В начале был граф, сходный более с алмазом, нежели с графитом. И каждый узел этого графа был четырехвалентен, то есть связан четырьмя ребрами с четверкой других узлов. Если считать по ребрам, то кратчайший замкнутый путь от одного узла обратно к нему же представлял собою петлю из шести ребер. Каждый узел принадлежал к двадцати четырем таким петлям, а также к сорока восьми петлям длиной восемь ребер каждая и четыремстам сорока восьми — длиной десять ребер каждая. Но у ребер не было четко выраженной формы или длины, а узлы не занимали никаких определенных позиций; порожден граф был единственно фактом наличия связей между узлами. Модель связей повторялась бесконечно. И это было все.

В начале? Подумав немного. Касс[1] поправила себя: такова была версия событий, какую ей преподали в детстве и какую она тогда запомнила, но сейчас она предпочитала осторожничать. Правила Сарумпета позволяли проследить историю Вселенной вспять во времени почти до самого Алмазного Графа. Там было все, о чем только можно было мечтать в эпоху Большого Взрыва: низкий уровень энтропии, бездонная сокровищница новорожденных частиц, стремительно расширявшееся пространство. А вот стоило ли вообще заходить по этим вешкам так далеко назад, вопрос отдельный.

Касс еще немного покрутила похожую на пчелиные соты модель графа во тьме внутри головы. Отринув детское восприятие мира, она оказалась неспособна определить, в какую же эпоху своей собственной жизни существует. Таков был один из несущественных побочных эффектов долголетия: пробуждение смахивало подчас на попытку отыскать путь домой по улице, застроенной десятком тысяч точно таких же зданий, и только одно из них могло быть ее пристанищем. По ту сторону век, вне сомнения, находились ключи к разрешению этой трудности, но сейчас это ее мало занимало; прежде чем стряхнуть с себя сонное оцепенение, ей требовалось вернуться к настоящему, следуя особой внутренней логике воспоминаний.

Правила Сарумпета позволяли применить понятие квантовой амплитуды к вероятности того, что за произвольно взятым графом последует любой иной. Среди прочего правила предсказывали, что, если в графе имеется петля из трех трехвалентных узлов, перемежаемых тремя пятивалентными, его наиболее вероятные потомки унаследуют эту модель, однако произойдет ее сдвиго-перенос на примыкающее множество узлов. У такой петли было специальное имя: фотон. Правила предсказывали, что фотон будет способен перемещаться. Куда? А во всех направлениях с равной вероятностью. Чтобы направить фотон в нужную точку, требовалось уже немножко попотеть, составляя суперпозицию сущего роя различных версий, которые накладывались и компенсировали эффекты одна другой по мере передвижения во всех направлениях… всех, кроме одного, предпочтительного.

Другие модели вели себя сходным образом, их симметрии и взаимодействия с превосходной точностью соответствовали свойствам известных элементарных частиц. И каждый граф оставался просто графом, набором узлов и взаимосвязей. А пустоты в алмазной решетке жили своей жизнью.

В нынешнем своем состоянии Вселенная существенно отдалилась от Алмазного Графа. Но даже участок почти абсолютного вакуума на межзвездном просторе обязан был своей почти идеально евклидовой геометрией тому обстоятельству, что возник он как суперпозиция множества графов, сметанных между собою виртуальными частицами. И пусть даже идеальный вакуум при всей его сложности был изучен и количественно охарактеризован, процессы в большей части реального пространства совершенно неконтролируемым образом расходились с этим идеалом. Пространство это было подернуто вечной рябью гравитационных волн, простреливалось космическими лучами, загрязнялось беглянками — молскулами и нейтрино.

И вот Касс прибыла на Станцию Мимоза, расположенную в половине светового года от голубого субгиганта, давшего ей название,[2] а от Земли удаленную на триста семьдесят световых лет. Здесь Райнци и его коллеги возвели противошумовую заслонку.

Касс открыла глаза. Портал, как и прежде, висел там, где ложе сужалось и уходило в стену. Чуть повернув голову, она могла взглянуть сквозь него на Квиетенер[3]: синее сияние отражалось от оболочки в миллионе километров отсюда. На Станции Мимоза свободного места было так мало, что ей пришлось воплотиться в теле ростом не более двух миллиметров и обозревать окружающее под более острым углом, чем обычно. Невесомость, вакуум, размеры крохотного насекомого… но ей было на диво легко: вес тела уменьшился тысячекратно ощутимее, чем площади поперечных сечений мускулов и сухожилий. Перегрузки и напряжения, какие довелось бы ей испытать в любом физическом столкновении, были смехотворны: даже влетев прямиком в керамическую стену, она почувствует меньше, чем перышко, остановленное заслоном из цветочных лепестков.

Жаль, что такой же, почти волшебной, гибкости не стоило ожидать от переговоров с местными. Она покидала Землю без всякой уверенности, что хоть кто-то из мимозанцев заинтересуется ее предложением и усмотрит в нем практическую пользу. Но лишь в последние несколько дней она понемногу начала отдавать себе отчет в том, как вероятен прямой и болезненный отказ. Она могла бы выступить с докладом, не выходя из дома, но требовалось поистине стоическое терпение, чтобы смириться с задержкой в семьсот сорок лет на каждую реплику дискуссии. Могла воспользоваться Суррогатом, превосходно информированным и натасканным, но, разумеется, лишенным собственного интеллекта — он бы ходатайствовал вместо нее. Но, обуреваемая смесью нетерпения и собственнических чувств, она бросилась сюда физически, как в омут с головой.

И теперь до вынесения вердикта осталось менее двух часов.

Она отстегнулась и поплыла прочь от ложа. Мыться или удалять из тела отходы не было нужды. Да и потом, с того самого момента, как она прибыла на станцию в форме пучка ультрафиолетовых импульсов, предваренного заголовочным пакетом с требованием воплощения почти в любых мыслимых условиях, мимозанцы вели себя неизменно вежливо и обходительно, и Касс не хотела понапрасну тревожить их просьбами о подобных фривольных излишествах. Снабженное системами рециркуляции тело и место для сна — вот и все, что ей было нужно для счастья. Оболочка, вместившая ее, была герметична, способна противостоять вакууму, и не нуждалась ни в какой пище, кроме световой энергии. К этому телу нужно было привыкнуть, но, в конце концов, разве там, на Земле, нет нужды свыкаться с обычаями и климатом незнакомой прежде территории? Здесь же, на Станции, требовать пищи и места, чтобы испражниться, было бы так же грубо и глупо, как, явившись погостить в любое место на Земле, настаивать, чтобы тебе подавали на завтрак любимые с детства блюда.

Круглого сечения туннель, едва ли шире, чем было в длину ее собственное тело, соединял спартанские апартаменты гостьи с палатой, где она могла подключиться к программному обеспечению, привезенному с Земли, а уже с его помощью — пообщаться и с обитателями Станции. Она начала спуск в это подобие буровой скважины, цепляясь за стену всеми конечностями, но то и дело чуть ощутимо ударялась головой, локотками или коленцами.

На входе в палату ей показалось, что она выныривает из горловины узкой темной норы и парит над бескрайними лугами под облачным небом. Иллюзия была аудиовизуальной, поскольку звук кодировался в радиоволновом диапазоне, но — без силы тяжести, которая могла бы притянуть ее к сокрытой под лугом керамической основе палаты, — чрезвычайно убедительной. Всего-то и нужно, что пара клочков травы да несколько весело стрекочущих насекомых, и вот она уже наполовину уверилась, будто обоняет воздух, напоенный ароматами позднего лета. Хм. А если бы этот пейзаж объял ее до глубины души, до памяти об ощущениях старого тела ростом в добрых два метра, жадно поглощавшего сдобренную фруктами овсянку после утомительного заплыва через озеро Чалмерс? Было бы это актом предательства… по отношению к кому? Самой себе? Ха. Коль скоро она мерно дрейфует над всем этим успокаивающим пейзажем, не теряя чувства реальности, почему бы и не продвинуться немного дальше?..

Она заставила себя отвлечься от этих мыслей, втайне оставшись рада, что они ее преследуют. Сейчас, когда существуют легкодоступные средства мгновенно придать себе любую мыслимую форму, единственный путь сохранять самоидентичность — это воздвижение собственных границ и препонов. Собственно, стоит тебе потерять охоту мучить себя вопросами, а правильно ли они прочерчены и в нужном ли месте вознесены, как ты тут же сведешь себя к эквиваленту старого Человека Разумного, у которого вообще не было никакого выбора и разнообразия.

На небольшом расстоянии от выхода из норы стояла, сложив руки на груди и слегка улыбаясь, мраморная статуя, представлявшая Райнци. Касс жестом поприветствовала посланника, и статуя ожила: белый мрамор на глазах обрел текстуру и оттенок человеческой кожи. Райнци, между прочим, уже несколько поколений не общался ни с кем, обладавшим не то что живой кожей, а даже ее симуляцией. Впрочем, Касс не была сведуща в локальных коммуникационных протоколах Мимозанской Станции, а потому предпочла обходиться визуальным диалектом, который применялся на Земле.

— Мы оповестим вас о нашем решении в девять часов, как и обещали, — сказал посланник, — но надеемся, что вас не слишком отягчит маленькое предварительное совещание. Дело в том, что среди нас есть те, кто не уверен в полноте достигнутых результатов и настаивает, что остались еще не до конца проясненные проблемы. Начало встречи в половине восьмого.

Посланник вежливо склонил голову и снова застыл, не дожидаясь ответа.

Касс постаралась не придать слишком большого значения неожиданным переменам графика. Неприятно, конечно, что ее временные хозяева не смогли прийти к окончательному решению, но, с другой стороны, они же не собираются мучить ее неизвестностью дольше ожидаемого. Да, она уже изложила им во всех подробностях каждый этап и аспект эксперимента, которым были заняты ее мысли почти три десятилетия, а теперь они с бухты-барахты возжелали услышать от нее нечто новое и существенное, дав ей всего двадцать минут на подготовку. Ну и что? Нет повода тревожиться. Какие бы изъяны ни отыскались в предоставленном ею анализе, у нее будет шанс их исправить.

Все же ее уверенность была заметно поколеблена, и она никак не могла отрешиться от мыслей о вероятном провале. Проведя здесь месяц, она не испытала еще ни одиночества, ни тоски по дому, решив, что уплатит эту цену по возвращении. Даже для неторопливых Воплощенных семьсот сорок лет — значительный промежуток… Ее друзья, оставшиеся на Земле, переживут за это время столько перемен, что у нее уйдет тысяча лет на преодоление отставания и отчуждения. Тысяча — это еще в лучшем случае.

Она верила, что сумеет это преодолеть, изжить потери… но лишь постольку, поскольку у нее было что им противопоставить. Она была Одиночкой. Это означало, что все решения она принимает сама и только сама. И знает им цену. Но, как только поймешь, что у такой ситуации есть и труднодостижимые иначе преимущества, так сразу и почувствуешь гордость за любой свой выбор, кроме откровенно идиотского, вместо того, чтобы восставать против нее.

А что, если мимозанцы отвергнут ее предложение? Спору нет, перенестись через сотни световых лет, воплотиться в теле насекомого, способного обитать даже в вакууме, оторваться от всего, что было родным и близким в ее мире, в надежде, что это поможет быстрей всего проверить оселком практики ее революционные идеи — поступок бесстрашный и романтический. Ну и что? Как долго она сможет черпать утешение в простом осознании его смелости, понимая, что все надежды рухнули?

Она свернулась в клубочек и попыталась расплакаться. Ей это было нелегко. Слез она пролить не могла, а рыдания, отражаясь от затянутого мембранами ротового отверстия, превращались в подобие комариного писка. Но рудиментарные легкие работали, двигались, подрагивали, и это даровало ей некоторое облегчение. Она не полностью стерла воспоминания о земном теле из разума, слишком уж прочно врезались способы выражения эмоций даже в нынешнюю его форму. Это было как ощущать фантомную боль в ампутированной конечности — не так убедительно, как симуляция, но вместе с тем достаточно правдоподобно, чтобы почувствовать… разницу.

Наплакавшись, Касс распрямила конечности и поплыла над лугами дальше, как семя одуванчика, такая же тихая и светло-прозрачная, как и всегда после прибытия.

Она знала то, что тогда, раньше, узнала о Квантовой теории графов. Какие бы откровения она ни была способна извлечь из этого ошеломляюще сложного массива информации, она это уже сделала. Давно. Но если мимозанцы отыскали вопрос, на который у нее нет ответа, выскажут сомнение, какое она не в состоянии будет развеять, это значит, что у нее появился шанс научиться чему-то новому.

И пускай даже они отошлют ее восвояси ни с чем, она вернется не с пустыми руками.

Пока ионный скутер нес ее через миллион километров до Квиетенера, Касс впервые за эти годы наслаждалась открывшимся зрелищем. Ускорение скутера составляло 1,25g, но кресло казалось таким удобным и мягким, будто она плыла… плыла в темной воде под чужими небесами. Даже на расстоянии в половину светового года Мимоза сверкала в десять раз ярче полной луны, как ослепительная фиолетовая игла, пронзающая непроглядную черноту. Поодаль, там, где сияние это не затмевало звезды, солнц все равно было так много, что она оставила попытки угадать очертания созвездий. Любой контур, какой она могла представить, соединяя звезды мысленными линиями, был ничем не предпочтительней альтернативного, а потом и третьего, за ним четвертого. Это походило на суперпозицию графов, в которой есть возможность выбора разных наборов ребер, соединяющих одни и те же узлы. Когда она только прибыла сюда, то обзавелась привычкой искать на пределе видимости свою родную звезду, наблюдая в пугливом восхищении, как та дрожит и мерцает, едва различимая даже в тысячекратном увеличении, доступном ее глазам. А теперь — позабыла все ориентиры, какими пользовалась, чтобы ее найти. Больше того: ей и вовсе не хотелось запрашивать эти ориентиры у навигационных программ. Солнце больше не было единственным маяком уверенности и надежности в ее мире. А скоро она снова увидит его вблизи, как привыкла.

Каждый раз, когда намеченная Ливией стадия эксперимента подходила к завершению, Касс отсылала со сводкой новостей маленький взвод цифровых курьеров к семи поколениям своих предков и потомков, а заодно и друзьям в Чалмерсе. Она и сама принимала много десятков таких посланцев, главным образом от Лизы и Томека. Слухи и сплетни были противоречивы, но все равно очень приятны. Шли годы, и у друзей наверняка нарастала неуверенность — а стоит ли вообще продолжать это странное занятие — кричать в пустоту? Путешествуй она в физическом теле (как до сих пор поступала горстка Древних), по возвращении ее бы с головой засыпали горы накопившейся за века почты. Сведенная к бестелесному безвременному сигналу en route,[8] она не имела выбора: ей предстояло ступить в неизвестное будущее без подготовки. Возвращение домой виделось самой сложной задачей из всех когда-либо стоявших перед нею. Впрочем, теперь она была почти уверена, что время, проведенное здесь, стоило этой жертвы.

За полчаса до прибытия на место Касс свернулась клубочком и вжала голову в кресло. Выхлоп двигателя казался едва видимым факелом, бледней спиртового пламени при дневном свете, но она знала: стоит только перегнуться вниз и сунуть руку в поток плазмы, как все сомнения насчет уязвимости мимозанской телесной оболочки будут развеяны.

Она видела, как впереди вырастает громада Квиетенера — серебристая сфера, в которой отражался голубой пламень Мимозы. Вокруг нее крутился рой сфер поменьше, как правило, парных, неброских цветов и куда меньшей яркости. Почти невидимые привязи скрепляли сферы-близнецы, позволяя им обращаться друг возле друга, пока ионные двигатели осторожно уравновешивали слабую хватку гравитации Квиетенера так, чтобы центр масс каждой пары сфер оставался неподвижен относительно далеких звезд.

Квиетенер позволял провести эксперименты, невозможные в любом другом месте во Вселенной. Правильно подобранное распределение материи и энергии могло искривить пространство-время любым разрешенным уравнениями Эйнштейна способом, а вот создание нужного состояния квантовой геометрии оказалось куда менее тривиальной задачей. Это нельзя было назвать формовкой пространства-времени по аналогии с формовкой металлического изделия из сляба в литейном цеху. Процесс требовалось контролировать с такой же степенью точности, как и путь частиц в двухщелевом интерференционном опыте.[9] Правда, в квантовой геометрии размер «частиц» был на двадцать пять порядков меньше атомного. Испарить, ионизировать или иным способом разделить их для исследования поодиночке не представлялось возможным. Отсюда следовало, что с ранее указанной степенью точности придется перемещать объекты, эквивалентные для целей опыта чурбанке стали весом десять тонн.

Очистка исходного вещества могла в этом помочь, и Квиетенер как нельзя лучше выявлял любые примеси и загрязнения. Обычная материя и магнитные поля поглощали или отражали заряженные частицы, а оболочки экзотических ядер, уловленные в ловушки гамма-лучевых лазеров в состояниях, распад из которых был возможен только после поглощения нейтрино, собирались в обогащенную фракцию, выделенную из миллиардов им подобных — те пребывали в вечном странствии, и замедлить их могла, пожалуй, лишь свинцовая преграда толщиной в галактику.

Гравитационные волны проходят сквозь любые объекты, и единственным оружием против них может служить встречный волновой пакет, подобранный так, чтобы погасить первый. Со случайными катаклизмами космического масштаба — например, вспышками сверхновых или падением звезд в черные дыры в центрах далеких галактик, — приходилось мириться. Однако более или менее постоянный поток гравитационных волн от местных двойных звезд был циклическим и, следовательно, предсказуемым. К тому же слабым. Поэтому Квиетенер окружали рои противонаправленных источников на орбитах, подобранных так, чтобы растягивать пространство в центре установки в те моменты, когда имитируемые ими космические тела воздействовали на нее, и так далее.

Пролетая всего в паре километров от одного такого источника, Касс увидела его скалистую поверхность сложной формы, выдававшую происхождение из мимозанского пояса астероидов. Любой фрагмент космического мусора, крутившийся в системе Мимозы, был постепенно — за тысячу лет без малого — вытянут из ее гравитационного колодца и доставлен сюда. Инициатором процесса выступил пакет спор микронного размера, заброшенный с Виро,[10] ближайшего обитаемого мира, на скорости в девяносто процентов световой. Что до самих мимозанцев, то они прибыли кто откуда, но тем же способом, каким воспользовалась Касс, по мере сборки Станции.

Скутер мягко сбросил скорость, причалил к платформе, и она снова ощутила невесомость. Когда ей случалось оказаться достаточно близко от Станции или Квиетенера и прикинуть на глаз их скорости, неизменно выходило, что движутся они немногим быстрее обычного поезда. Это и было источником навязчивой иллюзии, будто в пятичасовом путешествии она и проехалась-то всего лишь через земной континент. Даже на Луну и обратно не слетала, не говоря о большем.

Одна из стен причала была снабжена крючьями, по которым Касс и начала взбираться. Рядом не замедлил возникнуть Райнци: мимозанцы снабдили стены всех мест, которые она посещала при поездках в Квиетенер, умнопылевыми проекторами и камерами, так что хозяин и гостья могли видеть друг друга.

— Вот и он! — весело сказал Райнци. — Если не случится никаких неожиданностей вроде взрыва сверхновой, мы наконец-то увидим твой граф воплощенным в жизнь.

Программа пририсовала ему реактивный ранец, чтобы придать достоверность его передвижениям вверх по стене точно в том же темпе, в каком неуверенно покоряла преграду она сама: ведь Райнци при этом ни к чему не прикасался.

Касс ответила тоном стоика:

— Я поверю только тогда, когда это произойдет.

На самом деле Касс испытывала какую-то полубезумную уверенность, что никаких препятствий больше не возникнет, и творилось это с ней уже двенадцать часов, с тех пор, как Илен ввела эксперимент в актуальное расписание. Восемь из четырнадцати предшествовавших графов были получены с первой же попытки, и вероятность успеха в еще одном, решающем, опыте была дразняще высока. Но ей не хотелось ничего принимать на веру. Если что-то вдруг пойдет не так, будет проще скрыть разочарование, притворившись, будто она с самого начала не питала особых иллюзий на предмет успеха.

Райнци не стал с ней спорить, но проигнорировал показной пессимизм.

— У меня к тебе предложение. Новый опыт, который тебе может показаться занятным пережить. Заодно и отпразднуем. Думаю, что моя идея вступит в противоречие с твоими высокими принципами, и все же смею надеяться, что тебе она понравится. Ты меня выслушаешь?

Мина у него была такая невинная и спокойная, что у Касс не осталось сомнений: он в точности отдавал себе отчет, как это прозвучит в переводе. Если так, то идея, вероятно, не так уж абсурдна или неприятна…

Она была в него влюблена и понимала это. Он никогда не был так заботлив, как Дарсоно, не старался все объяснить и преподнести в наилучшем виде. И это лишь придавало делу интриги. Как было бы хорошо, если б они сумели найти общий язык и стать любовниками, отбросить искаженные представления друг о друге… Это хоть как-то примирило бы ее с перспективой покинуть Мимозу. Оставаясь верна идеалам Воплощения, она поневоле обрекла себя на аскетизм, а ведь к этому качеству она никогда по доброй воле не стремилась. И вряд ли пожелала бы, чтоб именно за это ее впоследствии вспоминали.

— Я тебя слушаю, — произнесла она.

— По особым поводам, как этот, мы иногда уходим в ядро. подумал, а не предложить ли тебе присоединиться к нам.

Касс замерла и воззрилась на него.

— В ядро? Как? Неужели кому-то наконец удалось разобраться со всеми трудностями?

Построенные из экзотических ядер фемтомашины применялись в качестве компьютеров особого назначения с тех пор, как был разработан общий подход к проблеме, то есть уже шесть тысяч лет. По чистой скорости все остальные субстраты им в подметки не годились. Но, насколько было Касс известно, никто еще не смог стабилизировать фемтомашину дольше, чем на несколько пикосекунд. За это время устройство производило колоссальный объем вычислений, но потом неизбежно разваливалось на ошметки, из которых потом нужно было кропотливо выуживать искомый результат. Гамма-спектроскопия позволяла извлечь лишь несколько сотен килобайт, и даже для дифференциальной памяти — сжатого описания опыта, которое могло затем быть воспринято замороженной копией личности, действительно эти события прожившей, — этого было недостаточно, причем на порядки. Касс подумалось, что она могла пропустить новости о совершенном в этой области прорыве, пока добиралась сюда с Земли, но если слух этот вообще дошел до Станции Мимоза, она бы уже наверняка о нем знала.

— Нет, — ответил Райнци, — технология осталась неизменной. Мы занимаемся фристайлом. Односторонний перенос.

Перенос разума в субстрат в состоянии квантовой дивергенции.[11] — это означало, что никакие результаты никакой версии вычислений не удастся выявить, извлечь и вернуть в привычное аппаратное обеспечение. Райнци просил ее клонировать себя в виде ядерной бомбы с номографическим часовым механизмом и создать множество различных версий своей личности, причем без надежды выжить хотя бы для одной из них.

Касс решительно бросила:

— Нет. Извини, но я не могу к вам присоединиться.

Она была сыта этими штучками по горло: приходилось уже ей с деланным равнодушием созерцать секс между разными версиями.

Она пошутила:

— Я оставила мысль о дальнейших переносах, когда обнаружила: стоит мне узнать что-то существенное, как мой вес заметно меняется.

Постоянно изменявшиеся, точно карты в тасуемой колоде, энергии связывания фемтомашин были порядка их собственной массы. Это было все равно что терять или набирать по килограмму несколько раз в секунду простой силой мысли.

Райнци усмехнулся.

— Я так и знал, что ты откажешься. Но было бы невежливым не спросить тебя.

— Спасибо, я ценю.

— Ты считаешь, что это похоже на смерть?

Касс сердито взглянула на него.

-  же воплощена, а не разупорядочена. Если копия моего разума обретет самосознание на несколько минут, а потом прекратит существовать, это не равнозначно смерти. Просто амнезия.

Райнци ее ответ, казалось, озадачил.

— Тогда я и вовсе ничего не понимаю. Я в курсе, что ты предпочитаешь воплощаться, чтобы воспринимать окружающее честно. Но мы же не говорим о том, чтобы погрузить тебя в какую-нибудь комфортную симуляцию жизни там, на Земле. Твой эксперимент продлится всего шесть пикосекунд. Запустив себя в связанном сильным взаимодействием субстрате, ты сможешь отслеживать поступление данных в реальном времени! Разумеется, ты рано или поздно получишь доступ к тем же самым данным, но не мгновенно и не такой тесный.

Он заговорщицки улыбнулся.

— Вообрази, что к тебе во сне явился призрак Сарумпета и сказал: «Я дарую тебе сновидение, в котором ты станешь свидетельницей распада Алмазного Графа. Ты отправишься назад во времени, умалишься до планковских масштабов и увидишь все своими глазами, именно так, как это и происходило. Единственная загвоздка в том, что, проснувшись, ты все забудешь». Ты сказала, что не веришь, будто сон — это смерть.

Касс отпустила один из крючьев и отклонилась от стены. Не было смысла уточнять, что он предлагает ей картинку куда менее значительного события, притом в миллиарды раз меньшего разрешения. Это не было билетом в зрительское кресло подле колыбели Вселенной. И все равно… она не могла бы подобраться ближе к событию, которому уже посвятила семьсот сорок пять лет жизни.

Она ограничилась тем, что ответила:

— Дело тут не в потере воспоминаний. Что прожито, то прожито. Меня волнуют другие состояния, которые заодно мне придется пережить. И заботят другие люди, которыми мне придется стать.

Для себя Касс исчисляла возраст цивилизации с момента изобретения квантового синглетонного процессора — кваспа.[12] Ей пришлось смириться с необходимостью расщепления на разные версии — полностью избежать этого было невозможно; взаимодействие с любым, даже самым обычным, объектом в окружающем мире вело к формированию запутанной системы: Касс-и-облако, Касс-и-цветок… Нельзя было даже рассчитывать, что эти, другие части системы не образуют суперпозицию различных классических исходов, генерируя тем самым множество версий ее самой как свидетельницы различных явлений внешнего мира.

Но, в отличие от горемык-предков, сама она в процессе не принимала участия. Квасп в ее голове выполнял вычисления, будучи полностью изолирован от огромного мира за стенками черепа; в норме это состояние изоляции длилось бы несколько микросекунд, но в данном случае продолжительность его была намеренно увеличена. Пока вектор состояния кваспа не примет значение, отвечающее одному-единственному исходу с абсолютной вероятностью, карантин не прервется. В каждом цикле операций квасп поворачивал вектор, отвечавший одной из имеющихся альтернатив, преобразуя ее в иную, обладавшую, впрочем, наряду с остальными качествами и желательным. Хотя маршрут перехода от одной альтернативы к другой с необходимостью включал суперпозицию великого множества исходов вычислений, действия Касс определялись только одним состоянием — окончательным.

Быть синглетоном, Одиночкой, означало, что все ее сознательные решения принимаются к сведению.[13] Ее никто не принуждал порождать легионы своих копий, каждая из которых реагировала бы на внешние факторы особым образом, во всех ситуациях, какие требовали сознательного выбора или рискованного суждения. Конечно, она не была Homo sapiens в строгом смысле слова. Тем не менее ей удалось, насколько возможно, приблизить себя к существу, которым представитель этого вида считался большую часть эволюционной истории. Результату выбора, созданию, которое поступает только

Райнци не настаивал и не пытался возобновить разговор, пока они не добрались до места наблюдений. Это была маленькая пещерка во внешних слоях корпуса Квиетенера, едва ли просторней ее личной каюты на Станции. Из предметов мебели там имелось единственное кресло. Ближе к месту событий подобраться Касс не смогла бы при всем желании. Даже скрупулезно обесшумленный процессор, ответственный за работу виртуальных мимозанцев, оказался под запретом в пределах Квиетенера. У Касс таких шуморезок не было, так что ей пришлось согласиться на глубокую заморозку мышления при температуре всего несколько градусов Кельвина за три минуты перед началом опыта. Никаких неприятных ощущений, кроме обычной неподвижности, заморозка не доставляла, но послужила неприятным напоминанием о том, что замкнутый цикл «дыхания» ее мимозанского тела — лишь плацебо, обманка. Впрочем, она уже двадцать раз прибегала к этому маневру, главным образом затем, чтобы устранить досадную трехсекундную задержку при отправке данных на Станцию.

Она устроилась в криогенном кресле, и вокруг стали возникать остальные мимозанцы. Они либо дружелюбно поддразнивали ее, либо же хвалили за выносливость. Ливия отпустила шутку:

— Нам бы стоило побиться об заклад тогда, в самом начале, окажутся ли предварительные эксперименты пустой тратой времени, или нет. Тогда бы ты сейчас могла меня с чистой совестью обобрать до нитки. — Единственным материальным объектом, принадлежавшим Ливии лично, была точная реплика древней бронзовой монеты, отлитая из бросового астероидного металла.

— А что бы я могла поставить на кон? — Резонно заметила Касс, покачав головой. — Свою левую руку?

Они поступили совершенно правильно, приняв предложение Ливии; Касс давно уже перестала возмущаться. Это было не только безопаснее, но и корректнее с точки зрения общенаучной методологии: испытывать каждую новую структуру шаг за шагом.

Но оказалось, что Ливия намекает на реальный спор: Баким заключил пари с Дарсоно, что Касс не дотерпит на Станции до конца предварительных опытов. Когда Касс попросила разъяснить, что именно было поставлено на кон, Посредник оказался бессилен подобрать не только точные аналогии, но даже и приблизительные. Конечно, предметом этим не могла служить ни совокупность информации, ни какой-либо акт символической преданности или же унижения проигравшего. Касс тревожилась не столько по поводу самого пари, сколько от своей неспособности осмыслить происходящее даже наполовину. А что будет, когда ее друзья станут спрашивать о жизни и привычках мимозанцев? Неужели все рассказы волей-неволей придут к ее извинениям за собственную тупость?

С равным успехом она могла бы проехаться в один из крупных городов Земли и просидеть там все отпущенное на поездку время в подземном ливневом водостоке, перекрикиваясь через узкую решетку с людьми наверху и строя приблизительные догадки о том, что же находится на уровне улицы, какие события имеют место и какие объекты в них участвуют.

Казалось очевидным, что Райнци откомандировали задать ей Ядерный Вопросик после общего голосования, поскольку никто больше не поднимал эту тему. Касс обнаружила, что ее гложет некоторое разочарование: никто даже не смутился, демонстрируя свое очевидное превосходство над нею. Они не уходят, не бросают ее одну. Они просто клонируют свои личности в ядерном субстате. Поскольку возвращение клонов не предусматривалось, у оригиналов не было резона прерывать беседу даже на пикосекунду, пока их сверхскоростные версии занимаются своими делами.

И наконец на стене перед нею возник целевой граф. В нем четко выделялись четыре основных комбинации вершин, испытанные ранее в каждой из ранних структур. Виртуальные частицы стабилизируют обычный вакуум, создавая связанное состояние материи и энергии, наиболее вероятным результатом эволюции которого будет оно само. Точно так же и четверной узор Касс приближал нововакуум к постоянному существованию, но равновесие оставалось лишь приблизительным: из правил Сарумпета следовало, что даже бесконечная сеть, построенная на этом структурном мотиве, распадется в состояние обычного вакуума за считанные секунды. Но в планковском масштабе достижение было преизрядное. Точность, необходимая для создания такой структуры, примерно отвечала точности, с которой должен был бы выверять свои шаги канатоходец, пожелавший обойти земной шар несколько миллиардов раз без единого падения. В действительности каждый созданный ими фрагмент нововакуума был бы с самого зарождения окружен своим более стабильным старшим аналогом. Неизбежное свершится в триллион раз быстрее.

Илен запросила сводку результатов контрольных измерений с зондов, разбросанных больше чем на световой час вокруг. Ничего, способного нарушить ход эксперимента, там не оказалось… во всяком случае, ничего, что летело бы медленнее девяноста пяти процентов скорости света. Зулкифли дополнил ее отчет докладом о состоянии механизмов глубоко в недрах Квиетенера. Системы, пробужденные двенадцать часов назад, через несколько минут должны были выйти на полную готовность.

Одиночный граф на стене представлял собой просто грубый набросок того, что они надеялись сотворить. Сам нововакуум был, строго говоря, суммой взятых в одинаковом соотношении сорока восьми разновидностей целевого графа. Все они получались из оригинала тривиальными преобразованиями симметрии. В каждой индивидуальной конфигурации сказывалась предпочтительность одного направления в ущерб иным, но в сумме все отклонения компенсировали друг друга, порождая идеально изотропное состояние. Поскольку ни один из этих графов не встречался в природе, элегантное описание это было в изрядной мере бессмысленным. Впрочем, не составляло особого труда показать, как получается тот же вектор состояния суммированием по сорока восьми областям обычного вакуума, слегка искривленным и ориентированным в сорока восьми направлениях.

Внутри Квиетенера находился гелий в количестве, равном по массе среднему астероиду. Он был охлажден до конденсата Бозе-Эйнштейна[14] и переведен в состояние, при котором вероятность его пребывания в сорока восьми разных местах была одинакова. Альтернативные места эти были размещены на поверхности сферы шести километров в диаметре. Обычная материя и вообще любое вещество, хоть как-то взаимодействующее с окружающим миром, вели бы себя так, словно каждая из этих сорока восьми позиций уже стала реальностью. Если бы рой пролетавших мимо пылеобразных частичек вторгся в систему или же поведение гелия en masse[15] каким-то образом отпечаталось на движениях его собственных атомов, то результаты его изучения оказались бы с необходимостью половинчаты. Вся квантовая информация была бы безнадежно утрачена, осталась бы лишь классическая. Однако конденсат был изолирован от окружающего мира так же тщательно, как любой работающий квасп, и охлажден до температуры, при которой состояния всех индивидуальных атомов полностью определялись макроскопическими свойствами.[16] Невзирая на все скрытые сложности, внутри или снаружи, система размером с гору стала квантовомеханической.

Вакуумная геометрия пространства внутри Квиетенера унаследовала множественность состояний гелия: вектор его состояния представлял собой сумму векторов сорока восьми гравитационных полей. Когда все компоненты конденсата окажутся в отведенных им местах, квантовая геометрия центра сферы станет эквивалентна геометрии нововакуума. И родится новая разновидность пространства-времени.

Так обстояли бы дела в идеале: предсказуемое явление в точно определенном месте. Но реальность оставалась источником непредсказуемых помех и неточностей. Если удача будет на стороне экспериментаторов, то в области размером несколько метров на несколько минут возникнет несколько тысяч кубических планковских длин[17] нововакуума, которые будут устойчивы в течение беспрецедентно долгого срока — шести триллионных долей секунды.

Янн обернулся к Касс.

— Ты готова к заморозке?

Когда ей впервые задали этот вопрос, она почувствовала почти такую же сильную тревогу, как тогда, на Земле, перед отбытием, но вскоре он превратился в формальность. ,

Так это и делается.

Пара минут безмолвной неподвижности, пока на экране перед ней не появится первая порция данных.

Если все сложится удачно, это в последний раз. Пять часов дороги обратно на Станцию, день-другой анализов, скромное торжество и отбытие. Ее ждало земное тело, замороженное куда глубже, чем когда бы то ни было остывало это. Световые годы в мгновение ока — и новый набор воспоминаний сметет и сомнет ледяную паутину, затянувшую старое естество.

— Нет, — ответила она. — Еще нет.

Лицо Янна омрачилось беспокойством, но лишь на миг. Касс заподозрила, что за этот миг тот успел проконсультироваться с кем-то более догадливым. Хотя мимозанцы не могли превзойти ее в чистой скорости мыслительных процессов, поскольку пользовались такими же кваспами и сталкивались с теми же проблемами «бутылочных горлышек» канала вычислений, друг с другом они общались в пять раз быстрее, чем позволяла привычная ей форма речи. Когда они пользовались этой способностью для скрытных переговоров у нее за спиной, ее это начинало раздражать. Но только тогда.

— Скажи Райнци, что я изменила решение, — добавила она суховато.

Янн с видимым облегчением улыбнулся. Тут же его образ исчез, а ему на смену явился Райнци. Изображение оказалось достаточно четким: в хлопотах последних приготовлений мимозанцам было чем развлечься, помимо игр с инерцией для ее же блага.[18]

Райнци вел себя осторожней, чем Янн.

— Ты уверена? После всего, что мне понарассказывала?

— Я — квинтэссенция Одиночества, — сказала Касс. — Я все взвесила и приняла решение.

Не было времени описывать замерзающим языком нахлынувшие на нее чувства и переживания. Частично их можно было свести к тому же собственническому ощущению, какое главным образом и заставило ее забраться в такую даль: она не хотела, чтобы мимозанцам открывался лучший вид на то, что им предстояло создать вместе, и неважно, насколько оправданной была такая позиция. Было в этом и что-то от страстного желания прикоснуться к результатам сразу же, пока они еще не остыли. Конечно, прикоснуться к графу или увидеть его своими глазами она не могла. Но оставаться заточенной в теле, способном воспринять и осмыслить лишь малую толику данных, да и то через бесконечные миллисекунды после самого события, было нестерпимо. Все равно что не участвовать в опыте вовсе. С таким же успехом она могла бы не покидать Землю, веками дожидаясь результатов эксперимента, поставленного за многие световые годы оттуда. Компромисс был неизбежен, но она чувствовала, что должна подойти как можно ближе.

Помимо эксперимента как такового, была еще одна деталь, все-таки проникшая меж прутьев водосливной решетки. И, не совершив этого поступка, она не могла покинуть Мимозу. После пяти лет монашеской жизни, пяти лет, в течение которых она отказывала себе в виртуальном комфорте, ее уже просто тошнило от верности принципу «базовая Реальность превыше всего». Помимо несомненного факта, что развоплощение будет просто делом чести, оставалась еще и потребность, сколь угодно низкая, вытащить себя из абсолютистского лаза, который она с неизменным упорством рыла с момента прибытия. Если бы она позволила себе маленькие поблажки в самом начале, то сейчас, быть может, не испытывала бы, в строгом смысле слова, такого отчаяния. Но время полумер миновало. Если она вернется на Землю неизменной, это не будет триумфом цельной личности, но лишь разновидностью смерти. Пора взорвать всю эту герметичную неизменность, подобную черной дыре.

Имелось и одно очень существенное возражение, которое она ненавидела всеми фибрами души: потеря контроля.

Какой бы выбор она ни сделает сейчас, все пути ведут в тупик.

Но есть ли он этот выбор?

Клоны проживут всего несколько субъективных минут, по большей части всецело погруженные в поток данных. Ну что скверного может натворить промежуточная личность? Обменяться парой колкостей с Ливией и Дарсоно? Раскрыть постыдную маленькую тайну из прошлого людям, которые не то что не способны ее понять и принять, но даже и упрекнуть толком не успеют? Это не значит открыть дверь перед самым старым человеческим кошмаром: ужасом бесконечных страданий, безграничного разнообразия глупостей, нескончаемых разновидностей банальности. Расстояние диффузии ее копий в пространстве вероятностей крохотно. Какие бы несчастья ни сулила эта вылазка, какие бы проступки она ни совершила там, все это будет прощено и невосстановимо стерто.

Вид у Райнци был скептический. Винить его в этом она не могла. Но и времени для игр в адвоката дьявола и испытаний ее смелости не осталось. Касс молчала и смотрела на него.

Спустя миг он склонил голову, соглашаясь.

Она ощутила поток низкоуровневых запросов и позволила Посреднику ответить. Тот же процесс лежал в основе ее пересылки на Станцию с Земли: сперва предварительные данные, характеристики ее ментальной структуры, необходимые для имплементации в новое окружение.

Райнци произнес:

— Возьми меня за руку. Мы пойдем вместе.

Он накрыл призрачными пальцами ее руку, спрашивая ее обо всем.

Касс внимательно разглядывала его лицо. По чистой случайности Посредник придал ему облик, внушавший ей доверие, но лица Воплощенных давали ничуть не больше информации об истинных характерах, неважно, были их черты высечены по желанию владельца тела или генетически. Если глаза Райнци спустя пять лет все еще кажутся ей доброжелательными, разве не значит это, что он увидел, как она к нему на самом деле относится? Не время сейчас впадать в паранойю и размышлять о том, что за разум в действительности под маской.

Она сказала:

— Ты-то сам боишься?

— Немного, — признал он.

— А что страшит тебя больше всего? Что может произойти, как ты думаешь?

Он покачал головой.

— Нет у меня ужасного пророчества о моей судьбе, лежавшего под замком. Но… мы столько раз это делали, а я так и не приблизился к пониманию, на что эта штука в действительности похожа. У тебя есть причины считать ее опасной?

— Никаких, — улыбнулась она.

Различия между ними не были так сильны, чтобы следование его дорогой представлялось ей безумием. Во всяком случае, не большим безумием, чем прогулка по недрам вулкана след-в-след за бронированным роботом. Не было в этом ничего странного или непереносимо болезненного. Если ей это на самом деле так нужно, то чего бояться?

Касс разблокировала врата потока.

Рука Райнци прошла сквозь ее собственную, но, как и прежде, она ничего не ощутила.

Касс передернуло.

Я такая же, как и всегда.

Но часть ее личности, жаждавшая этого более всего на свете, бессильна была унять этот трепет.

— Не беспокойся, — заверил он, — ты не обязана ждать без дела, и тебя ничто не разочарует. Если четкий сигнал из Квиетенера поступит, фемтомашина начнет работу. Если не поступит, то она никогда не активируется.

Касс запротестовала:

— Ты вообще с тем человеком говоришь?

Ему бы стоило упомянуть об этом перед Расщеплением.

Райнци пожал плечами.

— Для клона это самоочевидно. Если у него вообще выпадает шанс об этом задуматься.

Если вакуум в сердце Квиетенера начнет меняться, ее новое «я» пробудится к жизни, чтобы увидеть все в подробностях и в замедленном времени, претерпит миллионы бифуркаций, а затем исчезнет, прежде чем Касс даже услышит добрые вести. Ни награда, ни расплата за нее были недоступны из ее личного будущего.

Но Спящая и Бодрствующая в конечном счете остаются одной личностью. Сон, что ей не дано запомнить, будет принадлежать ей одной.

А что у нас здесь и сейчас?

Придется работать с мельчайшими угольками, какие повезет выкрасть из костра.

Она обернулась к Янну.

— Замораживай меня. В последний раз.

Касс оглядывала виртуальную палату. Экран на дальней стене отображал плотные массивы новых данных, в остальном перемен не было заметно. Мимозанцев представляли обычные образы, выбранные Посредником; она, как и прежде, не могла и надеяться почувствовать их так, как они ощущали друг друга. Структуры ее мозга, ответственные за обработку сенсорных данных, не изменились; они просто были выведены из связи с реальными органами чувств. Кожа Райнци едва заметно касалась ее собственной — модуль перекодировки взаимодействовал с интерфейсом симуляции. Это и было единственным доказательством взаправдошности перехода из ее мира в его.

Или, говоря точнее, они оба переместились в новый мир, откуда никому нет возврата.

Касс это не сердило, скорее вызывало у нее горько-сладкое чувство одновременной значимости и бессмысленности новообретенной свободы воли. Если бы она оставила плотскую форму годом или двумя раньше, то могла бы рассчитывать на большее: отыскать путь постепенной трансформации в новое качество, научиться непосредственному пониманию мимозанского языка. А сейчас у нее даже не было времени потакать своим прихотям: вообразить себе виртуальный заплыв, трапезу или бокал холодной воды. После пяти лет все удовольствия, в которых она себе отказывала, наконец стали ей доступны, но именно в тот момент, когда ничего, кроме нежелательных препятствий, в них увидеть было нельзя.

Она высвободила ладонь из руки Райнци и попыталась сосредоточиться на показаниях дисплея. Из сердца Квиетенера шла слабая струя частиц, знак появления неустойчивой границы между старым вакуумом и его новым аналогом.

Данные начали поступать всего пару сотых пикосекунды назад, так что статистика оставалась неоднозначной. Она смотрела, как обновляются графики и разбухают массивы цифр, уплотняются рои точек на полудесятке диаграмм, медленно сглаживаются кривые. Каждая цифра и каждая кривая что-нибудь да означали, и Касс могла их интерпретировать. Она видела, к чему идет дело. Это было как смотреть в лицо старого друга, понемногу выплывающее из непроглядной тьмы, после того, как ты рисовала в уме картины встречи добрую тысячу раз. И даже стань лицо это чужим, незнакомым, ее ощущения не ослабели бы. Само по себе предзнание происходящего уже достаточно радовало ее. Не было нужды взращивать в уме дополнительные сомнения, чтобы прибавить эксперименту напряженности.

— То, что мы сейчас делаем, не так уж необычно, — проронил Дарсоно.

— Мне думается, каждый живет по крайней мере в двух временах: быстром, немедленном, слишком детализированным, чтобы схватывалось нечто большее, чем простое впечатление, и втором — медленном, достаточно заторможенном, чтобы воспоминания полностью осмыслить и интегрировать в себя. Мы воображаем, будто в нашей памяти нет пробелов, и прошлое всегда с нами во всей полноте, ведь в любой момент мы можем оглянуться вспять и узреть беглые наброски и синопсисы. Но пережили-то мы куда больше, чем вспоминаем.

— Но это не у всех так, — возразил Баким. — Есть же люди, которые записывают каждую свою мысль.

— Да. Но это не настоящая память, пока ее нельзя активировать произвольной цепочкой мыслей, переживаний и ассоциаций. А этого-го как раз никто и не позволяет. Неконтролируемый ассоциативный поток приведет к безумию. Так что это не более чем перечень потерянных и забытых вещей.

Баким торжествующе засмеялся.

— Настоящая память? Ага. Осмелюсь предположить, что, если я переживаю что-нибудь в таких мельчайших подробностях, так достоверно, что не могу охватить все эти детали сознательным восприятием в одно мгновение, то это тоже не настоящее переживание, а всего лишь жестокая насмешка, нужная, чтобы я стащил обратно домой весь тот хлам, какой забыл пережить?

Касс невольно улыбнулась, но предпочла воздержаться от спора.

Да нет, пожалуй. Но это была неустранимая бессмысленная изнанка любого потенциального Ветвления. Если она влезает во что-нибудь неприятное, она сама, или совершит какую-то глупость, то об этом стоит сожалеть. Только Остальное — не более чем мазохистские увертки. (Она не бралась думать, постоянно ли это решение во всех историях, есть ли в нем какой-то неотвратимый здравый смысл, или же, приняв его, она просто отрезала одну ветвь.)

Ливия сказала:

— Я не понимаю, что творится с энергетическим спектром.

В притворной невесомости палаты она парила вниз головой, и лицо ее находилось на самом краю поля зрения Касс.

— Кто-нибудь вообще пояснит, что это такое?

Касс изучила гистограмму, показывающую число зарегистрированных частиц в различных диапазонах энергий, и поняла, что с теоретически рассчитанной кривой это распределение не согласуется. Она, вообще говоря, и раньше отметила этот факт, но списала его на артефакты малого размера выборки.

Край гистограммы был достаточно гладок, и общая форма ее не испытывала чрезмерных флуктуаций, поэтому несовпадение с расчетной кривой нельзя было объяснять случайными шумовыми эффектами. Что еще хуже, вся высокоэнергетическая статистика, выведенная под диаграммой, неопровержимо удостоверяла, что накопленный объем данных уже давно достаточен для построения достоверного спектра.

Райнци спросил:

— А мы не могли напутать с геометрией барьера?

Наблюдаемые частицы отражали путь коллапса нововакуума.

Касс впервые смоделировала процесс еще на Земле, и расчеты показывали, что начальная форма барьера будет зависеть как от чистого случая, так и от некоторых неконтролируемых деталей условий внутри Квиетенера. Но по мере распада барьер должен был приобрести сферическую форму, а все неровности и морщинки — успешно сгладиться.

По крайней мере, исходя из некоторых само собой разумеющихся предположений. Она сказала:

— Если преобразованная область изначально имела неправильную форму, это могло стабилизировать дефекты. Но я понятия не имею, что могло привести к первоначальным отклонениям.

— Какая-то незначительная примесь, недостаточная, однако, чтобы нарушить когерентность? — предположила Илен.

Касс пробурчала что-то в знак несогласия. Было бы, конечно, лучше располагать обзором с нескольких разных углов, что позволило бы отследить асимметрию рассеяния излучения. Но они сами пробудились к жизни, как только первые данные с ближайшего детекторного кластера активировали ближайшую фемтомашину, а информация со второго по близости кластера поступит в ту же точку еще только через микросекунду. К тому времени они уже будут давно мертвы.

Ее старая воплощенная личность получит картину хотя и грубую, но и куда более широкую. Она сама тут с иным заданием — это и есть ее единственный raison d’etre[19] — вытащить из первичных данных как можно больше смысла.

Энергетический спектр не отличался ни особой сложностью, ни необычной шириной, не был зубчат и неровен. Он не казался , чтобы приписать его нововакуумной области в форме сосиски, блина или пончика, не говоря уж о более экзотической структуре с фрактальной извилистой границей. Пик был такой же ширины и такого же типа симметрии, как и рассчитанный. Но он сместился выше по шкале энергии, а его «плечи» по обе стороны изменили направленность. Не то чтобы экспериментальный результат был зеркальным двойником теоретически вычисленного, но Касс чувствовала, что их можно перевести друг в друга достаточно простым и очевидным преобразованием. Если где-то там, в куче уравнений, поменять плюс на минус, то примерно график и получился бы.

Зулкифли уже понял кое-что большее.

— Если модифицировать оператор границы, поменяв местами его роли внутри и снаружи, мы получим превосходное согласие с экспериментом.

Касс пробрала дрожь ужаса. Если быть точной, она испытала переживание, от которого у ее земного, ныне фантомного тела, свело бы живот.

Если Зулкифли прав, то занятая нововакуумом область расширяется, а не коллапсирует.

Она спросила:

— Ты уверен, что это сработает?

Зулкифли отобразил произведенные им расчеты и наложил их на опытную гистограмму. Его кривая проходила точно по вершинам всех столбцов. Он нашел, в каком месте плюс меняется на минус.

Но…

— Это же невозможно, — заявила она.

Перемена ролей, предлагаемая им, была по-своему элегантна, но бессмысленна. Это было как утверждать, что они видят свет костра, в котором пыль сгорает, превращаясь в дрова. Сохранение энергии было предметом довольно тонких материй, даже в классической общей теории относительности. В КТГ, однако, все оказалось проще: плоский вакуум оставался неизменен от одного момента к другому, и все поразительное разнообразие законов физики было следствием этого простого требования. Хотя от повседневных понятий работы, тепла и энергии его отделяла целая пропасть, все же миллиарды самых обычных явлений, свидетельницей которых Касс была в своей жизни, оказались бы невозможны, если оператор границы, предложенный Зулкифли, верен, и дела обстоят совсем не так.

Наступило молчание. Никто не осмелился ей противоречить, как, впрочем, и отрицать великолепное согласие кривой Зулкифли с экспериментом.

Потом Ливия заговорила:

— Правила Сарумпета обеспечивают идеальную стабильность нашему собственному вакууму; это краеугольный камень, на котором Сарумпет возвел свою теорию. Нововакуум распадается так, как предсказывают эти правила. Каково же простейшее объяснение этого парадокса? — Она помолчала минуту, затем сформулировала свое решение: — Предположим, что сорта вакуума по-своему стабильны. Если существуют более общие законы, делающие это возможным — и включающие как частный случай правила Сарумпета, — мы бы никогда не пришли к ним из постадийных экспериментов, потому что мы никогда не работали с полным набором виртуальных частиц, составляющих жизнеспособный альтернативный вакуум!

Янн примирительно усмехнулся.

— Все потенциально возможные вакуумные состояния должны рассматриваться в равной мере? Как бы экзотичны они ни были, все они пребудут вовеки? Какая демократия! Но разве это не заводит нас в тупик? Разве не должен нововакуум в этой теории замораживаться, а его граница — оставаться неизменной?

Илен сказала:

— Нет. Динамика не будет столь же равновероятна. Переходу вакуума одного сорта в вакуум другого сорта барьер не помеха. Я предполагаю, что в конечном счете останется вакуум с меньшим разнообразием частиц.

, Касс это скорее рассердило, чем напугало. Разговоры о безостановочной конверсии вакуума были неотвратимы. Они пять лет угрохали, исключая ее возможность, проверяя соблюдение правил Сарумпета для каждого графа, какой вообще имел к ней отношение. Большей осторожности они не могли бы себе позволить.

Райнци тихо проговорил:

— Предположим, что нововакуум разрастается. Но что происходит, когда на его пути встречается какая-то примесь? Это когерентное состояние, которое стабильно только в идеальной изоляции, в самом сердце самого глубокого вакуума во Вселенной. Оно чрезвычайно уязвимо. Как только оно встретится с несколькими случайными нейтрино и выйдет из когерентности, останутся всего лишь сорок восемь ароматов [20] обычного вакуума, и все с разными историями. Безвредных ароматов.

Ливия просительно взглянула на Касс. Казалось, что она хочет сделать Касс провозвестницей дурного, вместо того, чтобы, как обычно, взять эту роль на себя.

Касс оказала ей эту услугу.

— Хотелось бы, чтоб ты был прав, Райнци, но твой аргумент некорректен. Это все равно что сказать, будто наш родной вакуум представляет собой суперпозицию различных искривленных версий нововакуума. Если мы имеем дело с новым законом вакуумной динамики, и он действительно предусматривает строгое сохранение нововакуума, то, в согласии уже с законом, вакуум будет тем неустойчивым квантовым объектом, который ждет не дождется декогеренции.

Райнци обдумал ее слова.

— Ты права, — признал он. — Но даже это не приближает нас к пониманию процессов, происходящих на границе. Ни один специальный закон не поможет нам там. Мы поймем, что случится с барьером, только в том случае, если выведем более общий закон.

Касс рассмеялась, и в ее смехе прозвучала горечь.

— А какая разница, что мы поймем? Мы даже не сможем ни с кем поделиться этим знанием! Мы не в состоянии предупредить их!

Барьер перемещался не со скоростью света (в противном случае они вообще бы не пробудились к жизни, потому что он давно поглотил бы фемтомашину), но было маловероятно, что он движется так медленно, чтобы их оригиналы даже успели его заметить, не говоря о бегстве.

В любом случае знания, добытые клонами, окажутся бесполезны. Шанса открыть их окружающему миру не было. Фемтомашина разработана для единственной задачи — вычислить своих обитателей. Но не для их блага. После нее останется только мусор. Даже если бы им удалось закодировать сообщение в продуктах распада, никто не додумается его там искать.

Сопровождавшие ее по жизни слоганы противников Виртуальной Реальности с новой силой зазвучали в голове, и ей

― 

― 

― 

― 

― - 

― - 

― 

― 

― 

― 

― 

― 

605 лет после катастрофы на Станции Мимоза.

Неплохо для праздношатающегося

Янн перекатился по кровати и, давясь смехом, свалился на пол.

Чикайя перегнулся через край своей постели.

― Эй, приятель, с тобой все в порядке?

Янн кивнул, зажав рот рукой и тем частично приглушив смех, но остановиться не смог.

Чикайя не знал, на самом ли деле тот раздражен или обеспокоен. Бестелые, занимая тела, зачастую размечали их необычным образом. Очевидно, смех показался Янну единственно адекватной психической реакцией на хамство, которое Чикайя, сам того не желая, себе позволил.

― Ты уверен, что я тебе не навредил?

Янн покачал головой, продолжая безостановочно смеяться.

Чикайя сел на кровати, свесив ноги, и попытался воззвать к своему собственному чувству юмора.

― Эту реакцию я не назвал бы привычной себе. Отвержение и веселье — одинаково приемлемы, но обычно они обнаруживаются гораздо раньше.

Янн сумел кое-как взять себя в руки.

― Извини. Я не хотел тебя оскорбить.

― Я так понял, что ты не заинтересован довести начатое до конца?

Янн скорчил гримасу.

― Я бы попытался, если для тебя это настолько важно. Но мне тяжело будет отнестись к этой задаче всерьез.

Чикайя закинул ногу ему на грудь.

― В следующий раз, когда захочешь испытать ощущения, аналогичные чувствам Воплощенных, просто… сымитируй их.

Он по-прежнему чувствовал какую-то тень похоти при соприкосновении своей кожи с кожей другого человека, но постепенно тяга эта сглаживалась и вскоре должна была уняться совсем.

Он соскользнул с кровати, присел на корточки и поцеловал в губы, подумав, что это может его окончательно угомонить. Янн озадаченно улыбнулся.

― Прикольно.

― Забудь. Пустое.

Чикайя поднялся и начал собирать одежду.

Янн лежал на полу и смотрел на него.

― Я уж думал, что научился распознавать все телесные сигналы, — пробормотал он. — Но они так сыры, несовершенны, даже сейчас… А перед тем шло только одно сообщение, без конца… Будь счастлив, будь счастлив, будь счастлив! Ты думаешь, с этим телом что-то не так?

― Сомневаюсь, — сказал Чикайя и сел на пол, скрестив ноги. — Ты ожидал большего?

― Ну, я и так счастлив, поэтому большего мне и не надо.

― А насколько ты счастлив?

― Настолько, насколько вообще возможно… не имея на то особого повода.

― Понятия не имею, как интерпретировать твое заявление. Проясни критерии отбора особого повода.

Янн пожал плечами.

― Ну, нечто большее, чем просто услышать от моего тела: «Будь счастлив, будь счастлив, будь счастлив!» Но почему?

― Потому что ты близок с теми, кто тебе приятен, и тебе приятно доставлять им удовольствие.

― Но это в случае, если они пользуются тем же определением. Мы ходим по кругу.

Чикайя застонал.

― А теперь ты лукавишь. Это традиция, унаследованная от биологии, что зиждилась на половом воспроизводстве. Ты пойми, все традиции произвольны, но это не значит, что за ними ничего не стоит.

― Да я знаю. Но я ожидал чего-то… более тонкого.

― Э, на это уйдет немало времени.

― Сколько? Часы?

― Века.

Янн подозрительно прищурился.

Чикайя рассмеялся, но тут же заставил лицо посерьезнеть.

― На Тураеве, — объяснил он, — увлечение должно продлиться не менее шести месяцев, прежде чем станут возможны серьезные физические отношения.

Как и все общедоступные модели, тела «Риндлера» допускали промискуитет: любая пара тел могла развить совместимые половые органы, в большей или меньшей степени по доброй воле. Можно было наделить их любыми встроенными ограничениями по своему выбору, и они остались бы действительны, пока ты занимаешь тело. Однако с тех самых пор, как Чикайя покинул свой дом, он не чувствовал потребности препоручать эту задачу кому-то еще.

― Ожидание по-своему притягательно, — пояснил он. — Ты можешь решить, что оно чревато жутким разочарованием, но я полагаю, что генитальная настройка усовершенствовала секс почти так, как изначально и мечталось. Действуя по велению сиюминутной прихоти, остаться в дураках рискуешь куда сильнее.

Янн запротестовал:

― Да чтоб ты знал, я к этому уже месяцев шесть готовился.

― С момента моего прибытия? Я покорен! Но что с того? Ну кого бы еще ты рискнул попросить об этой услуге?

Янн смущенно усмехнулся.

― А как я мог не заинтересоваться такой возможностью? Этим плоть и славна, каким бы нежелательным ни почитали сие качество.

Он внимательно оглядел Чикайю, на миг посерьезнев.

― Я причинил тебе боль?

Чикайя покачал головой.

― Для этого тоже нужно больше времени.

Он помедлил.

― А как это делается у бестелых? Ребенком я часто воображал, что будет, если все вокруг получат симулированные тела. Мне представлялось, что секс останется таким же, как и во плоти, только с цветными вспышками, космическими лучами и все такое прочее.

Янн расхохотался.

― Может, двадцать тысяч лет назад и жили люди, склонные мыслить его таким примитивным, но все они обратились в тепловой шум задолго до моего рождения.

Подумав, он быстро добавил:

― Я не хочу укорять тебя за следование этой традиции… Твой мозг прошит в соответствии с нейробиологией млекопитающих, и в исходной своей форме такое поведение не является патологическим. Я могу предположить, что оно и поныне исполняет некоторые полезные общественные функции, служит эдаким экзистенциальным плацебо. Но если ты способен перековать свою ментальную структуру, удовлетворение собственных прихотей при интенсификации наслаждения быстро заводит тебя в безынтересную cul-de-sac. Мы изжили это много эпох назад.

― Уже неплохо. Но какими заменителями вы пользуетесь?

Янн сел и прислонился к постели.

― Всеми иными занятиями Воплощенных. Мы обмениваемся дарами. Стараемся вызвать восхищение и притяжение у других. Показаться им привлекательными. Иногда растим детей вместе.

― И даже так? А какими подарками вы можете обменяться?

― О, произведениями искусства. Музыкой, например. Или теоремами.

― Оригинальными?

― А то!

Чикайю это впечатлило. В математике оставалось еще предостаточно неизведанных территорий, куда более сложных и захватывающих, чем физическое пространство. Но обнаружить никем ранее не доказанную теорему — свершение отнюдь не рядовое.

― Это, пожалуй… рыцарственно, — заметил он. — Рыцарь мог бы промчаться на верном коне до края света и принести даме яйцо дракона. А ты сам делал нечто подобное?

― Да.

― Как часто?

― Девять раз.

Увидев, как Чикайя восхищен, Янн рассмеялся и пояснил:

― Это не всегда так судьбоносно. Будь оно так, поступок этот вполне отвечал бы по сложности обретению средневекового дворянского титула, и никто бы не заморачивался им.

― Итак, ты начал с чего-то полегче?

Янн кивнул.

― Когда мне было десять, я не нашел ничего лучшего, чем преподнести моей даме сердца пару отображений, преобразовывавших группу вращений в четырех измерениях в основное расслоение[70] над трехмерной сферой.[71] Древние придумки, но я их для себя переоткрыл.

А как они были приняты?

― О, они ей очень понравились. Она обобщила их на более обширные пространства и отдарила мне результат.

― Ты не мог бы мне продемонстрировать?

Янн начертил диаграммы и уравнения небрежными жестами рук, а Посредники показали их парящими в воздухе. Чтобы придать смысл группе четырехмерных вращений, требуется отобразить их на трехмерную сферу направлений в четырех измерениях, сопоставив каждое вращение с направлением, в котором оно затрагивает ось абсцисс. Отметив все повороты, для которых роль оси абсцисс оставалась одинаковой, можно затем дополнительно отсортировать их путем вращения в остальных трех направлениях. Таким образом исходная группа расслаивалась в набор копий вращений, то есть обычную плотную сферу, на границе которой противолежащие точки склеиваются, поскольку любая пара вращений вокруг противоположных осей совмещается друг с другом при повороте на сто восемьдесят градусов. Подобно искусной отрисовке перспективы на двумерной картине, эти расслоения значительно упрощали понимание топологии более обширной группы.

― Другое отображение сперва инвертирует все вращения, так что вся конструкция выворачивается наизнанку, — показал Янн с ностальгической улыбкой. — Я понимаю, как это сентиментально, но первая попытка остается с тобой навсегда.

― О, да.

Математически здесь не было ничего сложного, но Чикайе картинка запала в душу, как первая торжественно подаренная самоделка Воплощенного ребенка.

― А как это было с тобой?

― Обычно больший успех сопутствовал мне с цветами.

Глаза Янна округлились.

― Да нет. Твоя первая любовь. Как это было?

Чикайя подумал, не солгать ли, но это у него всегда плохо получалось. Но что ответить? Он не хотел придумывать кого-то еще, вымарывая Мариаму из своей жизни.

― Я не могу тебе объяснить, — сказал он.

― Но почему?

Теперь Янн выспрашивал подробности с удвоенным рвением.

― Ты переживал бы из-за нее сейчас, четыре тысячи лет спустя?

― Ты был бы удивлен моей реакцией. — Чикайя тянул время, лихорадочно соображая, как отразить натиск собеседника, не заинтриговав Янна еще сильнее. — У меня есть история получше, и ее я тебе могу поведать, — нашелся он наконец. — О первой любви моего отца. Согласен на такую замену?

Янн неохотно согласился.

― Когда моему отцу было четырнадцать, — начал Чикайя, — они с Лайош[72] полюбили друг друга. Началось все зимой, когда они взяли привычку забираться друг к другу в дома ночью и спать вместе.

Янн поинтересовался:

― А почему им приходилось тайно залезать туда? Они опасались, что родители их остановят?

Чикайя на миг потерял дар речи. Этого ему еще никогда и никому не приходилось объяснять.

Нет. Родителям все было известно. Но прикольнее делать вид, что это секрет.

казалось, чуть озадачила его реплика, но он готов был слова Чикай и на веру.

― Продолжай.

― К лету они совсем извелись. Они могли только ласкать и целовать друг друга, ничего больше, знали, что эта неопределенность продлится еще сколько-то. Но не понимали, сколько. Они плавали вместе, гуляли и ждали, когда же случится. Длили эту замечательную болезненную тоску.

Чикайя улыбнулся, скрывая усмешкой внезапно нахлынувшую печаль. Он сомневался, что когда-либо вернется на Тураев поговорить с незнакомым отцом.

― В разгар лета они гуляли на окраине. И там мой отец стал свидетелем самого странного и ужасного события, какое только случалось на Тураеве за тысячу лет. Он увидел, как приземляется космический корабль. Древний, как мир, с примитивным двигателем, он опускался на языках пламени, испепеляя растения и переплавляя скалы.

Янн был поражен.

― А Лайош, она, что… — Его обуревали эмоции. — Твой отец увидел, как Лайош…

― О нет, нет же! — Чикайю поразило, сколь абсурдное предположение выдвинул Янн, однако искренность, прозвучавшая в его реплике, согрела ему душу. Ему доводилось встречать фанатиков, для которых было само собой разумеющимся, что рассказ о трагической гибели твоей первой возлюбленной оставит бестелого совершенно равнодушным.

— Даже анахронавты не приземлились бы местным на головы, — объяснил он. — У них было соответствующее оборудование.

Янн расслабленно выдохнул.

― Итак. Твой отец и Лайош повстречали анахронавтов. Какими они оказались?

― Они улетели с Земли за четырнадцать тысяч лет до того момента. Еще в доквасповую эпоху. Они уже располагали биотехнологией, позволявшей сохранить плоть жизнеспособной на такой срок, однако потратили много времени зря в криогенном сне.

― Криогенном сне? — зачарованно повторил Янн. — Я всегда знал, что такие люди существовали, но ни разу не встречался ни с кем, кто бы слышал рассказ о них от свидетеля событий.

Он вздрогнул, стряхивая с себя неожиданную отрешенность.

― Чего они хотели?

— Покидая Землю, они отдавали себе отчет в том, что технология оставит их далеко позади. Они понимали, что отправляются в будущее. Они знали, что повстречают в дальней дороге незнакомые общественные структуры. Именно поэтому они согласились. Им было интересно поглядеть, во что превратится человечество в будущем.

― Понятно.

Янн, по всей видимости, хотел что-то возразить, но сдержался.

― Но одна проблема интересовала их в особенности, — продолжал Чикайя. — Они поведали отцу, что желают узнать, на какой стадии в данный момент находится вечное противостояние мужского и женского начал. Они хотели услышать о войнах и перемириях Мужчины и Женщины. О победах, компромиссах и отступлениях.

― Погоди-ка. Сколько твоему отцу лет?

Шесть тысяч с небольшим.

― И, значит… — Янн недоуменно поскреб шею. — Тураев оказался первым миром на их пути? За четырнадцать тысячелетий?

― Нет. Они навестили уже шесть планет, прежде чем попасть

Янн развел руками.

― Признаюсь, я потерял нить твоих рассуждений.

― Никто не набрался духу сказать им, как обстоят дела, — объяснил Чикайя. — Когда они посетили первый более-менее современный мир, Крейн, прошло какое-то время, прежде чем они освоились на месте и недвусмысленно заявили о целях полета. Но к тому времени, как они стали задавать вопросы, местные уже поняли, что путешественники полны предубеждений. Они провели в заморозке тысячи лет и наконец довели путешествие до этапа, который должен был оправдать все нечеловечески изобильные жертвы. Никто попросту не отважился сказать им, что единственным рудиментом присущего некогда человеку полового диморфизма, дошедшим до наших дней, является разница в склонениях частей речи, согласованных с именами, изначально принадлежавшими разным полам. И что ожидать от этих грамматических ископаемых какой-то корреляции с реальностью столь же наивно, как на основании общности грамматических правил неодушевленных объектов делать вывод, что у грома есть член, а у таблицы — матка.

Янн ужаснулся.

― И они им ? На Крейне? И на всех остальных планетах?

― Это показалось меньшим злом, — протестующе оборвал его Чикайя. — Когда к этому прибегли впервые, никто ведь всерьез не верил, что они способны долететь до следующего мира. А когда это случилось, молва их уже опередила, и у местных было время составить правдоподобную легенду.

― И так раз? Даже если бы им скармливали ту же легенду на шести планетах, не могло же у них не найтись шанса сравнить ее с действительностью.

Чикайя покачал головой.

― Легенды были неодинаковы, в том-то весь и смысл. В противном случае придумку быстро бы разоблачили. Они отправлялись в будущее, надеясь, что оно изменится совершенно определенным образом. На Крейне они охотно рассказывали о своеобразных традициях и обычаях, сформировавшая на корабле за время полета, и это позволило местным удачно обыграть их ожидания. Они рассказали, что всех «мужчин» истребил вирус вскоре после колонизации, сочинили великую сагу о возрождении, разучили подобающие танцы, навешали им лапшу на уши: общество-де раскололось на две фракции, одна из которых пыталась восстановить половое размножение, а другая после отчаянных попыток отстоять свой однополый статус все же сдалась. Анахронавты попались на эту наживку, охали, ахали, восторгались всем, что им насочиняли о гендерной проблеме будущего. Они подготовили отчеты, нащелкали фото, отрядили наблюдателей на несколько поддельных церемоний и ролевых реконструкций, а потом полетели дальше.

Янн закрыл лицо руками.

― Это совершенно непростительно!

― Ни в чем ином их не разыгрывали, — заверил его Чикайя, — о будущей физике, например, у них сложились не менее странные представления, однако же люди честно просветили их о реальной ситуации.

Янн поднял голову, немного успокоившись.

― А что случилось потом?

― После Крейна? О, началось своеобразное соревнование, кто надует изобретательнее: кто придумает самую невероятную заставит анахронавтов принять ее за чистую монету. Тут чума не была столь опустошительна. Там случилась межполовая война. Здесь начались репрессии. А вот тут цивилизация вернулась к рабству.

― Рабству?

― Угу. И даже больше того. На Краснове им заливали, что в течение тысяч лет мужчины убивали первенцев, чтобы беспрепятственно сосать материнское молоко, благодаря мутациям ставшее подлинным эликсиром долголетия. Практике-де этой пришел конец только столетие назад.

Янн так и плюхнулся на кровать.

― Это уже полный сюр. Во многих отношениях. даже не с чего начать.

Он затравленно посмотрел на Чикайю.

― И что, это отвечало ожиданиям анахронавтов? Ни прогрессасчастья, ни успеха, ни общественной гармонии? Только самые отстойные вытяжки из отбросов истории? Вновь и вновь, тысячелетие за тысячелетием?

Чикайя ответил:

― На Мякеля [73] люди настаивали, что с момента колонизации на планете не было никаких военных конфликтов. Это показалось анахронавтам настолько подозрительным, что они не переставая копали во всех архивах, доискиваясь страшных тайн, которые им, увы, никто не мог преподнести. В конце концов до местных дошло сообщение с Крейна, живописавшее подробности Первого Контакта, и они поняли, что надо делать. Они поведали, что их общество обрело устойчивость после изобретения Священной Пентады, то есть семейной структуры, составленной из пары мужчин, пары женщин и одного нейтера.

Чикайя прищурился.

― Они разработали правила сексуальных отношений между членами Пентады, что-то насчет равного числа гомосексуальных и гетеросексуальных контактов. Я толком не помню, как там все обстояло. Но анахронавтов просто заворожило эдакое «культурное богатство». Так получилось, что их определение культурного богатства предусматривало всестороннюю экстраполяцию страностей, уродств и произвольно узаконенных чудачеств, бытовавших на Земле в момент их отлета по части сексуального и общественного правопорядка.

― А что их ожидало на Тураеве? — спросил Янн.

― За кораблем следили уже веками, так что сам факт его прибытия ни для кого не стал неожиданностью. Отец с ранних лет знал, что странные путешественники уже на подлете и явятся на планету примерно в это время. Разные общественные группы отстаивали различные варианты побасенок, которые надлежало, как обычно, скормить анахронавтам, но ни один из них не обрел всепланетной поддержки. Поскольку анахронавты редко посещали больше одного города за раз, от местного населения просто требовалось вести себя скоординированно. Но мой отец оказался не готов к такой миссии. Он не следил за точным графиком продвижения корабля, и даже если бы он понимал, что вскоре произойдет, вероятность приземления анахронавтов именно в этом месте, за пределами его родного города, оказывалась ничтожна. У него были более плодотворные темы для раздумий.

Янн выжидательно усмехнулся, явно не в силах себя больше сдерживать.

― Итак, пламя угасло, пыль улеглась, отцовский Посредник откопал древний язык гостей в своих архивных файлах… и он должен был стоять как пень и не моргнув глазом настаивать, что понятия не имеет, о чем его спрашивают?

― Именно. У Лайош не было ни малейшего понятия, что ондолжны говорить незнакомцам. Если б они читали некоторые доклады об анахронавтах, то могли бы сообразить сослаться на некие культурные табу на обсуждение этих тем, но, увы, они не догадались прибегнуть к этой уловке и на ходу изобрести мнимый обет молчания. Все, что им оставалось, это строить из себя невежественных придурков, еще не достигших половой зрелости. — рассмеялся. — И это после взаимного влечения? В нескольких днях или даже часах oт consummiatio[74]… я не уверен, как правильно отразить эти понятия в знакомых тебе эквивалентах…

Янн оскорбился.

― Я не идиот. понимаю, какое оскорбление они бы проглотилиНе надо мне ненапряжных эквивалентов.

Чикайя склонил голову в знак извинения, но он считал, что в вопросах необходима точность.

― Да, их гордость была бы задета, но тут речь идет о больЛепить все что угодно, только не правду, стало бы предательством их едва оформившихся отношений. Даже разучи они наперед свои роли, я не уверен, что их чувства пережили бы тафарс.

Он постучал кулаком по груди.

― Больно лгать о таких вещах. Другие на их месте, возможно, наслаждались бы участием в заговоре. Но только не отец с Лайош. все приготовления значили не больше, чем белый шум. Они были центром Вселенной. Остальное не имело смысла.

И они сказали им правду?

Чикайя кивнул.

― Да.

― О себе самих?

― И даже больше того.

― Правду обо всей планете? Что так заведено по всему Тураеву?

― И даже больше.

Янн испустил давно сдерживаемый стон восхищения.

― Они рассказали обо всем?

Чикайя сказал:

― Мой отец не осмелился прямо утверждать, что все предыдущие информанты путешественников морочили им головы. Однако он объяснил, что во всей обитаемой Вселенной, за исключением общин немногих оставшихся в живых современников самих анахронавтов, ни у кого из потомков привычного им человечества не сохранилось ничего даже отдаленно напоминающего половой диморфизм, и что такое положение вещей сохраняется уже девятнадцать тысяч лет. Задолго до колонизации первого мира за пределами Солнечной системы, сообщил отец, человечество изжило войны, рабство, социальный паразитизм, болезни и квантовую нерешительность. И, отвлекаясь от некоторых специфически местных деталей, например, точного возраста полового созревания и периода задержки между зарождением чувства и наступлением периода сексуальной активности, он и его возлюбленная Воплощают собой универсальное условие принадлежности к человечеству. Они самые обычные люди, и это все. Иных категорий, по которым проводилось бы разграничение, просто не существует.

Янн обдумал его слова.

― И как же неустрашимые исследователи гендерных проблем отнеслись к его речам?

Чикайя поднял руку ладонью вперед, призывая его к терпению.

― Понимаешь, они были слишком вежливы, чтобы обозвать моего отца врунишкой в лицо. Поэтому они направились в город и опросили остальных.

― И все они, без единого исключения, рассказали им предварительно утвержденную басню?

― Да.

― Так что они улетели с Тураева, ни на бит не поумнев. Разве только прибавив к своей фольклорной коллекции озорную сказочку в исполнении парочки подростков столь озабоченных сексуально, что они целую гендерную мифологию изобрели.

Чикайя ответил:

― Это вполне вероятно. Единственное осложнение таково: после Тураева они больше не опускались ни на одну планету. За ними следили, и корабль функционировал в прежнем режиме. У них было четыре-пять возможностей посетить обитаемые системы. Но каждый раз они пролетали мимо, не заглянув туда.

Янн вздрогнул.

― Ты думаешь, теперь это корабль-призрак?

― Нет, я так не думаю, — сказал Чикайя. — Я думаю, они снова в криогенный сон. Они лежат в саркофагах, и тоненькие питательных растворов омывают их плоть. И снятся им все ужасы и напасти, что они призывали перед тем на наши головы во имя жестокого, примитивного, мазохистского Человечества, само понятие о котором, по справедливости говоря, должно было умереть еще до того, как они покинули Землю.

- 

- 

― Похоже, трибуны Колизея готовы нас приветствовать, — сказала Расма. — Ты первый.

― Я иного мнения. — Чикайя взял ее за руку. Ладонь подрагивала. Они больше двух часов просидели в коридоре за стенами impromptu [98] амфитеатра, где собрались Защитники. Черная звуконепроницаемая поверхность перед ними начинала трансформацию, в ней проявлялась дверь.

― Убавь адреналин, прошу тебя, — посоветовала она.

― Не хочу, — ответил он. — Так должно случиться, и будь что будет. Это правильный исход и правильные чувства.

Расма фыркнула.

― Я слышала приверженцев традиционных верований, но это просто смехотворно.

Чикайя подавил желание ответить раздраженно. Если он намерен использовать во благо естественное возбуждение своего тела, надо тщательней следить за цивилизованностью поведения.

― Это слишком важно, — объяснил он. — Я не хочу предстать перед ними тихим и бесстрастным.

― Так что, я буду рациональна, а ты — пылок и страстен? — Расма улыбнулась. — Ну что, стратегия ничуть не хуже любой другой.

У Чикайи ушло шесть дней, чтобы продавить принятие решения, которым допускалось ознакомить Защитников с последними достижениями оппозиции. Процесс этот выдался чрезвычайно запутанным. Оставалось только надеяться, что его хватит. Защитники смогут воспроизвести эксперименты, увидеть те же результаты, прийти к тем же выводам. Он уже видел развертывающуюся цепочку причин, следствий и событий. Она заживет собственной жизнью.

И вот Защитники объявили, что двум Добытчикам будет дозволено выступить перед ними до голосования по мораторию. Он вызвался добровольцем. Он так тяжко работал, подготавливая ситуацию, в которой противники были бы поставлены перед фактами и готовы слушать, и теперь в высшей степени лицемерно было бы отойти в сторонку и поручить ответственный последний этап кому-то еще.

Дверь открылась, и вышел Тарек. Он выглядел скверно, гораздо хуже, чем мог предполагать Чикайя. В стрессовой ситуации усталостный износ тела можно было, как и в любой другой, уменьшить по желанию владельца, но у Тарека были глаза человека, чья совесть алчет жертв более обильных, нежели простой сон.

― Мы готовы, — сказал он. — Кто выступит первым?

Расма ответила:

― Чикайя еще не умастил тело козьим жиром,[99] так что первой пойду я.

Чикайя проводил ее внутрь и отошел в сторону, когда она приблизилась к трибуне. Он смотрел на ярусы сидений, сплошь заполнявшие модуль, и видел звезды только через прозрачную стену над верхними рядами. Тут были и хорошо знакомые ему Защитники, и сотни совершенно неизвестных людей: как и в его родной фракции, у Защитников появилось множество новобранцев.

Аудитория выжидала в полнейшем молчании. На некоторых лицах он заметил печати каменной обиды, кто-то оглядывал его с откровенной враждебностью, но большинство попросту устали, измучились, как если бы более всего им было ненавистно не само присутствие Добытчиков с их неприятными откровениями, а бремя оскорбительного выбора. Чикайя мог их понять. Частью сознания он не желал ничего, кроме как послать куда подальше все, над чем трудился, вытворить что-то, способное обессмыслить дальнейшие усилия, безразлично как, а потом свернуться в комок и заснуть на неделю.

― Вы видели результаты недавних наших экспериментов, — начала Расма, — и мы пришли в предположении, что вам удалось их успешно воспроизвести. Пусть меня кто-нибудь поправит, если это не так, и вы сомневаетесь в достоверности наших исходных данных.

Она сделала паузу. Софус отозвался:

― Мы не подвергаем их достоверность сомнениям.

Чикайе полегчало; если бы Защитники вздумали прицепиться к техническим деталям, заподозрить сложный блеф и заявить, что ничего полезного в предоставленной информации они не усматривают, дискуссия, не успев начаться, увязла бы в перекрестных обвинениях. Расма продолжала:

― Хорошо. Вы также видели симуляции Умрао, и я надеюсь, что у вас есть им некоторые аналоги. Мы бы могли просидеть тут неделю, обсуждая, насколько правомерно применять к структурам, условно обозначенным нами как вендеки, определение живых существ. Очевидно, впрочем, что их сообщество — или смесь, если вы предпочитаете более нейтральную терминологию, — образует фон, совершенно отличный от вакуума, с которым мы знакомы, и всего, что большинство из нас только могло себе представить за границей нововакуума, направляясь сюда. Мы уже пришпилили к Барьеру состояния с экзотическими законами динамики. Мы наблюдали десятки тысяч образцов, отобранных из огромного каталога вакуумной физики. Но естественное состояние Той Стороны, наилучшее возможное приближение к пустоте и однородности, открывает доступ ко всем этим возможностям одновременно. сама явилась сюда, ожидая увидеть физику, записанную символами другого алфавита, подчиненную иной грамматике. Именно Софус первым постиг близорукость этих ожиданий. Наш вакуум не просто лишен вещества, вся наша Вселенная не просто разрежена в материальном смысле. То, что лежит по Ту Сторону Барьера — не физика, изложенная на другом языке, не аморфный рандомизированный Вавилон, смешение всех возможностей. Это результат синтеза, мир, окрашенный в оттенки столь богатые, что все, видевшееся нам раньше возможным во Вселенной, начинает казаться холстом, залитым от края до края только одним из основных цветов. Теперь же мы получили намеки на возможность существования за Барьером организмов даже более сложных, чем вендеки. В этом случае я, пожалуй, ничего не смогу сделать, чтобы повлиять на вашу интерпретацию доказательств. сама не уверена, что это означает. Это может значить все что угодно: жажду контакта живых разумных существ, обмен брачными песнями у животных, неодушевленную систему, так жестко ограниченную законами Той Стороны, что это повергает ее в состояние куда более упорядоченное, чем наши инстинкты полагают возможным. Ответа я не знаю, как и любой из вас. Быть может, на Той Стороне вообще нет жизни и говорить не о чем. Может, там нет ничего, кроме перемешанных в разном соотношении вендеков, и так всю дорогу вниз. Мы еще не можем сказать точно. Но представьте хоть на миг, что сигнал, который мы наблюдаем, испущен созданием, структурная сложность которого соответствует, например, насекомому. Если настолько изощренная форма жизни возникла всего за шестьсот лет, это означает: стремление к порядку и структуризации на Той Стороне так явно выражено, что представляется почти немыслимым сценарий, в котором мы окажемся неспособны ни адаптироваться к ее условиям, ни хотя бы приспособить отдельные ее области для своего проживания. Вообразите себе галактику полной планет, так похожих на Землю, что мы могли бы легко их терраформировать или, подправив пару-тройку генов, ужиться с местной природой. И даже больше того: представьте все эти миры расположенными так тесно, что путешествие с одного на другой отнимает дни и недели вместо десятилетий и веков. Если бы мы переселились на эти планеты, нашему Расщеплению был бы положен конец. Закон, утверждающий , », утратил бы силу. А теперь, в довершение всего, представьте, что меж этих землеподобных миров расположена еще одна полная планет галактика, так же тесно заселенная различными формами иной жизни. Если же этого мало, вообразите, как эти миры существуют и развиваются в соответствии с новой физикой, такой богатой и удивительной, что знакомство с ней стало бы толчком для мощнейшего прорыва в науке продолжительностью десять тысячелетий, преобразовало бы всю нашу технологию, наполнило бы новыми соками искусство. Действительно ли Та Сторона предлагает нам такие возможности? Не знаю. И вы не знаете. Быть может, среди вас есть те, кому все равно: что бы ни лежало по Ту Сторону Барьера, оно не может оправдать потерю даже только одного мира, уход в Рассеяние еще какого-то числа людей. Но я надеюсь, что большинство все же склонно остановиться и сказать: да, Мимоза имела страшные последствия, посеяла хаос и разрушение, да, их надо остановить… но не любой ценой. Если за Барьером существует огромный новый мир, несущий в себе новые тайны, новое знание и даже принадлежности миллиардам людей — место, которое будет означать для наших потомков так же много, как наши родные планеты означают для нас самих, — то нельзя считать, будто чаши весов ни при каких обстоятельствах не склонятся в его пользу. На Земле люди оставляли свои семьи и нации, плыли по рекам и поднимались в горы, чтобы потом никогда больше их не увидеть. Они были предателями и дураками? В Рассветную Эпоху им удалось сохранить Землю невредимой и не принудить к аналогичной жертве кого-то еще. Но тем не менее они покончили с миром, каким он был, с колыбелью человечества — со вселенной, где означала немедленный контакт, немедленное столкновение культур и ценностей, а не меру жертв, какие должно принести, чтобы получить эти сокровища. не знаю, что лежит за Барьером, но возможности, год назад подобные воздушным замкам, сейчас тысячекратно менее шатки. Все, о чем я только что говорила, может оказаться миражом, жестокой иллюзией, но если и так, это мираж, который мы все видим своими глазами, неуверенно колышущимся над раскаленным горизонтом. Еще несколько шагов ему навстречу — и мы сможем судить раз и навсегда, насколько этот мираж реален. Вот почему я прошу вас о моратории. Что бы вы ни вынесли из нарисованной мною картины, пускай даже вы сомневаетесь, что она на чем-то основана, не принимайте решения впопыхах, игнорируя ее. Дайте нам еще год, присоединитесь к нам, помогите нам найти ответы. И потом решайте, как поступить. Благодарю за внимание.

Расма сделала полшага от трибуны. Кто-то раскашлялся. Конечно, это были не восторженные аплодисменты, но и не издевка. Чикайя не мог уверенно прочесть настроение аудитории по вроде бы равнодушному молчанию, но Расма не столько искала компромисса, сколько забрасывала удочку, надеясь, что на нее поймаются скрытые единомышленники. Если кто-то и переменил свои воззрения под влиянием ее слов, то едва ли они горят желанием оповестить об этом остальных. Тарек сказал:

― Мы будем задавать вопросы, когда выскажется Чикайя.

Расма кивнула и зашагала прочь от трибуны. Проходя мимо Чикайи, она ободряюще улыбнулась и тронула его за руку. Теперь он начал сомневаться, правильно ли поступил, пропустив ее вперед. Не только потому, что идти по ее стопам было тяжелее, чем ему показалось сперва. Перед собранием Добытчиков речь, подобная только что слетевшей с ее уст, воодушевила бы его, исполнила решимости. Но, видя отсутствие всякого видимого эффекта, он почувствовал себя, точно после горького похмелья.

Чикайя поднялся на трибуну и окинул толпу беглым взглядом, ни на ком в особенности не останавливаясь. Мариама наверняка где-то здесь, но он был бы счастлив ее не заметить, оставить ее присутствие абстрактной возможностью.

― Есть шанс, — начал он, — что за Барьером существует разумная жизнь. У нас нет тому точных доказательств. Мы не достигли должной полноты понимания потусторонних процессов, мы даже не взялись считать вероятность ее возникновения. Но мы знаем наверняка, что сложные процессы, неосуществимые в вакууме или в горячей плазме, наполнявшей нашу с вами Вселенную через шестьсот лет после ее зарождения, прямо сейчас происходят на Той Стороне. Вы можете считать вендеков живыми существами или не принимать их всерьез. Но их присутствие недвусмысленно указывает, что базовая структура Той Стороны не имеет ничего общего с пустым пространством. Никто из нас не прибыл сюда, вооруженный этим знанием. Веками мы представляли себе нововакуум стремительно расширяющимся огненным шаром. Я сам явился на борт, питая слабую надежду, что мы сможем как-то научиться выживать внутри этого шара. Но я и мечтать не смел, что на Той Стороне могла развиться жизнь. Жизни вообще не так-то легко зародиться в вакуумной Вселенной. За исключением Земли, мы обнаружили всего четыре карантинных ныне планеты, населенные живыми существами — примитивными одноклеточными. Это из более чем миллиона обследованных! Двадцать тысяч лет мы лелеем надежду, что Земля — колыбель разума — не одинока во Вселенной, и я не думаю оставлять эту надежду. Но сейчас мы стоим перед Барьером, а не между пустыней с разбросанными по ней редкими оазисами с одной стороны и озером раскаленной лавы с другой. Мы между родной пустыней и очень странным океаном. Океан этот тоже может оказаться пустыней, своего рода. Он может быть турбулентен, ядовит. Все, что мы можем утверждать с уверенностью, так это что он не похож на привычную нам Вселенную. Теперь мы видим даже больше — какие-то движущиеся под его гладью тени. Лично мне они кажутся сигнальными маяками разума. отдаю себе отчет в том, что такая интерпретация может оказаться совершенно неверной. Но если бы на какой-то планете мы обнаружили нечто хоть на десятую долю настолько многообещающее, неужели мы бы не завопили от радости и не бросились его исследовать? На кон поставлены дома и сообщества миллиардов. Годичная задержка может почти наверняка стоить нам потери еще одного мира. — Чикайя страшно измотался, пока придумывал, как наилучшим образом обставить эту фразу. Он ведь не просто резко требовал пожертвовать целой планетой, но и прощупывал, насколько близки к созданию планковских червей его противники. — Но мы уже эвакуировали целые миры, чтобы предоставить столь редкую во Вселенной жизнь самой себе, дать ей шанс развиваться. Мы способны создавать in vitro[100] организмы куда большей структурной сложности, но и поныне расцениваем простейшие чужие микробы как уникальную возможность узнать больше о своем собственном происхождении, о том, насколько дальним может быть родство всех форм жизни. был бы рад списать вендеков на выкрутасы химии планковского масштаба, но даже тончайший намек на возможность присутствия по Ту Сторону, буквально на расстоянии вытянутой руки, разумной жизни стоит расценить так же серьезно, как и — по меньшей мере — возможность, что те вот предоставленные своей судьбе микробы разовьются во что-нибудь не менее сложное, чем земные формы жизни. Я не прошу каждого, кто слушает меня в этом помещении, отбросить ценности, с которыми тот сюда пришел. Но никто ведь не явился сюда с целью или даже мыслью уничтожить целую иную цивилизацию. Если вы верите, что на Той Стороне не может существовать разумной жизни, вам предоставляется прекрасная возможность подтвердить свои предположения. Если вы усомнились в этом хоть на вот столько, то у вас есть превосходный шанс получить больше информации о ней. Мы не просим вас подождать, пока ситуация вполне прояснится. Та Сторона слишком велика; как бы ни были совершенны наши технологии, всегда остается возможность, что от нас сокрыта какая-то ее часть. Но после шести столетий, в течение которых Барьер оставался полностью непрозрачен, и нескольких недель, за которые мы научились смотреть сквозь него, пускай даже очень близоруко, мы просим только об одном — дайте нам еще год на исследования. Мы можем так никогда и не обнаружить там то, ради чего ставим все на кон. Но по крайней мере у нас есть первая по-настоящему реальная возможность выйти за пределы голых умопостроений. Не думаю, что в этих обстоятельствах мы имеем право зажмуриться и не приглядываться пристальнее. Спасибо за внимание.

Чикайя сошел с трибуны. Он держался как мог, пока говорил, но от обескураживающей тишины у него пересохло во рту. Быть может, Добытчики и правильно поступили, решив выложить карты на стол перед врагом, но эффект получился ничуть не лучше прежнего: то же безразличное неприятие, переходящее во враждебность. Он проинструктировал экзоличность успокоить тело; чем бы он ни руководствовался, в срочном порядке отпуская на свободу гормоны, победа или провал уже принадлежали прошлому.

Тарек сказал:

― Вопросы и комментарии, пожалуйста.

Поднялся Бираго, обращаясь прямо к бывшей своей коллеге.

― Вендеки кажутся мне реально существующими. Сомневаюсь, чтобы вы сумели сконструировать нечто подобное втайне от нас. Я не так уверен насчет этого вашего сигнального слоя; откуда нам знать, что это не вы его создали?

Расма ответила:

― Не вполне понимаю, какого ответа вы от меня ждете. Мне показалось разумным, чтобы вы переместили Правую Руку вдоль Барьера и поискали край слоя, а потом посмотрели, действительно ли его центр находится под Левой Рукой или же нет. Впрочем, если вы всерьез воображаете, будто мы в состоянии создать такой слой, не сомневаюсь, что вы приписываете нам и способность надежно замести следы его изначального распространения. — Она всплеснула руками. — Если приглядеться пристальнее, доказательства умножатся. Больше мы ни о чем не просим вас. Если в чем-то сомневаетесь, таков единственный способ эти сомнения развеять.

Брайко коротко, не очень-то впечатлившись, рассмеялся и сел обратно.

Чикайя был готов к обвинениям в подделке данных, но идея, что такая неоспоримо присутствующая Барьером структура может быть причислена противником к фальшивкам, не приходила ему в голову. Если Защитники и засылали шпионов, то уж наверняка те сообщили им, насколько смехотворным выглядит такое предположение? Но ведь шпионы поделятся разведданными только с теми, кого это сообщение наверняка не поколеблет.

Встал Софус.

— Я изучил эту проблему. Я не верю, что слой мог быть построен Левой Рукой так, чтобы мы этого не заметили. К вендекам приложимо аналогичное заключение. Эта структура подлинная. Ее надо изучать. Я появился здесь, чтобы уберечь цивилизации от гибели, а не разрушать их. Вероятность, что мы столкнулись с проявлением чужого разума, чрезвычайно мала, но к ней стоит отнестись крайне серьезно. Я решительно поддерживаю предложение объявить мораторий. Этот срок не пройдет для нас втуне; мы не прекратим размышлять и планировать свои действия. Год, за который мы сможем как следует обсудить и взвесить следующий шаг, в сочетании с информацией, которую предположительно удастся почерпнуть с Той Стороны в ходе исследований глубинных структур, спасет больше миров, чем потребует принести в жертву. Барьер расширяется со скоростью в половину световой. Успех любой попытки его остановить или обратить вспять сильно зависит от скорости распространения «возбудителя» этого процесса, который в конце концов будет нами определен. Хватаясь за первое найденное решение, в то время как открывается возможность значительно усовершенствовать его, мы не добьемся ничего, кроме локальной победы. Если нам удастся очиститься от любых подозрений в том, что мы совершаем величайшее злодейство, и отточить оружие, которое предстоит повернуть против этой угрозы, можно будет сказать, что курс между высокомерным пренебрежением ею и откровенной трусостью, между сдачей всего, что нам дорого, и бездумным вторжением в непроглядную тьму, выбран верный и достойный.

Софус сел. Чикайя перекинулся взглядами с Расмой. Пожалуй, лучшего союзника они и пожелать не могли. Чикайя обрадовался, что не озвучил аналогичные преимущества для фракции Защитников в своей речи. Из уст Софуса они прозвучали куда правдоподобнее и весомее. Рискни же с такими предположениями выступить представитель оппозиции, это вызвало бы только отторжение.

Следующей должна была говорить какая-то новоприбывшая. Чикайя с ней никогда не общался, но, если верить сигнатуре, ее звали Мурасаки.[101]

— Там может существовать разумная жизнь, а может ничего и не быть, — сказала она. — Какая нам разница? Мы вправе принимать на себя ответственность только в надежде на то, что наши действия встречают адекватный отклик. Многие великие мыслители аргументированно доказывали, что разумные существа, не родственные нам, не облекаются действием нашего собственного морального кодекса. Даже на чисто эмоциональном уровне ясно, что существа эти — порождения абсолютно чуждого и неприемлемого для нас мира. О каком же сочувствии им можно говорить? О каких общих с ними целях?

Чикайю мороз продрал по коже. Тон Мурасаки был вежливо-удивленным, точно она и впрямь не могла взять в голову, как вообще кто-то может придавать малейшее значение чужой жизни.

— Эволюция движима соперничеством, — продолжала она. — Если мы не отвоюем нашу территорию и не позаботимся о ее безопасности, то, как только потусторонние существа узнают о нашем существовании, они уж наверняка изыщут способ разогнать Барьер до скорости света. Основное преимущество в том, что Та Сторона не подозревает о нас, и мы обязаны воспользоваться им. Если здесь и жизнь, если здесь есть существа, для которых Та Сторона — комфортабельная среда обитания, то единственный для нас выход — это удвоить усилия с тем, чтобы уничтожить их прежде, чем они истребили нас самих.

Она села, и по аудитории поползли шепотки. Если большинство Защитников и решило никак не реагировать на представленную им петицию, к отдельным членам фракции это явно не относилось. За все время, проведенное на борту «Риндлера», да какое там — во всех своих странствиях от мира к миру Чикайя никогда не слышал, чтобы кто-то высказывал столь бессмысленную и омерзительную точку зрения. Многие культуры активно распространяли свое влияние, многие насмехались над выбором оппонентов и подкалывали их, но ни один даже самый пылкий приверженец Воплощения или бестелесной жизни, ни один даже самый последовательный сторонник планетарной традиции или свободы передвижения никогда не клеймил иные подходы к жизни в таких словах, утверждая, будто они так омерзительны, что уничтожить их без зазрения совести — дело похвальное и настоятельно необходимое.

Эти слова не могли пройти незамеченными. Идея геноцида могла выродиться в нечто едва ли большее, чем фигура речи, однако следовало учитывать, что в новые времена еще не возникала ситуация, когда усилие, потребное для совершения массового убийства, не было так уж непропорционально возможной пользе от него, пусть даже сформулированной языком полубезумным.

Если кто-то до сих пор лелеял мечты возродить кошмары Варварской Эпохи, то шестьсот лет постоянного бегства и открывшаяся возможность наконец отплатить за эти несчастья чему-то абсолютно чужому и непостижимо враждебному казались вполне достаточными аргументами, чтобы девятнадцатитысячелетнему периоду, в продолжение которого ни одно разумное существо не пало от руки себе подобного, настал конец.

Пока Чикайя пытался придумать достойную отповедь, встал Тарек.

бы хотел ответить, если можно.

Чикайя удивленно обернулся к нему.

― О да, разумеется.

Тарек прошел к трибуне и положил руки на импровизированную кафедру. Потом посмотрел вверх и обратился прямо к Мурасаки.

― Вы правы: если за Барьером существует разумная жизнь, то она, скорее всего, не сможет разделить моих целей. В отличие от присутствующих в этой комнате, ведь они по жизни идут почти той же дорогой, что и я, придерживаясь в точности аналогичных вкусов в еде, искусстве, музыке и сексе. В отличие от людей Шура,[102] Картана [103]и Сапаты, которых, потеряв мой родной дом, явился я сюда защитить. Они, без сомнения, отмечают те же праздники, наслаждаются теми же песнями и историями, собираются каждую сороковую ночь, чтобы посмотреть те же пьесы, которые актеры разыгрывают на том же языке, по тому же неписаному канону, как и те, кого я оставил. Если за Барьером существует разумная жизнь, то наладить с ней мы, без сомнения, окажемся не в силах. Существа эти, скорее всего, лишены миловидных мордашек новорожденных млекопитающих, или что мы там принимаем за характерные черты нового человека. Никто из нас не способен вообразить, что потребуется для ликвидации препятствия столь труднопреодолимого, или попытаться применить на практике такие мудреные абстракции, как, например, Общая теорема об интеллекте. Хотя в моем родном мире каждый человек, достигший двадцати лет, обязан был овладеть ее формализмом, так что нельзя исключать, что и по Ту Сторону она повсеместно известна. Вы правы: нам следует снять с себя ответственность за какие угодно моральные суждения и руководствоваться исключительно соображениями естественного отбора. Эволюция так основательно печется о нашем счастье, что никто, рожденный ей подчиняться, не подумает на нее сетовать или восставать против нее. История полна забавных экспериментальных примеров людей, следовавших велению инстинктов по любому поводу. Они трахали все, что двигалось, воровали все, что плохо лежало, разрушали все, что им попадалось на пути. Вердикт, увы, беспристрастен и безличен: поведение, способствующее рассеянию генетического материала в среде, есть залог неподдельного удовлетворения как для тех, кто этим занимается, так и для тех, кто их окружает.

Тарек переменил позу, крепко вцепившись в кафедру, но продолжал тем же голосом:

— Вы несомненно и бесспорно правы: если за Барьером существует разумная жизнь, мы обязаны истребить ее по малейшему подозрению, что она может поступить с нами аналогично. И, руководствуясь этим выводом, мы можем и ко всему остальному подходить с тех же позиций: а именно, что у жизни нет иных целей, кроме стремления поддерживать и воспроизводить себя самое, и систематическое истребление всего, кроме нас, а хотя бы и тех из нас, кто не удовлетворяет критериям безопасности, есть кратчайший путь к этой цели.

Он несколько секунд простоял молча. В комнате опять воцарилась тишина. У Чикайи перехватило сердце от ужаса и стыда. Он никогда не думал, что Тарек способен занять такую позицию, хотя, обозревая ситуацию ретроспективно, он начал понимать, что высказанная Защитником точка зрения присуща тому изначально, и никакого предательства прежних идеалов Тарек не совершал. Наверное, Тарек затем и покинул семью, оставил родной дом и друзей, чтобы сражаться за их будущую безопасность, и самим актом прибытия сюда он преобразовал себя из представителя определенной культуры в защитника более универсальных представлений о должном. Может, он и фанатик, но если так, то движет им идеализм, а никак не лицемерие. Если за Барьером обитают разумные существа, сколь угодно чуждые ему, он все равно меряет их той же меркой, с какой подходит ко всем остальным.

Тарек сошел с трибуны. После него встал Сантуш, еще один новоприбывший, и произнес пылкую речь в поддержку Мурасаки, используя примерно так же леденящие кровь выражения. Когда он закончил, полдюжины человек подхватились с мест и принялись наперебой перекрикивать друг друга.

Тарек с некоторым трудом восстановил тишину.

— Есть ли еще вопросы к Расме и Чикайе, или же нам целесообразно перейти к внутрифракционным прениям?

Вопросов не оказалось. Тарек обернулся к ним.

― Я должен попросить вас покинуть собрание.

Чикайя бесстрастно ответил:

― Удачи.

Тарек неохотно улыбнулся в ответ, точно пытаясь показать, что они оба в конечном счете могут преследовать аналогичные цели, отстаивая их по-разному.

Потом сказал:

― Не знаю, как долго это будет продолжаться, но мы не выйдем отсюда, пока не примем решение.

Посредник Чикайи разбудил его, получив срочный вызов от посланника Бранко. Сообщение показалось Посреднику достаточно важным, чтобы потревожить хозяина во сне.

Чикайя впустил посланника. Ему не хотелось закрывать глаза, рискуя провалиться обратно в сон, поэтому он для верности вообразил фигуру Бранко у своей постели в полумраке каюты.

― Искренне надеюсь, что это важно, — заметил Чикайя.

― Мне очень неловко беспокоить вас, — прошептал посланник. Он вел себя куда деликатнее самого Бранко. — Но вам и вправду стоит это выслушать. Я беседую только с несколькими людьми. С теми, кому я доверяю.

― Я в шоке.

Посланник посмотрел на него так, что сразу стало ясно: иронии он не чужд.

― Кто-то попытался перехватить управление кораблем. Я не знаю, кто именно. Непосредственный физический источник угрозы представляет собой запасную коммуникационную линию для внешних инструментов. Она находится на складе, куда есть доступ не у одной сотни человек. Атака была обречена с самого начала. Кто бы ее ни предпринял, он очень слабо разбирается в технологиях, с которыми полез играться.

Чикайя вздрогнул. Он вспомнил. Разве не Тарек тогда строил бредовые предположения на предмет того, как Янн «вмешается» в работу корабельной сети, действуя с одного из своих кваспов?

― Однако, по всей видимости, она порождена сочетанием глупости и отчаяния, и весьма правдоподобно, что на этом злоумышленники не остановятся. Поэтому я решил поставить в известность нескольких более или менее уравновешенных членов каждой фракции. Вам лучше бы найти этих придурков и воспрепятствовать их дальнейшим диверсиям. Держите свои дома в чистоте, или я вас всех поставлю в строй и заставлю прогуляться через воздушный шлюз.

Посланник откланялся и исчез. Чикайя моргал, глядя во мрак. — не лучший аргумент, чтобы настоять на своем, но Чикайя не сомневался, что Бранко искренен. Если фракционные дрязги достигли стадии, когда в опасности оказался сам «Риндлер», разработчики корабля наверняка не станут церемониться с самоселами.

Он разбудил Расму и пересказал ей новости.

― Почему Бранко не поговорил со мной? — огорчилась она. — Разве я не заслуживаю доверия?

― Не принимай всерьез. Он мог просто решить, что сообщение покажется более весомым, если его будут передавать из уст в уста, чем если он обратится ко всем лично.

― Я шутила, — она склонилась над ним и поцеловала, — но спасибо, что внес ясность.

Она притворно застонала.

― О, нам пора.

― Чего?

― Янн хочет поговорить с нами.

Она помедлила.

― И… Сульджан с Умрао тоже.

― Мы пойдем вместе. Надо организовать митинг. — Чикайя поднял подушку и накрыл ею лицо. — Не могу поверить, что у меня это вырвалось…

Расма рассмеялась и похлопала его по руке.

― Да, нам и вправду надо это обсудить. Но вставать с постели не обязательно.

Расма попросила Посредника согласовать протоколы и послала Чикайе приглашение в виртуальную Синюю Комнату. Его зрительный ракурс быстро переместился по полу и взмыл на уровень стола, где сидели Расма, Янн, Сульджан, Хайяси и Умрао. Он знал, что остальные видят его только как иконку, и что внешность и жесты можно корректировать. Но подлинного Воплощения он не достиг. Он по-прежнему воспринимал себя недвижно лежащим на постели.

Сульджан спросил:

― Есть идеи, Чикайя? Кто бы это мог быть?

― А кто бы мог быть таким идиотом? думал на Тарека, но что-то не вытанцовывается. Если только он не блефует настолько искусно…

Хайяси покачала головой.

― Не Тарек. Я слышала, что Защитники раскололись почти поровну на голосовании, но он был среди тех, кто выступил за мораторий.

— Ты говоришь, что они раскололись почти поровну. Насколько 

― Ближе, чем я ожидала, — ответила она. — Против выступили почти сорок процентов, в основном новобранцы.

― Сорок процентов… — Чикайя до последнего надеялся, что Мурасаки и Сантуш высказали мнение немногочисленных экстремистов, Впрочем, они могли ими и быть. Не надо быть искренним сторонником геноцида, чтобы проголосовать против моратория. Достаточно просто усомниться, что уничтожение Той Стороны возымеет столь огромные последствия. Очевидно, у многих новобранцев не нашлось времени ознакомиться с незнакомой физикой ошеломляющей сложности и размаха. Они могли просто не поверить, что доказательства существования сигнального слоя правдивы, даже если это подтверждают их собственные эксперты.

Янн сказал:

― Мы не вправе исключать, что у кого-то в нашем собственном лагере уже плавится мозг. Мы добивались моратория, но это совсем не означает, что этого хотели все из нас.

Сульджан вздохнул.

― Это очень даже верно, и все же… с учетом временных показателей я не верю, что это был кто-то из нас.

― Но именно таковы и могли быть их намерения, — предположил Умрао. — Кто-то надеется, что их поползновения , и нас выбросят с «Риндлера» — что автоматически отдалит Защитников от создания полностью боеспособных планковских червей на несколько столетий.

Расма ответила:

― Все, что осталось от доброй воли к сотрудничеству между фракциями. Все, что мы могли бы узнать за год моратория. Вот чем они рискуют.

― Нейтральным специалистам будет позволено продолжать исследования, — указал Умрао.

Чикайя сказал:

― Ни для какой фракции не будет полезно вылететь за борт. Это должен быть кто-то действительно уверенный в успехе.

― И какого рода этот успех? — спросила Хайяси. — Они хотели перехватить управление кораблем. Чего ради?

Внезапно у стола материализовался Бхандари.

― Терпеть не могу влезать без предупреждения, но если кто-нибудь из вас интересуется, как там дела в реальном мире…

Он развернул перед ними рамку, в которой возник вид одного из тросов «Риндлера». Шестеро человек лезли по нему и в данный момент находились недалеко от вершины одного из модулей, медленно взбираясь к концентратору. На спине у каждого было что-то громоздкое, коробкообразное, выглядевшее так, словно его наспех стачали из набора базового инструментария для экспериментов с Барьером. Чикайя не узнал «альпинистов-любителей», потому как на них были одинаковые серебристые скафандры. Он попросил корабль сопоставить очертания лиц с анкетами людей, присутствовавших на борту. Оказалось, что это Мурасаки, Сантуш и еще четверо новобранцев. Все они прибыли более или менее одновременно с Пфаффа.

Расма исчезла из виртуальности, одновременно Чикайя почувствовал, как она трясет его за плечи.

― Вставай!

На мгновение утратив ориентацию, он повиновался.

― Зачем? — спросил он. — Что они, по-твоему, делают?

― Не знаю, но лучше приготовиться к самому плохому варианту. — Расма схватила свою банку скафандроспрея и торопливо обрызгала его. — Теперь распыли на меня. Быстро!

Чикайя сделал, как она сказала.

― К самому плохому? А чего ты ожидаешь?

― Они же направляются к двигателям, разве не так? Можешь придумать этому невинное объяснение? Давай сразу в челнок.

―  Тебе не кажется, что ты слишком уж предусмотрительна? Я сохранился этой ночью. Даже если мы погибнем здесь, я тебя не забуду.

Расма улыбнулась и покачала головой.

― Прости, но вынуждена развеять романтику. Я думаю о большем. Если эти люди вознамерились отобрать у нас «Риндлер», кто-то должен остаться в живых и защитить Ту Сторону. Из тех, кому я доверяю в этом вопросе, ты к челноку ближе всего.

Чикайя вскочил и стал натягивать одежду.

― Тогда пойдем вместе.

― Нет. Пока мы не поймем, что творится, лучше действовать порознь. Они могут как-то повредить челнок, и мы его потеряем. Лучше, чтобы один из нас спасался в челноке, пока другой пытается преградить им путь к концентратору.

Чикайя разозлился, но понял, что аргумент не лишен смысла. В конце концов, она же ему не приказывает. Надо действовать как можно оперативнее, а пререкания, кто главнее, этому только помешают.

Он запросил вид челнока у корабля. Оказалось, что тот все еще на приколе и внешне выглядит как обычно. Тем не менее исключать возможность саботажа пока было нельзя.

― Ты поднимешься вслед за ними? — спросил он.

― Если разработчики доверят мне такую миссию.

― А как эта шестерка прорвалась наружу? Что-то непохоже, чтобы Бранко их вышвырнул.

Расма закончила одеваться.

― Они на тросе, который соединяет модуль с мастерской. Вероятно, они делали вид, что работают над каким-то вакуумным сенсором. — Она окинула каюту прощальным взглядом, точно приводя все воспоминания в окончательный порядок.

Чикайе болезненно захотелось коснуться ее, но он не осмелился отягощать расставание.

Выйдя в коридор, он спросил:

― Если что-то пойдет не так, где встречаемся?

― Моя ближайшая РКЛ на Пфаффе. Если сигналы подтверждения идентичности прекратят поступать, она проснется первой.

― Как и моя.

― Тогда там и встретимся.

Она улыбнулась.

― Но я все-таки хотела бы не столь радикального воссоединения.

Они подошли к лесенке.

― Береги себя, — сказал Чикайя.

― В предпочтительном списке личностных качеств, которые мне бы здесь пригодились, осторожность отсутствовала. — Она приложила ладони к его лицу и коснулась его лба своим. Чикайя слышал ее дыхание. Восхищенное возбуждение и страх переполняли ее. Она явно не последовала собственному совету насчет адреналина. Для такой миссии спокойствие будет только лишним.

После этого она выпустила его из объятий, развернулась и побежала вверх по лестнице, не произнеся ни слова.

-

-

-

-

«Сарумпет» облетел вокруг колонии ксенобов, разведывая обстановку и стараясь оставаться незамеченным. Чикайя не стал уплотнять рой зондографов, удерживая его на самой грани восприятия — и некоторых более чувствительных способов обнаружения, — чтобы не тревожить местных обитателей. Срочной нужды изучать внутреннюю анатомию ксенобов у него не было, а детали устройства самой колонии уже и так потрясли его до глубины души.

Вены, пузырьки и листы, состоявшие из тысяч разных вендеков, обрамляли структуру; их разделяла сложно устроенная сеть туннелей, по которым сновали ничейные вендеки Яркости. Зонды зафиксировали перемену течений при их пролете сквозь колонию; из многочисленных резервуаров появлялись новые вендеки и корректировали погоду, уничтожая кое-кого из себе подобных, вытесняя наружу или преобразуя в другие разновидности. Чикайе это напомнило кондиционер, регулирующий законы физики вместо температуры воздуха. Колонисты, вероятно, могли обуздать почти все естественные перемены своего окружения, за исключением самых резких, но решение возложить наиболее утомительную часть работы по поддержанию гомеостазиса на технические устройства было понятным и ожидаемым.

Из колонии вырывались сотни вендекопотоков, уносивших, по всей видимости, отходы жизнедеятельности самого объекта и его обитателей. Несколько течений оказались так устойчивы, что зонды и домовые не смогли сквозь них пролететь, и в отрисованном виртуальном окружении они были показаны заскорузлыми черными корнями, уходящими вдаль.

Чикайя пока не видел никаких противоречий своему выводу, хотя, безусловно, все происходящее можно было интерпретировать иначе. В термитниках тоже есть воздушное кондиционирование, у муравьев существует развитая сельскохозяйственная система, а Колонистам не требовалось прилагать для постройки своего дома даже тех усилий, какие требуются от общественных насекомых. Вполне возможно, что они попросту вступили в бессознательный симбиоз, найдя себе приют в недрах какого-то гигантского естественного организма. Мариама тоже предпочитала осторожничать, но и адвоката дьявола[115] изображать не хотела. Они оба лелеяли одинаковые надежды и понимали, как легко эти воздушные замки могут быть рассеяны в прах.

Полдня они спорили, какой уровень осторожности выбрать достаточным. Независимо от того, подали Колонисты сигнал или нет, у них, очевидно, имелись средства самообороны, далеко превосходящие кроличьи. Отслеживать столь сложные процессы с большого расстояния тоже представлялось затруднительным; если они сойдут с нынешней орбиты и отправят вниз автономника, тому придется действовать в основном самостоятельно.

В конце концов они решили послать туда мобильную версию сигнального знамени, которым пользовались прежде, самую большую и приметную, какую только могли создать, и следовать за нею на почтительном расстоянии. Если прием окажется неласковым, бледная тень «Сарумпета», очерченная домовыми, будет наименее вероятной целью атаки.

Если мимикрия сигнального слоя даст обнадеживающие результаты, они перейдут к обмену более сложной информацией: воспроизведут сообщение в потусторонних звуках, надеясь, что сигнальное полотнище поможет хозяевам колонии разгадать соответствие и ответить в той же манере. Пока что данные зондов не указывали ни на какой вид межличностной коммуникации Колонистов, хотя домовые и другие переносчики информации были в изобилии доступны в пределах колонии. Тем не менее поиск сообщений на неизвестном языке в огромном разнообразии воздействий, модулировавших здешние течения, выходил далеко за пределы стандартного программного комплекса, содержавшегося в перекинутом через Барьер Посреднике. Имей Чикайя вдоволь времени, он бы с великим удовольствием понаблюдал за поведением Колонистов и с такого расстояния, строя собственные гипотезы, пока не выяснил бы все в точности об их образе жизни, вплоть до мельчайших культурных нюансов. К сожалению, приходилось учитывать, что они с Мариамой не вправе просто свалиться с небес на головы Колонистов, ожидая комплиментов отличному владению гостей местным наречием и безукоризненным манерам общения — как поступила бы парочка обычных добросовестных путешественников.

О продвижении планковских червей по-прежнему не имелось никакой надежной информации, но назначенный библиотеками статистический порог пятипроцентной погрешности искомых мутаций уже был пройден. Если ядовитый дождь прольется с небес прямо сейчас, пока они тут ковыряются в жалких попытках наладить рудиментарное общение, у них не останется для себя даже слабого утешения, какое возможно при неудаче, вызванной форс-мажорными обстоятельствами.

Это конец игры, а готовы они к нему или нет, совершенно неважно. Они пробирались по лезвию ножа над бездной, между безрассудством и боязливостью, без права сделать даже шажок назад.

Сигнальное полотнище по спирали опускалось на колонию. Оно выворачивалось и трепетало, как надувная палатка в ураган, но продолжало ритмично пульсировать между прозрачным и непрозрачным состояниями. «Сарумпет» летел за ним, держась достаточно близко, чтобы постоянно обновлять получаемую с зондов картинку полотнища — если она и устарела, то всего лишь на долю корабельной секунды. Зонды передавали инструкции корабля импровизированному флагу, что позволило бы легко модифицировать сигнал по той же временной шкале, возникни такая потребность.

Чикайя, стоя на капитанском мостике «Сарумпета», пытался кое-как систематизировать впечатления, навеянные бурлившим жизнью миром внизу, хотя и не слишком им доверял. Казавшиеся беспорядочными движения скученных существ навевали мысли о рыночной или фестивальной суматохе, а может быть, вооруженном восстании. Или о команде древнего океанского судна, пытающейся обуздать рвущую паруса бурю. Впрочем, непрестанно менявшиеся течения вокруг значили для Колонистов, наверно, так же мало, как для земного животного — постоянно стучащее в грудь сердце. На сердечные сокращения они и были похожи в самый что ни на есть штиль.

Он искал тени флага на сфере внизу, но, учитывая, как суматошно носились вокруг домовые и какой замысловатой была геометрия всех объектов колонии, надежды на это было немного. Гостям с Этой Стороны, наверное, еще повезло, что прибытие их не возымело эффекта искусственного солнечного затмения; даже если эти ксенобы того же вида, что Сигнальщики, структурная сложность культур зачастую варьирует, и столь впечатляющее зрелище могло бы изрядно напугать тех Колонистов, для кого поиски жизни по Эту Сторону Барьера — не более чем пустая трата времени и сил, полезная только умалишенной темной деревенщине.

С другой стороны, если продвижение флага не оказывает существенного воздействия на структуру внизу, го едва ли его кто-нибудь вообще заметил. Непонятно, пользуется ли кто-то из обитателей Яркости домовыми в качестве источников изображения. Кролик мог просто оказаться так близко от атакованного им знамени, что почувствовал его присутствие по каким-то иным признакам, вроде мурашек по коже. От всех подвижных ксенобов было бы эволюционно обоснованно ожидать полноты восприятия непосредственного окружения, но что, если объект, слишком резко отличный от естественных, они воспринять способны не в большей мере, чем человек — пучок нейтрино?

Флаг замер на предварительно запрограммированной высоте, составлявшей около двадцати характерных размеров тела Колонистов. Чикайя смотрел на кишевшую внизу толпу и размышлял, есть ли способ отличить панику от безразличия. Колонисты не так бесформенны, как воздушные цветы; их вендекотрубочная сеть дважды расщеплялась, давая в общей сложности четыре кластера или ветви, и геометрия их тел в каждый момент времени более или менее отражала эту структуру. Они были похожи на медицинские сканы кровеносной системы безголового четвероногого зверя, плывущего по-собачьи в необычайно суровый шторм. Однако интрузивное зондирование, конечно, не могло показать, какими Колонисты видят друг друга; в отрисовке домовых же они казались призраками жертв жестоких пыток, жаждущими прорваться обратно к жизни.

Мариама сказала:

— Думаю, они его заметили.

— Где?

Она показала. Группа из шести Колонистов отделилась от поверхности. Чикайя наблюдал за ними: шестерка стремительно поднялась на значительное расстояние, но, подойдя к полотнищу, резко сбросила скорость. Осторожный интерес, проявленный ими, доказать ничего не мог, но обнадеживал.

Колонисты окружили устройство и начали обрызгивать его тонкой взвесью вендеков.

― Кооперативное восприятие! — воскликнула Мариама. — Один подсвечивает объект, остальные наблюдают переданный узор.

― Думаю, ты права. — Группа разделилась и перегруппировалась, теперь с каждой стороны флага их было по двое. В каждой паре началось излучение вендеков. Зонды раньше не имели дела с такой их разновидностью. Вероятно, обитателям колонии с иномирским объектом пришлось куда легче.

Колонисты согласованно отодвинулись от флага и потянулись прочь.

― И что теперь? — вслух подумал Чикайя. — Как бы ты отреагировала, если бы мутировавшая версия твоего стратосферного бакена внезапно постучала тебе в двери?

― Я только надеюсь, что им не понадобится для ответа новый сигнальный слой, — сказала Мариама.

― Возможно, нам стоило бы использовать более понятного для них посланца, — предположил он. — Напоминающего формой их собственные тела.

― Откуда нам знать, какие черты важны, а какие несущественны? Мы даже не понимаем, чем отличаются их способы коммуникации от способов удаления мусора. С тем же успехом можно общаться с людьми, предъявляя им резиновую марионетку обезьяны, пропахшую экскрементами.

Ее мнение было небеспочвенным: даже осмотревшая флаг шестерка Колонистов высоко над гамом — или смрадом — колонии внезапно закуталась в плотный туман вендеков, и ресурсов «Сарумпета» не хватало, чтобы распутать их функции и установить предположительное назначение.

Чикайя приуныл. Он-то считал, что они наконец добрались до тех, ради кого и пришли сюда — но у него оставались в лучшем случае считанные дни, чтобы как-то научиться с ними говорить и не только описать им планковских червей, но и достичь уровня взаимопонимания и доверия, достаточного для совместной работы по устранению угрозы. Даже отвлекаясь от многочисленных тонкостей, выражений учтивости, трудностей и абстракций, приходилось признать передачу основного сообщения безнадежно трудновыполнимой.

Он сказал:

― Может, изменить сигнал прямо сейчас, не дожидаясь их ответа? Просто чтобы показать им, что флаг не пассивен?

Прежде чем Мариама придумала ответ, Колонисты вновь перегруппировались вокруг полотнища. Действуя согласованно, они испустили поток вендеков, значительно плотнее предыдущего; на зондографической картинке это выглядело так, словно шестерка унизанных венами туш начала плеваться мыльными пузырями. Отдельные вендеколисты пристали к краям флага и слились, образовав полностью скрывший полотнище пузырчатый колпак.

Колонисты опять отступили, но вскоре вернулись, испустив новую смесь. Немедленно пузырь начал дрейфовать следом за ними, уходя к поверхности сферы.

Мариама воскликнула:

― Они его схватили! Они его куда-то тащат!

Стенки пузыря пропускали внутрь домовых, но зондам «Сарумпета» не поддавались — а других способ отдавать флагу инструкции у них не было. Контроль над устройством был полностью утрачен; даже перепрограммировать сообщение они бы не смогли, не говоря уж о том, чтобы заставить флаг вырваться из плена.

― Можно изготовить другой, — предложил Чикайя. — Прямо у них на глазах.

― А не лучше ли посмотреть, на что им сдался этот флаг?

― Думаешь, стоит отправиться за ними?

Мариама кивнула.

― Они могут высвободить его из контейнера, как только доставят, куда им нужно. Может быть, даже прямо к своему собственному сигнальному бакену.

Чикайю это не слишком убеждало.

― Если они считают это посланием в бутылке, едва ли они станут с ним разговаривать. И если мы не сможем восстановить над ним контроль, то какая-нибудь палата далеко внизу будет последним местом, где нам было бы уместно начертить новое знамя.

― Мы узнаем, за что они его принимают, только если проследим за ними, — ответила Мариама. — И кроме того, мы инициировали контакт с Мы обязаны привязаться к полотнищу, проникнуть внутрь вместе с ним. В противном случае они могут впасть в полное недоумение.

В этом был смысл. Им стоило проявить гибкость, иначе дни их на Той Стороне закончатся в какой-нибудь cul-de-sac, но не в ущерб последовательности действий. Каждый раз менять сигнал, как только возникает опасность, что его не так интерпретировали, значит заранее похоронить любую надежду на обмен сообщениями под гнетом противоречивых сдвигов поведенческой стратегии.

Чикайя сказал:

― Хорошо, мы проследим за ними!

Он проинструктировал «Сарумпет» отправиться вдогонку за похищенным флагом.

Когда они снизились, до него наконец дошло, насколько необычно наблюдаемое ими явление: флаг не переставал сигналить по заданной схеме, находясь внутри контейнера. Колонисты не причинили ему никакого вреда. Угнать что-нибудь, ничего в нем не повредив, в данной ситуации было все равно что стреножить торнадо. Простых потусторонних аналогов перемещению или толчку какого-либо объекта, не говоря уж о его движении как целого — славненького предмета с Этой Стороны, собранного воедино атомными связями в умеренно эластичное твердое тело, — он подобрать не мог. Здешние законы физики чему-то двигаться равномерно — или оставаться в неподвижности. Как точно ни преобразуй объект из одного состояния в другое, все напрасно.

Он обернулся к Мариаме.

― Вот и доказательство, разве нет? Они суть большее, чем животные. Иначе они бы не смогли переместить флаг таким образом.

Мариама все еще сомневалась, взвешивая в уме эволюционные преимущества ласкового поглаживания при похищении другой ксенобитской особи, что пойдет на корм твоим молодым личинкам.

Но потом согласилась:

― Думаю, ты прав. До сих пор я позволяла им повергать себя в сомнение, но теперь считаю, что они заслужили твердую уверенность.

Шестерка Колонистов коснулась поверхности и проследовала по извилистому пути, открывшемуся в толчее. Пузырь, скрывавший флаг, словно бы продвигался по вендековской колее следом за его создателями, и «Сарумпету» удалось подойти достаточно близко, чтобы не врезаться в толпу еще в самом начале. Виртуальный движок предпочитал не подверстывать размеры рубки управления кораблем под реальные физические измерения судна, но пропорционально менять масштаб окружения, поэтому Колонисты, в какую сторону ни глянь, казались высоченными, как жирафы. Как ни было это абсурдно, Чикайя подумал: а вдруг они могут заглянуть в пузырь и увидеть его стоящим на мостике, глазеющим на них? Он по-прежнему стремился привлечь их внимание, но не ценой какой-либо провокации или испуга местных обитателей.

Постепенно корабельные зондографы скопили достаточно информации об анатомии Колонистов. За исключением грубо очерченной, колышущейся по ветру структуры в виде буквы X их форма не имела особого постоянства; все, что было важно для поддержания жизнедеятельности, очевидно, поставлялось вендекосмесями, циркулировавшими по сети тонких трубочек. Библиокомплект не смог прокомментировать изображения, сославшись на сложности с пониманием вендекобиологии и чрезвычайную запутанность топологии трубкосети. Чикайя и без того уразумел лишь крохотную долю его объяснений, уловив только, что Колонисты манипулируют законами физики внутри своих организмов так же легко и непринужденно, как обычные животные контролируют свою биохимию, подстраивают pH[116] и концентрации глюкозы.

Он поймал взгляд Мариамы, и они обменялись опасливыми улыбками людей, решительно ошеломленных происходящим вокруг. Как и Чикайя, Мариама совсем потеряла голову от красоты и загадочности колонии, но тем настоятельнее становилась необходимость перебросить мостик через разделявшую два мира бездну и спасти потустороннюю жизнь. Чем ближе был успех, тем сокрушительней обещало стать падение, стоит им отцепиться от страховки. Если бы планковские черви догнали и уничтожили их в решетке пчелиных сот, это была бы очередная локальная смерть, порядком уже набившая оскомину; здесь же такой исход означал заодно гибель целого мира.

Процессия меж тем вступила в длинный извилистый туннель, ведущий вниз, в недра колонии. По мере падения плотности фонового роя домовых виртуальный движок был вынужден перейти к другим переносчикам информации. По-прежнему среди них не нашлось адекватного по разрешающей способности зондографам самого корабля, однако в целом отрисовка окружающего пространства получалась вполне приемлемой. С точки зрения Колонистов название, данное путешественниками Яркости, являло собою грубейшую оплошность; внутри колонии полезная освещенность была куда выше, и, напротив, снаружи в сравнительном сопоставлении царили вечные сумерки.

Когда ветер и течения набрали полную силу, геометрия Колонистов и архитектуры их города прояснилась. Стены туннеля образовывала базовая популяция слоя, но под нею лежали сотни других. Чикайя бессилен был придумать им какие-то роли, за исключением воздушного кондиционирования и освещения. В его восприятии они казались чересчур сложными для украшений, но ведь постоянство в обычном смысле слова здесь требовало недюжинных усилий; воздушное кондиционирование и то было далеко от идеала, а все, что не держало нос по ветру, рисковало унестись без руля и парусов в бездонную пучину Яркости.

На развилке процессия свернула влево, нагнетание воздуха стало агрессивней, примеси вычищались старательнее; в присутствии целой оравы вендеков-чистильщиков корабль работал из последних сил, удерживая пузырь неповрежденным, а зондографы — жизнеспособными. Чикайя воображал себе великое множество малоприятных исходов локальной жизни с тех пор, как анахронавты выкинули его с «Риндлера», но закончить этот ее отрезок в пылесосе ему в особенности не хотелось.

За второй развилкой туннель пошел зигзагами и закрутился спиралью одновременно, а потом привел процессию в огромную пещеру. Физика здесь была стабильней, чем где бы то ни было со времен пчелиных сот; погода, впрочем, оставалась достаточно беспокойной, но турбулентность по порядку интенсивности, пожалуй, была такой же, как на открытой Яркости в штиль.

Поток вендеков пересекал пещеру, на большей части длины отрисованную угольно-черным — это значило, что туда зондографам доступа не было. У самого центра поток внезапно расслаивался, смешиваясь с окрестными свободными вендеками, расширяясь и разбавляясь, но затем ужимался до первоначальной ширины и продолжал течь в том же направлении. Зонды пробрались в эту область и изобразили ее в виде малоинформативной сферы серого тумана. Не все из них вернулись к кораблю, а те, что вернулись, сообщили, что соблюдение запрограммированных траекторий в окрестности сферы становилось крайне тяжелой задачей. Движение сквозь Яркость изначально ею было, но на обычные навигационные затруднения в этом месте накладывалось какое-то исключительно сильное возмущающее воздействие.

Библиокомплект обработал предоставленные зондами данные и возвестил:

— Здесь кручение пространства вплетено в граф. Когда поток расслаивается, мы можем внедриться в течение вендеков, но в ходе продвижения по нему они переориентируют стрелу времени.

Чикайя не сразу понял, что имеет в виду библиотека. Узоры квантового графа поддерживали непрерывность существования, воспроизводя себя в его новых версиях, но «будущее» здесь определялось лишь ориентацией самого графа. Если пространственно-временную пену нарезать тонкими ломтиками, чтобы найти граф с вендеком А, а затем сменить винтовой угол нарезки, чтобы отыскать граф с вендеком Б, то двум вендекам время покажется текущим в противоположных направлениях, и сама персистентность, какой бы термин здесь ей ни отвечал, переместит их друг относительно друга.

Итак, под библиокомплект понимал Вендекотечение не могло перемещать препятствия так, как делает это обычное течение реки, за счет давления и момента импульса, зато оно меняло локальное определение стационарности тем сильнее, чем дальше от первоначальной ориентации уходило. В каком-то смысле это воздействие играло роль ближнесторонней гравитации, но на Этой Стороне вакуумные симметрии накладывали суровые ограничения на кручение пространства-времени. Что же до Той Стороны, то там это кручение было вплетено в саму ткань базового графа постольку, поскольку определялось выбором вендеков.

― Эти существа управляют пространством-временем так же легко, как мы — структурой полимеров, — пораженно воскликнул он. — Выбери правильные мономеры, задай форму и подкорректируй реакционную способность, и будут тебе любые свойства продукта по твоему выбору.

Мариама усмехнулась.

― Вот только они работают скорее с микробами, чем с мономерами. Все сводится к селекции и размножению правильных вендеков.

― Тогда что это? Система переработки отходов?

Если Колонисты хотели похитить и выбросить полотнище, они могли бы окружить его пузырем с поверхности, но этот ускоряющийся поток сообщил бы ему дополнительную скорость и уносил бы все дальше.

На входе в пещеру Колонисты на миг остановились, но теперь выплыли в нее по широкой спирали, продвигаясь вниз в направлении градиента скорости. Они не выбросили флаг в черную реку. Они уплывали по ней вместе с ним.

Чикайя разочарованно застонал.

―  понял, что это такое! Мы видели остальную часть снаружи. Это транспортная система. Мы на рампе, ведущей прямо на скоростное шоссе.

Мариама согласилась.

― Может быть, все это место не более чем маленький аванпост, а наш артефакт для них добыча столь ценная, что они немедленно отвезут его к ближайшему эксперту.

Цепочка Колонистов продолжала движение вперед к оси пещеры, активно преодолевая воздействие черных вендеков, наверняка способное размазать их о стену, откуда исходил поток. «Сарумпет» неотступно следовал за пузырем, и если они собирались оторваться от конвоя, это должно было произойти в следующие несколько секунд.

Сколько продлится путешествие, они не знали и не могли выяснить. Они видели, как эта скоростная трасса исчезает в туманных потусторонних глубинах. Аванпост, очевидно, был выстроен здесь затем, чтобы выявлять опасность и своевременно обезвреживать ее — или оглашать всеобщую эвакуацию.

Однако если флаг утащили сами Сигнальщики, то экспедиции просто не оставалось иного выбора, кроме как следовать за ними, единственными существами Той Стороны, наверняка способными понять предупреждение и оценить, как серьезна угроза.

Мариама спросила:

― Ты не хочешь вернуться?

Она наверняка опасалась, что, окажись неверным выбор, который им сейчас предстояло сделать, вина за последствия падет на нее.

Чикайя ответил:

― Нет. Мы должны доверять им. Они явно пытаются привести нас к кому-то, кто немало потрудился во имя контакта с нами. Если такая трактовка их намерений неверна, нам не жить. Но если мы сейчас отступим и упустим шанс повидаться с экспертами, нам не жить тоже.

Впереди бледно посверкивало полотнище. Флаг не был поврежден, но модулировать все виды излучения, заполнявшего пещеру, не входило в его первоначальные задачи.

Пузырь по дуге спланировал вниз, в серый туман, окутавший рампу. Они последовали за ним, и дымка словно бы истончилась; как только «Сарумпет» приступил к рассылке очередной партии зондографов, стало ясно, что, продвигаясь вдоль трассы, зонды без труда находят обратную дорогу на корабль. Зато остальная часть внутрипещерного пространства быстро скрылась из виду. Чикайя выбился из сил, пытаясь уловить хоть какие-то закономерности в динамике, управлявшей этим местом.

Сказываются ли на телах приливные силы, когда разные части их внезапно ускоряются?

Тривиальные соображения, конечно: он хватался за любой шанс пробить стены, воздвигнутые между ним и Колонистами. Пытался представить, каково бы ему было в их шкуре, насколько вообще мог.

Конвой растянулся в ровную цепь. Они выдвинулись на центральную полосу трассы, отрисованную зондами в виде узкой прозрачной трубки, протянутой через серый туман. Колонисты теперь и сами излучали некоторое количество парадомовых, подсвечивая стены туннеля и пещеры; пузырь и сопровождавшие его существа мешали разглядеть их, но Чикайя уловил некоторые картинки, увидал безмолвно парившую, помахивая четырьмя конечностями, точно в летаргическом сне, люминесцентно светившуюся морскую звезду. Существа, очевидно, отдыхали, расслаблялись после непрестанного сопротивления Яркости — или, в том случае, если сопротивление это для них было обычным занятием, убивали время, войдя в некое подобие гибернации. «Сарумпет» не прилагал никаких усилий, чтобы держаться за конвоем. Все вокруг оставалось неподвижно. Только сама трасса без устали увлекала их в свободном падении навстречу неведомой цели.

Мариама спросила у библиокомплекта:

― С какой скоростью мы движемся?

― Прямого доступа к Яркости у меня нет. Интерпретировать ускорение, испытываемое нами, затруднительно.

― Не будь таким занудой. Прикинь на пальцах. В самом что ни на есть расплывчатом и наивном ближнестороннем стиле.

― Наша скорость соответствует релятивистскому диапазону.

Мариама оглянулась, ее глаза заблестели торжеством.

― Ты помнишь, что сказала Расма? — Теперь она обращалась к Чикайе. — Когда говорила в собрании Защитников перед голосованием по мораторию?

― Разумеется. — Чикайе пришлось напрячь память, чтобы оживить этот момент, но это было простительно: у него сейчас и без того хватало тем для размышлений.

― Она была права во всем, — сказала Мариама. — Ее догадки относительно этого места полностью оправдались. Не в деталях, конечно; она не смогла бы предвидеть и половины того, что мы наблюдаем. Но она догадалась, что Та Сторона способна дать нам.

Чикайя испытал прилив раздраженной ревности. И тут же пристыдил себя; у него самого таких прав было ровно столько же. Она их заслужила.

― Ты изменилась, — мягко заметил он.

― Я тебе говорила, что не стану сражаться за экзотическую пустыню, — ответила она, — но это место совсем не такое. Я пойду на войну за Сигнальщиков, потому что они попросили нас о помощи. Но не только поэтому. Теперь не только поэтому. — Она схватила Чикайю за руку. — Астрономически чрезвычайно редкое событие поспособствовало зарождению жизни на Этой Стороне, но мы прокляты от рождения. Мы сумели приспособиться, используя самые примитивные методы. Мы кое-как совладали с огромными расстояниями и одиночеством. Достижение не из последних. Отличная работа. Но зачем разумной жизни раз за разом повторять наш путь? Как можно до конца времен влачить свои дни в бесплодной глуши, когда здесь само пространство брызжет жизненными соками? буду воевать за него, ибо это наш дом.

Время было для них всем, и Чикайя исходил из грубых прагматических соображений, пытаясь как можно скорее привести единственного доступного им переводчика в чувство. Утешение могло оказаться ложным и навлечь гибель на их головы. Хотя Касс, без сомнения, сохранила здоровую психику и блестящий интеллект, она все еще не отошла от шока. И не могла ничем помочь спасителям, пока те не прояснят ей положение дел.

Чикайя рассказал ей о сигнальном слое и приключениях «Сарумпета» на пути в это место. Он ни словом не обмолвился о планковских червях, представив себя с Мариамой как ближнесторонних исследователей — пока что этого было достаточно. И пригласил Касс к беседе, предложив ей заполнить брешь, отделявшую события на Станции Мимоза от сегодняшней экстраординарной встречи. Присев на созданную для нее кушетку, воскрешенная поведала им свою историю.

Для последнего, решающего, эксперимента по созданию нововакуума мимозанцы отправили своих клонов в фемтомашину, чтобы наблюдать происходящее как можно ближе к реальному времени. Они видели, как расширяется зародившийся Барьер, и лихорадочно пытались понять свою ошибку. В одной из ветвей неконтролируемой фемтомашинной суперпозиции их посетило то же озарение, каким вдохновлялся позднее Софус: динамика обычного вакуума представляет лишь один набор из спектра возможных для законов динамики квантового графа.

Опираясь на эту концепцию, они разработали план спасения обитаемых миров от гибели. Модифицируя Барьер таким образом, чтобы излучение света стало достаточно асимметричным, можно использовать разницу радиационных давлений, чтобы разогнать целую систему до необходимой скорости убегания. Хотя Та Сторона продолжила бы существовать в компактной форме, ее масса для наблюдателя с Этой Стороны будет невелика (и притом отрицательна, поскольку изначально она равнялась нулю, а затем началась потеря энергии в виде излучения). Если независимое решение этой проблемы будет найдено через много десятилетий. Та Сторона, рассуждали мимозанцы, поглотит множество звездных систем — во всяком случае, систему самой Мимозы. Если же перейти к активным действиям немедленно, можно вытолкнуть Ту Сторону из обитаемого пространства, придав ей импульс, превозмогающий расширение.

Для этого они направили фемтомашину на Барьер. У них был немалый шанс провзаимодействовать с ним, но, чтобы преобразовать барьерное излучение в двигательную установку, мимолетного локализованного воздействия оказывалось недостаточно. Им нужно было выгадать время. Уравнивание скоростей с Барьером представлялось идеальным, но и бесплодным решением проблемы. Единственная надежда состояла в поиске ответов по Ту Сторону, после того, как она поглотит их.

Мимозанцы разработали сложнейший, почти хореографический, квантовый маневр, который позволил бы фемтомашине внедрить частичную копию себя самой в Барьер и протолкнуть на Ту Сторону, так, чтобы все компоненты ее вероятностной амплитуды, поворачиваясь в пространстве состояний, достигли желаемой ветви одновременно. Но некоторым пассажирам путь на Ту Сторону был заказан. Основная часть механизмов фемтомашины не поддавалась переделке в устройство, которому предназначалось инициировать переброс. И только бестелые были структурированы так, чтобы им удалось переписать свои разумы, вычеркнув личности и конвертировав свое информационное ядро в нужные фрагменты квантовой катапульты. Чтобы установка заработала, всей семерке пришлось бы пожертвовать собой. Касс оставалась в одиночестве.

Первую часть плана удалось успешно реализовать. Ядро исходной фемтомашины пересоздали в миниатюре на Той Стороне. Но подвижность его оказалась куда меньшей, чем предполагали разработчики. Сотни раз Касс попадала в ловушки и беспомощно дрейфовала по течениям переменной физики. Она как могла пыталась выправить курс «Оппенгеймера»,[118] пошагово корректируя его или начиная путь сызнова, но в конце концов корпус корабля оказался поврежден, и вендеки хлынули внутрь.

Будь это яркостные аналоги ферментов, уже через пикосекунду от искалеченной машины — Чикайя в этом нисколько не сомневался — не осталось бы и следа, но массированное вторжение представителей одного относительно устойчивого вида превратило остатки корабля в подобие окаменелости. Спустя неопределимое время — на Этой Стороне могли пройти десятилетия и века — группа разумных ксенобов наткнулась на потерпевшее кораблекрушение судно. Сами будучи носителями таких же существ, они запустили в «Оппенгеймер» специально выведенный штамм вендеков-чистилыциков и устранили следы деятельности его предшественников.

Придя в себя, но оставшись в ловушке — для вечно изменчивого окружения ее суденышко было слишком примитивно, и ничто не могло этого изменить, — Касс постепенно наладила общение со своими благодетелями. Ее первое сообщение сформировало слоевую популяцию, вибрировавшую и отстукивавшую последовательность простых чисел. Процесс был долгим и трудоемким, но в конце концов они добились взаимопонимания.

Затем ксенобы исчезли, то ли вследствие климатического сдвига, то ли в ходе распада культуры; она так никогда и не узнала истинной причины. Прошли десятилетия. Явилась новая группа, родственная прежней. Ее представители знали о ней, но пользовались иным языком и не проявляли особого желания или умения общаться. Они пытались перебросить ее обратно через Барьер, зная, что такова и была ее исходная цель, так и не поняв, кто она такая. Перемещение какого бы то ни было объекта с Той Стороны на Эту представляло собой амбициозную и тонкую задачу. Их технология с ней не справилась. «Оппенгеймер» опять очутился в ловушке и понес серьезный ущерб. И вновь ей довелось пережить вторжение чужих, остановку мышления и забвение.

Больше она ничего не помнила до пробуждения на борту «Сарумпета». И не могла сказать, находился ли «Оппенгеймер» в этом месте еще до возникновения города, и колония разрасталась вокруг него, или же строители перетащили обломки корабля сюда.

Чикайе стало стыдно. Все, что ему довелось пережить, в сравнении с мытарствами Касс представлялось легкой прогулкой по пустыне. И он не мог утешить ее даже рассказом о том, как проваленная ею миссия нашла успешное завершение Снаружи.

Но ему пришлось настоять на своем. В предельно мягких и деликатных выражениях он объяснил, что случилось на Этой Стороне. Касс давно уже свыклась с тем, что ее действия, вполне вероятно, разрушили целые миры, но, разумеется, не могла знать, сколько времени прошло. Он видел, как сведения о числе беженцев и масштабах эвакуации разбередили ее старые раны.

Махинации противоборствующих фракций на борту «Риндлера» он по большей части обошел стороной, но одну вещь дал ей понять четко: подавляющее большинство исследователей даже не помышляли уничтожать потустороннюю разумную Как правило, они стремились остановить вторжение нововакуума, но не ценою вселенского геноцида.

Как бы ни были скверны принесенные освободителями вести, присутствие «Сарумпета», казалось, безостановочно утверждало зыбкое чувство реальности Касс. Она сумела связаться с Этой Стороной и сделает это еще раз. Она, вероятно, сможет придумать альтернативу бегству и безумию.

Когда Чикайя закончил рассказ, она встала.

― Вы хотите, чтобы они эвакуировали Яркость, и та стала ловушкой для планковских червей?

― Да.

― И вы просите меня передать им это сообщение?

― Если это в твоих силах.

― Мне понадобится создать поток вендеков, — начала объяснять Касс. Разумеется, ее терминология во всех отношениях отличалась от принятой ими, но Посредник Чикайи сглаживал эти разночтения. — Я не понимаю их сенсорной физиологии, но первые ксенобы, с которыми я вступила в контакт, пользовались семейством короткоживущих вендеков, родственных парадомовым. Хотя не факт, что их преемники переняли это средство. Я не знаю.

Мариама попросила библиокомплект отсортировать интерфейсы, которыми Касс пользовалась на борту «Оппенгеймера», создавая коммуникационных вендеков. Когда эта задача была выполнена, Чикайя начал совместно с Касс репетировать сценарии отклика Колонистов и дальнейшей реакции на них. Он не понимал, зачем ей это надо, но видел, что она явственно побаивается попасть впросак, не найти нужной реплики.

― Все готово, — сообщила Мариама. — Насколько это вообще возможно.

Они переместили «Сарумпет» к развалинам «Оппенгеймера». Флаг по-прежнему прокручивал перед Колонистами математический лексикон. Те бесстрастно наблюдали за ним.

― Я надеюсь, что они к этому готовы, — сказала Касс. — Если бы я взмахнула папирусом над мумией Тутанхамона и он со мной заговорил, я бы, скорее всего, завопила от ужаса, опрометью выбежала из комнаты и никогда не вернулась.

Она выпустила за борт первых вендеков.

Виртуальное окружение изобразило их в виде цветовой струи, брызнувшей от корпуса и быстро меркнущей по мере удаления. Эти вендеки в палате долго не продержались бы. Чикайе показалось, что на подходе к Колонистам сигнал уже значительно потускнел.

Но не настолько, чтобы они остались к нему равнодушны. Колонисты немедленно засуетились, переместили дополнительное оборудование. Если в Яркости они и притворялись изумленными и возбужденными, то сейчас их по-настоящему проняло, без скидок. С тех пор, как они покинули аванпост, Чикайя еще не видел, чтобы их тела так отчаянно-конвульсивно изгибались и колыхались.

Вооружившись новым оборудованием — записывающими устройствами, автопереводчиками? — и опять расположившись цепочкой, они наконец сочли возможным ответить.

Чикайя в переговорах не участвовал. Касс не говорила вслух на своем родном языке, не предлагала выбрать фразы для перевода, не позаботилась о синхронном переводе ответных реплик. Ей так и не удалось полностью интегрировать ксенобитский язык в стандартную, основанную на Посредниках схему обмена информацией; вместо этого она руководствовалась собственным ментальным словарем сигналов, кое-что черпала из давних воспоминаний, в особо затруднительных случаях прибегала к помощи грубой силы программного обеспечения, ну и восполняла пробелы догадками — куда ж без этого? Она жестикулировала всем телом, улыбалась и хмурилась, ворчала, вздыхала, но большая часть разговора протекала в недрах ее симулированного черепа.

Проговорив без остановки почти двадцать минут, она остановилась на миг и бросила двум наблюдателям краткий комментарий:

― Они ожидали, что я использую древний язык, но не знали в точности, каким он окажется. Теперь мы отсортировали неподходящие альтернативы.

Выглядела она порядком измотанной, но улыбалась.

Чикайя бы не поскупился на безудержные похвалы, но Мариама опередила его, тихо уронив:

― Это хорошо.

Касс кивнула.

― Думаю, они мне доверяют, более или менее. По крайней мере, они хотят, чтобы я продолжала.

Она вернулась к прерванным переговорам. Вендеки сновали туда-сюда между Колонистами и блохой в обличье воскрешенной мумии.

Спустя более чем четыре часа после начала беседы Касс села на консоль управления и обессиленно уронила голову на руки. Трое Колонистов отделились от сородичей и покинули палату.

Чикайя молча ждал. Для такой паузы наверняка имелись веские основания. Колонисты могли послать за другим лингвистом, автопереводчиком, улучшенным словарем.

Касс внезапно подняла голову и взглянула на него, словно до этого успела позабыть, что она больше не одна.

— Я сделала это, — сказала она. — Они меня поняли.

Она объяснила, что Яркость сама по себе не слишком ценна для хозяев колонии, но в ней развернуты несколько аванпостов, с помощью которых Колонисты надеялись узнать больше о том, что лежало внизу. Они не создавали сигнального слоя, но слышали множество историй о древнем артефакте, предположительно построенном исчезнувшей цивилизацией. Средств проверить их истинность у них доселе не было. В природе описанной ею угрозы они разобрались не до конца, но поверили, что источник ее лежит на другом уровне реальности. И, что еще важнее, решили, что излишняя осторожность в данном случае никак не повредит.

Они позволят превратить Яркость в деготную яму. Они немедленно начнут эвакуацию оттуда.