Как по заказу предновогодние вечера в этот раз выдались мягкими и снежными. Народ заполнял улицы и магазины, судорожно хватая все, что можно будет съесть или подарить в час Нового года. Настроение было, сами знаете какое: расслабленное одурение, немотивированная счастливость. И еще легкость от того, что все дела можно благополучно забыть на ближайшие десять дней, а сейчас — только пить, звонить, поздравлять и радоваться жизни. Я широко шагал по тротуару в расстегнутом пальто, с бутылкой пива в руке и блуждающей улыбкой на устах. Я был счастлив и беззаботен. Я шел с работы с традиционной учрежденческой вечеринки со всеми ее сопутствующими признаками: копченой колбасой, шпротами, пластиковыми стаканчиками, опьяневшим и резко поглупевшим шефом, плавным превращением строгих девушек-менеджеров в отвязных боевых подруг.

Напившись, нахохотавшись и наделав кучу веселых пьяных глупостей, мы разошлись. Но для меня вечер еще не кончился. Меня ждали у Гоши: там отмечать праздник начали заранее. У Гоши всегда куча нового интересного народа, непринужденная обстановка, медленные танцы при свечах, впечатляющие запары в холодильнике. Одним словом, идеальная атмосфера для самовыражения, которого так не хватает в мертвых стенах офиса.

Я шагал к Гоше, пытаясь вспомнить какие-нибудь свежие анекдоты, чтобы было чем сразу понравиться или хотя бы выделиться. У одной из витрин стояли десятка полтора человек — они не смеялись, не кидались снежками, они что-то рассматривали.

Я вежливо протиснулся к витрине — и у меня захватило дух от красоты, открывшейся глазам. Я увидел маленькую чудесную страну. Чьи-то умелые руки тщательно и любовно создали за стеклом магазина запорошенный снегом лесок, несколько десятков избушек со светящимися окнами, дорогу, уходящую в темноту, украшенную гирляндой елку на площади.

Все было такое хрупкое, сказочное и одновременно похожее на настоящее, что я не мог оторвать глаз. Мне подумалось: если долго на это чудо смотреть, можно поверить, что все это — реальный мир, что в крошечных домиках живут люди, а в будках зябнут дворняги.

Я пошел дальше, и настроение немного переменилось. Что-то щемящее появилось в сердце, какая-то смесь любви и жалости… к кому — не знаю. Может, просто к роду человеческому, который на самом деле так хрупок и слаб.

А потом пришлось вернуться в реальность. Арка, через которую я намеревался пройти к дому Гоши, оказалась загорожена. В сумерках трещал трактор, несколько рабочих раскапывали траншею, из которой валил густой пар. Кому-то не повезло — в канун праздника лопнула теплотрасса.

Я двинулся было в обход, но через минуту внезапно оказался на темной улочке с одноэтажными домами, о которой раньше даже не подозревал. Я знал, что нужно всего-то свернуть в сторону и пройти десяток-другой шагов — там новая «башня», призывный свет в окнах, звон рюмок и смех девчонок…

Но улица была глухая — никаких проходов. Только дома и заборы. Я все дальше удалялся от цели. Потом я увидел старый дом в два этажа — прямо за ним светились окна Гошиной многоэтажки. Мне следовало пройти через двор, но ворота оказались закрыты, а лезть через забор не хотелось.

Я шагнул в подъезд, надеясь пройти насквозь — старые дома часто имеют черный ход. В темноте я прошел несколько шагов и толкнул первую попавшуюся дверь, думая, что это второй выход. Но неожиданно оказался в сумрачном подвальном помещении, освещенном лишь одной слабенькой лампочкой на стене.

Это был не просто подвал, а человеческое жилище. Меня сразу обволокли запахи — грязного тряпья, дешевой пищи, болезней, бедности.

Глаза привыкли к полумраку. Я увидел две старомодные кровати с медными шарами на спинках, комод, высокий стеллаж, добытый, видимо, на свалке. Еще был неудобный высокий стол, за которым сидели полная рыжеволосая женщина и девочка лет десяти. И на кровати кто-то лежал. Чуть позже я заметил, что в темном углу на куче тряпок сидит худой нескладный мужчина с давней небритостью. Стояла тишина.

Я растерялся. Только что — праздничная улица, яркие огни, счастливые люди, и вдруг эта затхлая нора. Этим людям было не до праздника, на столе я увидел только пару грязных плошек и мутный стакан с остатками чая.

Я пробормотал извинения и уже собрался выйти, как вдруг меня остановил звонкий голос девочки:

— Эй, подожди!

Я изумленно обернулся. Девочка смотрела на меня весело и открыто, будто мы с ней давние хорошие приятели. Она осторожно слезла с табуретки, поправив выцветшее короткое платьице.

— Что? — тихо переспросил я.

— Не уходи, — она трогательно склонила голову. — Пожалуйста.

— Замарашка, не лезь к человеку, — сипло проговорила женщина, даже не взглянув на меня. — Он не туда попал.

— Да-да, — поспешил кивнуть я. — Извините.

— Подожди, — девочка быстро-быстро подошла и взяла меня за край пальто. — Поиграй со мной, а то они такие скучные.

— Замарашка! — строго прикрикнула женщина.

— Ну, тетя Роза, ну, пожалуйста, — протянула Замарашка. — Он хороший, посмотри на него.

Мужчина в углу заворочался на своих тряпках и что-то пробормотал.

Во мне вдруг проснулась пьяная сентиментальность. Мне стало жаль крошку, которая вынуждена сидеть в вонючем подвале, в то время как на улице творится новогодняя сказка. Жаль, не было с собой никакого угощения — ни конфеты, ни шоколадки.

— Хочешь поиграть? — улыбнулся я, правда, довольно натянуто.

— Да! — Замарашка мгновенно просветлела и захлопала в ладоши.

— Не обращайте внимания, — с досадой проговорила тетя Роза. — У вас дела, наверно…

— Ничего-ничего, — успокоил я ее. — Найду пару минут. Женщина развернулась ко мне всем корпусом и как-то странно оглядела с ног до головы.

— Ты точно уверен, что хочешь играть? — проговорила она так, что мурашки побежали по коже и захотелось немедленно уйти.

— Да-да, он хочет! — прозвенела Замарашка. Ее легкий голос подействовал, как обезболивающее — он делал светлее все неприглядное, что меня сейчас окружало.

— Ну… могу и поиграть… с ребенком, — выдавил я. Внезапно стала понятна абсурдность происходящего: войти к незнакомым людям и устроиться на заплеванном полу играть с чужим ребенком;..

— Людские игры бывают непросты, — вздохнула тетя Роза.

Небритый мужчина вдруг с усилием поднялся со своих тряпок, подошел ко мне и заглянул прямо в лицо. Он несколько секунд стоял и разглядывал меня, будто вчитываясь в мелкие буквы.

— Ну, что ж… — сказал он резким скрипучим голосом. — Он первый, кто пришел.

Я окончательно решил, что пора сматываться, но не смог этого сделать. Не знаю, почему. Было какое-то наваждение — липкое и вязкое, как сон на тяжелый желудок.

— Сядь ко мне, — сказала женщина. Я послушно подошел и опустился на табуретку. Во мне еще не угас здравый смысл, он из последних сил боролся, но меня все плотнее укрывала пелена безволия и слабости.

— Помяни нашу бабушку, — произнесла тетя Роза и слабым кивком указала в сторону кровати, где под серым одеялом проглядывали очертания маленького тщедушного тела.

— Бабушка умерла, — вздохнула Замарашка и, подойдя к кровати, погладила одеяло.

«Ну, дела! — подумал я. — Нашли время играть…»

Тем временем передо мной появился стакан с чем-то мутным, похожим на сильно разбавленное молоко. То ли брага, то ли паршивый самогон.

— Помяни бабушку, — проскрипел из своего угла мужчина. — По-людски чтоб…

Я сделал глоток. На вкус это был какой-то травяной отвар с примесью уксуса.

— Что это? — невольно поморщился я.

— Пей, — голос женщины стал холодным и твердым.

Я что-то пробормотал, слабо пытаясь протестовать, но снова подействовали неведомые чары. И я начал пить. Женщина внимательно смотрела мне в глаза, пока я не влил в себя весь стакан.

— Ну, теперь будете играть, — сказала она, не отводя от меня взгляда.

Но мне было совсем не до игр. Я поднялся с табуретки и нетвердым шагом подошел к стене, где сел прямо на пол. Навалилась слабость — я даже спину не мог держать прямо.

Замарашка села рядом, она что-то говорила, но звук ее голоса метался, глох, и я ничего не мог разобрать. Да и не хотел. Странно, но я не испытывал ни страха, ни злости — ничего. И еще меня успокаивало присутствие этой девочки: я не верил, что при ней мне могут причинить какой-то вред — отравить, обобрать и тому подобное.

А потом я обнаружил себя лежащим на краю кровати, причем сквозь тряпки рядом явно ощущалось одеревеневшее тело бабки. Мне было все равно. Чье-то круглое белое лицо склонилось надо мной, прозвучал заботливый, почти нежный голос:

— Выпей, выпей… — и снова кислый травяной отвар потек в горло. — Теперь у тебя есть бабушкины глаза… теперь ты видишь…

Я действительно что-то видел, но это походило на нездоровые сновидения: мне мерещились огромные пещеры, где копошились грязные полуголые люди, затем — исполинские черные горы, глухо рокочущие и дрожащие, я видел, как тысячи темных камней обрушиваются с неба, волоча за собой пыльные хвосты…

Внезапно я ощутил, что лежу в темноте на холодном земляном полу и под одеждой у меня ползают насекомые. Где-то вверху открылась квадратная крышка, пропустив немного света. «Какой слабенький», — раздался далекий голос Замарашки. «Ничего, — ответил ей худой мужчина. — И мы такими были». «Как ты думаешь, он уже готов?» — спросила Замарашка. «Пожалуй, — ответил мужчина, чуть помедлив. — Клиент созрел. Забирай его». «Ну, тогда мы пошли!» — радостно произнесла Замарашка.

И через мгновение на меня обрушился ослепительный, режущий глаза свет. Я попытался вскочить, но не удержался на ногах и снова завалился на пол. Я ослеп, глазам было больно, тело не слушалось. Мной овладела паника.

— Тихо, тихо, — прошептала Замарашка. — Не бойся, открой глаза. Я понял, что девочка рядом. И снова это подействовало благотворно — я моментально успокоился.

Ну, почти успокоился.

— Открывай же глаза, — велела Замарашка. — Все хорошо.

Я приподнял веки. Повсюду был желтоватый призрачный свет — и наверху, и вокруг, и под ногами. Медленно проступили очертания окружающей обстановки — кажется, я находился в просторной пещере со светящимися стенами.

— Где ты? — позвал я Замарашку.

— Рядышком, — беспечно ответила она.

Я повернулся на звук. Действительно, Замарашка была рядом, она улыбалась. Правда, я видел ее нечетко, мне даже показалось, что сквозь нее видны светящиеся стены.

— У меня что-то с глазами, — с усилием произнес я. — Плохо вижу…

— Наоборот, ты теперь видишь лучше всех! — ответила девчонка так, будто поздравляла меня. — Сейчас привыкнешь и сам поймешь.

— Что я пойму? Где мы?

— А я сейчас все расскажу. Тебе не страшно?

— Не знаю, — я безвольно пожал плечами. — Все так странно… Где мы?

— Мне тоже было страшно в первый раз. Но со мной бабушка была. Она мне все объяснила.

Глаза стали видеть лучше, но не намного. Мир вокруг все так же плыл, колебался и казался полупрозрачным. Единственное, что я понял — мы действительно в пещере, стены которой покрыты желтоватой светящейся слизью. Не только стены. Под ногами тоже была слизь, а с потолка она свисала большими сосульками.

— Ну, ты лучше себя чувствуешь? — девочка произнесла это таким голосом, какой бывает у детей, играющих во взрослых.

— Нормально, — кивнул я.

— Тогда слушай. Нас на самом деле нет… — она замолчала и взглянула на меня — ждала, как я отреагирую.

Но для меня это были всего лишь слова, и я просто кивнул.

— Нас нет, — повторила она, чтобы я принял слова всерьез. — Нас придумали Пенки!

— Пенки? — удивился я.

— Да, вот эти, — девочка обвела вокруг руками. Я понял, что она говорит про светящуюся слизь.

— Хорошо, нас придумали Пенки, — покорно согласился я. — И что?

— Они всех людей придумали. И всех зверей. Они очень старые и очень умные.

Я тупо кивал. Замарашка вдруг рассердилась.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала она. — И не веришь.

— Верю, верю, — неискренне возразил я.

— Скоро сам увидишь, что я всю правду говорю, — мстительно произнесла девчонка. — Подойди к Пенкам, посмотри. Видишь, в них такие точки черные? Чем больше точек, тем Пенки старше. Они самых интересных людей придумывают. Самых богатых, смелых и знаменитых. А нас с тобой…

— Послушай, — оборвал я ее. — Если нас нет, то как мы по этим твоим Пенкам ходим и разглядываем их?

— Это потому, что у нас теперь зрение правильное, — хитро улыбнулась Замарашка. Потом вздохнула и добавила: — Я вообще-то сама не очень хорошо поняла. Бабушка мне все объясняла, но… Мы их как-то не по-настоящему видим. Мы сейчас вообще другими глазами смотрим, внутренними. Это чтоб легче было.

— Ладно, — кивнул я. — Рассказывай дальше.

— Ну, так вот. Пенки тут живут много лет, и им скучно. Поэтому они придумали людей. Это как игра. Они нас придумали и смотрят, что мы делаем, как живем. Все равно что кино живое, — она внимательно посмотрела мне в глаза и вздохнула — ей явно не нравилось мое отупелое состояние. Я, наверное, должен был хлопать глазами, изумленно ахать, подпрыгивать от восторга…

— Куда ты меня притащила? — спросил я вместо этого. — Мне надо обратно. Показывай, как отсюда уйти.

Девочка помрачнела.

— Ты хоть послушай… — безнадежно проговорила она.

— Да я слушаю, слушаю… Мне идти надо. У меня дела.

— Нет у тебя никаких дел, — очень тихо сказала Замарашка. — Ни у кого нет дел. Все ерунда, — и, смело посмотрев на меня, веско добавила: — Мне это бабушка сказала, ясно?

Мне вдруг стало ее жаль. Маленькое одинокое существо, которое тщетно пытается найти друга для своих игр. Я и сам когда-то был таким.

— Ладно, слушаю, — кисло улыбнулся я. — Что дальше?

— Обещаешь не смеяться? — недоверчиво спросила она.

— Какой уж тут смех…

— Ну, тогда… — девочка заметно приободрилась и взглянула на меня, как победительница. — Тогда слушай. Мы можем стать любым человеком на свете!

— Это как?

— Нужно просто выбрать Пенку и… и, в общем, стать кем хочешь!

— Кем стать? Я ничего не понимаю.

— Кем хочешь! Царем, королем, героем, артистом, принцессой…

— А-а, принцессой… — все так же тупо закивал я.

— Ладно, все… — девочка решительно взяла меня за руку. Прикосновение было похоже на дуновение теплого воздуха. — Сейчас все сам увидишь. Только не бойся, ладно?

— Не буду.

— Правда, не бойся. Ты побудешь там… кем-нибудь, а потом я тебя обратно вытащу. Ты же сам пока не умеешь.

— Не умею, — согласился я.

Она подвела меня к стене, облепленной желтой слизью. Некоторое время пристально осматривала светящиеся сосульки, потом сказала:

— Вот, здесь будешь ты. А я — тут. Видишь, как много точек?

— И что здесь?

— Я еще не знаю. Посмотрим. Ты правда не боишься? Тогда — поехали!

У меня вдруг жутко закружилась голова, я почувствовал, что падаю. Инстинктивно я напрягся, ожидая удара об пол, "но вместо этого вдруг ощутил, что удобно сижу, что мне тепло и хорошо. Только как-то тревожно…

— Клепа, ты слушаешь или спишь?! — услышал я раздраженный крик над самым ухом.

Я открыл глаза и подумал, что схожу с ума. Никакой пещеры, никакой Замарашки… Я находился в большом и очень хорошо обставленном кабинете, явно директорском. Причем сидел я как раз на директорском месте — во главе внушительного стола из темного дерева.

— Ты слушаешь или нет?!

Я повернул голову и увидел лысеющего толстяка с маленькими быстрыми глазами и перекошенным ртом — он был явно чем-то разозлен.

Чуть поодаль на подоконнике сидел пожилой тип с грубым крестьянским лицом. Или уголовным…

— Ну, так что делать будем, Клепа, а? — рявкнул толстяк.

Я начал смутно что-то понимать. Какие-то деньги, долги, обязательства. В голове вырисовывалась странно знакомая картина.

— Я сказал, деньги будут вовремя, — услышал я свой голос. Вернее, голос был совсем чужой, но говорил, без сомнения, я сам.

— Да откуда они возьмутся?! Родишь ты их, да? Или нарисуешь? Нам рисованных не надо, мы сами рисовать умеем.

— Я знаю, откуда, — ответил я, удивляясь собственной самоуверенности. Похоже, я действительно был уверен в каких-то деньгах, о которых минуту назад и представления не имел.

— Ты, Клепа, башкой соображаешь, что творишь, а? Какие, на фиг, акции, какой торговый центр? Ты все должен был прокрутить и перевести, куда сказано, там серьезные люди! А теперь что?

— Деньги будут, — сказал я.

— Откуда? Твой драный банк эту сумму и за десять лет не наварит.

— Я знаю, что делаю, и оставьте меня в покое, — я говорил эти слова, но при этом казалось, что я смотрю фильм и сам же в нем участвую. Причем, хорошо знаю сценарий.

— Поехали, — простуженным голосом сказал тот, кто сидел на подоконнике. — Карен опять звонил.

— Да, сейчас поедем, — с досадой сказал толстяк и свирепо посмотрел на меня. — Смотри, Клепа, времени у тебя — сорок три дня. Если мозги мне морочишь — лучше сразу участок на кладбище присмотри.

Они наконец убрались. Я осторожно перевел дыхание. Встал из-за стола, прошелся. Пушистый ковер приятно пружинил под ногами. Я приоткрыл дверь — и встретился взглядом с немолодой, но приятной наружности секретаршей.

— Что-нибудь нужно? — обеспокоено спросила она.

Я покачал головой и прикрыл дверь. Потом меня осенило — я подошел к зеркалу. Ну, ничего себе!..

В зеркале был не я. За волшебным стеклом стоял импозантный мужчина лет, наверное, пятидесяти. Благородная седина, красивая смуглость, нос с легкой горбинкой… Костюмчик тысячи за полторы долларов — я в этих вещах немножко соображаю…

Мама родная, что же со мной творится?

На столе запел сотовый. Некоторое время я смотрел на него, не решаясь взять.

— Алле, — наконец выдавил я.

— Привет, — раздался незнакомый женский голос. — Не узнаешь? Я промямлил что-то.

— Конечно, не узнаешь. Я ведь сейчас — совсем не я.

— Замарашка? — неуверенно проговорил я.

— Да, и я тебя нашла. Ну, как там у тебя, интересно?

— Да уж… — буркнул я. — Так интересно, что… место на кладбище посоветовали присматривать.

— Ой, извини, — голос стал огорченным. — Это ты, наверное, неудачно попал.

— Ага, — хмыкнул я. — Это точно. Попал…

— А у меня тоже тут не очень интересно. Знаешь, не всегда ведь люди приятные попадаются. Надо было тебя в какую-нибудь знакомую жизнь сводить.

«Сводить в жизнь», — мысленно повторил я, подивившись.

— А хочешь, — сказала Замарашка, — прямо сейчас выйдем?

— Вообще-то — да, — ответил я.

— Хорошо, я мигом.

— Подожди, — воскликнул я. Мне в голову пришла одна идейка. — Дай мне минут десять или пять… Ладно?

— Ладно, жду пять минут, — сказала Замарашка и повесила трубку.

Я быстро оторвал листок от ежедневника, написал на нем свой домашний телефон и свое имя. Настоящее. И отнес это секретарше.

— Соедините, попросил я. — Если его нет, оставьте сообщение, что я звонил. Имя, фамилию, должность…

— Хорошо, — кивнула женщина, протягивая руку к телефону.

Я вернулся в кабинет, прислушался. Но дверь не пропускала звуков. Я знал, что секретарша попадет на автоответчик. Что ж, вернусь домой, послушаю…

Текли минуты, но ничего не происходило. Я испугался — вдруг у Замарашки что-то не получится. И как мне быть?

Потом меня посетила шальная мысль — г надавать поручений, наворочать дел, пользуясь чужой шкурой, а после, вернувшись в себя, с безопасной дистанции посмотреть, что будет. Или какие-нибудь деньги на свой счет перевести…

Нет, наверное, все-таки не стоит этого делать. Чужие деньги притягивают неприятности. Я в этих вещах тоже чуток понимаю.

Интересно, настоящий хозяин этой жизни чувствует, что в нем сидит чужой?

Я не успел додумать эту мысль, потому что пришло уже знакомое головокружение, и глаза затянуло пеленой. Я успел только опереться о стол…

И вновь я сидел в темном полуподвале, привалившись спиной к стенке. Девчонка и ее компания стояли передо мной, с интересом разглядывая.

— Все нормально? — участливо спросила тетя Роза.

Я молча вскочил. Меня трясло, ноги подгибались. Затравленно оглядев людей, я повернулся к выходу.

— Эй! — звонко и обиженно крикнула Замарашка.

— Пусть идет, — миролюбиво сказала тетя Роза. — Он вернется. «Ага, щас!» — со злостью подумал я.

Я выбрался на холод и немного пришел в себя. «Чертовы наркоманы!» — крутилось в голове. Мне и раньше случалось попадать в неожиданные компании и довольно сомнительные истории, но чтобы так… Интересно, чем они меня опоили — не отдать бы концы к утру. Я лихорадочно хлопнул себя по карманам — кошелек и мобильник на месте.

«Чертовы наркоманы», — снова подумал я и остервенело сплюнул на снег.

Через пять минут я увидел Гошин дом и вскоре оказался в его прокуренной, заваленной книгами и кассетами, заставленной бутылками квартире. Было много народу, и я с трудом нашел себе место.

Я не веселился, не пел, не травил анекдоты, только накачивался спиртным. Потом наступило состояние полудремы — я смутно слышал голоса извне, а сам представлял себе маленькую страну, которую видел в витрине магазина. Мысленно я населял эту страну крошечными людьми, придумывал им судьбы, наблюдал, как они копошатся и решают свои мелкие дела…

Я отключился прямо в кресле, и меня никто не стал беспокоить.

Гоша растолкал меня утром. Увидев протянутую банку пива, я ухватился за нее с отчаянием обреченного.

— Чего такой мрачный? — спросил он.

— Не догадываешься? — я выразительно приложил ладонь ко лбу.

— А, ну это понятно, — посочувствовал Гоша. — Только ты и вчера какой-то мутный был.

— Да так… — вяло отмахнулся я. — Гоша, — произнес я через некоторое время. — У тебя не бывает такого ощущения, словно все вокруг ненастоящее.

— А какое?

— Ну… придуманное. Или нарисованное. Вылепленное из пластилина, из глины, из дерьма…

Он поскреб небритую шею. Потом озадаченно покосился на меня.

— Что это тебя потянуло в конфуцианство?

Гоша называл конфуцианством любую нестандартную линию поведения. Если кто-то предлагал, например, пойти и для прикола покататься на коньках, он говорил — конфуцианство. Если девушки в гостях говорили, что пьют только легкое вино — он и тогда сердито ворчал и называл это конфуцианством. При этом он и себя иногда звал почетным конфуцианцем.

— Какая разница, — сказал он. — Нарисованному Буратино ведь все равно, что его просто придумали.

— Нет, не все равно. Он не может, как мы, сейчас пивка попить.

— А откуда ты знаешь? А может, он живет своей жизнью, не догадываясь, что ты на него смотришь?

— Вот-вот, — сказал я. — И я о том же.

Я начал одеваться, когда в кармане пальто заверещал телефон.

— Ты где вчера был? — донеслось из трубки. — Я ждала до девяти. И телефон не отвечает. И замок у тебя заедает.

— Да я у ребят завис… — смущенно пробормотал я. Это была мама — я совсем забыл, что она собиралась зайти.

— Я прибралась там у тебя. И суп сварила. Придешь — не забудь в холодильник переставить. Ведро вынеси, а то динозавры скоро заведутся…

— Ма… — умоляюще проговорил я.

— Ладно, когда придешь?

— Часикам к десяти.

— Мы ждем. Ну, все… постой, тебе из какого-то банка звонили!

— Из какого банка? — оторопел я. У меня помутилось в глазах — до сего момента я пытался как-то избегать мыслей о вчерашнем, не думать, не вспоминать. А тут вдруг все встало передо мной в звуках и красках…

— Не знаю, из какого, не помню. Я там записала тебе на бумажке… Я думала, это по работе звонят: Чего они звонят-то на ночь глядя?

— Не знаю, — выдавил я. — Ладно, до вечера.

— Где Новый год встречаешь? — спросил Гоша.

— С семьей.

— Встретишь — перебирайся сразу ко мне. У меня тут шумно будет. Я вообще-то уже так напраздновался, что… — он мученически потер виски.

Я выбрался на улицу. От вчерашней зимней сказки не осталось и следа — последний день уходящего года оказался серым и пасмурным, снежный ветер пробирал до костей. Пиво уже не лезло, но выбросить банку было жалко. Я шел, поминутно поскальзываясь, у меня мерзли уши. Я казался себе каким-то несвежим, замызганным, мне хотелось скорей оказаться дома.

Тем не менее ноги привели меня не к моему подъезду. Я снова, сам не знаю как, оказался на знакомой улочке с одноэтажными домами. Думаю, мне подсознательно хотелось узреть вещественные доказательства вчерашнего приключения.

И вскоре действительно увидел тот самый дом.

У подъезда стояла молчаливая толпа. Я нерешительно остановился, подумав, что мне не стоит подходить.

Явно здесь собрались не соседи, не обитатели ветхих древних домиков, теснящихся вокруг. Публика была представительная — в мехах и кашемире. И замершие поодаль красивые машины подтверждали это.

Впрочем, люди здесь были разные. Простенькие пальтишки и серые старушечьи платочки тоже встречались.

Я все же решил подойти. Выбросив неуместное пиво, осторожно приблизился и остановился.

Рядом разговаривали две женщины в возрасте.

— …И милицию со слезами просила, и сама ходила, и муж ходил… ничего. А потом… вот…

— Ну, теперь хоть могилка есть.

— Да, хоть знаю, где сыночек лежит. Хоть не маюсь… Потом они обе вдруг посмотрели на меня.

— А вы давно бабушку знаете? — спросила одна.

— Нет, не очень, — брякнул я и поспешно отошел.

— Видишь, не хочет говорить, — услышал я.

— Тут много таких, кто не хочет…

Я еще походил, послушал сдержанный монотонный говор вокруг, но ничего не понял. Потом услышал рядом голос Замарашки:

— Привет.

Она была в старенькой коричневой куртке, явно осенней. Сверху ее замотали шалью, так что виднелись только бусинки глаз и кончик носа.

— А мы бабушку хороним, — сказала она.

— Вижу, — бесцветно сказал я, не зная, как себя вести.

— Поедешь с нами на кладбище?

— Нет, — быстро ответил я. — Мне надо… в общем, тороплюсь.

— Никто не хочет… А знаешь, — она перешла почти на шепот, — нам попы на кладбище не разрешили бабушку хоронить. Это тетя Роза сказала. И музыки не будет. Жалко, да?

— Ничего, не переживай, — сказал я, чувствуя себя полным идиотом.

Я увидел неподалеку тетю Розу, закутанную в черный платок. К ней подошла толстая краснощекая старуха с клеенчатой сумкой и неожиданно громко воскликнула:

— Как теперь-то будете, а? Роза, как теперь-то? А?

— Ничего, девочки, ничего… — быстро проговорила та. — Заходите. Заходите, как всегда. Поможем, чем сможем, — и она торопливо скрылась.

— Кто это? — спросил я у Замарашки. — Вы их тоже водите к своим Пенкам?

— Нет, всех нельзя, — очень серьезно сказала девочка. — Просто бабушка помогала некоторым. Она гадать умела. А вообще, она все-все знала.

— Ну да, я уже понял, — пробормотал я.

Вконец замерзнув, я собрался уходить домой, в тепло хотелось просто нестерпимо. Полжизни отдал бы, чтобы оказаться там сразу.

Я решил выйти на проспект и поймать машину, когда взгляд упал на маленькую закутанную Замарашку, словно сошедшую с плаката «Помоги сиротам».

— Слушай, сегодня Новый год, — сказал я. — А у вас похороны. Так и просидишь тут? — я кивнул на их убогое жилище.

Зря я это сказал. Хотел просто сочувствие проявить, а вышло так, будто могу предложить что-то другое. Можно, конечно, взять с собой, в семью, накормить, обогреть. Даже одежду нормальную найти.

Но родные такой порыв вряд ли одобрят.

— Не волнуйся, — загадочно улыбнулась Замарашка. — Я-то найду, как Новый год провести.

— А, ну да… — смущенно сказал я. — Совсем забыл.

— Приходи! — сказала она мне вслед.

Новогодние деньки пролетели вереницей встреч, попоек, полуночных бесед и долгих поцелуев в темных кухнях. Я не забывал Замарашку. А если и забывал, то ненадолго. Эта встреча сидела во мне, как раскалённый гвоздь, не давая покоя.

И ничего удивительного, что однажды вечером я снова оказался в сумрачном подвальном жилище.

— Он пришел! — услышал я смеющийся голос девочки, еще даже не разглядев ее в полумраке. — Тетя Роза, смотри, он пришел.

Я понял, что мне рады. Не только Замарашка, а все обитатели этой душной норы. Небритый мужчина поднялся со своих тряпок и приветливо пожал руку. Тетя Роза слегка приобняла за плечи и усадила за стол. Ни дать ни взять, почетный гость. «Барин приехал»…

Чему они, интересно, радуются?

— Ну, что, — тетя Роза села напротив и уставилась мне прямо в глаза. — Значит, решил еще попробовать?

Я неопределенно повел плечами. Я еще ничего не решил. Я вообще не знал, зачем пришел сюда. Я хотел разобраться. В чем? Не знаю.

— Ну, сейчас, — тетя Роза полезла в шкаф и зазвенела там какими-то банками.

— Найдите ему интересную жизнь, — прозвенел голос Замарашки. — А то он в прошлый раз к жуликам попал.

— Найдем, найдем, — добродушно проворчал мужчина. — Этого у нас хватает.

Передо мной возник знакомый стакан с мутным пойлом.

— Это обязательно? — спросил я.

— Вообще-то, нет, — сказала тетя Роза. — Но так легче. Когда-нибудь сможешь и сам по себе.

— Тетя Роза, а пусть он прямо сейчас сам попробует, — сказала вдруг Замарашка. — Он сможет. Пускай, а?

— Ну, помоги ему, — женщина пожала плечами. — Если получится, отведи его… — она задумалась.

— К дельфинам! — воскликнула девочка. — Помнишь дельфинов?

— Можно и к дельфинам.

Замарашка села рядом и с любопытством уставилась на меня.

— Ну, теперь делай, как я, — сказала она. — Как?

— Сожми кулаки — крепко-крепко. И теперь глаза закрой, тоже сильно. И подумай, что ты под водой. Что ты глубоко-глубоко в море и ничего не слышишь. Подумал?

— Подумал, — я легко принял правила ее игры. Мне было как-то все равно.

— И повторяй за мной: белый день, белый снег, белый лист, белый дом, белый пес, белый дед, белый сон, белый стол, белый друг, белый конь, белый чай, белый пух…

Я послушно повторял вполголоса, и во мне росло раздражение. Потом я открыл глаза и опустил руки.

— Ну и что?

— У него не получается, — огорченно сказала Замарашка.

— Это потому, что ты сам не хочешь, — объяснила мне тетя Роза. — Ты сам не веришь в то, что делаешь. То ли боишься, то ли стесняешься…

— Чего я боюсь? — вздохнул я. — И во что я должен поверить?

— Ты должен поймать это чувство… — женщина неопределенно подвигала руками, не зная, как объяснить мне, бестолковому. — Знаешь, ты все-таки выпей, — она придвинула стакан.

Я посмотрел на пойло без энтузиазма. Надо пить. Иначе зачем я вообще сюда приперся?

— Теперь давай опять, — предложила Замарашка.

Вновь я с закрытыми глазами повторял за ней: белый дом, белый друг…

И вдруг я уплыл. На этот раз было куда легче — без мук, без жутких видений.

— Вот и все! — засмеялась Замарашка. — Это просто, ты научишься.

Я стоял в уже знакомом желтом тумане и озирался. Замарашка заметила, что я глазею в основном наверх, где Пенки были темные и какие-то замшелые.

— Туда не нужно, — сказала она. — Это только бабушка могла. Ты там ничего не поймешь, это очень-очень старые Пенки.

— Ладно, как скажешь, — я пожал плечами.

На этот раз мне повезло чуть больше. Я оказался на борту большой яхты.

Я сидел в плетеном кресле, рядом замер пожилой азиат в белом костюме, передо мной был столик с нарезанным ананасом и бутылкой вина. Вокруг пенилось растревоженное море. Было жарко.

Ничего не происходило, но вдруг я почувствовал вещи, не знакомые мне прежде. Это был покой, это была какая-то всепоглощающая уверенность в себе, взгляд свысока на весь мир и всех людей.

Мне это понравилось. Хотя сегодня я искал совсем не этого.

Время прошло без каких-либо событий. Я просто сидел на борту яхты и прислушивался к себе.

Потом все кончилось. Я увидел себя в том же затхлом подвале. На меня смотрели его обитатели — дружелюбно и с интересов

— Ну, как? — спросили у меня..

— Скажите, а вы на самом деле думаете, что самые интересные люди — это самые богатые?

— Нет, что ты! — затараторила девчонка. — Я один раз стала пианистом, который играл на концерте. Это такое было… Я потом даже плакала, честное слово.

— А почему вы сами так живете? — спросил я.

— Как? — натянуто улыбнулся мужчина.

— Вот так. Как последние бомжи, — не удержался я. — Хоть бы ребенка пожалели.

— По-моему, — медленно проговорил он, — мы живем лучше любого на этом свете. А впрочем, как надо?

— Да вы могли бы во дворце жить! — выпалил я. — С такими-то возможностями…

— Господи, да зачем? — он посмотрел на меня с грустной улыбкой.

— Как зачем? Вам что, нравится эта помойка, где вы спите? Или эта тухлая жратва?

— Успокойся, здесь мы только едим, думаем, вспоминаем. А так у нас есть и дворцы, и лучшая еда, и все мыслимые развлечения. Разве ты не понял?

— Это не по-настоящему. Это чужие жизни, да и то урывками.

— Давай не будем спорить, что настоящее, а что придуманное. Этот спор ведется уже не первый век. Пойдем-ка покурим…

Мы вышли на улицу. Темнело, людей не было. Хваткий морозец сразу остудил мою голову.

— Так вот, милый юноша, — продолжил он. — Я в прошлом преподаватель одного серьезного вуза. Мне приходилось очень много работать, чтобы чувствовать себя, скажем так, на должном социальном уровне. У меня было немало побед, успехов, триумфов даже. Все это — суета. Все это лишь для того, чтобы «центры удовольствий» в головном мозге получили и зарегистрировали соответствующий биоэлектрический импульс от нервных окончаний. Понимаешь меня?

— Понимаю, — я равнодушно пожал плечами. Было любопытно наблюдать, как этот жалкий доходяга вдруг заговорил ученым языком.

— Нет, ты должен понять главное. Человек живет лишь для того, чтобы создавать благоприятные условия для своих пяти чувств. Сколько усилий он прикладывает, ты только представь себе! Сколько изобретательности, воли, а сколько лжи и подлости! Так вот, у нас есть кратчайший путь. Без зла. Без напряжения.

— Есть еще и шестое чувство, — возразил я. — Если человек нормальный, ему важно знать, что все для себя он сделал сам. А не украл из чужой жизни.

— А-а, «чувство глубокого удовлетворения»… — усмехнулся он. — Это шестое чувство тоже нам доступно. И тебе доступно — вспомни.

А ведь в этом он был прав. Сидя в кресле на борту роскошной яхты, я никаких угрызений совести не испытывал. Я не занимал чужое место, все было по-настоящему.

— Теперь объясни, — продолжал он, — зачем же искать трудные пути, если мы нашли простой? Простой и короткий. Кратчайший!

Я некоторое время молчал. С его логикой тягаться было непросто.

— Приходи почаще, — сказал он. — Ты все поймешь гораздо лучше, когда испытаешь на себе, когда привыкнешь.

— Это все равно что сидеть на игле, — сказал я. — Стимулировать свои «центры удовольствий» химической дрянью. И жить в придуманном мире.

— Я все же не хотел бы дискутировать о придуманном и непридуманном, — снова сказал он. — Это сейчас не важно. Гораздо важнее понять следующее: в современном мире человеку приходится все меньше ворочать тяжести, он все больше уделяет времени творчеству и созерцанию. Настанет время, когда и мы, как Пенки, сможем заниматься только этим — творить и наблюдать за плодами своих творений.

Я фыркнул. Было по-прежнему странно слышать эти слова от заросшего и вонючего обитателя подвала.

— На вас жалко смотреть, — сказал я. — Вы хоть бы минимум для себя сделали. Комнату чистую или одежду нормальную.

— Да зачем?! Все, что нам нужно — это поддерживать жизнь в теле. Куска хлеба в день хватает. Вдумайся — всего лишь поддерживать жизнь, просто «заливать бензин». Ни о чем больше заботиться не надо, все есть. Понимаешь ты или нет? Человек живет не ради набитого желудка, для него важнее всего созерцание, удовольствие, познание.

— Созерцание… — горько усмехнулся я. — Между прочим, созерцать настоящую боль, смерть, муки — это извращение.

— Ты опять берешься судить о настоящем и ненастоящем.

— Если уж эти ваши Пенки сумели создать этот мир, то почему они его таким сделали? Они могли бы пожалеть нас.

— Ты кое-что путаешь. Они не придумали мир, они придумали нас. Придумали и стали смотреть, что мы будем делать. А все, что вокруг творится, это уже мы сами…

— И все равно, если бы я мог, то вмешался бы.

— А ты можешь, — сказал он и внимательно посмотрел на меня. — Ты можешь вмешаться, но ты этого не сделаешь. Имея настоящую власть над реальностью, ты поймешь, что вовсе не нужно всюду лезть и все менять. Интересней и правильней просто наблюдать. Согласись, что пять твоих чувств служат одной прямой цели — познанию мира. И возможности для познания у тебя теперь просто безграничные.

Я уже собрался уходить, как вдруг меня посетила еще одна удручающая мысль.

— Послушайте, — произнес я. — А что, любой человек вот так может… переселить свою душу, в общем, и…

Мужчина ответил не сразу, задумавшись.

— Да, пожалуй, любой. Теоретически любой. Впрочем, только теоретически.

Дома я долго ходил из угла в угол и не мог успокоиться. Что и говорить, забавное мне предложили развлечение. Аж дух захватывает.

Но ничего, кроме звенящей пустоты в сердце, я не чувствовал. Я всю жизнь готовился к тому, чтобы карабкаться, надрываться, догонять. И вот оказалось, что все это — постановка. Ничего не надо. Ничего и никому. Только Пенкам — комкам разумной слизи, которая живет на стенах какой-то глухой пещеры и смотрит на твою возню просто от скуки. А может, и не слизь Даже, а просто дух бесплотный.

Самое скверное, что я не мог понять: кто жил за меня все эти годы. Кто решал, какое пиво купить, к какой девушке подойти на вечеринке, в какой институт поступить. Кто — я или Пенки?

«Познание», — вспомнил я. Ведь это и в самом деле путь, которого никто не отнимет. Впрочем, и тут обман. Я могу познать лишь то, что давно известно, и более того, всего лишь придумано чужим разумом.

А если рискнуть познать больше? Если попробовать думать теми категориями, которыми пользуются Пенки.

Я прошел в кухню и налил себе полстакана водки. Я уже понял, что дело не в мутном отваре и не в абракадабре, которую нужно повторять, пока не отойдешь в «астрал». Нужно расслабиться, отрешиться от мира. Сойдет и водка. А вместо «белый конь, белый снег…» я решил читать Библию, которая всегда отлично меня усыпляла.

У меня все получилось. Я «уплыл» быстро и без всякого напряжения, внутренние глаза включились просто, как карманный фонарик. И, оказавшись в желтом тумане, я удовлетворенно рассмеялся. Я не забывал, что никакого желтого тумана нет, все это просто иллюзия, привычные понятия, чтобы я мог как-то ориентироваться, чтобы мои пять чувств не свихнулись, оставшись без информации. И воздуха здесь нет, и стен, и даже силы тяжести.

Передо мной были старые Пенки. Едва светящаяся слизь, грязная из-за вкраплений серых и черных точек. Мне полагалось лишь смотреть на них, а погружение в их фантазии должно было произойти само.

Но оно не происходило. Я чувствовал сопротивление, старые Пенки не хотели подпускать меня к своим секретам. Но я не сдавался. Не знаю, сколько времени прошло, пока наконец сопротивление не исчезло. И я словно провалился сквозь какую-то вязкую толщу.

Дальнейшее представлялось просто кошмаром. Сначала меня сотряс удар — не физический, а какой-то всеобъемлющий, со всех сторон, даже изнутри. Больно было всему — глазам, ушам, мозгу, всем нервным переплетениям, каждой клетке. Больно — не то слово. Это походило на столкновение со смертью, я словно оказался в эпицентре крушения Вселенной. Меня рвало на клочки, на клетки, на атомы. Но при этом я что-то видел. И все, что я видел, приводило в первобытный ужас, я уже сам хотел поскорее умереть.

Отовсюду бил ослепительный свет. Я осознавал, что вокруг меня огромный, чудовищно огромный мир, где с адским грохотом сталкиваются гигантские глыбы, ревет испепеляющая плазма, в одно мгновение из точки появляются целые вселенные, чтобы так же быстро скорчиться, сжаться и вновь превратиться в точки, еще меньшие, чем я сам.

Потом мои внутренние глаза привыкли к испепеляющему свету вечного апокалипсиса. Я осознал себя как физический объект. И даже как-то смог разглядеть свою кухню. Все было странное, зыбкое, сквозь стены просвечивали миллиарды звезд, а привычные предметы — ложки, чашки, тарелки — плавали и кувыркались вокруг. И я вдруг понял, что хлебная корка, проплывающая мимо лица — огромная, в тысячи раз больше меня. Потом меня повлекло к ней, и я оказался внутри. И здесь все кипело и грохотало. Я понял, что падаю на атомное ядро, которое не имело ни формы, ни цвета.

Я продолжал куда-то проваливаться, и все это время вокруг меня не стихала буря и мир менялся каждую секунду.

И вдруг все успокоилось.

Я был бестелесным духом. Я плыл над бесконечным темным городом. И я видел нечто завораживающее — из сумеречных кварталов поднимались светящиеся пятна, медленно плыли ввысь и там замирали, словно прилипая к небосводу. Небосвод был желтым и слегка светился. Что-то это напоминало, вот только я не мог понять, что…

Вспомнил! Это была пещера, стены которой покрывали Пенки. И еще я подумал, что светящиеся пятна — это люди. Вернее, то, что от них остается — мысли, воспоминания, эмоции…

«Вот и ответ, — подумал я с каким-то странным злорадством. — Вот и истина, к которой меня не хотели подпускать. Да уж, роковой секрет! Чего ж хорошего, если кто попало будет знать, что после смерти он станет не кроткой крылатой тушкой, а чуть ли не богом. И сам будет творить миры, и делать с ними, что вздумается. Сколько гадости накопится в каждом человеке, если он узнает, что смерть даст ему такой шанс поквитаться с миром? Да каждый второй будет ждать смерти с нетерпением!»

Открытие меня не удовлетворило. Меня тянуло дальше, к новым открытиям. «Что ж, теперь попробуем подсмотреть, что было раньше — курица или яйцо. Кто придумал первого человека? Или, может быть, кто стал первой Пенкой? Или еще круче — кто придумал Пенок!»

И в ту же минуту меня, словно в наказание за богохульные мыслишки, опять рвануло во все стороны. Испепеляющая вспышка перед глазами еще не успела рассеяться, как я услышал из пустоты голос Замарашки.

— Бедненький… Он все испортил. Он чуть не умер. Что с ним теперь будет?

— Он не умрет, — ответил голос тети Розы. — Но мы больше не позволим ему быть с нами. Он нарушил правила, он слишком торопился.

— Тетя Роза… — жалобно проговорила девочка.

— Нет-нет, и речи быть не может. Мне придется лишить его зрения. Полностью. Иначе он натворит дел…

— Жалко… — горестно вздохнула Замарашка, и больше я ничего не услышал.

Много позже я узнал, что меня нашли в какой-то подворотне, за мусорными баками. Я лежал, съежившись в комок, что-то беспрерывно говорил, кричал, плакал. Меня трясло, бросало то в жар, то в холод.

Я пришел в себя в больнице, куда меня поместили для обследования. Первое время очень болели глаза. Ко мне заходили врачи, но я видел не людей, а какие-то серые шевелящиеся пятна. При этом стены палаты казались мне прозрачными, я мог долго разглядывать, что творится на улице. Там шел снег, все остальное было неподвижно — дерево и часть облупленного забора.

Забор тоже просвечивался насквозь, но у меня начинала болеть голова, когда я пытался всматриваться.

Иногда на меня накатывала истерика, и я бился о дверь, кричал врачам, что они не настоящие, что я их придумал и нарисовал, вылепил из хлеба, вырезал из бумаги…

Меня успокаивали транквилизаторами. Я «уплывал» и начинал придумывать маленькую сказочную страну. Я был сеятелем, который щедро разбрасывал по своему наделу живых людей. Они росли, обретали душу, мудрость, характер. Я снимал эти плоды и питался ими. Множились мои темные крапинки.

Необязательно быть Пенкой-сеятелем, чтобы впитывать живые соки человеческих чувств. Замарашка и ее компания делали это напрямую, хотя сами были едва проросшими зернами. Забавно, когда одна картофелина поедает другую.

Врачи не нашли у меня глубоких нервных расстройств. Не обнаружили и следов наркотиков, о чем в первую очередь подумали. Говорили про переутомление. Лишь когда меня выписывали из больницы, я понял, что она — психиатрическая.

Я старался не копаться в памяти, не думать и не гадать. Единственное, о чем я должен теперь думать — как жить дальше.

Стояла уже середина лета. Я чувствовал себя нормально, почти бодро. Правда, работу пришлось сменить, слухи о моем нервном срыве разошлись быстро.

Но я был уже в полном порядке. Иногда казалось, что мне чего-то мучительно не хватает, но я сердито гнал эти мысли прочь. Я собирался жить дальше, просто жить. Как все.

И все-таки однажды не выдержал. Я пришел на эту улицу и нашел дом. Я застал зияющие пустотой окна и груды мусора. Одноэтажная улочка сносилась под крупное строительство.

Неподалеку ковырялись разморенные жарой рабочие, я подошел и спросил, куда делись люди.

— А я знаю? — развел руками загорелый парень с золотыми зубами. — Уже задолбали спрашивать…

Я собрался уходить, когда к дому подъехала длинная черная иномарка, отмытая до стерильности.

Опустилось тонированное стекло, на свет выглянул седовласый породистый мужчина средних лет. Некоторое время он бессмысленно смотрел на осиротевший дом. А я стоял и смотрел на него.

— Простите, — обратился он ко мне, — вы случайно не знаете, тут в подвале одна бабушка жила…

— Жила, — кивнул я.

— А где ее можно найти?

Я красноречиво поднял глаза к небу.

— Если очень надо, она сама вас найдет.

Он проворчал что-то, затем я услышал, как машина отъезжает.

Я кисло усмехнулся, продолжая смотреть в небо. Там клубился желтый туман. Там горели миллионы любопытных глаз. Может, кто-то оттуда уже смотрит на меня. Интересно, кто из них меня придумал? Может тот, кто когда-то был Гомером, или Аристотелем, или Микеланджело. Уж на них-то должно быть немало темных крапинок.

Придет время — сам построю свою маленькую игрушечную страну, сказочно красивую и добрую. Населю ее хорошими людьми. Буду смотреть и радоваться. Только чему?

Я все смотрел в небо.

«Привет, Замарашка. Ну что, интересная у меня будет жизнь, как ты думаешь? Может, стоит и в меня заглянуть? А в саму себя? Или ты думаешь, что придуманные человечки не умеют по-настоящему любить и мечтать? Попробуй, может, иметь свои чувства тебе понравится больше, чем подсматривать чужие».