. Он выбежал из здания, пристально вгляделся в сумерки, заметил фигуру Вингола Наила далеко у восточных ворот. Крики теперь были намного громче.

— Талимон! Талимон!

Хитайн увидел толпу, разлившуюся по широкой площади по другую сторону ворот, где каждое утро посетители дожидались часа открытия парка. Причудливая фигура в немыслимых красных одеждах с белой отделкой — это и был Талимон, не так ли? Он стоял наверху какого-то паланкина, безумно размахивал руками, призывая толпу атаковать. Энергетическое поле, окружающее парк, оттолкнет несколько людей или одно-двух животных, но оно не было предназначено для того, чтобы выдерживать напор огромной беснующейся толпы. Здесь попросту не подумали о беснующихся толпах. Но теперь…

— Назад! — закричал Наила.— Отходите прочь! Я предупреждаю вас!

— Талимон! Талимон!

— Я предупреждаю, уходите отсюда!

Они не обращали внимания! Они проталкивались вперед, как стадо обезумевших бидлаков, атакующих без разбора любое препятствие. Хитайн, словно в тумане, видел, как Наила подал сигнал одному из охранников, который на короткое мгновение отключил энергетический барьер. Но Наиле хватило его, чтобы вытолкнуть клетку с диимами на площадь, выдернуть засов, на который закрывалась ее дверца, и отскочить в безопасное укрытие смутного розового тумана,

— Нет,— пробормотал Хитайн.— Нет, даже ради спасения парка, нет… нет…

Диимы устремились из своей клетки с такой быстротой, что одно маленькое животное сливалось со следующим, и они превратились в воздушный поток золотистого меха и ужасных черных крыльев.

Они поднимались вверх на тридцать, сорок футов, потом разворачивались и с неистовой силой и ненасытной жадностью вонзались в первые ряды толпы, как будто они месяцы ничего не ели. Те, которые подверглись нападению, поначалу, казалось, не поняли, что с ними произошло, они пытались отогнать диимов, раздраженно отмахиваясь руками, как от надоедливых насекомых. Но диимов было не так легко отогнать. Они ныряли, кусали, отрывали куски мяса и поднимались, чтобы жадно проглотить свою добычу, и снова бросались вниз. Новый лорд Талимон, истекающий кровью из дюжины ран, свалился со своего паланкина и растянулся на земле. Диимы заканчивали, возвращаясь к тем в передней линии, кто уже был ранен, снова разрывая их мышцы и мягкие ткани под ними.

— Нет,— снова и снова повторял Хитайн на своем безопасном месте за воротами.— Нет. Нет. Нет.

Яростные маленькие существа были безжалостными. Толпа обратилась в паническое бегство, люди пронзительно кричали, разбегались в разные стороны в хаосе сталкивающихся тел, ищущих дорогу к отступлению назад, в Ни-мою, а те, которые падали, лежали в ярко-красных лужах, так как диимы пикировали и пикировали снова. Некоторые лежали уже обглоданные до костей с остатками кусочков мяса, которые тоже уничтожались. Хитайн услышал рыдания и не сразу понял, что рыдает он сам.

Потом все было кончено. Неестественная тишина воцарилась на площади. Толпа разбежалась, жертвы на мостовой уже не стонали; диимы, насытившиеся, кружили над площадью, взмахивая крыльями, потом поднялись все в ночное небо и улетели. Бог знает куда.

Ярмуз Хитайн, дрожащий, трясущийся, медленно пошел от ворот. Парк был спасен. Повернувшись, он посмотрел на Вингола Наила, который стоял, как ангел мщения, с раскинутыми руками и ярко горящими глазами.

— Вы не должны были этого делать,— сказал Хитайн голосом, настолько срывающимся от перенесенного потрясения, что он с трудом выдавливал из себя слова.

— Они уничтожили бы парк.

— Да, парк спасен. Но посмотрите… посмотрите…

Наила пожал плечами:

— Я предупредил их. Как я мог позволить им разрушить все, что мы здесь создали, только чтобы съесть немного свежего мяса?

— Все равно, вы не должны были этого делать.

— Вы так думаете? Я ни о чем не жалею, Ярмуз. Ни о чем.

Он обдумывал это минуту.

— О, есть одно. Я хотел бы, чтобы у меня было время отделить несколько диимов для нашей коллекции. Но не было времени, а теперь они все далеко, а у меня нет желания возвращаться в Боргас и искать там других. Я больше ни о чем не жалею, Ярмуз. И у меня не было другого выбора, как отпустить их. Они спасли парк. Как могли мы позволить этим сумасшедшим уничтожить его? Как, Ярмуз? Как?

Когда они, наконец, достигли Хинтора, Валентайн приказал Азенхарту сделать остановку не в самом городе, а на другом берегу реки, в южных окрестностях Хот Хинтора, где находились всякие геотермальные чудеса: гейзеры, фумаролы, кипящие озера. Ему хотелось войти в город неспешно, размеренно, дав так называемому Коронованному, который правил здесь, предупреждение о своем прибытии.

Не то чтобы его появление могло стать чем-то неожиданным для самозванного лорда Симпетурна. Во время путешествия вверх по Зимру из Ни-мои Валентайн не делал секрета ни из того, кто он, ни из цели своего похода. Он снова и снова останавливался в больших городах вдоль реки, встречаясь с городским руководством, которое в них еще оставалось, и получая заверения в поддержке войск, которые будут набраны и отражения угрозы метаморфов.

И на всем его пути, даже в тех городах, где он не останавливался, население выбегало посмотреть на императорский флот, следующий мимо по пути в Хинтор, помахать вслед и крикнуть:

— Валентайн Понтифик! Валентайн Понтифик!

Гнетущим было это путешествие, поскольку даже с реки было видно, что когда-то живые и процветающие города — всего лишь призраки, склады доков, пустые, с выбитыми окнами, безлюдными базарами, дорогами вдоль берега, заросшими сорняками. И где бы он ни выходил на берег, всюду видел, что люди, оставшиеся в этих городах, хоть и кричали и махали, были лишены надежды. Глаза у них безрадостны и потуплены, плечи опущены, лица отчаявшиеся.

Когда же он ступил на берег в фантастическом местечке рокочущих гейзеров и шипящих, булькающих термальных озер и клубящихся облаков бледно-зеленого газа, каким был Хот Хинтор, Валентайн увидел еще кое-что на лицах собравшихся на набережной: выжидающий, любопытный взгляд, словно они предвкушали какое-то спортивное состязание.

Валентайн знал, что им не терпится посмотреть, какой прием окажет Понтифику лорд Симпетурн.

— Мы будем готовы отправиться через пару минут, ваше величество,— крикнул Шанамир.— Плавуны спускаются по крепостному валу.

— Плавуны не потребуются,— сказал Валентайн.— Мы войдем в Хинтор пешком.

Он услышал знакомый вздох ужаса Слита, увидел знакомое раздраженное выражение на его лице.

Лизамона Халтин покраснела от досады. Залзан Кавол бросил сердитый взгляд. Карабелла тоже выказывала тревогу. Но никто не посмел возразить ему. Никто давно уже ему не возражал. И не столько потому, что теперь он был Понтификом, подумал он. Смена одного броского титула на другой была, действительно, делом простым. Это происходило скорее потому, что он, по их мнению, с каждым днем глубже и глубже погружается в царство, куда они попасть не могли. Он становился непонятным для них. Что касается его самого, то он чувствовал себя выше всяких настоящих забот о безопасности: неуязвимым, непобедимым.

Делиамбер спросил:

— По какому мосту мы войдем, ваше величество?

Их было четыре в поле зрения. Один из кирпича, един, арочный, из камня, еще один, который был уже всех, мерцающий и полупрозрачный, словно сделанный из стекла, и самый ближний — воздушное творение из легких раскачивающихся канатов.

Валентайн посмотрел на каждый из них, потом на башни Хинтора с квадратными вершинами далеко за рекой. Арочный мост из камня, заметил он, казалось, был разрушен в середине. Еще одна задача Понтифику, подумал он, вспомнив, что титул его в древние времена означал "Строитель Мостов".

Он сказал:

— Я знал когда-то названия этих мостов, добрый Делиамбер, но забыл их, Напомните мне.

— Тот, что справа, ваше величество, Мост Снов. Ближе к нам Мост Понтифика, а рядом с ним — Хинторский мост, — который поврежден, и им нельзя воспользоваться. Тот, что выше — по течению,— Мост Коронованного.

— Ну, тогда давайте выберем Мост Понтифика! — сказал Валентайн.

Залзан Кавол и несколько его товарищей скандаров шли впереди. За ними шагала Лизамона Халтин, потом Валентайн неторопливой походкой, Карабелла рядом с ним. Делиамбер, Слит и Тизана шли следом за ними. Остальная часть маленького отряда замыкала шествие. Толпа, становившаяся все больше, следовала вблизи, держась по собственной воле в некотором отдалении.

Когда Валентайн приблизился к началу моста, худая темноволосая женщина в полинявшем оранжевом халате отделилась от зрителей и подошла к нему, крича:

— Величество! Величество!

Ей удалось приблизиться к нему на дюжину футов, когда Лизамона Халтин остановила ее, схватив одной рукой и оторвав от земли, словно она была детской куклой.

— Нет… подождите… — бормотала женщина, когда Лизамона собралась было швырнуть ее в толпу.— Я не хочу ничего плохого… У меня подарок для Понтифика…

— Отпусти ее, Лизамона,— спокойно произнес Валентайн, подозрительно хмурясь.

Лизамона отпустила женщину, но осталась рядом с Понтификом, держась наготове. Женщина дрожала так, будто с трудом держалась на ногах. Ее губы двигались, но с минуту она ничего не говорила. Потом сказала:

— Вы правда лорд Валентайн?

— Я был лордом Валентайном. Теперь я Валентайн Понтифик.

— Конечно, конечно… Я знала это. Говорили, что вы погибли, но я никогда в это не верила. Никогда! — Она поклонилась. — Ваше величество! — Она все еще дрожала. Она казалась совсем молодой, хотя этого нельзя было сказать с уверенностью, поскольку голод и лишения обозначили глубокие морщины на ее лице, а кожа была бледнее, чем у Слита. Она вытянула руку — Меня зовут Миллилэйн. Я хотела отдать вам это.

Что-то похожее на кинжал из кости, длинное, тонкое, заостренное на конце, лежало на ее ладони.

— Убийца! — прокричала Лизамона и подалась вперед, словно хотела наброситься на нее.

Валентайн поднял руку.

— Подожди,— сказал он.— Что у тебя там, Миллилэйн?

— Зуб… святой зуб… зуб водного короля Маазмоорна…

— А-а!

— Охранять вас. Направлять вас. Маазмоорн — величайший из водных королей. Этот зуб драгоценный, ваше величество.— Теперь ее трясло.— Я думала сначала, что неправильно поклоняться ему, что это богохульство, что это преступно. Но потом я узнала: они — не зло, водяные короли, ваше величество! Они истинные хозяева! Мы принадлежим им! Мы и все остальные, кто живет в Маджипуре. И я отдаю вам зуб Маазмоорна, ваше величество, величайшее из всех, высшей Силы…

Карабелла тихо сказала:

— Нам нужно идти дальше, Валентайн.

— Да,— отозвался он, протянул руку и мягко взял зуб у женщины. Зуб был, наверное, дюймов десять длиной, странно холодный на ощупь, словно сверкающий внутренним светом. Когда Валентайн сжал его в кулаке, ему показалось на мгновение, что он слышит звон далеких колоколов или чего-то, что могло быть колоколами, хотя их звучание было совсем не таким, какое приходилось слышать у других колоколов. С важностью он произнес: — Спасибо, Миллилэйн. Я буду дорожить им.

— Ваше величество… — прошептала она и, покачиваясь, отошла в толпу.

Он медленно пошел дальше по мосту в Хинтор. Путь через реку занял час или больше. Задолго до того, как он достиг другой стороны моста, Валентайн увидел толпу, собравшуюся там в ожидании его. И это не были просто зеваки, понял он, поскольку те, что стояли впереди, были одинаково одеты в золотисто-зеленую форму — цвета Коронованного. Это были войска… войска Коронованного лорда Симпетурна.

Залзан Кавол, нахмурившись, оглянулся.

— Ваше величество? — сказал он.

— Продолжай идти,— сказал Валентайн.— Когда дойдешь до первого ряда, пропустишь меня и останешься рядом.

Он почувствовал, как рука Карабеллы в страхе сжала его запястье.

— Ты помнишь,— сказал он,— в начале войны за восстановление, когда мы шли в Пендиванию и увидели десятитысячную толпу ополченцев, поджидавших нас у ворот? А нас было всего несколько десятков.

— Это не Пендивания. Пендивания не восставала против тебя. И не было лже-Коронованного, ожидавшего тебя у ворот, а только жирный запуганный мэр провинции.

— Это все равно,— сказал Валентайн.

Он дошел до конца моста. Дорогу преградили отряды в золотисто-зеленой форме. Офицер в первой шеренге, глаза которого были полны страха, хрипло закричал:

— Кто вы такие, что входите в Хинтор без разрешения лорда Симпетурна?

— Я Понтифик Валентайн. И мне не нужно ничье разрешение, чтобы войти в город Маджипуры.

— Коронованный лорд Симпетурн не позволит вам пройти дальше этого моста, незнакомец!

Валентайн улыбнулся.

— Как может Коронованный, если он Коронованный, противоречить слову Понтифика? Давай, парень, отойди в сторону!

— Этого я не сделаю. Потому что вы не больше Понтифик, чем я.

— Ты запрещаешь мне? Я думаю, что ваш Коронованный должен сделать это сам,— спокойно произнес Валентайн.

Он пошел вперед, охраняемый с боков Залзаном Каволом и Лизамоной Халтин. Офицер, споривший с ним, неуверенно посмотрел на солдат справа и слева от него и выпрямился сурово. Солдаты сделали то же самое. Их руки нарочито потянулись к прикладам ружей. Валентайн продолжал идти. Они отступили на полшага, продолжая строго смотреть на него. Валентайн остановился. Первая шеренга расступилась, когда он снова шагнул вперед.

Ряды разомкнулись, и маленький коренастый мужчина с грубыми красноватыми щеками предстал перед ним. Он был одет в белый халат Коронованного поверх зеленого камзола. На непокрытый хохолок черных волос была надета усеянная звездами корона.

Он поднял обе руки вверх, выставив наружу ладони, и громко закричал:

— Достаточно! Ни шагу дальше, самозванец!

— И кто уполномочил вас отдавать такие приказы? — любезно спросил Валентайн.

— Я сам, поскольку я Коронованный лорд Симпетурн!

— О! Вы Коронованный, а я самозванец? Я не понял, по чьей воле тогда вы Коронованный, лорд Симпетурн?

— По воле Бога, который назначил меня править в это время вакансии на Горе Замка.

— Ясно,— сказал Валентайн.— Но я ничего не знаю о такой вакансии. Есть Коронованный по имени лорд Хиссун, который занимает должность по законному назначению.

— Самозванец не может делать законных назначений,— возразил Симпетурн.

— Но я Валентайн, который был Коронованным до него и который теперь Понтифик,— также по воле Бога, как общепризнанно.

Симпетурн мрачно ухмыльнулся.

— Вы были самозванцем, когда заявили, что вы Коронованный, и самозванец теперь!

— Может такое быть? Тогда все принцы и лорды Горы, Понтифик Тиверас, вечное ему пребывание в Истоках, и моя собственная мать Леди ошибалась, приветствуя мое провозглашение?

— Я говорю: вы обманули их всех, и проклятие, которое спустилось на Маджипуру, лучшее доказательство этого. Валентайн, которого назначили Коронованным, был смуглым человеком, а посмотреть на вас, так волосы у вас отливают зелотом!

Валентайн засмеялся.

— Это старая история, дружище! Конечно, вам известно о колдовстве, которое лишило меня моего тела и поместило в это!

— Так говорите вы.

— И с этим согласились Силы королевства.

— Тогда вы мастер обмана,— сказал Симпетурн.— Но я не стану больше тратить на вас время, поскольку у меня срочные дела. Уходите, возвращайтесь в Хот Хинтор, садитесь на свои корабли и уплывайте вниз, по реке. Если вас обнаружат здесь к этому времени завтра, вы очень пожалеете об этом.

— Я уеду довольно скоро, лорд Симпетурн. Но сначала я должен попросить вас об услуге. Эти ваши солдаты, Рыцари Деккерета — так вы их называете? Они нужны нам на востоке, на границах Пиурифаины, где Коронованный лорд Хиссун собирает армию. Идите к нему, лорд Симпетурн, поступайте под его командование, делайте то, что он попросит. Мы осознаем то, что сделано вами для создания этого войска, и мы не отнимаем вашего главенства над ним. Но вы должны стать частью большой силы.

— Вы, должно быть, сумасшедший.

— Я думаю иначе.

— Оставить свой город беззащитным? Преодолеть тысячи миль, чтобы отказаться от своей власти в пользу какого-то узурпатора?

— Это необходимо, лорд Симпетурн.

— В Хинторе я один решаю, что необходимо!

— Это должно измениться,— сказал Валентайн. Он легко скользнул в полудремное состояние транса и отправил тончайший усик энергии своего разума к Симпетурну, покрутил им и вызвал хмурое выражение смущения на его красноватом лице. Он послал в мозг Симпетурна образ Доминина Баржазида, носящего тело, которое когда-то было его собственным, и сказал: — Вы узнаете этого человека, лорд Симпетурн?

— Это… это… это бывший лорд Валентайн!

— Нет! — сказал Валентайн, и метнул удар всей своей умственной силы в лже-Коронованного Хинтора.

Симпетурн покачнулся и чуть было не упал, но ухватился за людей в золотисто-зеленом, стоявших рядом с ним. Цвет его щек становился все темнее, пока не стал пурпурным — цвета перепевшего винограда.

— Кто этот человек? — сказал Валентайн.

— Это брат Короля Снов,— прошептал Симпетурн.

— И почему он носит черты бывшего лорда Валентайна?

— Потому что… потому что…

— Говори же!

Симпетурн осел, так что колени его подогнулись, а трясущиеся руки свисали почти до земли.

— Потому что он украл тело Коронованного во время узурпации и до сих пор носит его… по милости и соизволению человека, которого он сверг. И кто тогда я?

— Вы лорд Валентайн,— жалко пролепетал Симпетурн.

— Неправильно! Кто я, Симпетурн?

— Валентайн… Понтифик… Понтифик Маджипуры…

— Действительно. Наконец-то! И если я Понтифик, кто же Коронованный?

— Как… скажите… вы, ваше величество.

— Я говорю: это лорд Хиссун, который ждет тебя в Ни-мое, Симпетурн. Уходи, собирай своих рыцарей, веди свою армию на восток, служи своему Коронованному, как он пожелает. Иди, Симпетурн! Иди!

Он послал последней толчок энергии в Симпетурна, который заметался, затрясся и, наконец, упал на колени.

— Величество… величество… простите меня…

— Я проведу ночь или две в Хинторе,— сказал Валентайн, — и посмотрю, чтобы все было в порядке. А. потом, думаю, я должен идти дальше на запад, где меня ждет работа.— Он обернулся и увидел Карабеллу, смотревшую так, словно у него выросли крылья. Он улыбнулся и поцеловал ее.

"Как это иссушает! — подумал он.— Хороший бы кубок или два вина, если только у них в Хинторе есть что-нибудь".

Валентайн опустил глаза на зуб дракона, который держал в руке все это время, и легко пробежал по нему пальцами. Он снова услышал звон колоколов, и ему показалось, что внутри его души мощно взмахнули крылья. Осторожно завернув зуб в кусок цветного шелка, взятый у Карабеллы, он протянул его ей, сказав:

— Храни это, миледи, пока я снова не попрошу его у тебя. Мне кажется, он будет очень нужен мне.— Взглянув в толпу Валентайн выхватил взгляд Миллилэйн, которая дала ему этот зуб. Ее глаза неотрывно смотрели в его глаза и горели пугающей напряженностью, словно она с трепетом и восторгом смотрела на некое божественное существо.