Брендон Сандерсон Элантрис

Город богов

ПРОЛОГ

Когда-то Элантрис был прекрасен. Его называли городом богов — великолепным местом, где обитали могущество и магия. Побывавшие там рассказывали, что за его стенами скрываются невероятные чудеса, а сам город чрезвычайно красив. Элантриc блистал во всех отношениях: даже камни, из которых были сложены дома, мерцали мягким светом, и по ночам серебряное сияние разливалось далеко вокруг.

И все же, как ни прекрасен был Элантриc, главным чудом оставались населявшие его люди. Блеск их белоснежных волос затмевал блеск алмазов, их кожа напоминала серебристый металл — казалось, величественное сияние города нашло отражение в его жителях. Легенды утверждали, что элантрийцы бессмертны или, по крайней мере, близки к этому. Их раны и болезни быстро исцелялись, и они обладали немалой проницательностью, силой и проворством. Волшебство в Элантрисе творилось малейшим взмахом руки; люди со всего Опелона приезжали туда в поисках лечения и мудрого совета. Элантрийцы были равны божествам.

И любой человек мог стать таким же.

Шаод, так называлось превращение. Оно совершалось внезапно — обычно по ночам, в те таинственные часы, когда жизнь замирает. Шаод мог случиться с нищим и ремесленником, человеком благородного происхождения и простым солдатом. Когда это происходило, прежняя жизнь счастливчика заканчивалась и начиналась новая; он отказывался от обыденности своего былого существования и переезжал в Элантрис. В Элантрис, где он жил в блаженстве, наслаждался плодами мудрого правления и был почитаем вечно.

Десять лет назад вечность подошла к концу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ТЕНИ ЭЛАНТРИСА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Однажды рано утром принц Раоден Арелонский проснулся, отнюдь не подозревая, что проклят навеки. Раоден сел в кровати, сонно моргая: в окна лился мягкий утренний свет. За распахнутыми дверьми балкона открывался бескрайний вид на Элантрис; стены его твердыни отбрасывали густую тень на примостившийся рядом небольшой городок Каи. Они подымались на неимоверную высоту, но еще выше возносились верхушки черных башен за ними. Их обломанные шпили, подобно безмолвным часовым, стояли на страже скрытого от глаз былого величия.

Сегодня покинутый город выглядел мрачнее обычного. Раоден рассматривал его несколько мгновений, потом отвел взгляд. Трудно было не замечать огромные элантрийские стены, но жители Каи старались делать именно это. С болью вспоминалась им красота города; с недоумением — то, как благо шаода вдруг обернулось проклятием.

Думая об этом, Раоден выбрался из постели. Для столь раннего часа было необычайно тепло — он даже не успел замерзнуть, пока натягивал мантию. Раоден пожал плечами и потянул шнур колокольчика рядом с кроватью, давая слугам знать, что пора подавать завтрак.

Еще одна странность: он был очень голоден. Раоден не любил обильных завтраков, но сегодня проснулся с волчьим аппетитом и не мог дождаться, когда принесут еду. В конце концов принц решил послать кого-нибудь с приказом поторопить поваров.

— Йен? — крикнул он в неосвещенные покои.

Ответа не последовало. Раоден нахмурился, недоумевая, куда подевался его сеон.

Принц встал, и снова его взгляд невольно потянулся к окнам. Накрытый тенью великого города, Каи казался незначительной деревушкой. А сам Элантрис… Огромный, черный, как эбеновое дерево, лабиринт домов и улиц напоминал остов некогда живого существа. Раоден поежился.

В дверь постучали.

— Наконец-то, — с облегчением произнес Раоден, открывая дверь.

За ней стояла старая Элао с подносом фруктов и теплого хлеба.

Стоило Раодену потянуться за подносом, как руки служанки разжались и тот с грохотом полетел на пол. От далеко разнесшегося в утренней тишине эха у Раодена зазвенело в ушах.

— Доми милостивый! — с ужасом прошептала Элао. Ее дрожащие пальцы нащупывали на шее амулет Корати.

Раоден протянул было к ней руку, но служанка отпрянула. Подгибающиеся ноги плохо ее слушались, и в спешке она чуть не споткнулась о небольшую дыню.

— Что? — спросил Раоден. И тут он увидел свою руку. В мерцающем свете коридорных фонарей Раоден смог разглядеть то, что оставалось незамеченным в полумраке комнаты.

В отчаянии принц ринулся к высокому зеркалу на стене, раскидывая с дороги мебель и спотыкаясь. В слабом утреннем свете из глубин зеркала на него смотрело отражение незнакомца.

Карие глаза остались прежними, хотя сейчас были широко распахнуты от страха. Волосы сменили цвет с русого на пепельно-серый. Но сильнее всего изменилась кожа: лицо в зеркале покрывали черные пятна, похожие на свежие синяки. Пятна, которые могли означать только одно.

Шаод настиг и его.

Грохот захлопнувшихся за спиной ворот Элантриса прозвучал финальным аккордом. Раоден прислонился к ним спиной и попытался собраться с мыслями.

Ему казалось, что воспоминания о событиях сегодняшнего утра принадлежат кому-то другому, настолько невероятным было то, что с ним произошло. Король Йадон, не встречаясь глазами с сыном, приказал жрецам приготовить его и вышвырнуть в Элантрис. Все прошло без лишнего шума; Йадон не мог позволить просочиться за пределы дворца новости о том, что наследный принц стал элантрийцем. Случись с ним шаод десять лет назад, Раодена сейчас бы приветствовали как бога. Но теперь от шаода не ждали почестей и прекрасной серебристой кожи; вместо этого он приносил омерзительный облик чудовища и людское презрение.

Раоден покачал головой, он никак не мог поверить в случившееся. Шаод поражал других людей — далеких от него, которые того заслуживали. Только не наследного принца Арелона. Не Раодена.

Перед ним простирался Элантрис. На высоких стенах высились караульные помещения и дежурили часовые, но они находились там не для защиты города от врагов. Их главной задачей было не дать обитателям сбежать. Со времен реода каждого, с кем случался шаод, бросали догнивать в Элантрис: погибающий город служил обширным склепом для тех, чьи тела лишились способности умирать.

Раоден помнил, как однажды стоял на этих стенах, глядя вниз на отвратительных жителей Элантриса — точно так же, как сейчас солдаты разглядывали его самого. Тогда черные улицы города казались ему очень далекими, хотя и тянулись прямо у него под ногами. Помнится, он лениво размышлял о прогулке по ним.

Теперь судьба подкинула ему такую возможность.

Раоден толкнулся было в ворота, как будто пытаясь пройти сквозь них. На мгновение у принца промелькнула безумная надежда, что ему удастся вырваться на свободу и оставить позади поселившееся в крови проклятие. Но чуда не произошло, и он застонал в бессильном отчаянии. Ему хотелось свернуться в комок на жестких, грязных камнях и ждать — ждать, когда пробуждение избавит его от дурного сна. Только Раоден знал, что никогда не проснется. Жрецы сказали, что у этого кошмара конца не будет.

И все же что-то поддерживало его, не давая окончательно опустить руки. Шаод завладел его телом, но сломить дух принца было не так легко. Его единственной опорой перед лицом грозящих поглотить разум отчаяния и жалости к себе оставалась гордость, и Раоден высоко поднял голову, решив поглядеть в глаза собственной судьбе.

Раньше, когда Раоден смотрел сверху вниз со стен Элантриса на его жителей, он видел заполонившую город грязь. Теперь он стоял в ней.

Любую поверхность — от стен зданий до многочисленных трещин на мостовой — покрывал толстый слой грязи. Склизкое, маслянистое вещество полностью уничтожило прежний блеск Элантриса, и в городе воцарился черный цвет. Только кое-где его уныние разнообразили зеленоватые пятна, напоминающие сточные воды.

Но к чему взгляд с городских стен никак не мог подготовить Раодена, так это к близкой встрече с элантрийцами. Около дюжины человек лежали вповалку на зловонных булыжниках площади. Другие сидели в оставленных ночным дождем лужах темной воды, не замечая сырости. А может, им было уже все равно. И все они стонали. Большинство страдальцев тихо причитали и всхлипывали от неведомой боли. Но одна женщина на дальнем конце площади долго заходилась криком непритворной муки и затихла, только когда закончился воздух в ее легких.

Почти все жители носили истрепанные одежды, настолько вымазанные уличной грязью, что об их первоначальном цвете было трудно судить. Однако, приглядевшись получше, Раоден их распознал. Он перевел взгляд на собственные похоронные одеяния: длинная развевающаяся мантия выглядела сплетенной из множества белых лент. Рукава и подол уже покрывали темные пятна; Раоден подозревал, что очень скоро его одежда перестанет отличаться от лохмотьев других элантрийцев.

«Вот что меня ожидает, — мелькали в голове Раодена панические мысли. — Перемены уже начались. Через несколько недель и от меня останется только всхлипывающий в углу живой труп».

Движение на другой стороне площади отвлекло его от унылых раздумий. Несколько элантрийцев собрались в полумраке дверного проема напротив. Раоден не мог их четко разглядеть, но казалось, они чего-то ждут; мурашки бежали по коже от тяжести их взглядов.

Он попытался прикрыть глаза от солнца и только тогда вспомнил о маленькой соломенной корзинке, которую держал в руках. В ней лежало ритуальное подношение Корати, посылаемое с мертвым в загробную жизнь или, в его случае, в Элантрис. В корзине перекатывалось несколько чахлых овощей, пригоршня зерен, ломоть хлеба и небольшая фляга с вином. Обычно приношения мертвым были гораздо обильнее, но даже жертву шаода не следовало отпускать с пустыми руками.

Принцу вспомнились слышанные по ту сторону стен рассказы о жестокости элантрийцев, и он снова перевел взгляд на силуэты в дверном проеме. Пока что собравшиеся не двигались с места, но их пристальный интерес начинал беспокоить его.

Раоден затаил дыхание и осторожно двинулся вдоль стены к восточной стороне площади, стараясь не привлекать к себе внимания. Он чувствовал, что наблюдение не прекращается, но никто за ним не последовал. Через несколько шагов дверной проем скрылся из виду, а еще через секунду принц оказался на одной из боковых улиц.

Раоден с облегчением вздохнул; его не отпускало ощущение, что он только что избежал опасности, хотя и не мог сказать какой именно. После нескольких глубоких вдохов он окончательно убедился, что погони за ним нет, и почувствовал себя глупцом из-за поднятой им ложной тревоги. Ведь до сих пор никакого подтверждения слухам об Элантрисе ему не встретилось. Раоден покачал головой и пошел дальше.

Вонь стояла такая, что уже через несколько шагов у него защипало в глазах. Густая слизь, которая покрывала все вокруг, источала гнилостный запах проскисших грибов. Вонь настолько донимала Раодена, что он, не глядя, куда идет, чуть не наступил на скорчившегося у стены одного из домов старика. Тот в ответ жалобно застонал и протянул иссохшую руку. Раоден пригляделся получше, и от увиденного мороз побежал по коже: «старику» было не больше шестнадцати. Кожу перемазанного сажей жалкого существа покрывали темные пятна, но лицо принадлежало ребенку, а не взрослому. Раоден невольно отшатнулся.

Мальчик, как будто понимая, что вот-вот упустит свой шанс, снова вытянул руку.

— Поесть, — промямлил он ртом, в котором не хватало половины зубов. — Пожалуйста!

Тут рука в бессилии опустилась, и мальчик снова прислонился спиной к холодной каменной стене. Но его наполненные мукой глаза не отпускали Раодена. Принц видел во Внешних городах попрошаек, и пару раз шарлатанам удавалось обдурить его. Но этот мальчик не притворялся.

Раоден покопался в сумке, вытащил ломоть хлеба из погребальных припасов и протянул мальчишке. Парень не мог поверить своему счастью, и выражение радости на его лице испугало Раодена больше, чем отчаяние, на смену которому оно пришло. Это существо давно потеряло надежду — похоже, он попрошайничал скорее по привычке, чем надеясь на подаяние.

Оставив мальчишку, Раоден свернул в небольшую аллею. Он рассчитывал, что после главной площади впечатление от города окажется менее удручающим, — ведь грязи полагалось копиться в людных местах. Однако он ошибался: переулок просто тонул в склизкой массе.

Позади прозвучал глухой удар, и Раоден в удивлении обернулся. У входа в аллею группа людей сгрудилась вокруг лежащего на земле попрошайки. Раоден с дрожью наблюдал, как пятеро мужчин пожирают его хлеб, вырывая друг у друга куски под отчаянные крики мальчишки. В конце концов один из грабителей потерял терпение и с размаху опустил на голову мальчика самодельную дубинку. Принца передернуло от разнесшегося по пустой аллее треска.

Мужчины прикончили хлеб и повернулись к Раодену. Он в тревоге попятился; выходило, что он поторопился с выводом, будто за ним не следят. Пятерка медленно двинулась к нему, и Раоден, развернувшись, бросился бежать.

За спиной послышался шум погони. Раоден спотыкался от страха; принцу никогда еще не приходилось попадать в опасные переделки, и он несся сломя голову. Он с ужасом ожидал, что вот-вот собьется дыхание и заколет в боку, как всегда случалось с ним при сильных нагрузках, но ничего такого не произошло. Вместо этого Раодена начала охватывать нарастающая слабость, грозившая вот-вот свалить его с ног. Ощущение было крайне неприятным, как будто сама жизнь медленно вытекала из него. В отчаянии Раоден швырнул через плечо погребальную корзинку. Неуклюжий жест лишил его равновесия, и, поскользнувшись на сколотом булыжнике, Раоден врезался в кучу гниющего дерева. По всей видимости, когда-то она была штабелем больших ящиков, и сейчас их остатки смягчили его падение.

Раоден старался поскорее выпутаться из трухлявого месива и встать на ноги; от его барахтанья по мокрой аллее разлетались щепки. Однако преследователи уже потеряли к нему интерес. Они скорчились на коленях в вонючей грязи, собирая рассыпанные по мостовой овощи и зерна и выуживая их из темных луж. Желудок Раодена свело, когда один из мужчин запустил палец в щель между камнями, подцепив больше черной жижи, чем кукурузных зерен, и засунул все это в рот. Слюна капала с его губ и стекала по подбородку, а рот напоминал кипящий на плите горшок с грязью.

Один из шайки заметил, что Раоден наблюдает за ними. Он с рычанием потянулся к висевшей на боку дубинке и без особой охоты шагнул вперед. Раоден заметался в поисках оружия, выбирая доску покрепче, сжал ее в дрожащих руках и попытался придать себе грозный вид.

Головорез замялся, но тут радостный крик позади привлек его внимание: кто-то обнаружил крошечную фляжку с вином. Поднялась возня, и про Раодена забыли; четверо погнались за счастливчиком — или глупцом, — сбежавшим с драгоценной жидкостью, и вскоре вся пятерка исчезла из виду.

Раоден без сил уселся на обломки. «Вот что меня ждет…»

— Кажется, они про тебя забыли, сюл, — раздался голос.

Раоден подпрыгнул от неожиданности и обернулся. На ступеньках неподалеку лениво растянулся не замеченный им раньше мужчина; его гладко выбритая голова блестела на утреннем солнце. Он определенно был элантрийцем, но перед превращением принадлежал к другой расе, не из Арелона. Хотя лицо и руки незнакомца покрывали кричащие о шаоде черные пятна, здоровые участки кожи были не бледными, а темно-коричневыми.

Раоден напрягся в ожидании опасности, но человек не выказывал желания напасть на него. В нем также не наблюдалось признаков дряхлой немощи, как у людей на площади. Незнакомец был высоким и крепко сбитым, а взгляд его резко выделявшихся на темнокожем лице глаз говорил о немалом уме и проницательности. С задумчивым видом он продолжал изучать Раодена.

Раоден с облегчением вздохнул.

— Кем бы ты ни был, я рад тебя видеть. Я уже начал думать, что все здесь либо умирают, либо сходят с ума.

— Мы не можем умереть, — фыркнул незнакомец. — Мы и так мертвы. Коло?

Коло. Иноземное слово показалось знакомым, как и сильный акцент мужчины.

— Ты не из Арелона?

Незнакомец покачал головой.

— Я Галладон, из суверенного государства Дюладел. Но с недавних пор живу в Элантрисе — городе грязи, безумия и вечной гибели. Приятно познакомиться.

— Дюладел? Но шаод опасен только для жителей Арелона, — возразил Раоден.

Принц поднялся, стряхивая с себя щепки в различных стадиях трухлявости. Одежду покрывала слизь, и теперь сырая вонь Элантриса исходила от него самого.

— В Дюладеле смешанная кровь, сюл. Арелонцы, фьерденцы, теоданцы — там ты найдешь их всех. Я…

Раоден чертыхнулся, не дав мужчине договорить. Галладон приподнял бровь.

— Что такое, сюл? Заноза не туда попала? Хотя, как я полагаю, подходящее место для занозы найти трудно.

— Палец на ноге болит! — ответил Раоден. Он захромал по склизким булыжникам к ступенькам. — Что-то не так, я ушиб его, когда падал, а боль все не проходит.

Галладон с сожалением покачал головой.

— Добро пожаловать в Элантрис, сюл. Ты уже не человек, ты труп. Твое тело больше не может лечить себя.

— Что?

Раоден плюхнулся на землю рядом со ступеньками. Палец продолжал болеть так же сильно, как и в момент ушиба.

— Любая боль, сюл, — прошептал Галладон, — любой порез, царапина или синяк — все они останутся с тобой, пока ты не сойдешь с ума от мучений. Как я и говорил: добро пожаловать в Элантрис.

— Как вы такое выносите? — спросил Раоден, продолжая растирать палец, хотя облегчения это не приносило. Казалось бы, такая дурацкая маленькая травма, но ему приходилось сдерживать готовые пролиться от боли слезы.

— Никак. Мы либо крайне осторожны, либо пополняем ряды тех руло, что ты видел на площади.

— На площади… Идос Доми! — выругался Раоден. Принц вскочил на ноги и заковылял к площади. Он нашел попрошайку на том же месте, рядом со входом в аллею. Тот все еще был жив… в каком-то смысле.

Глаза мальчика слепо смотрели в небо расплывшимися зрачками. Его губы шевелились, но не издавали ни звука. Шея была свернута, и сбоку в ней зиял длинный порез, сквозь который виднелись позвонки и глотка. И этой раной мальчик безуспешно пытался дышать.

Внезапно боль в сбитом пальце показалась Раодену пустяком.

— Идос Доми, — прошептал он и был вынужден отвернуться, когда желудок свело судорогой.

Принц опустил голову и оперся на стену здания, борясь с позывом прибавить нечто к слизи на мостовой.

— Для него уже все кончено, — будничным тоном произнес Галладон, присаживаясь на корточки рядом с попрошайкой.

— Сколько… — начал Раоден, и тут его желудок взбунтовался вновь. С глухим шлепком он уселся прямо в грязь и только после нескольких глубоких вдохов смог продолжить: — Сколько он еще проживет?

— Ты так и не понял, сюл. — Грусть в голосе Галладона делала его акцент заметнее. — Он не живет; никто из нас не живет. Именно поэтому мы здесь. Коло? Мальчишка останется таким навсегда. Ведь именно столько длится вечное проклятие.

— Мы можем что-то для него сделать?

Галладон пожал плечами.

— Можно попробовать сжечь его — при условии, что сумеем развести огонь. Кое-кто думает, что тогда боль проходит.

— И когда тело сгорит, — Раоден никак не мог заставить себя взглянуть на мальчика, — что произойдет с его душой?

— У него нет души. — Галладон покачал головой. — По крайней мере, так нам говорили жрецы Корати, Дерети или Джескер — все они сходятся в одном: мы прокляты.

— Ты не ответил на мой вопрос. Если он сгорит, его страдания закончатся?

Галладон продолжал рассматривать мальчика. Через несколько мгновений он передернул плечами.

— Некоторые считают, что, если нас сжечь или отрубить голову — в общем, полностью уничтожить тело, — мы просто перестанем существовать. Другие говорят, что боль продолжается, что мы сами становимся болью. Они полагают, что останется бесцельно витающий дух, не способный ощущать ничего, кроме агонии. Мне не нравится ни один из вариантов, так что я просто стараюсь сохранять себя в целости. Коло?

— Да. Коло, — прошептал Раоден.

Он наконец-то собрался с духом и взглянул на раненого мальчишку. На него смотрела огромная рана. Из нее медленно сочилась кровь, как будто жидкость неподвижно стояла в венах, подобно затхлой воде в пруду.

Охваченный внезапным холодом, Раоден приложил ладонь к груди.

— Мое сердце не бьется, — впервые осознал он.

Галладон посмотрел на Раодена, как если бы тот выдал совершенно идиотское замечание.

— Сюл, ты мертв. Коло?

…Мальчишку они не сожгли. Не смогли найти ничего нодходящего для разведения костра, да и Галладон решительно воспротивился. «Мы не можем принять на себя такую ответственность. Что, если у него действительно нет души и он перестанет существовать, когда мы сожжем тело? Есть люди, которые предпочтут жить в агонии, чем раствориться в полном небытии».

Так что они оставили мальчика лежать под стеной дома. По лицу Галладона нельзя было сказать, что его затронуло происшедшее; но Раоден согласился только потому, что не мог предложить другого выхода, хотя чувство вины терзало его гораздо сильнее боли в ушибленном пальце.

Галладон равнодушно повернулся к принцу спиной и зашагал обратно по аллее, обходя стонущих кое-где в канавах элантрийцев. Он ясно давал понять, что ему совершенно безразлично, последует ли Раоден за ним или останется разглядывать замысловатое пятно на стене. Принц смотрел, как удаляется темнокожий дьюл, и пытался понять, что делать дальше, но после пережитого за день мысли разбегались. Раньше его ожидала карьера политика; наставники годами готовили Раодена мгновенно оценивать изменившуюся ситуацию. И сейчас пришла пора воспользоваться их наукой: он принял решение довериться Галладону.

Было в дьюле что-то симпатичное, что притягивало к нему Раодена. Ему нравились спокойная рассудительность и бодрое отношение Галладона к жизни, и принца не покидала уверенность, что плотная маска пессимизма, которой прикрывался дьюл, скрывает немало достойных качеств. Раоден видел его глаза, когда тот смотрел на страдающего мальчика. Галладон мог утверждать, что смирился с неизбежным, но судьба парня не оставила его равнодушным.

Дьюл устроился на прежнем месте на ступеньках. Раоден решительно подошел ближе и остановился в ожидании.

Галладон посмотрел на него.

— Что тебе надо?

— Мне нужна твоя помощь. — Раоден присел на корточки перед ступеньками.

Галладон фыркнул.

— Ты в Элантрисе, сюл. Такого понятия, как помощь, здесь просто не существует. Боль, безумие и масса грязи — это пожалуйста.

— Можно подумать, ты сам в это веришь.

— Ты не к тому обращаешься, сюл.

— Ты — единственный человек из встреченных мною в этом городе людей, который не пытался на меня напасть, — возразил Раоден. — Твои поступки расходятся со словами.

— А может, весь секрет в том, что я и так знаю, что у тебя ничего нет?

— Не верю.

Галладон пожал плечами, словно говоря, «мне наплевать, во что ты веришь», привалился к стене дома и закрыл глаза.

— Хочешь есть? — негромко спросил Раоден.

Глаза дьюла тут же распахнулись.

— Меня всегда занимало, чем король Йадон кормит элантрийцев, — задумчиво произнес принц. — Никогда не слышал, чтобы в город поставлялось продовольствие, но мне не приходило в голову, что может быть иначе. Но раз мы живем без сердцебиения — значит, можно обойтись и без еды? Вот только голод мы ощущаем как и обычные люди, если не сильнее. Еще утром я удивился внезапному аппетиту, а сейчас есть хочется еще больше. И, судя по напавшей на меня шайке, со временем становится только хуже.

Раоден залез под запятнанную мантию, вытащил тонкий ломоть сушеного мяса и показал Галладону. Скука тут же исчезла с лица дьюла, будто ее и не было, а его глаза вспыхнули хищным огнем: подобную животную алчность Раоден наблюдал у своих преследователей. Хотя Галладон и казался способным держать себя в узде, только сейчас принц в полной мере осознал, как много поставил на симпатию к этому человеку.

— Откуда ты взял мясо? — процедил Галладон.

— Оно выпало из корзины, когда жрецы вели меня сюда; я не знал, куда его деть, и засунул за пояс. Так ты голоден или нет?

Галладон помолчал, внимательно его рассматривая.

— И почему ты считаешь, что я не отберу его силой?

В словах звучала отнюдь не пустая угроза — Раоден видел, что дьюл всерьез обдумывает такую возможность. Оставалось только выяснить, готов ли он перейти от слов к делу.

— Ты называешь меня сюлом. Ты собираешься убить того, кого назвал другом?

За время разговора Галладон выпрямился, завороженный запахом мяса; из уголка его рта незамеченной стекла крошечная капля слюны. Он перевел взгляд на Раодена, лицо которого выражало все возрастающую тревогу. Стоило их взглядам встретиться, хищный блеск в глазах дьюла погас и растущее в воздухе напряжение растаяло. Галладон раскатисто хохотнул.

— Ты знаешь наш язык, сюл?

— Несколько слов, — уклончиво ответил Раоден.

— Образованный? В твоем лице Элантрису досталось жирное подношение. Ладно, выкладывай свои условия, хитрый ты руло.

— Я прошу тридцать дней, — заявил Раоден. — В течение тридцати дней ты покажешь мне город и расскажешь все, что знаешь о здешней жизни.

— Тридцать дней? Сюл, да ты каяна.

— Как я понимаю, — Раоден спрятал мясо обратно за пояс, — единственную пищу, которая попадает в город, приносят новички. Учитывая, как скупятся жрецы на подношения и сколько здесь ртов, я бы предположил, что здесь можно здорово проголодаться. Или лучше будет сказать — обезуметь от голода?

— Двадцать дней. — Галладон, видимо, взбодрился, и в его голосе зазвучала прежняя напористость.

— Тридцать, Галладон. Если ты не хочешь помочь, я найду кого-нибудь еще.

Галладон стиснул зубы.

— Руло, — проворчал он и протянул руку. — Тридцать дней. На твое счастье, длительных поездок на этот месяц я не планировал.

Раоден со смехом бросил ему мясо.

Дьюл поймал кусок на лету. Трясущимися пальцами он потянул его в рот, но на полдороге взял себя в руки, бережно спрятал сушеный ломоть в карман и встал.

— И как же тебя звать?

Раоден задумался. «Наверное, разумнее будет пока никому не говорить, что я из королевской семьи».

— «Сюл» — меня вполне устроит.

Галладон хмыкнул.

— Скрытный ты парень, как я погляжу. Ну ладно, пошли. Пора тебе оглядеться вокруг.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Не успела Сарин спуститься с палубы корабля, как обнаружила, что стала вдовой. Новость потрясла ее, но ни горьких слез, ни отчаяния, каких можно было ожидать от внезапно овдовевшей женщины, сообщение не вызвало. В конце концов, Сарин никогда не встречала своего мужа. Строго говоря, его и мужем нельзя было назвать: когда принцесса покидала родные земли, они с Раоденом были только помолвлены. И у нее имелись все основания полагать, что Арелонское королевство отложит свадьбу до ее прибытия; по крайней мере, на ее родине для вступления в брак требовалось присутствие обоих: жениха и невесты.

— Мне никогда не нравился этот пункт в свадебном контракте, госпожа, — произнес спутник Сарин — парящий за ее плечом шар света, величиной с арбуз.

Сарин в досаде притопнула ногой. Свадебный контракт был томциной из пятьдесяти страниц, и сотни включенных в него пунктов предусматривали любую случайность, в том числе и смерть одного из новобрачных; в этом случае их помолвка объявлялась законным браком.

— Это довольно распространенное условие, Эйш, — ответила она. — Таким образом, даже если что-то случится с одной из сторон, политический союз не пострадает. Правда, еще никому не приходило в голову воплотить его в жизнь.

— До сегодняшнего дня, — ответил шар глубоким, хорошо поставленным голосом.

— Да уж, — согласилась Сарин. — И откуда мне было знать, что принц Раоден так плох и не протянет даже пяти дней, которые мы плыли по Фьерденскому морю?

Она задумалась.

— Прочитай мне этот пункт еще раз, Эйш, слово в слово.

— «Если милостивый Доми призовет к себе одну из сторон вышеупомянутой пары до назначенной для свадьбы даты, акт обручения будет рассматриваться равным акту свадьбы в глазах общества и закона».

— И ведь ни к чему не придерешься, верно? — спросила Сарин.

— Боюсь, что так, госпожа.

Принцесса нахмурилась, постукивая по щеке указательным пальцем. Ее взгляд рассеянно обежал причал, ненадолго задержался на разносчике, грузившем ее вещи в повозку, и наконец остановился на стоящем неподалеку высоком, аскетического вида мужчине, который с откровенной скукой наблюдал за погрузкой. Единственный прием, устроенный ей королем Йадоном, заключался в прибытии этого чопорного придворного по имени Кетол. На его долю также выпала «прискорбная обязанность сообщить, что принц Раоден скончался от скоропостижной болезни во время ее путешествия», что он и сделал тем же сухим невыразительным тоном, каким командовал грузчиком.

— Выходит, по всем законам я теперь арелонская принцесса?

— Именно так, госпожа.

— И вдова человека, с которым даже не успела как следует познакомиться.

— И тут вы правы.

Сарин покачала головой.

— Когда новости дойдут до отца, он будет хохотать до слез. Не видать мне покоя до конца жизни.

Эйш замерцал, выказывая неодобрение.

— Госпожа, король ни за что не отнесется к такому серьезному событию с легкостью. Без сомнения, смерть принца Раодена принесла немало горя царственной семье Арелона.

— Конечно. Так много горя, что у них даже не нашлось времени меня встретить, а ведь по закону я теперь не только их невестка, но и приемная дочь.

— Вполне возможно, что король Йадон пожелал бы встретить вас лично, если бы его предупредили о вашем прибытии заранее, госпожа.

Сарин нахмурилась, но Эйш был прав. Она собиралась опередить остальных гостей на несколько дней, надеясь, что ее ранний приезд станет предсвадебным подарком Раодену. Ей хотелось провести немного времени с ним вдвоем, без помех. Но скрытность обернулась против нее.

— Скажи мне, Эйш, на какой день после смерти по арелонским обычаям хоронят умерших?

— Точно не знаю, госпожа, — признался Эйш. — Я давно покинул Арелон, и мое пребывание здесь было кратким, так что многие подробности уже забылись. Но я читал, что арелонские обычаи во многом похожи на ваши.

Сарин кивнула и жестом подозвала придворного.

— Да, госпожа? — лениво осведомился Кетол.

— По принцу Раодену справлялись поминки?

— Конечно, госпожа, — ответил придворный. — Прощание с принцем происходит при храме Корати. Похороны пройдут сегодня вечером.

— Я хочу побывать у гроба.

Кетол замялся.

— Э… его величество просили, чтобы вас отвезли во дворец немедленно.

— Тогда я не стану задерживаться на поминках, — ответила принцесса, направляясь к карете.

Сарин критически оглядывала переполненный поминальный павильон, ожидая, пока Кетол с несколькими разносчиками расчистят ей путь к гробу. Ей пришлось признать, что убранство выглядит безукоризненным: цветы, погребальные дары, молящиеся жрецы Корати. Необычной казалась только огромная толпа посетителей.

— Как много здесь людей, — негромко заметила она Эйшу.

— Принца очень любили, госпожа, — ответил парящий рядом сеон. — Согласно нашим сведениям, он был наиболее популярной политической фигурой в стране.

Сарин кивнула и двинулась по проделанному усилиями Кетола проходу. Гроб принца стоял в самом центре павильона, и почетный круг солдат заставлял пришедших держаться на расстоянии. Разглядывая лица по сторонам прохода, Сарин видела в них неподдельное горе.

«Значит, это правда, — думалось ей. — Люди действительно любили его».

Солдаты расступились перед ней, и принцесса оказалась у гроба. По кораитскому обычаю на нем были вырезаны эйоны, в большинстве своем символы надежды и покоя. Гроб окружала гора изысканных блюд: подношения усопшему.

— Могу я увидеть его? — спросила принцесса у невысокого жреца, вид которого излучал доброту.

— Мне очень жаль, дитя. Болезнь принца оставила неприятные последствия, и король желал, чтобы его сыну позволили сохранить достоинство и после смерти.

Сарин кивнула, поворачиваясь к гробу. Ей трудно было представить, что она должна чувствовать, стоя у гроба человека, которого прочили ей в мужья. Почему-то ее переполнял гнев.

Принцесса постаралась подавить рвущееся наружу чувство и еще раз обвела взглядом павильон. Ее поражало, что обстановка выглядит чересчур формальной. Хотя в чувствах пришедших сомнения не возникало, сам павильон, подношения и убранство выглядели лишенными теплоты.

«Молодой, крепкий мужчина, — опять одолели ее сомнения. — И умер от лихорадки с кашлем. Не спорю, это возможно… но не слишком-то вероятно».

— Госпожа, — тихо спросил Эйш, — что-то не так?

Сарин жестом подозвала сеона и направилась обратно к карете.

— Еще не знаю, — столь же тихо произнесла она. — Мне кажется, в случившемся что-то не сходится.

— Вы просто подозрительны по природе, госпожа, — заметил Эйш.

— Почему Йадон не соблюдает траур? Кетол говорил, что у него дворцовый прием; можно подумать, что смерть сына совсем его не затронула. — Сарин покачала головой. — Я разговаривала с Раоденом перед нашим отплытием из Теода, и он казался совершенно здоровым. Что-то не так, Эйш, и я хочу в этом разобраться.

— О, горе нам… — протянул Эйш. — Вы знаете, госпожа, ваш отец особенно просил меня постараться уберечь вас от неприятностей.

Сарин улыбнулась.

— Ты ведь сам знаешь, что эта задача невыполнима. Идем, нам предстоит встреча с моим новым отцом.

Всю дорогу Сарин просидела молча, прислонившись к окну кареты и рассматривая Каи. В ее голове вертелась одна и та же мысль: «Зачем я здесь?» Когда она говорила с Эйшем, ее голос и доводы звучали уверенно, но принцесса давно научилась скрывать свои страхи. Сарин прекрасно понимала, что ее неспроста одолевает вызванное смертью Раодена любопытство. Это чувство помогало ей отвлечься от неловкости и неуверенности в себе: в глубине души Сарин считала себя долговязой, нескладной, несколько бесцеремонной женщиной на закате своей привлекательности. Двадцать пять лет — ей следовало найти мужа много лет назад. Раоден был ее последним шансом.

«Как ты посмел помереть в такой момент, принц Арелонский!» — кружила в голове Сарин отчаянная мысль. Ирония ситуации только подливала масла в огонь. Следовало ожидать, что именно этот человек, начинавший ей нравиться, умрет прежде, чем им доведется встретиться. И теперь она оказалась одна в незнакомой стране, в политической зависимости от короля, которому не доверяла. Принцессой начало овладевать уныние.

«Ты и раньше была одинока, — напомнила она себе. — Справишься и сейчас, надо только отвлечься от грустных мыслей. А скучать тебе не придется — перед тобой новый двор, который необходимо пристально изучить. Наслаждайся тем, что имеешь».

Со вздохом Сарин подвела итог раздумьям и вернулась к созерцанию города. Несмотря на годы, проведенные по поручениям отца в дипломатических миссиях, в Арелоне ей бывать еще не приводилось. Со времен падения Элантриса остальные государства наложили на страну неофициальный карантин: никто не знал, чем загадочный город навлек на себя проклятие, но все боялись, что элантрийская болезнь окажется заразной.

Так что оживленность Каи приятно удивила Сарин. Улицы кипели жизнью, но при этом на них поддерживались чистота и порядок. Люди хорошо одевались, и она не заметила ни одного нищего. По одной стороне улицы шагала группа одетых в голубые мантии жрецов Корати, сопровождая человека в странной белой мантии. Сарин наблюдала за непонятной процессией, пока она не завернула за угол.

Также Каи не выказывал признаков экономических трудностей, от которых должен был страдать Арелон. Повозка миновала дюжины обнесенных оградами особняков, построенных в разных стилях. Одни щеголяли просторными пристройками и высокими крышами, характерными для архитектуры Дюладела. Другие больше напоминали каменные крепости, каким-то чудом перенесенные с воинственных земель Фьердена. Тем не менее все особняки отличала одна общая черта — от них так и веяло богатством. Простой народ мог голодать, но Каи, обиталище арелонской аристократии, подобные пустяки не коснулись.

Только одна угрожающая тень нависала над городом. В отдалении возносились огромные стены Элантриса, и от взгляда на их внушительные контуры Сарин пробирала дрожь. Всю свою сознательную жизнь она слышала рассказы об Элантрисе: о былой магии и ужасах, обитавших теперь на его черных улицах. Какими бы роскошными ни казались дома вокруг, каким бы богатством ни кичился Каи — мертвый город по соседству служил неотступным напоминанием, что дела в Арелоне далеки от полного благополучия.

— Не могу понять, почему они вообще здесь живут? — спросила Сарин вслух.

— Госпожа? — откликнулся Эйш.

— Почему король Йадон решил построить свой дворец в Каи? Зачем выбирать город, который так близок к Элантрису?

— Можно предположить, что причины в основном экономические. На северном побережье Арелона не так уж много подходящих портов, а этот — самый дальний.

Сарин кивнула: действительно, залив, образованный рекой Аредель при впадении в океан, представлял собой завидное место для порта. Но тем не менее…

— Вполне возможно, что причины кроются в политике, — продолжала размышления принцесса. — Йадон пришел к власти в неспокойные времена; вероятно, он решил, что близость к прежней столице прибавит ему веса.

— Все может быть, госпожа, — ответил Эйш.

«И какая, по сути, разница», — добавила про себя Сарин. Уже давно стало очевидным, что длительное обитание поблизости от Элантриса (или элантрийцев) не увеличило шансы жителей Каи на то, что шаод произойдет именно с ними.

Сарин отвернулась от окна и посмотрела на парящего рядом Эйша. До сих пор она не заметила ни одного сеона на улицах Каи, хотя этих созданий, считавшихся древними порождениями элантрийской магии, в Арелоне должно было обитать гораздо больше, чем у нее на родине. Эйш беззвучно висел над соседним сиденьем и не реагировал на ее пристальный взгляд. Если хорошенько прищуриться, то можно было разглядеть светящийся эйон в центре его сияния.

— Хотя бы договору ничего не угрожает, — произнесла Сарин после долгого молчания.

— При условии, что вы останетесь в Арелоне, госпожа, — ответил ей глубокий голос Эйша. — Так оговорено в контракте. Пока вы живете здесь и храните верность своему супругу, король Йадон обязан соблюдать договор с Теодом.

— Пока я храню верность мертвецу, — вздохнула Сарин. — С мужем или без, но мне придется остаться здесь.

— Как пожелаете, госпожа.

— Нам необходим этот союз. Влияние Фьердена усиливается с невиданной скоростью. Пять лет назад я бы сама утверждала, что нам нечего волноваться, что фьерденским жрецам никогда не стать значительной силой в Арелоне. Но сейчас… — Сарин покачала головой. Падение республики Дюладел многое изменило. — Нам не следовало отдаляться от Арелона, Эйш, — продолжала она. — Наладь мы твердые связи с арелонским правительством десятилетие назад, я бы не очутилась в теперешнем положении.

— Ваш отец боялся, что их политическая неразбериха переметнется в Теод, — напомнил Эйш. — Не говоря уже о реоде — ни у кого не было уверенности, что случившееся с элантрийцами не затронет и обычных людей.

Ход кареты начал замедляться, и Сарин вздохнула, позволив беседе замереть. Ее отец тоже считал Фьерден угрозой и понимал, насколько важно восстановление старых связей, поэтому она и приехала в Арелон.

Ворота дворца распахнулись перед экипажем. С друзьями или без, но она здесь, и Теод рассчитывает на нее. Ее задачей будет подготовка арелонцев к грядущей войне, которая с падением Элантриса стала незбежной.

Арелонский король Йадон — теперь и названный отец Сарин — отличался худощавостью и жесткими чертами лица. Он совещался с группой придворных, и около пятнадцати минут принцессе пришлось простоять незамеченной, пока король не соизволил приветствовать ее кивком головы. В глубине души Сарин не возражала против ожидания: оно давало ей шанс понаблюдать за человеком, который теперь вправе рассчитывать на ее лояльность. Тем не менее подобное обращение глубоко задело ее чувство собственного достоинства. Как теодская принцесса она заслуживала если не грандиозного приема, то, по крайней мере, соблюдения протокола.

Пока Сарин ожидала, ее поразила одна странность. Йадон совсем не походил на человека, убитого горем по умершему сыну и наследнику престола. Ни осанка, ни черты лица короля не несли признаков отчаяния и безысходной усталости, обычно сопровождающих гибель близкого человека. Да и весь двор не производил впечатления охваченного трауром.

«Неужели он настолько бессердечен? — Девушка с беспокойным любопытством рассматривала Йадона. — Или так хорошо умеет скрывать свои чувства?»

Годы, проведенные при дворе ее отца, превратили Сарин в знатока человеческой натуры. Хотя слова Йадона до нее не долетали (принцессу попросили остаться в глубине зала и ожидать разрешения приблизиться), она смогла составить представление о характере короля, наблюдая за его поведением. Он говорил уверенно, раздавая четкие указания и время от времени тыча тонким пальцем в расстеленную на столе карту. Что вроде бы указывало на сильную волю и точное понимание целей и пути к ним. Сарин решила, что это неплохой знак и она сможет найти с Йадоном общий язык.

Но почти сразу же ей пришлось пересмотреть свое заключение.

В конце концов король жестом подозвал ее к себе. Сарин постаралась скрыть раздражение, вызванное долгим ожиданием, и приблизилась с подобающей случаю благородной покорностью. Йадон прервал ее на середине реверанса.

— Мне не говорили, что ты такая высокая! — воскликнул он.

— Господин? — Сарин подняла взгляд.

— Ну ладно. Тот, кого это могло смутить, все равно уже ничего не увидит. Эшен! — резко крикнул он, и неприметная доселе женщина на другом конце зала угодливо подскочила. — Покажи ей покои и проследи, чтобы она не скучала. Займитесь вышиванием или другими женскими делами.

И с этими словами король повернулся к ожидавшей его группе торговцев.

Сарин так и замерла на середине поклона, остолбенев от полного несоблюдения этикета. Только годы придворной жизни помогли ей вовремя прикусить язык. Скромная женщина, к которой относился приказ Иадона, — королева Эшен — проворно подошла к Сарин и взяла ее за руку. Она была невысокой и стройной, с темно-русыми волосами, слегка тронутыми сединой.

— Пойдем, дитя, — произнесла королева высоким пронзительным голосом. — Мы не должны тратить королевское время понапрасну.

И Сарин позволила увести себя в одну из боковых дверей.

— Доми милостивый, — бормотала она себе под нос. — Во что я ввязалась?

— …Тебе понравится, когда зацветут розы. Садовники рассаживают их так, что можно наслаждаться запахом, даже не подходя к окнам! Мне бы хотелось, чтобы они были поменьше.

— Розы? — Сарин свела в недоумении брови.

— Нет, дорогая, — без малейшей паузы продолжала королева. — Окна. Ты не поверишь, как слепит по утрам солнце. Я просила их — садовников, конечно, — найти мне оранжевые, я просто без ума от оранжевого, а они мне подсунули омерзительный желтый тон. Я им говорю, что, если бы я хотела желтый, я бы попросила посадить абертины. Надо было видеть, как они извинялись, я уверена, что к концу года у нас все же появятся оранжевые. Просто чудесно, правда, дорогая? Но окна так и останутся слишком большими. Может, мне удастся заложить парочку камнями.

Сарин завороженно кивала. Беседа оставила ее безразличной, а вот королева заинтересовала. Сарин всегда подозревала, что лекторам в отцовской академии нет равных в пустой болтовне, но Эшен их всех заткнула за пояс. Королева перескакивала с одной темы на другую, как порхающая бабочка, которая никак не может решить, на каком же цветке ей остановиться. У любой из затронутых тем имелся шанс вылиться в интересный разговор, но королева не дала Сарин ни малейшей возможности ухватиться ни за одну из них.

Сарин глубоко вдохнула, взывая к запасам собственного терпения. Доми учил, что все люди разные, и это дар, который делает жизнь интереснее; так что было бы несправедливо винить королеву за ее характер. Кому-то ее бессвязный лепет мог бы показаться очаровательным. К несчастью для Сарин, после знакомства с королевской семьей она начала подозревать, что найти политических союзников в Арелоне будет нелегко.

Чем дальше, тем больше странное поведение Эшен беспокоило принцессу. Никто не мог говорить так много, как королева. Она не замолкала ни на миг; можно было подумать, что присутствие Сарин смущает ее. И тут принцесса поняла, что Эшен тараторит на любую тему, обходя молчанием самую главную — почившего принца. Сарин подозрительно прищурилась. Даже если сделать скидку на невероятное легкомыслие королевы, она все же казалась чересчур жизнерадостной для женщины, только что потерявшей сына.

— Вот твои покои, дорогая. Мы уже распаковали твои сумки и добавили несколько необходимых вещей. Я вижу, ты носишь разные цвета, даже желтый, хотя я не представляю, как он может тебе нравиться. Ужасный цвет. Конечно, твои волосы совсем не ужасные. Блондинку никак нельзя назвать желтоволосой. Это то же самое, как если назвать лошадь овощем. Пока что у тебя нет своей лошади, но ты можешь брать любую из королевских конюшен. У нас много породистых животных, знаешь ли, Дюладел очень красив в это время года.

— Конечно, — ответила Сарин.

Она оглядела небольшую комнату, и та пришлась ей по вкусу. Большие помещения принцесса не любила за навеваемое ими уныние, а слишком маленькие казались ей тесными.

— А вот это тебе понадобится, милочка. — Эшен указала на лежавшую в стороне кипу одежды. Остальные вещи уже развесили по местам, а эти, видимо, доставили совсем недавно. Все платья обладали одной общей чертой.

— Черный?! — воскликнула Сарин.

— Конечно. Ведь ты… ведь ты в… — Эшен замялась.

— Я в трауре, — догадалась Сарин. От досады она притопнула ногой — черный не был ее любимым цветом.

Эшен кивнула.

— Ты сможешь надеть одно из них вечером на похороны. Церемония должна получиться очень милой — я сама ее готовила.

Эшен снова завела рассказ о своих любимых оттенках, и очень скоро монолог свелся к признанию, что она ненавидит фьерденскую кухню. Сарин кивала и вежливо, но непреклонно вела королеву к дверям. Как только та оказалась в коридоре, принцеса сослалась на усталость после путешествия и отгородилась от потока слов, закрыв дверь.

— Общение с ней потеряет новизну очень быстро, — проворчала себе под нос Сарин.

— Королева обладает неоспоримым даром вести беседу, — согласился глубокий голос у окна.

— Что ты узнал? — спросила Сарин, начиная копаться в горе черной одежды.

Эйш вплыл в комнату.

— Я встретил гораздо меньше сеонов, чем ожидал. Насколько я помню, когда-то этот город был полон нами.

— Я тоже обратила внимание. — Сарин прикинула перед зеркалом платье, недовольно покачала головой и бросила его обратно в кучу. — Все изменилось.

— Полностью согласен. Следуя вашим указаниям, я расспросил сеонов о безвременной кончине принца. К несчастью, они не выказали желания говорить на эту тему; они считают смерть молодого наследника перед свадьбой дурным знаком.

— Особенно для него самого, — пробормотала Сарин, раздеваясь, чтобы примерить платье. — Эйш, здесь происходит что-то странное. Я думаю, что принца убили.

— Убили, госпожа? — В голосе сеона прозвучало явное неодобрение, и он замерцал. — Кто же мог это сделать?

— Пока не знаю, но… Меня настораживают обстоятельства его смерти. И потом, я не заметила, чтобы двор был в трауре. Возьми хотя бы королеву — только вчера она потеряла сына, но, похоже, ее это не слишком огорчило.

— Тому есть простое объяснение, госпожа. Принц Раоден — не ее сын. Его матерью была первая жена короля Йадона, которая умерла двенадцать лет назад.

— Когда король женился снова?

— Сразу после реода. Через несколько месяцев после того, как взошел на трон.

Сарин нахмурилась.

— Все же мне не по себе, — решила она. Принцесса изогнулась, пытаясь застегнуть платье на спине. Потом повернулась к зеркалу и критически оглядела свое отражение. — Я в нем выгляжу бледнее смерти, но, по крайней мере, оно неплохо сидит. Я боялась, что оно мне до колен не достанет — арелонки такие коротышки.

— Как скажете, госпожа, — ответил сеон.

Как и Сарин, он прекрасно понимал, что арелонки вовсе не коротышки: даже в Теоде принцесса возвышалась над другими женщинами на голову. В детстве отец звал ее «прутик леки» — в его любимом виде спорта так назывался высокий тонкий колышек, который отмечал линию ворот. Даже существенно округлившись в зрелости, Сарин все еще казалась долговязой.

— Госпожа, — прервал ее размышления голос Эйша.

— Да?

— Ваш отец желает поговорить с вами. Мне кажется, ему стоит услышать ваши новости.

Сарин подавила вздох и кивнула, и Эйш начал ярко переливаться. Через несколько мгновений контуры шара света, который составлял сущность сеона, растаяли, и перед принцессой возникли голова и плечи короля Эвентио Теоданского.

— Ин? — Губы светящейся головы шевельнулись.

— Я здесь, отец.

Король Теода был крепким мужчиной с крупным овальным лицом и массивным подбородком. Чтобы поговорить с дочерью, он должен был находиться рядом с другим сеоном, скорее всего — Дио, который сейчас передавал изображение Сарин.

— Ты нервничаешь перед свадьбой? — с тревогой спросил Эвентио.

— Насчет свадьбы… — медленно начала она. — Возможно, тебе не стоит приезжать на следующей неделе. Ничего интересного не предвидится.

— Почему?

Эйш оказался прав: отец не стал смеяться, когда узнал о смерти Раодена. Наоборот, лицо и голос короля выражали заботу и сочувствие. Его тревога только усилилась, когда Сарин объяснила, что даже со смертью принца обязательства свадебного контракта останутся в силе.

— Ох, Ин, я так тебе сочувствую. Я знаю, как много ты ожидала от этого брака.

— Чепуха, отец! — Принцессу раздосадовало, что Эвентио знал ее слишком хорошо. — Мы даже ни разу не встречались. Откуда могли взяться какие-то ожидания?

— Возможно, вы не встречались, — в голосе короля звучали утешительные нотки, — но ты разговаривала с ним через сеонов и писала письма. Я знаю тебя, Ин: ты романтик. Ты бы ни за что не решилась на этот брак, если бы не убедила себя, что сможешь полюбить Раодена.

Отец говорил правду, и внезапно одиночество нахлынуло на Сарин с новой силой. Она провела путешествие через Фьерденское море как на иголках, волнуясь перед встречей с будущим мужем. И все же она больше предвкушала ее, чем боялась.

Сарин неоднократно уезжала из Теода, но ее всегда кто-то сопровождал. На этот раз принцесса путешествовала сама по себе, выехав раньше свадебного сопровождения, чтобы приятно удивить Раодена. Она перечитывала его письма столько раз, что ей начало казаться, будто они действительно знакомы. Человек, который возникал в ее воображении при чтении писем, обладал сложной, полной сочувствия к окружающим натурой, и ей очень хотелось узнать его получше.

Но знакомству так и не довелось состояться. Сарин чувствовала себя не только одинокой — она чувствовала себя отвергнутой. Нежеланной. Все эти годы она ждала, страдая от поддразниваний терпеливого отца, который не подозревал, как мужчины на родине избегают ее, страшась прямого и даже несколько заносчивого характера. И стоило найтись человеку, избравшему ее спутницей жизни, как в последний момент Доми украл его из-под носа.

Принцесса наконец дала волю чувствам, которые держала в узде с того момента, как сошла с палубы корабля. Она была рада, что сеон передавал только ее примерное изображение, потому что иначе отец мог увидеть бегущую по щеке слезу.

— Глупости, отец. Мы все понимаем, что это политический брак. Теперь помимо общего языка наши страны объединяет еще и союз правящих династий.

— Ох, солнышко… моя малышка Сарин, — прошептал король. — Я так надеялся, что все получится; ты не представляешь, как мы с матерью молились, чтобы ты нашла там свое счастье. Идос Доми! Мы должны были отказаться от договора.

— Я бы все равно тебя заставила, отец, — ответила Сарин. — Нам необходим союз с Арелоном. Недостаток кораблей больше не будет удерживать Фьерден вдали от наших берегов: теперь под командованием вирна вся армия свордов.

— Малышка Сарин уже совсем большая, — поддразнил ее отец.

— Совсем большая и вполне способна выйти замуж за труп, — вяло засмеялась принцесса. — Может, оно и к лучшему. Не думаю, что принц Раоден дорос бы до моих ожиданий; стоит только посмотреть на его отца.

— Я слышал о нем, но надеялся, что это неправда.

— К сожалению, чистая правда. — Неприязнь к арелонскому монарху выдернула Сарин из грустных мыслей. — Король Йадон — один из самых неприятных людей, каких мне приходилось встречать. Он едва соизволил поздороваться со мной и тут же отослал заниматься вязанием и прочими подходящими для женщин делами. Если Раоден хоть немного походил на отца, то мне повезло, что он умер до моего приезда.

Ее отец помолчал немного с задумчивым выражением, прежде чем спросить:

— Сарин, может, ты хочешь вернуться домой? При желании я смогу аннулировать договор, и никакой закон меня не остановит.

Принцессу немного испугало, насколько заманчивым оказалось предложение. После недолгого молчания она покачала головой:

— Нет, отец. Я должна остаться здесь. Это моя затея, и смерть Раодена не меняет того факта, что мы нуждаемся в союзниках. Кроме того, возвращение домой нарушит традицию: мы оба знаем, что теперь моим отцом является Йадон. Для тебя будет совершенно неприличным принять меня обратно в семью.

— Я всегда буду твоим отцом, Ин, — мягко, но решительно ответил Эвентио. — К Доми обычаи! Теод навсегда останется открытым для тебя.

— Спасибо, отец, я рада это слышать. Но я все же останусь, по крайней мере на время. Кроме того, не так все и плохо — у меня теперь новый двор, полный людей, с которыми можно поиграть.

— Ин. — В голосе короля проклюнулась тревога. — Я знаю этот тон. Что ты задумала?

— Ничего, — невинно ответила она. — Просто у меня осталось несколько вопросов, в которых мне бы хотелось покопаться, прежде чем поставить крест на этом браке.

После недолгой паузы король хмыкнул.

— Да поможет им Доми. Они еще не знают, что к ним приплыло. Пожалей их, прутик леки. Я вовсе не жажду получить через месяц от министра Наолена донесение, гласящее, что король Йадон сбежал в кораитский монастырь, а тебя арелонцы провозгласили правительницей.

— Хорошо, — чуть улыбнулась Сарин. — Я подожду хотя бы пару месяцев.

Отец разразился новым приступом своего характерного смеха; этот звук успокоил ее больше, чем любые заверения или утешения.

— Подожди минутку, Ин, — отсмеявшись, сказал он. — Я позову твою мать: она хочет поговорить с тобой. — Он опять хмыкнул и продолжил: — Она упадет в обморок, когда узнает, что ты уже успела довести беднягу Раодена до могилы.

— Отец! — запротестовала Сарин, но он уже исчез.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Никто из жителей Арелона не вышел навстречу своему спасителю. Подобный прием мог бы оскорбить Хратена, но он не ожидал ничего иного. Арелонцы, особенно живущие рядом с печально известным Элантрисом, издавна славились как известные безбожники, даже еретики. И задача Хратена состояла в том, чтобы это изменить. На обращение жителей Арелона в истинную веру оставалось всего три месяца; если же миссия не удастся, по истечении срока святой Джаддет, властелин всего сущего, уничтожит страну. Пришло время и арелонцам принять праведные пути религии Дерети.

Размашистым шагом Хратен спустился по трапу. За кипящими жизнью, охваченными непрерывной суетой погрузки и разгрузки доками простирался Каи. С одной стороны над ним нависали каменные стены древней части Элантриса. С другой, слева от города, равнина повышалась, переходя в крутой холм — подножие Датрекских гор. Позади жреца шумел океан.

Откровенно говоря, пейзаж его не впечатлил. В давние времена Элантрис окружали четыре мелких городка, но только Каи — новая столица Арелона — все еще оставался обитаем. Хратен сразу же заметил недостатки в планировке (возведенные без единого плана дома, слишком большая протяженность вдоль побережья), которые существенно затруднят оборону. К тому же столицу окружала только пятифутовая каменная стена: с точки зрения жреца скорее ограда, нежели защитное сооружение.

Если же в случае необходимости горожане рассчитывали укрыться за стенами Элантриса, отступление туда будет сложным и значительного перевеса в битве не принесет. Здания Каи представляли собой прекрасное укрытие для нападающих, а некоторые из окраинных домов теснились практически вплотную к элантрийской стене. Становилось очевидным, что народ Арелона не отличается воинственностью. И тем не менее из всех государств Сикланского материка, которые арелонцы называли общим именем Опелон, только этой стране удавалось до сих пор избежать влияния Фьерденской империи. С прибытием в Каи Хратена ситуация должна измениться.

Жрец оставил корабль за спиной. Он двигался в суматохе порта, с немалым удовольствием отмечая вызванное по пути смятение. Грузчики останавливались и провожали его полными изумления взглядами; стоило ему поравняться с группой собеседников, как разговор замирал. Хратену не приходилось замедлять шага — люди сами расступались перед ним. Возможно, их пугал его взгляд; хотя, что более вероятно, значительный эффект производили доспехи. Парадная броня верховного имперского жреца Дерети сверкала на солнце кроваво-красными пластинами — подобный вид впечатлял даже бывалых зрителей.

Хратен уже начинал подумывать, что ему придется искать городскую часовню самому, но тут его взгляд привлекло мелькающее в толпе красное пятно. Приблизившись, пятно оказалось приземистым лысеющим мужчиной в красной дереитской мантии.

— Господин Хратен! — воскликнул он.

Жрец остановился и позволил Фьену, главному артету Каи, поравняться с собой. Тот отдувался и вытирал шелковым платком лоб.

— Мои глубочайшие извинения, ваша светлость. В послании указан другой корабль, и я узнал, что вас нет на борту, только когда разгрузка уже наполовину закончилась. Боюсь, что мне пришлось оставить экипаж позади, иначе пробраться сквозь толпу не представлялось возможным.

Хратен недовольно нахмурился, но промолчал. Фьен еще какое-то время продолжал рассыпаться в извинениях, но наконец сдвинулся с места, и верховный жрец последовал за ним ровным размашистым шагом. Его коротышка провожатый с улыбкой трусил рядом и изредка обменивался взмахом руки и любезностями со встреченными по пути знакомыми. Люди отвечали ему в том же духе, но стоило им заметить Хратена, как слова приветствий замирали на губах, взгляды пробегались по подчеркнуто суровым линиям доспехов и потом долго провожали фигуру в развевающемся кроваво-красном плаще.

Часовня оказалась высоким каменным строением, украшенным ярко-красными гобеленами и высокими шпилями. По крайней мере, здесь Хратен чувствовал себя в привычной атмосфере величия. Но ожидавший внутри прием снова выбил его из колеи: толпа людей, шутки и смех, и никакого уважения к святости здания, под сводами которого люди находятся! Это было чересчур. Когда к Хратену начали поступать донесения, он не сразу поверил им. Теперь доказательство находилось у него перед глазами.

— Артет Фьен, соберите жрецов, — прозвучали первые слова Хратена с того момента, как он ступил на арелонскую землю.

Артет вздрогнул, как если бы забыл, что его знатный гость умеет говорить.

— Конечно, господин, — вымолвил он, жестами приказывая собравшимся разойтись.

С каменным выражением лица Хратен ждал, пока толпа покинет часовню. На это потребовалось ужасно много времени, но он стойко перенес испытание. Когда за последним посторонним захлопнулась наконец дверь и Хратен приблизился к жрецам, в притихшем зале клацание его доспехов разносилось гулким эхом. Он обратился к Фьену.

— Артет, — так звучал дереитский титул жреца, — корабль, на котором я прибыл, отбывает обратно во Фьерден через час. Вы должны быть на его борту.

От удивления Фьен открыл рот:

— Что?..

— Говорите на фьерделле! — рявкнул Хратен. — Неужели за десять лет среди арелонских язычников вы умудрились забыть родной язык?

— Нет, ваша светлость, нет. — Фьен перешел с эйонского на фьерделл. — Но я…

— Достаточно, — снова прервал его Хратен. — У меня личный приказ вирна. Вы прожили в Арелоне слишком долго! Вы забыли святое призвание и не в состоянии способствовать дальнейшему продвижению империи Джаддета. Этим людям не нужен друг, им нужен жрец. Дереитский жрец. А глядя, как вы фамильярничаете с ними, можно подумать, что вы проповедуете Корати! Мы пришли сюда не для любви — мы пришли помочь им. Вы должны уехать.

У Фьена подкосились ноги, и с распахнутыми от ужаса глазами он прислонился к колонне.

— Но кто возглавит часовню в мое отсутствие, господин? Все остальные артеты еще недостаточно опытны!

— Грядут переломные времена, артет, — ответил Хратен. — Я останусь в Арелоне, чтобы лично наблюдать за здешней работой. Да ниспошлет мне Джаддет успех.

Верховный жрец надеялся на кабинет с лучшим видом, но хоть часовня и выглядела величественно, второго этажа у нее не имелось. К счастью, за двором хорошо ухаживали, и в окна его кабинета, принадлежавшего раньше Фьену, виднелись аккуратно подстриженная живая изгородь и с заботой разбитые клумбы.

Сейчас, когда он снял со стен картины (в большинстве своем деревенские пейзажи) и очистил комнату от скопища безделушек главного артета, кабинет начал приобретать полный достоинства порядок, приличествующий джьерну Дерети. Не хватало только нескольких гобеленов и пары щитов.

Хратен удовлетворенно кивнул и вернулся к лежащему на столе свитку: приказам, с которыми он был сюда послан. Жрец не осмеливался лишний раз осквернить их прикосновением, он и так знал их наизусть. Снова и снова звучали в его голове святые слова, перед божественным смыслом которых бледнело все остальное.

— Господин… ваша светлость! — позвал тихий голос на фьерделле.

Хратен поднял глаза. Фьен протиснулся в кабинет, скорчился в раболепной позе и прижался лбом к полу. Верховный жрец позволил улыбке заиграть на губах, зная, что согрешивший артет не видит его лица. Возможно, для Фьена еще не все было потеряно.

— Говори.

— Я поступил неправильно, господин. Мои действия расходились с приказами властителя Джаддета.

— Твой главный грех в благодушии, артет. Сытость и довольство собой уничтожили больше наций, чем любая армия. И погубили больше душ, чем элантрийская ересь.

— Да, господин.

— И все же тебе придется покинуть Арелон, — продолжал Хратен.

Фьен опустил голову.

— Значит, у меня нет никакой надежды, господин?

— Сейчас в тебе говорит арелонская глупость, а не гордая натура фьерденца. — Хратен сжал плечо жреца и скомандовал: — Поднимись, брат мой!

Фьен поднял голову, в его глазах засветилась надежда.

— Твой мозг отравлен арелонскими идеями, но душа все еще принадлежит Фьердену. Ты — один из избранников Джаддета! Каждому фьерденцу найдется место в его империи. Возвращайся на родину, поселись в монастыре, чтобы возродить позабытую веру, и ты получишь новый шанс послужить империи.

— Да, господин.

Хратен сильнее сжал его плечо.

— Прежде чем покинуть Каи, пойми только одно. Мой приезд принес тебе большее благо, чем ты можешь вообразить. Не все намерения Джаддета открыты тебе; но не вздумай сомневаться в нашем боге! — Он замолк, раздумывая, как много открыть артету. Фьен еще не полностью потерян, и у Хратена имелся шанс очистить его ум от арелонской заразы одним жестом. — Погляди на стол. Прочти этот свиток.

Фьен повернулся, и его взгляд остановился на лежащих на столе бумагах. Верховный жрец отпустил его плечо, позволив ему приблизиться к столу и взять пергамент в руки.

— Личная печать самого вирна! — воскликнул Фьен.

— Не только печать. Еще и его подпись. Документ, который ты держишь в руках, написан его святейшеством. Это не просто письмо — это само священное писание.

Глаза Фьена распахнулись, и свиток затрепетал в задрожавших руках.

— Сам вирн?

Тут, осознав наконец, какая реликвия оказалась в его недостойных руках, артет с тихим вскриком уронил свиток обратно на стол. Но взгляд Фьена оставался прикованным к письму. Он зачарованно читал, глотая слова так же жадно, как изголодавшийся человек поедает первый за много дней обед. Немногим выпадала привилегия лично прочесть написанное святым императором — пророком Джаддета.

Хратен позволил жрецу прочесть, перечитать и потом еще раз перечитать свиток. Когда Фьен наконец поднял голову, на его лице отражались понимание и благодарность. Он обладал достаточным умом и сознавал, какая тяжкая ноша легла бы на его плечи, останься он в Каи.

— Благодарю вас, господин, — прошептал артет.

Хратен милостиво кивнул.

— Смог бы ты сделать это? Смог бы ты исполнить приказы вирна?

Фьен покачал головой, снова переведя взгляд на пергамент.

— Нет, ваша светлость. Я бы не сумел… Я бы не смог исполнять свои обязанности с таким бременем на совести. Я больше не завидую вашему положению, господин.

— Прими мое благословение, брат. Возвращайся во Фьерден. — Хратен достал из сумки на столе небольшой конверт: — Отдашь это тамошним жрецам. В письме говорится, что ты принял новое назначение с достойным слуги Джаддета смирением. Они помогут тебе устроиться в монастырь. Возможно, однажды ты снова возглавишь часовню, только на этот раз на территории Фьердена.

— Да, господин. Спасибо, господин.

Фьен удалился, тихо прикрыв за собой дверь. Хратен вернулся к столу и достал из сумки еще один конверт — абсолютно такой же, какой он вручил Фьену. Несколько мгновений он смотрел на него, потом поднес к пламени свечи. Письмо, которое клеймило артета Фьена как предателя и отступника, сгорит непрочтенным, и незадачливый артет никогда не узнает, какая ему грозила опасность.

— С вашего позволения, господин джьерн, — с поклоном проговорил младший дорвен, служивший при Фьене больше десяти лет.

Хратен махнул рукой, давая разрешение удалиться. Тот попятился из кабинета и беззвучно прикрыл за собой дверь.

Фьен принес своим подчиненным немало бед. За два десятилетия даже крошечная слабость разрастается в огромный недостаток, и главный артет совершил много промашек. Его снисходительность не знала пределов, и часовня жила без должного порядка, полностью склонившись перед арелонскими обычаями, вместо того чтобы нести людям представления о силе и дисциплине. Половина живущих в Каи жрецов оказались безнадежно распущенными, даже те из них, кто пробыл в столице не более полугода. В течение последующих недель Хратену придется заняться отправкой во Фьерден целого жреческого флота, а из немногих оставшихся выбрать нового главного артета.

В дверь постучали.

— Войдите, — откликнулся Хратен.

Он вызывал жрецов поодиночке, проверяя моральное состояние каждого. До сих пор ему не понравился никто.

— Артет Дилаф, — представился вошедший.

Верховный жрец взглянул на него. Имя было фьерденским, но небольшой акцент выдавал чужеземца.

— Ты арелонец? — с удивлением спросил Хратен.

Жрец склонился с должной угодливостью, но в глазах не было смирения.

— Как случилось, что ты стал жрецом Дерети?

— Я хотел служить империи. — Голос звучал тихо, но при этом дрожал от скрытого напряжения. — Джаддет указал мне путь.

«Нет, — понял Хратен, — это не вызов в его глазах — это пламя истовой веры». Среди дереитов нечасто встречались фанатики: обычно их больше привлекал суматошный хаос мистерий Джескера, чем полувоенная дисциплина Шу-Дерет. Но лицо человека, стоящего перед ним, горело огнем страсти. Не так уж и плохо: хотя сам Хратен с презрением отвергал подобную потерю контроля над собой, он часто находил фанатиков полезным оружием в своей карьере.

— Джаддет всегда указывает путь, артет, — тщательно подбирая слова, ответил верховный жрец. — Я бы хотел услышать подробности.

— Двенадцать лет назад в Дюладеле я повстречал дереитского артета. Он дал мне копии До-Кесег и До-Дерет, и я прочел их за одну ночь. Святой артет направил меня в Арелон, помогать обращению жителей моей родины; я поселился в Рейне. Семь лет я распространял там наше учение, пока не услышал, что в самом Каи строится часовня. Я пересилил отвращение к элантрийцам, помня, что святой Джаддет покарал их вечным проклятием, и присоединился к фьерденским братьям здесь. Я привел с собой своих последователей: половина верующих Каи прибыла из Рейна. Фьена поразило мое усердие, и он наградил меня титулом артета и позволил продолжать учить.

Хратен задумчиво потер подбордок, рассматривая арелонского жреца.

— Ты, конечно, понимаешь, что артет Фьен поступился правилами.

— Да, господин. Артет не может назначать других артетов. Когда я беседую с людьми, я никогда не называю себя жрецом Дерети, только учителем. — Дилаф произнес последнюю фразу тоном, не оставляющим сомнений в том, что он считает себя очень хорошим учителем.

— Что ты думаешь об артете Фьене?

— Он был потакающим своим слабостям глупцом, господин. Его небрежение замедлило рост империи Джаддета в Арелоне и вызвало насмешки над нашей религией.

Хратен улыбнулся: Дилаф, хотя и не принадлежал к избранному народу, без сомнений понимал доктрины и истоки своей веры. И все-таки его пыл мог оказаться опасным. Неукротимый огонь в глазах Дилафа рвался наружу; если не избавиться от жреца сразу, придется пристально за ним присматривать.

— Мне кажется, что артет Фьен все же совершил один правильный поступок, хотя и вышел за рамки своих полномочий, — произнес Хратен. Глаза Дилафа загорелись еще ярче. — Я возвожу тебя в ранг полного артета, Дилаф.

Жрец поклонился до земли. Он хорошо знал фьерденские манеры, и верховный жрец никогда не встречал иностранца, который бы так бегло говорил на святом языке. Этот человек действительно мог оказаться полезным, особенно если вспомнить, что общим доводом против Шу-Дерет служило то, что религия благосклонна только к фьерденцам. Арелонский жрец поможет наглядно показать, что империя Джаддета принимает всех. Хотя фьерденцев она принимает с распростертыми объятиями.

Хратен мысленно поздравил себя с приобретением нового орудия, но удовлетворение продлилось недолго. Когда Дилаф выпрямился, в его глазах по-прежнему горела страсть, только теперь там светилось кое-что еще: амбиция. Хратен нахмурился, у него начало зарождаться подозрение, что его провели.

Ему оставался только один выход.

— Артет, ты присягал кому-нибудь как одив?

Ресницы Дилафа взметнулись в удивлении, и он с сомнением уставился на верховного жреца.

— Нет, господин.

— Хорошо. Тогда ты станешь моим.

— Господин… конечно же, я ваш ничтожный слуга.

— Ты будешь больше, чем просто слуга, артет, — ответил Хратен. — Если ты станешь моим одивом, я буду твоим хроденом. Ты будешь принадлежать мне сердцем и душой. Если ты следуешь учению Джаддета, ты будешь следовать ему через меня. Если ты служишь вирну, ты будешь служить ему под моим началом. Что бы ты ни говорил, делал или думал, ты будешь следовать моим указаниям. Ты меня понял?

Пламя в глазах Дилафа полыхнуло заревом.

— Да, — выдохнул он.

Фанатизм артета не позволял ему отвергнуть подобное предложение. Хотя его низкий ранг в храме не изменится, статус одива джьерна принесет влияние. Если рабство вознесет его по ступеням власти, тогда он готов стать рабом Хратена. В душе Дилаф был истинным фьерденцем: амбиции Джаддет поощрял с такой готовностью, как и преданность.

— Хорошо, — процедил Хратен. — Твое первое задание — проследить за жрецом Фьеном. Уже сейчас он должен грузиться на корабль, и я хочу убедиться, что он исполнит мое указание. Если по какой-то причине Фьена на борту не окажется — разыщи и убей его.

— Слушаюсь, джьерн.

Дилаф поспешно покинул комнату. Наконец-то нашелся выход его энтузиазму; Хратену оставалось только удерживать этот энтузиазм в должной узде.

Хратен покачал головой и вернулся к столу. Свиток все еще лежал там, куда его уронили недостойные руки Фьена; верховный жрец улыбнулся и трепетно взял пергамент в руки. Хратен никогда не придавал большого значения обладанию вещами, его манили великие свершения, а не накапливание бесполезного хлама. Но порой попадалась вещь настолько уникальная, что жреца согревала простая мысль, что она принадлежит ему. Он ценил ее не за приносимую пользу или возможность поразить окружающих, а просто потому, что именно ему выпала привилегия владеть ею. Свиток был такой вещью.

Вирн написал его своей рукой в присутствии Хратена. Пергамент содержал откровения Джаддета, и это писание предназначалось для глаз только одного человека. Мало кто встречал помазанника Джаддета, даже среди джьернов аудиенции были редкостью. Получить назначение из рук вирна… Это событие стало самым драгоценным воспоминанием в жизни верховного жреца.

Хратен снова пробежался взглядом по заветным словам, хотя уже давно выучил их наизусть.

«Услышь же слова Джаддета, переданные его слугой вирном Вулфденом Четвертым, королем и императором.

Сын мой, верховный жрец, твоя просьба вознаграждена. Отправляйся к еретикам Востока и объяви им мое последнее предупреждение, потому что, хотя империя моя бесконечна, терпению настает предел. Недолго мне осталось спать в своей каменной гробнице. День империи близится, и вскоре моя слава засияет в полную мощь, взойдя вторым солнцем на горизонте Фьердена.

Издавна на моей земле чернеют шрамы языческих земель Арелона и Теода. Три сотни лет жрецы проповедуют среди отравленных влиянием Элантриса, и только некоторые откликаются на их зов. Знай же, верховный жрец, что мои верные воины готовы и ожидают только приказа вирна. Я даю тебе три месяца на обращение Арелона. По истечении срока святые воины Фьердена ринутся в эту страну как хищники, круша и давя нечестивцев, которые не прислушались к моим заветам. Всего три месяца осталось до уничтожения противников империи.

Время моего вознесения близится, сын мой.

Слова Джаддета, властелина всего сущего, записанные его слугой вирном Вулфденом Четвертым, императором Фьердена, пророком Шу-Дерет, правителем святого королевства Джаддета и держателем всего сущего».

Время пришло — и только две страны еще сопротивлялись завоеванию. Фьерден вернул былую славу, потерянную сотни лет назад при крушении первой империи. И снова Арелон и Теод оставались двумя королевствами, не пожелавшими принять фьерденское правление. Но на этот раз, с помощью святой мощи Джаддета, Фьерден выйдет победителем. И когда все человечество объединится под властью вирна, Джаддет сможет восстать с подземного трона и править в величии своего великолепия.

И все это благодаря Хратену. Обращение Арелона и Теода являлось его неотложной задачей. Ему дали три месяца на то, чтобы изменить верования целого народа; задача грандиозная, но тем более важная. Если миссия провалится, фьерденская армия уничтожит все живое в Арелоне, а вскоре за ним последует Теод: два народа, хотя и разделенные морем, объединяли принадлежность к одной расе, общая вера и упорство.

Люди Арелона и не подозревали, что Хратен оставался их единственной надеждой перед лицом полного уничтожения. Слишком долго отворачивались они с надменным пренебрежением от учения Джаддета и его жрецов — и Хратен был их последним шансом.

Когда-нибудь они назовут его спасителем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Женщина кричала до полного изнеможения, прося о помощи, о пощаде, моля Доми. Она скреблась в широкие ворота, и ее ногти оставляли узкие полосы на толстом слое слизи. В конце концов она обессилела и скорчилась на земле, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Вид ее страданий напомнил Раодену о собственной боли, о потерянной жизни за пределами элантрийских ворот.

— Дольше они ждать не станут, — прошептал Галладон. Он крепко сжимал руку принца, не давая тому двинуться вперед.

Женщина с трудом поднялась на ноги; она ошеломленно оглядывалась вокруг и, казалось, не понимала, где находится. Она сделала неуверенный шаг влево, боясь оторвать ладонь от стены, как будто та оставалась последней связью с настоящим миром, а не отделяла от него.

— Вот и все, — произнес Галладон.

— Так просто? — спросил Раоден.

Дьюл кивнул.

— Она сделала хороший выбор. По крайней мере, не самый худший из возможных. Смотри.

В переулке на другом конце площади зашевелились тени. Галладон с принцем плотнее прижались к стене одного из обветшалых домов, окружавших привратную площадь Элантриса. Тени приобрели четкость и оказались группкой мужчин; они приближались к женщине быстрым решительным шагом, постепенно окружая ее. Один протянул руку и отобрал ее корзинку с подношениями. У женщины не осталось сил сопротивляться; она просто осела на землю. Пальцы дьюла впились в плечо принца, когда тот не раздумывая рванулся вперед, желая дать ворам отпор.

— Плохая идея. Коло? — прошипел Галладон. — Прибереги отвагу для себя. Ты чуть не загнулся от одного ушиба; представь, как будешь себя чувствовать, если дубинка разнесет твою отважную голову.

Раоден кивнул и перестал вырываться. Женщину ограбили, но больше опасность ей не грозила. И все равно наблюдать за ней было больно. Уже не юная девушка, а крепкая матрона с фигурой, созданной для материнства и осанкой полноправной хозяйки дома, мать семейства. Сильно очерченное лицо говорило о жизненной мудрости и смелости, и Раоден не решался взглянуть ей в глаза. Если Элантрис сумел сломить такую женщину, то оставалась ли надежда для принца?

— Я говорил тебе, что она сделала правильный выбор, — продолжал Галладон. — Потеряла несколько свертков с едой, но на ней самой ни царапины. А вот стоило ей повернуть направо, как тебе, — там бы ее поджидала сомнительная милость людей Шаора. Прямо по курсу — и ее подношения принадлежали бы Аандену. Левый поворот лучше всего; люди Караты забирают еду, но обычно не обижают новичков. Лучше поголодать, чем прожить несколько лет со сломанной рукой.

— Несколько лет? — Раоден повернулся к темнокожему дьюлу. — Кажется, ты говорил, что раны здесь вообще не заживают.

— Мы можем только предполагать, сюл. Найдешь элантрийца, который доживет до конца вечности и не спятит, — пусть он тебе все подробно разъяснит.

— И сколько люди ухитряются здесь протянуть?

— Год, от силы два.

— Год?!

— Ты думал, что мы бессмертны? Мы не стареем, но это не означает, что мы живем вечно.

— Не знаю. — В голосе Раодена звучало сомнение. — Ты говорил, что мы не можем умереть.

— Правильно, не можем. Но синяки, царапины, сбитые пальцы… Боль накапливается. У всего есть предел.

— Люди кончают жизнь самоубийством? — тихо спросил принц.

— Это невозможно. В основном они валяются в канавах, кричат и стонут. Бедняги руло.

— И сколько ты здесь прожил?

— Несколько месяцев.

Еще одно немыслимое откровение, а мир вокруг Раодена и так трещал по швам. Принц думал, что Галладон прожил в Элантрисе по меньшей мере пару лет. Дьюл говорил о жизни в Эланрисе, как будто город был его домом десятки лет, и он прекрасно ориентировался в гигантском лабиринте улиц.

Раоден перевел взгляд на площадь, но женщина уже пропала неведомо куда. Она могла оказаться кем угодно: горничной во дворце его отца, или компаньонкой богатой купеческой жены, или просто домохозяйкой. Шаод не обращал внимания на статус жертвы; он забирал всех без разбору. И сейчас женщина исчезла, канула в зияющий колодец под названием Эланрис. И он ничем не мог ей помочь!

— И все из-за одного куска хлеба и горсточки вялых овощей, — пробормотал принц.

— Сейчас кусок хлеба кажется чепухой, но подожди несколько дней. Единственная пища, которая сюда попадает, лежит в корзинах новичков. Подожди немного, сюл. Ты тоже узнаешь голод; и надо быть очень сильным человеком, чтобы противиться его зову.

— Но ты же справляешься.

— Не слишком успешно — и я прожил в Элантрисе только несколько месяцев. Я не в силах предсказать, во что голод превратит меня через год.

Раоден фыркнул.

— Ты только дождись, пока истекут мои тридцать дней, а потом можешь оборачиваться кровожадным хищником сколько душе угодно. Мне бы не хотелось обнаружить, что я продешевил с отданным тебе мясом.

После небольшой паузы Галладон рассмеялся.

— Тебя ничем не испугать, да, сюл?

— На самом деле меня пугает практически все, что я здесь вижу. Просто я пытаюсь не поддаваться ужасу, растущему с каждым днем. Стоит мне его осознать, и я полезу прятаться под брусчатку. А теперь расскажи мне про здешние банды.

Галладон пожал плечами и направился внутрь дома, из которого они наблюдали за площадью. Он взял стоявший у стены стул, подозрительно посмотрел его ножки и присел. Стул хрустнул, и дьюл едва успел вскочить, после чего с отвращением зашвырнул стул в угол и уселся на пол.

— Элантрис поделен на три части, сюл: для трех банд. Район старого рынка принадлежит Шаору; ты уже познакомился с его людьми, хотя они были слишком заняты слизыванием грязи с твоих подношений, чтобы представиться, как положено. Дворцом и окрестностями правит Карата — это ее приспешники так вежливо облегчили корзинку той дамы на площади. И последний из главарей — Аанден. Почти все время он проводит в университете.

— Образованный?

— Нет, шустрый малый. Он первым догадался, что многие из старых текстов написаны на тончайшем пергаменте. Вчерашняя классика стала сегодняшним обедом. Коло?

— Идос Доми! — вырвалось у Раодена. — Это ужасно! Старинные свитки Элантриса, которые содержат тысячи текстов! Им же цены нет!

Галладон смотрел на него со страдальческим выражением.

— Сюл, ты хочешь, чтобы я повторил речь о тяготах голода? Какой толк от изысков пера, если от боли в желудке слезы из глаз катятся?

— Это не довод. К тому же двухсотлетний телячий пергамент вряд ли особенно вкусен.

Дьюл передернул плечами.

— Уж всяко получше слизи. Так или иначе, несколько месяцев назад у Аандена, по слухам, закончились свитки. Они пытались варить книги, но ничего не вышло.

— Странно, что они не попытались сварить друг дружку.

— О, они пробовали. К счастью, во время шаода с нами что-то происходит — по всей видимости, плоть мертвецов не слишком приятна на вкус. Коло? Она настолько горька, что никакой желудок ее не удержит.

— Приятно знать, что каннибализм так предусмотрительно выведен из игры, — сухо заметил Раоден.

— Я говорил тебе, сюл. Голод толкает на невообразимые поступки.

— И ты считаешь, что это достаточное оправдание?

Галладон мудро промолчал.

Принц продолжал:

— Ты рассуждаешь о голоде и боли, как будто это силы, которым нельзя противостоять. Если все оправдывать голодом, получается, что стоит убрать привычные удобства — и мы превратимся в животных?

Галладон покачал головой.

— Прости, сюл, но именно так обстоят дела.

— Они должны обстоять по-другому.

Десять лет — не очень долгий срок. Даже при арелонской влажности город не мог обветшать так сильно. Эланрис казался покинутым столетия назад. Дерево гнило, штукатурка и кирпичи рассыпались, даже каменные строения начинали рушиться. И все вокруг покрывала вездесущая бурая слизь.

Раоден наконец приспособился к ходьбе по скользким, щербатым мостовым. Он старался не вымазаться слизью, но без особого успеха. Каждая стена, которой он коснулся, каждый уступ, за который он ухватился, оставляли на нем отметины.

Они с Галладоном шагали по улице, проезжая часть которой была шире любой дороги в Каи. Элантрис был построен с размахом, и, хотя город даже снаружи устрашал своими размерами, только сейчас Раоден начал понимать, насколько он огромен. Они шли уже несколько часов, а дьюл утверждал, что до места назначения еще довольно далеко.

При этом они не торопились. Первое, чему научился Раоден, — в Элантрисе никто не суетился. Все, что делал Галладон, он делал осторожно, точными и размеренными движениями. Малейшая царапина грозила добавить свой голос к песне бесконечной боли; чем осмотрительнее вел себя человек, тем дольше он оставался в своем уме. Так что Раоден следовал за дьюлом и старался подражать его цепкой походке. Стоило принцу в очередной раз заподозрить, что его провожатый чересчур осторожничает, ему было достаточно глянуть на одну из лежащих в канавах и уличных закутках скорченных фигур, и доверие к советам дьюла возвращалось с новой силой.

Галладон называл сломленных болью элантрийцев хоедами. Они теряли разум, и их жизнь продолжалась в муках нескончаемой агонии. Они редко передвигались — видимо, животный инстинкт подсказывал держаться в тени. Большинство страдало тихо, но только немногие хранили полное молчание. Проходя мимо, принц слышал их невнятное бормотание, всхлипывания и стоны. Многие повторяли одни и те же слова, как мантру, которая сопровождала их страдания.

— Доми, Доми, Доми…

— Красив, он был так красив…

— Стоп, стоп, стоп. Пусть она прекратится…

Раоден заставлял себя пропускать слова мимо ушей; при взгляде на эти безликие человеческие обломки у него ныло в груди, как будто боль передавалась ему. Принц боялся, что стоит начать прислушиваться, и он сойдет с ума гораздо раньше, чем нанесет себе серьезное увечье.

Но стоило ему отдаться течению мыслей, они обязательно возвращались к оставленной по ту сторону стен жизни. Продолжат ли его друзья тайные собрания? Смогут ли Киин и Ройэл удержать группировку в своих руках? И что станет с его лучшим другом, Люкелом? Раоден едва успел познакомиться с молодой женой Люкела, а теперь ему никогда не доведется увидеть их первенца.

Сильнее всего его терзали мысли о собственном расстроенном браке. Принц не успел даже как следует познакомиться со своей невестой, хотя много раз разговаривал с ней через сеонов. Раодену очень хотелось надеяться, что она останется такой же остроумной и интересной собеседницей при личной встрече, но, похоже, узнать наверняка ему уже не суждено. Скорее всего, Йадон скрыл от публики превращение сына, объявив того умершим. Теперь у Сарин нет причины плыть в Арелон. Стоит ей услышать о смерти Раодена, она останется в Теоде и найдет себе другого супруга.

«Я бы многое отдал за одну встречу с ней», — сокрушался принц. Но пора положить конец сожалениям. Теперь он Элантриcц.

Раоден вздохнул и принялся рассматривать улицы, по которым они проходили. Трудно было поверить, что когда-то Элантрис считался самым красивым городом Опелона, если не всего мира. Куда ни глянь, все покрывала слизь: результат гниения и разрушения. Но если приглядеться, даже слой грязи не сумел окончательно погубить былое величие; еще можно было различить шпили на крышах, осколки изящных настенных барельефов, торжественные часовни и просторные особняки, колонны и арки. Десять лет назад они сверкали нетронутой белизной и позолотой, освещая магическим светом все вокруг.

Никто не знал, что послужило причиной реода. Дереитские жрецы выдвигали теорию, что элантрийцев покарал бог. До реода элантрийцы сами считались божествами, снисходительно дозволяющими арелонцам исповедовать другие религии. Подобно хозяину, который смотрит сквозь пальцы на собаку, подлизывающую с пола объедки. Красота Элантриса и доступное его жителям могущество удерживали основную массу населения от обращения к Шу-Кесег. Зачем искать неведомых богов, когда под боком живут свои собственные?

Раоден помнил бурю, которая предшествовала падению Элантриса. Земля заходила ходуном, на юге Арелона появился огромный разлом, и вся страна содрогнулась. Одновременно со стихийными разрушениями Элантрис потерял свое могущество. Его жители из блистательных белокурых красавцев превратились в существ с пятнистой кожей и лысыми черепами, похожих на разлагающиеся после ужасной болезни трупы. Город перестал сиять и покрылся мраком.

Всего только десять лет назад — не такой уж большой срок. Десятилетнее запустение не могло раскрошить камень и покрыть его толстым слоем слизи, особенно когда в городе жило так мало людей и большинство из них с трудом передвигалось. Казалось, что сам Элантрис стремится умереть; великий город покончил счеты с жизнью.

— Рыночный квартал Элантриса, — указал Галладон. — Раньше здесь находился один из самых внушительных рынков в мире. Торговцы со всего Опелона приезжали сюда, привозя любую роскошь, какую можно было себе вообразить. Еще здесь продавалось самое ценное элантрийское волшебство. Они не все дарили задаром, коло?

Они взобрались на крышу — судя по всему, не все жители любили купола и шпили, некоторые предпочитали простые плоские крыши, поскольку это давало возможность разбить там сад. Лежащие перед ними, покрытые темной патиной руины ничем не отличались от остальных. Раоден попытался представить, как когда-то улицы украшали разноцветные навесы уличных торговцев, но сейчас единственным напоминанием о тех временах оставались валявшиеся кое-где грязные тряпки.

— Можно подойти поближе? — спросил Раоден. Он наклонился над перилами, пытаясь разглядеть старый рынок.

— Все можно, сюл, — с усмешкой отозвался Галладон. — Только я останусь здесь. Банда Шаора любит погонять новичков — одно из немногих оставшихся им удовольствий.

— Тогда расскажи мне о самом Шаоре.

Галладон пожал плечами.

— В таком месте многие льнут к вожакам, ищут хоть каплю надежности в окружающем хаосе. Как и в любом обществе, сильные берут власть в свои руки. Шаору нравится отдавать приказания, и по каким-то причинам к нему тянутся наиболее разнузданные и бессердечные элантрийцы.

— И ему достается треть подношений, которые поступают с новичками?

— Ну, сам Шаор редко показывается на площади, но ты прав — его шайка получает право на третью часть подношений.

— А почему компромисс? — поинтересовался Раоден. — Если его люди настолько необузданны, как ты говоришь… Что заставляет их придерживаться мирного соглашения с остальными?

— Остальные банды ничуть не меньше Шаоровой, сюл. Люди снаружи беззаботны, им кажется, что они бессмертны. Мы смотрим на вещи практичнее. Невозможно выиграть битву без единого ранения, а здесь даже крохотные царапины могут оказаться более роковыми, чем потеря головы с плеч. Люди Шаора без царя в голове, но отнюдь не полные идиоты. Они вступают в драку, только если на их стороне значительный перевес или их манит роскошный куш. Ты думаешь, что вчерашнего парня отпугнули твои внушительные мускулы?

— Я сам недоумевал, — признался принц.

— Только дай им намек, что ты решил обороняться, сюл, — и они тут же разбегутся, — покачал головой Галладон. — Удовольствие от твоих мучений не стоит риска, что ты сумеешь нанести ответный удар.

Раоден содрогнулся.

— Лучше покажи мне, где обитают остальные шайки.

Как выяснилось, университет граничит с дворцом. Если верить Галладону, Карата и Аанден находились в состоянии вынужденного перемирия, и с обеих сторон выставлялись часовые. Провожатый принца снова затащил его на плоскую крышу, только на этот раз им пришлось карабкаться по шатким ступенькам.

Тем не менее, даже чуть не свалившись с лестницы, когда ступенька треснула у него под ногами, Раодену пришлось признать, что вид того стоит. Элантрийский дворец оказался настолько роскошен, что даже вездесущая гниль не смогла подорвать его великолепия. Пять величественных куполов венчали крылья дворца, а на куполах взмывали ввысь изящные шпили. Только средний сохранился в целости и по по-прежнему гордо подпирал небо: Раодену еще никогда не приходилось видеть сооружения такой высоты.

— Дворец располагается в самом центре Элантриса, — рассказывал Галладон. Он кивком указал на шпиль. — Когда-то на его вершину вела винтовая лестница и оттуда можно было взглянуть на город. Но сейчас я бы не советовал. Коло?

Университет тоже оказался просторным, но менее внушительным комплексом. Он состоял из пяти или шести длинных, плоских зданий и обширного открытого пространства; скорее всего, раньше там располагались сады пли лужайки, но их давно уже съели голодающие жители.

— Карата одновременно наиболее строгая и снисходительная из главарей. — Галладон спокойно рассматривал университет.

Раодена поразил его задумчивый взгляд, казалось, он видит что-то, недоступное глазам принца. Но рокочущий голос дыола продолжал описание, хотя мысли его явно бродили вдалеке:

— Она редко принимает в свою шайку новых членов и очень ревниво оберегает свою территорию. Если ты забредешь на землю Шаора, при желании его люди могут тебя погонять. Но Карата не терпит вторжений. Зато, если ты не станешь ей досаждать, она оставит тебя в покое, а отбирая пищу у новичков, ее люди не наносят им увечий. Ты ее сегодня видел — она всегда забирает подношения лично. Возможно, она считает, что самостоятельно ее подчиненные не справятся.

— Все может быть, — отозвался Раоден. — Что еще ты о ней знаешь?

— Немного. Главари банд, как правило, не имеют привычки проводить вечера за приятной беседой.

— И кто из нас не принимает вещи всерьез? — с улыбкой спросил принц.

— Ты плохо на меня влияешь, сюл. Мертвецы не должны страдать жизнерадостностью. Так или иначе, единственное, что я могу сказать о Карате, — ей не очень нравится Элантрис.

Раоден нахмурился.

— А кому нравится?

— Все мы ненавидим город, сюл, но только немногие осмеливаются бежать. Карату уже три раза ловили в Каи — и всегда в окрестностях королевского дворца. Еще раз, и жрецы сожгут ее на костре.

— И что ей нужно во дворце?

— Она не настолько любезна, чтобы снизойти до объяснений, особенно мне. Многие думают, что она собирается убить короля Йадона.

— Короля? — переспросил принц. — Чего она добьется?

— Мести, беспорядков, кровопролития. Подходящие цели для человека, который уже все равно проклят. Коло?

Раоден нахмурился. Возможно, долгая жизнь под влиянием отца (который очень боялся быть настигнутым наемным убийцей) сделала его несколько бесчувственным, но убийство короля казалось ему недостижимой целью.

— А как насчет последнего главаря?

— Аандена? — Галладон снова повернулся к раскинувшемуся перед ними городу. — Он утверждает, что перед тем, как попасть сюда, носил титул дворянина. Кажется, барона. Он попытался провозгласить себя элантрийским монархом и ужасно разозлился, когда Карата захватила контроль над дворцом. Он держит двор, обещает кормить тех, кто к нему присоединится, — хотя до сих пор они получили только несколько вареных книг, — и строит планы по нападению на Каи.

— Нападение? — вырвалось у Раодена.

— Вряд ли он относится к идее серьезно, — заверил его дьюл. — Но она помогает ему вербовать новичков. Пока он утверждает, что разработал план для освобождения Элантриса, последователи будут тянуться к нему. Еще он очень жесток. Карата нападает только на тех, кто пытается проникнуть во дворец; Аанден славится тем, что вдет на поводу у малейшей прихоти. Я лично считаю его немного спятившим, сюл.

Раоден нахмурился: если этот Аанден действительно был бароном, он должен его знать. Тем не менее имя казалось незнакомым. Либо Аанден солгал о своем благородном происхождении, либо изменил имя после того, как попал в Элантрис.

Принц вернулся к обзору местности между дворцом и университетом, и одна деталь привлекла его внимание. Настолько обыденная, что, только когда она оказалась перед глазами, его поразило, что до сих пор он не видел в Элант-рисе ни одного подобного сооружения.

— Колодец? — удивился Раоден.

Галладон кивнул.

— Единственный в городе.

— Как же так?

— Раньше вода поступала прямо в дома, сюл, — одно из преимуществ магии Эйон Дор. В колодцах не было необходимости.

— Зачем тогда построили этот?

— Кажется, его использовали при религиозных церемониях. Для некоторых ритуалов элантрийцам требовалась только что набранная ключевая вода.

— Значит, под городом действительно протекает река Аредел, — произнес принц.

— Конечно. Куда она денется. Коло?

Раоден задумчиво прищурился, но не стал делиться своими догадками. Рассматривая город, он заметил небольшой шар света, парящий над улицей под ними. Сеон бесцельно колыхался в воздухе, а порой принимался кружить на месте. Он находился слишком далеко, и Раоден не мог разглядеть эйон в центре.

Дьюл заметил, что привлекло интерес Раодена.

— Это сеон. Обычная вещь в городе.

— Значит, то, что о них говорят, — правда?

Галладон кивнул.

— Когда шаод настигает хозяина, сеон сходит с ума. Здесь их немного; они не разговаривают, только летают вокруг.

Раоден отвернулся. Он старался не думать, какая судьба ждет его собственного сеона, Иена. Принц и раньше знал, что шаод не только забирает у сеонов хозяев — он забирает также их разум.

Галладон глянул на небо.

— Собирается дождь.

Принц приподнял вопросительно бровь и перевел взгляд на безоблачное небо.

— Как скажешь.

— Поверь мне. Нам лучше вернуться под крышу, если только ты не жаждешь провести пару дней в мокрой одежде. В городе трудно развести огонь, все деревянное уже прогнило.

— Куда пойдем? Галладон пожал плечами.

— Выбирай любой дом, сюл, они все не заняты.

Предыдущую ночь они тоже провели в заброшенном доме, но только сейчас Раоден догадался спросить:

— А где живешь ты, Галладон?

— В Дюладеле, — немедленно откликнулся Галладон.

— Я имею в виду — сейчас.

Дьюл задумался, с сомнением его разглядывая. Потом передернул плечами и махнул принцу рукой:

— Пошли.

— Книги! — восхищенно воскликнул Раоден.

— Мне не следовало приводить тебя сюда, — проворчал Галладон. — Теперь мне от тебя никогда не избавиться.

Поначалу Раоден решил, что дьюл живет в заброшенном винном погребе, но мнение его быстро переменилось. Воздух в помещении оказался суше и прохладнее, чем снаружи, хотя они явно находились под землей. Противореча собственным рассуждениям об огне, Галладон достал из скрытой ниши лампу и запалил ее при помощи кремня и куска стали. Глазам принца предстало в высшей степени удивительное зрелище.

Помещение походило на рабочий кабинет. На стенах висели полки с книгами, а свободное пространство покрывали эйоны — таинственные символы эйонского языка.

— Как ты разыскал это место? — восторженно спросил Раоден.

— Набрел на него случайно, — небрежно ответил дьюл.

— Сколько книг! — Раоден наугад снял книгу с полки. Обложку покрывала плесень, но текст не пострадал. — Вдруг мы сможем раскрыть секрет эйонов! Ты когда-нибудь мечтал об этом?

— Об эйонах?

— Об элантрийской магии! Говорят, что до реода элантрийцы могли творить волшебство, просто рисуя эйоны.

— Вот так? — спросил Галладон, поднимая руку. Он быстро прочертил по воздуху пальцем — принц узнал эйон Тео, — и в воздухе остался висеть мерцающий белый след.

Глаза Раодена распахнулись, и позабытая книга выпала из рук. Считалось, что только элантрийцы обладают способностью вызывать заключенную в эйонах силу. Также считалось, что с падением города их сила пропала.

Галладон улыбнулся ему; в воздухе между ними продолжал светиться белесый символ.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Доми милостивый! — удивленно воскликнула Сарин. — Откуда он взялся?

Джьерн вышагивал по тронному залу с надменностью, свойственной его кругу. На нем красовался все тот же блестящий доспех верховного дереитского жреца высшей иерархии, а за плечами развевался притягивающий взгляды ярко-алый плащ. Оружия жрец при себе не имел. Костюм его подбирался с расчетом на привлечение внимания, и несмотря на мнение Сарин о самих джьернах, ей пришлось признать, что их манера одеваться имеет успех. Конечно, одеяние предназначалось в основном для торжественных случаев: даже учитывая, какое внимание империя уделяла физическому здоровью, немногие фьерденцы смогли бы носить полный пластинчатый доспех с той легкостью, как стоящий перед ними джьерн. Скорее всего, броня была сработана из тонкого и легкого металла, бесполезного в битве.

Жрец миновал принцессу, не удостоив ее взглядом, и продолжал путь прямо к трону. Он казался молодым для своего титула, не больше сорока, и седина едва успела тронуть короткие, тщательно подстриженные волосы.

— Вам известно, что в Арелоне замечено присутствие дереитов, госпожа. — Кроме Эйша, по обыкновению парящего рядом с ней, в зале находился всего один сеон. — Почему вас удивляет встреча с фьерденским жрецом?

— Он полный джьерн, Эйш. Во всей Фьерденской империи их двадцать человек. В Каи могут существовать последователи Дерети, но их не настолько много, чтобы потребовалось присутствие жреца высшей иерархии. Джьерны очень дорожат своим временем.

Сарин наблюдала, как фьерденец продвигается вперед; прорезая небольшую толпу, как птица, летящая сквозь стайку мошек.

— Пошли, — прошептала принцесса Эйшу и начала пробираться поближе к трону. Она не хотела пропустить речь джьерна.

Ей не стоило волноваться. Когда он заговорил, эхо его сильного голоса раскатилось по всему залу.

— Король Йадон, — провозгласил жрец и отвесил легкий кивок, который с натяжкой мог сойти за поклон. — Я, джьерн Хратен, принес тебе послание от вирна Вульфдена Четвертого. Его пожелание заключается в том, чтобы наши нации объединяла не только общая граница. — В его голосе звучал различимый мелодичный акцент коренного жителя Фьерденской империи.

Йадон с едва замаскированной неприязнью оторвался от бухгалтерских книг.

— Чего еще желает вирн? Мы уже заключили торговый договор с Фьерденом.

— Его святейшество беспокоится о душах здешнего народа, ваше величество, — ответил Хратен.

— Пусть он их обращает. Ваши жрецы всегда имели свободу проповеди в Арелоне.

— Люди медлительны, ваше величество. Их необходимо подтолкнуть — если изволите, дать им знак. Вирн считает, что пришло время и вашему величеству обратиться к Шу-Дерет.

На этот раз Йадон не потрудился скрыть раздражение в голосе.

— Я верую в Шу-Корат, жрец. Мы служим одному богу.

— Дерети — единственная истинная форма Шу-Кесег, — мрачно ответил Хратен.

Король пренебрежительно махнул рукой.

— Мне наплевать на раздоры между двумя сектами. Иди и обращай неверующих; многие арелонцы еще придерживаются старой религии.

— Вам не следует отмахиваться от предложения вирна, — предостерег джьерн.

— Ради всего святого, жрец, неужели нам необходимо затевать эту канитель? Твои угрозы ничего не стоят: уже прошло больше двух столетий, как Фьерден лишился влияния в мире. Или ты решил запугать меня воспоминаниями о былой мощи?

Взгляд Хратена стал враждебным.

— Сейчас Фьерден гораздо сильнее, чем когда-либо раньше.

— Правда? И где же ваши обширные земли? Где ваша армия? Сколько стран вы покорили за последнее столетие? Может, вы наконец признаете, что Фьерденская империя рухнула триста лет назад?

После краткого молчания джьерн повторил кивок, которым приветствовал короля, развернулся и в шуршании развевающихся крыльев плаща направился к двери. Молитвы Сарин остались без ответа — он так и не споткнулся. В дверном проеме жрец остановился и послал в направлении трона последний презрительный взгляд. Но вместо короля он встретился глазами с Сарин. Его лицо отразило легкое замешательство, пока он изучал ее непривычно высокий рост и светлые теодские волосы. Наконец жрец покинул зал, и двор взорвался тысячей приглушенных голосов.

Король Йадон фыркнул и вернулся к своим книгам.

— Он не замечает проблем у себя под носом, — прошептала Сарин. — Он не понимает.

— Не понимает чего, госпожа? — переспросил Эйш.

— Какую опасность несет этот джьерн.

— Его величество по натуре торговец, госпожа, а не политик. Он по-другому смотрит на вещи.

— Даже так, — вполголоса возразила Сарин. — У короля Йадона должно иметься достаточно опыта, чтобы понять — слова Хратена о Фьердене правдивы. На данный момент могущество вирна превышает даже мощь старой империи.

— Новоиспеченным монархам зачастую трудно представить, что помимо военной силы существуют и другие варианты. Королю даже в голову не приходит, что легион дереитских жрецов гораздо влиятельнее, чем вся его армия.

Сарин задумалась, постукивая по щеке пальцем.

— Ладно, Эйш, по крайней мере теперь тебе не придется волноваться о смятении, которое я способна учинить среди арелонской знати.

— Я сильно сомневаюсь, госпожа. Как вы тогда собираетесь проводить время?

— Ox, Эйш, — сладким голосом пропела принцесса. — Зачем мне тратить время на бестолковых выскочек, когда появилась возможность помериться силой с настоящим джьерном? — Более серьезным тоном она продолжала: — Вирн тщательно отбирает верховных жрецов. Если Йадон не будет присматривать за ним — а он явно не собирается этого делать, — Хратен обратит Каи у него под носом. И какую пользу принесет Теоду мой жертвенный брак, если Арелон перейдет к врагу?

— Госпожа, вы преувеличиваете. — По телу сеона пробежала мерцающая полоса. Слова звучали знакомо: казалось, он считает своим долгом повторять их каждый день.

Сарин покачала головой.

— На сей раз нет. Сегодня Хратен прощупывал почву. Теперь у него появился законный предлог для действий против короля — с точки зрения жреца Арелоном управляет еретик. Он попытается найти способ свергнуть Йадона, и второй раз за последнее десятилетие королевство останется без власти. Но на этот раз претендента на престол выберет не купеческое сословие; решение примут жрецы Дерети.

— Значит, вы собираетесь помочь Йадону? — с веселым изумлением поинтересовался Эйш.

— Он мой суверен.

— Несмотря на то что вы считаете его невыносимым?

— Все что угодно, лишь бы не попасть под пяту Фьердена. К тому же я могу ошибаться насчет короля.

После первой унизительной встречи отношения между Сарин и арелонским монархом развивались не так уж плохо. На похоронах принца Иадон ее проигнорировал, что пришлось принцессе на руку — она высматривала в процессии подозрительные лица. К несчастью для нее, событие прошло совершенно заурядно: никто из видных дворян не бросил на себя тень виноватым видом и никто не пропустил церемонию.

— Да… — протянула девушка. — Возможно, мы с Йадоном сможем поладить, просто делая вид, что не замечаем друг друга.

— Что, во имя пылающего Доми, ты опять делаешь при моем дворе, девушка? — раздался позади голос короля.

Сарин обреченно подняла взгляд к небу и повернулась к его величеству, а Эйш замерцал тихим смехом.

— Как? — Она попыталась придать себе невинный вид.

— Ты! — рявкнул король, указывая на нее пальцем. Сарин не удивляло его дурное настроение; с другой стороны, если верить слухам, в хорошем настроении он пребывал крайне редко. — Неужели ты еще не поняла, что женщины появляются при моем дворе только по приглашению?

Сарин удивленно заморгала.

— Мне никто не говорил, ваше величество. — Она старалась выглядеть дурочкой, у которой в голове отроду не бывало ни единой мысли.

Йадон проворчал что-то о бестолковых женщинах и покачал головой, отмечая ее очевидную тупость.

— Я только хотела рассмотреть картины, — продолжала Сарин со слезливой дрожью в голосе.

Король поднял ладонь, приказывая ей замолчать, и вернулся к подсчетам. Принцесса с трудом сдержала улыбку, промакнув вместо этого глаза, и повернулась к картине на стене.

— Такого я не ожидал, — прошептал сеон.

— С Йадоном я разберусь позже. Меня больше беспокоят другие личности.

— Я никогда не думал, что увижу день, когда вы решите сыграть на женских слабостях. Даже ради прикрытия.

— Прикрытия? — Сарин захлопала ресницами. Эйш фыркнул.

— До сих пор не могу понять, как сеоны ухитряются издавать такие звуки, — заметила принцесса. — Чем ты фыркаешь, если у тебя нет носа?

— Годы упорных тренировок, госпожа. Неужели при каждой встрече с королем мне придется выслушивать ваши всхлипывания?

Сарин пожала плечами.

— Он привык видеть женщин глупышками, так что придется и мне сыграть глупышку. Людьми гораздо легче управлять, если они считают тебя неспособной запомнить собственное имя.

— Ин?! — внезапно нарушил их беседу громкий оклик. — Это ты?

Глубокий, скрипучий голос казался знакомым. Как будто говоривший осип, хотя Сарин никогда не слышала, чтобы человек с больным горлом оглушительно кричал.

Принцесса нехотя повернулась. Огромный мужчина — высокий, широкоплечий и невероятно мускулистый — протискивался к ней через толпу. На нем был просторный шелковый дублет синего цвета (Сарин содрогнулась, представив, сколько шелковичных червей пряли для него нить) и отделанные по арелонской моде кружевами панталоны.

— Это ты! — воскликнул он. — Мы думали, ты приедешь через неделю!

— Эйш, — прошептала Сарин. — Кто этот ненормальный и что ему от меня надо?

— Он кажется знакомым, госпожа. Прошу прощения, моя память слабеет с годами.

— Ха! — выдохнул гигант, сгребая девушку в медвежье объятие. Ее нижняя половина утонула, как в подушке, в его необъятном животе, тогда как лицо упиралось в твердую, мускулистую грудь.

Принцесса подавила грозящий вырваться писк; оставалось только надеяться, что сумашедший уронит ее прежде, чем она потеряет сознание. Возможно, если начать синеть, Эйш догадается позвать на помощь.

К счастью, нападавший отпустил ее прежде, чем возможность удушья перешла в серьезную угрозу, и ухватил за плечи, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

— Ты изменилась. Когда мы виделись в последний раз, ты едва доставала мне до колена. — Он оглядел ее с ног до головы. — Ну… вряд ли ты когда-нибудь была по колено, но в любом случае не выше пояса. Твоя мать всегда утверждала, что ты вытянешься как деревце!

Сарин потрясла головой. Голос звучал до боли знакомо, но черты лица ничего ей не говорили. Принцесса обладала хорошей зрительной памятью. А вдруг?..

— Ханки Кэй? — нерешительно спросила она. — Доми всемогущий! Что случилось с твоей бородой?

— Арелонская знать не признает бород, малышка. Я сбрил ее много лет назад.

Это был он. Голос изменился, лицо без бороды стало неузнаваемым, но взгляд оставался прежним. Она помнила большие карие глаза, всегда искрящиеся от смеха.

— Ханки Кэй, — всплыли из памяти слова. — Где мой подарок?

Дядя Киин расхохотался, скрипучий тон его голоса придавал смеху странное придыхание. Когда он приходил навестить маленькую принцессу, она всегда встречала его этими словами: он приносил необыкновенные подарки, каких не видывала даже дочь короля.

— Боюсь, что сегодня я забыл о подарке, малышка.

Сарин покраснела. Не успела она выдавить извинение, Ханки Кэй обнял ее за плечи и потащил прочь из тронного зала.

— Пошли, я познакомлю тебя с женой.

— С женой? — пораженно воскликнула принцесса. Она не видела Киина много лет, но точно помнила, что он убежденный холостяк и сердцеед. — Неужели Ханки Кэй женился?

— Не только ты подросла за последние десять лет, — прохрипел Киин. — Да, и хотя Ханки Кэй звучит очень мило, но лучше тебе называть меня дядя Киин.

Сарин снова залилась краской. Прозвище Ханки Кэй родилось в детские годы, когда ей не удавалось выговорить полное имя дяди.

— Как поживает отец? Я полагаю, он ведет себя подобающе королевскому положению.

— У него все хорошо, дядя, — ответила принцесса. — Он очень удивится, когда узнает, что ты обитаешь при дворе Арелона.

— Он знает.

— Нет, он считает, что ты отправился в путешествие и осел на дальних островах.

— Сарин, если ты не поглупела с тех пор, как была маленькой девочкой, то должна понимать разницу между правдой и отговорками.

Принцесса вздрогнула, как будто ее окатили ледяной водой. Ей смутно припомнилось, как она смотрит вслед дядиному кораблю и спрашивает отца, когда Ханки Кэй вернется. Лицо Эвентио помрачнело, как туча, и он ответил, что Ханки Кэй отправился в далекое-предалекое плавание.

— Но почему?! — воскликнула она. — Все время ты жил в нескольких днях пути от дома и ни разу не навестил нас?

— Я приберегу эту историю для другого раза, малышка. — Киин покачал головой. — А сейчас приготовься встретить чудище женской породы, которое сумело захватить твоего дядю в плен.

Вряд ли кому-нибудь бы пришло в голову назвать жену Киина чудищем. Сарин нечасто приходилось встречать зрелых женщин, так хорошо сохранивших свою красоту. Даора обладала выразительными, правильными, как у статуи, чертами лица и прекрасными, ухоженными рыжеватыми волосами. Сарин ни за что бы не поверила, что она вышла замуж за ее дядю; с другой стороны, ее представления о Киине явно устарели.

Семья Киина обитала в просторном, похожем на замок особняке. Принцесса знала, что раньше дядя имел какое-то отношение к торговле, и в памяти всплывали дорогие подарки и экзотические наряды Киина. Он был не только младшим сыном короля, но и чрезвычайно успешным дельцом.

Самым большим сюрпризом оказались дети. Сарин никак не могла совместить воспоминания о бесшабашном Ханки Кэе с понятием отцовства. Ее представления о дяде рассыпались в прах, когда Киин и Даора распахнули двери в столовую.

— Папа пришел! — прозвенел девчоночий голосок.

— Да, папа пришел, — страдальческим тоном ответил Киин. — И я ничего тебе не принес. Я уходил всего на несколько минут.

— Мне все равно, принес или не принес. Я есть хочу!

Говорившая, девочка примерно десяти лет, произносила слова серьезным тоном взрослого человека. На ней было розовое платье, подпоясанное белой лентой, а личико окружали короткие, невероятно светлые кудряшки.

— И когда ты только не хочешь есть, Кэйс? — кислым тоном спросил мальчик, похожий на девочку как две капли воды.

— Дети, не ссорьтесь, — твердо прервала их Даора. — У нас гостья.

— Сарин, — торжественно объявил Киин. — Познакомься с двоюродными братом и сестрой: Даорн и Кэйс — одна большая головная боль, свалившаяся на твоего несчастного дядюшку.

— Будет тебе, отец. Без них ты бы давно извелся от скуки, - отликнулся возникший в дверях молодой человек.

Он был среднего для арелонского мужчины роста (то есть на пару дюймов ниже Сарин) и стройного сложения, с очень привлекательным, резко очерченным лицом. Волосы разделялись пробором, и прямые пряди обрамляли скулы, усиливая сходство с ястребом. Рядом с ним стояла черноволосая женщина и с поджатыми губами рассматривала Сарин.

Молодой человек отвесил принцессе легкий поклон.

— Ваше высочество, — произнес он с едва заметной улыбкой.

— Мой сын Люкел, — представил его Киин.

— Твой сын? — удивленно переспросила Сарин.

Младшие дети — одно дело, но Люкел казался старше ее на несколько лет. Получается…

— Нет, — Киин покачал головой. — Люкел — сын от первого брака Даоры.

— И все равно я твой сын, — с широкой улыбкой вмешался Люкел. — Ты за меня отвечаешь, и так легко тебе не отделаться.

— Сам Доми не возьмется отвечать за тебя, — проворчал Киин. — Так или иначе, рядом с ним Джалла.

— Твоя дочь? — спросила Сарин, когда Джалла присела в реверансе.

— Невестка, — ответила черноволосая женщина. Ее речь звучала с сильным акцентом.

— Ты фьерденка? — не удержалась принцесса. Цвет волос наводил на подозрения, но имя и акцент не оставляли места для сомнений.

— Свордийка, — поправила Джалла.

Что не составляло большой разницы — Свордан по сути являлся фьерденской провинцией.

— Мы вместе учились в свордийском университете, — добавил Люкел. — И поженились месяц назад.

— Примите мои поздравления. Приятно узнать, что я здесь не единственная новобрачная.

Сарин намеревалась произнести слова шутливо, но не смогла удержать горечи. Широкая ладонь Киина сжала ее плечо.

— Мне очень жаль, Ин, — тихо сказал он. — Я не хотел ворошить эту тему, но… Ты заслуживаешь лучшего; ты росла таким счастливым ребенком.

— Небольшая потеря. — Сарин постаралась говорить равнодушно. — Я совсем не знала принца.

— И все равно, — вставила Даора, — такая печальная неожиданность.

— Можно сказать и так, — согласилась принцесса.

— Будет легче, если ты поверишь, что принц Раоден был хорошим человеком, — добавил Киин. — Одним из лучших, что встречались на моем пути. И когда ты поближе познакомишься с арелонскими политиками, ты поймешь, что мало о ком из придворных Йадона можно сказать подобное.

Сарин кивнула. С одной стороны, приятно было слышать, что по переписке она составила верное представление о Раодене; но в то же время в чем-то ей было бы проще считать его похожим на короля.

— Хватит разговоров про мертвых принцев! — раздался от стола тонкий настырный голосок. — Если меня не накормить, папе придется перестать жаловаться на меня знакомым, потому что я умру с голоду.

— Правильно, Киин, — поддержала дочь Даора. — Сходи на кухню и проверь, не подгорает ли твой пир.

Киин фыркнул.

— У меня каждое блюдо готовится по расписанию. Совершенно невозможно… — Тут он принюхался, выругался и поспешил из комнаты.

— Дядя Киин готовит еду? — изумленно выговорила Сарин.

— Твой дядя — один из лучших поваров Каи, — ответила Даора.

— Дядя Киин? — только и смогла выдавить принцесса. — Повар?

Даора кивнула, как если бы он занимался приготовлением обедов каждый день.

— Он повидал больше стран, чем кто-либо из арелонцев, и всегда привозил из поездок различные любопытные рецепты. Кажется, сегодня он готовит блюдо, которое попробовал в Джиндо.

— Значит, нас скоро накормят? — возгласила Кэйс.

— Ненавижу джиндоские блюда. — Голос Даорна почти сливался с голосом его сестры. — Они слишком острые.

— Вам ничего не нравится, если не посыпать сверху слоем сахара. — Люкел потрепал сводного брата по голове.

— Даорн, пойди позови Адиена.

— Еще один? — спросила Сарин.

Даорн кивнул.

— Последний. Родной брат Люкела.

— Он скорее всего спит, — вмешалась Кэйс. — Адиен всегда спит. Это потому, что у него мозги в спячке.

— Кэйс, маленькие девочки, которые так отзываются о своих братьях, часто отправляются в постель без ужина, — твердо заметила мать. — Даорн, иди же.

— Ты не похожа на принцессу. — Кэйс, с осанкой взрослой дамы, сидела на стуле рядом с гостьей.

Сарин обвела взглядом столовую: комната была уютно отделана темными деревянными панелями и наполнена сувенирами из путешествий Киина.

— Почему ты так считаешь? — Она пыталась разобраться с джиндоскими столовыми приборами. Один имел острый и тонкий конец, а второй — широкий и плоский. Сидящие за столом пользовались ими, как будто родились с ними в руках, и принцесса решительно отказалась от мысли позвать на помощь. Либо она разберется самостоятельно, либо останется голодной — последнее казалось более вероятным.

— Во-первых, ты слишком высокая, — продолжала девочка.

— Кэйс! — одернула ее мать.

— Это правда! В книгах принцессы всегда хрупкие. Я точно знаю, что такое «хрупкая», но это явно не она.

— Я теоданка. — Сарин удалось подцепить кусок, похожий на маринованную креветку. — Мы все такие.

— Папа тоже из Теода, — добавил в ее защиту Даорн. — И он очень высокий.

— Но папа толстый. А ты почему не толстая, Сарин?

Киин, только что возникший в дверях кухни, легонько стукнул дочь по макушке пустым подносом.

— Так я и знал, — пробормотал он, прислушиваясь к гулкому звону. — Совершенно пустая голова. Нечему удивляться.

Кэйс обиженно потерла макушку и вернулась к еде, ворча:

— И все же принцессы должны быть маленького роста. К тому же они должны хорошо вести себя за столом, а кузина Сарин уронила половину со своей тарелки на пол. Кто слышал о принцессе, которая не знает, как пользоваться майпонскими палочками?

Сарин залилась краской.

— Не слушай ее, Ин, — засмеялся Киин и поставил на стол еще одно благоухающее блюдо. — Это джиндоская еда: она настолько жирная, что если половина не соскользнет на пол — значит, что-то не так. Ты привыкнешь к палочкам.

— Хочешь взять ложку? — предложил Даорн. — Адиен всегда ест ложкой.

Взгляд принцессы немедленно переметнулся к последнему члену семьи. Адиен оказался бледным, тонколицым подростком, на вид лет около семнадцати. В его лице и фигуре присутствовала какая-то странность. Он ел неуклюже, скованными, неловкими движениями. При этом не переставал бормотать себе под нос; Сарин послышалось, что он повторяет цифры. Ей уже встречались такие дети, чей мозг работал только частично.

— Отец, еда великолепна, — произнес Люкел, отвлекая внимание от брата. — Я не помню, чтобы ты раньше готовил блюдо с креветками.

— Оно называется хайко. Меня научил в прошлом году заезжий торговец, пока ты учился в Свордоне.

— Шесть миллионов четыре тысячи семьсот семьдесят два, — пробормотал Адиен. — Столько шагов до Свордона.

Сарин поразили его подсчеты, но остальная семья не обратила внимания, так что принцесса тоже сделала вид, что ничего не слышит.

— Правда очень вкусно, дядя. Я никогда не думала, что ты умеешь готовить.

— Мне всегда нравилось готовить. — Киин наконец уселся на свое место. — Я бы с удовольствием угостил тебя чем-нибудь, когда навещал в Теоде, но повариха твоей матери свято верила, что членам королевской семьи нечего делать на кухне. Я пытался ей объяснить, что в некотором роде кухня принадлежит мне, но она все равно не позволила мне там появляться.

— Она оказала нам всем медвежью услугу, — ответила Сарин. — А здесь ты все время готовишь?

Киин покачал головой:

— К счастью, нет. Даора сама прекрасный кулинар.

Принцесса удивленно заморгала.

— То есть вы не держите повара?

Киин и его жена одновременно замотали головами.

— Наш повар — папа, — поддержала их Кэйс.

— И у вас нет слуг или дворецкого? — поразилась Сарин. Она решила, что за столом никто не прислуживает, потому что Киин хочет провести встречу в семейной обстановке.

— Никого, — ответил Киин.

— Но почему?

Он посмотрел на жену, перевел взгляд на Сарин:

— Ты знаешь, что произошло в Каи десять лет назад?

— Реод? — догадалась принцесса. — Элантрийская кара?

— Правильно. А ты знаешь, что это значит?

Сарин ненадолго задумалась и передернула плечами.

— Конец элантрийцев.

Киин кивнул.

— Ты, наверное, никогда не встречала былых элантрийцев; когда случился реод, ты была еще совсем юной. Трудно объяснить, как сильно изменился после катастрофы Арелон. Элантрис был самым прекрасным городом мира — и поверь мне, я побывал везде. Город сверкал светящимися камнями и роскошными металлами, а его жители казались изваянными из драгоценных материалов статуями. И вдруг они пали.

— Да, я это изучала, — кивнула Сарин. — Их кожа стала темной, покрылась черными пятнами, волосы начали выпадать…

— Ты читала о них в книгах, — ответил Киин. — Но тебя не было здесь, когда происходил реод. Ты не можешь представить себе ужас, когда на твоих глазах боги обращаются в жалкие развалины. Их падение погубило арелонское правительство, ввергло страну в хаос. — Он помолчал, потом продолжил: — Мятеж подняли слуги. В тот самый день, когда с их хозяевами случилось несчастье, слуги обернулись против них. Некоторые — в основном арелонская знать — считают, что в Элантрисе слишком хорошо обращались с низшим сословием, что их избаловали поблажками, и поэтому они набросились на господ при первом признаке слабости. Я лично думаю, что все дело в слепом страхе при виде того, что Элантрис настигла страшная болезнь, страхе, смешанном с ужасом от падения с пьедестала тех, кому ты всю жизнь поклонялся.

Так или иначе, именно слуги нанесли наибольший ущерб. Сначала они буйствовали небольшими группами, потом это переросло в жесточайший бунт, в котором убивали всех элантрийцев, попадавшихся на глаза. Самые могущественные элантрийцы погибли первыми, но потом их участь настигла и остальных.

Но они не остановились на элантрийцах, они нападали на их семьи, друзей и даже обычных людей, которые работали в городе. Мы с Даорой могли только с ужасом наблюдать за погромом, благодаря судьбу, что в нашей семье нет элантрийцев. После той ночи мы так и не смогли пересилить себя и довериться слугам.

— Мы в них и не нуждаемся, — добавила Даора. — Ты не представляешь, как много можно сделать своими силами.

— Особенно когда для грязной работы под рукой есть дети, — с лукавой улыбкой вставила Кэйс.

— Скрести полы — все, на что мы годимся? — со смехом поддержал ее Люкел.

— Единственная причина, чтобы иметь детей, — подтвердил Киин. — Мы с вашей мамой решили завести Даорна только потому, что нам требовалась помощь с ночными горшками.

— Папа, пожалуйста, — простонала Кэйс. — Я же ем!

— Да поможет милостивый Доми тому, кто встанет между Кэйс и ее обедом, — усмехнулся Люкел.

— Принцессой Кэйс, — поправила его девочка.

— О, так моя малышка стала принцессой? — со смехом спросил Киин.

— Если Сарин — принцесса, тогда и я тоже. Ведь ты ее дядя, а значит — принц. Правильно, па?

— В принципе, да, — согласился Киин. — Хотя я думаю, что официально титул мне уже не принадлежит.

— Тебя наверняка разжаловали за разговоры о ночных горшках во время еды, — заявила Кэйс. — Принцы так себя за столом не ведут.

— Конечно, — ласково улыбнулся отец. — Как я не догадался.

— И если ты принц, — продолжила девочка, — то твоя дочь должна быть принцессой.

— К сожалению, это не совсем так, Кэйс, — поправил ее Люкел. — Наш отец не король, так что его дети не принцы, а бароны или графы.

— Правда? — разочарованно спросила Кэйс.

— Боюсь, что так, — ответил Киин. — Но поверь мне, любой, кто слышал, как ты капризничаешь перед сном, обязательно примет тебя за принцессу.

Девочка задумалась, но, не зная, как понимать слова отца, в конце концов вернулась к еде. Сарин перестала обращать внимание на спор после того, как Киин сказал, что титул ему уже не принадлежит. Фраза не выходила у нее из головы; от нее пахло политикой, а Сарин считала, что знает о всех важных событиях, случившихся в Теоде за последние пятьдесят лет. Она ничего не слышала о лишении Киина титула.

Но прежде чем она смогла как следует задуматься над несовпадениями, в окно влетел Эйш. В суматохе встречи с дядей и знакомства с его семьей принцесса совсем забыла, что посылала его проследить за джьерном Хратеном.

Сеон нерешительно повис у окна.

— Госпожа, я не помешаю?

— Нет, Эйш. Заходи и познакомься с моей семьей.

— У тебя есть сеон! — с восхищением воскликнул Даорн.

Его сестра, казалось, потеряла дар речи.

— Это Эйш. Он служит нашему дому уже больше двухсот лет, и он самый мудрый сеон из всех, кого я знаю.

— Госпожа, вы преувеличиваете, — скромно возразил Эйш, но принцесса заметила, что он засиял ярче.

— Сеон… — с благоговением протянула Кэйс.

Она напрочь забыла про еду.

— Они всегда оставались редкостью, — заметил Киин. — Особенно сейчас.

— Как он тебе достался? — спросила девочка.

— От моей матери. Когда я родилась, она передала Эйша мне.

Передать кому-то сеона — один из самых драгоценных даров, какие можно себе вообразить. Когда-нибудь Сарин придется передать Эйша в другие руки, выбрав ему подопечного, за которым он будет присматривать. Принцесса думала, что передаст его детям или внукам, но теперь их появление на свет казалось маловероятным.

— Сеон, — восхищенно повторила Кэйс. Она перевела на Сарин блестящие от восторга глаза. — Можно я с ним поиграю после ужина?

— Поиграешь? — неуверенно переспросил Эйш.

— Я даже не знаю, — хитро улыбнулась принцесса. — Кто-то смеялся над моим ростом, насколько я помню.

Разочарованный, но в то же время осуждающий взгляд девочки развеселил всех за столом. Посреди перекатов смеха Сарин впервые после отъезда с родины почувствовала, как ее покидает напряжение.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Боюсь, король совершенно безнадежен. — Хратен сложил на груди руки и задумчиво оглянулся на тронный зал.

— Ваша светлость? — переспросил Дилаф.

— Король Йадон. Я надеялся спасти его… хотя не рассчитывал, что знать последует за мной без боя. Они погрязли в неверии. Вот если бы мы пришли к ним сразу после реода… Но мы не могли знать, что зараза, настигшая элантрийцев, не перекинется и на наших людей.

— Элантрийцев покарал Джаддет, — убежденно сказал Дилаф.

— Конечно. — Хратен не удостоил слугу даже взглядом. — Но часто Джаддет доносит до нас свою волю, используя естественные пути. Болезнь может оказаться смертельной как для арелонцев, так и для фьерденцев.

— Джаддет защитит свой народ!

— Несомненно, — рассеянно ответил верховный жрец и еще раз недовольно оглянулся на тронный зал.

Он предпринял попытку поговорить с королем, потому что считал это своим долгом; самый легкий способ обратить Арелон — обратить его правителя. Хратен не ожидал, что король откликнется на его предложение; но сколько страданий можно было предотвратить одним махом!

Слишком поздно, Йадон официально отрекся от Джаддета. Теперь дальнейшая судьба короля послужит примером прочим ослушникам. Хратен намеревался действовать осторожно. После дюладелского переворота в его памяти жили свежие воспоминания о крови, смертях и хаосе. Он желал избежать подобной катастрофы; верховный жрец был суровым человеком и привык достигать поставленных целей, но ему претила резня.

С другой стороны, у него оставалось только три месяца, и по истечении срока выбора не останется. Если потребуется, придется поднять мятеж. Снова смерть и смятение — ужасная участь для страны, которая еще не оправилась после яростного волнения. Но империя Джаддета не будет сидеть сложа руки из-за нескольких напыщенных дворян, отказывающихся посмотреть правде в лицо.

— Наверное, я ожидал от них слишком многого, — проворчал Хратен. — Я забыл, что имею дело с арелонцами.

Дилаф ничего не ответил.

— В тронном зале я заметил странную женщину, артет. — Они вышли из дворца, лавируя между статуями и снующими слугами. — Возможно, ты ее знаешь. Она эйонской расы, но выше большинства арелонцев и ее волосы гораздо светлее. Она явно нездешняя.

— Во что она была одета, ваша святость?

— В черное. Все черное, с желтым поясом.

— Это новая принцесса, ваша светлость, — с ненавистью прошипел Дилаф.

— Новая принцесса?

— Она прибыла вчера, одновременно с вами. Невеста принца Раодена.

Хратен кивнул. Он не присутствовал на похоронах принца, хотя слышал о них. Но он не слышал о свадьбе, должно быть, обручение произошло совсем недавно.

— И она осталась здесь после смерти принца?

Дилаф закивал.

— К несчастью для нее, королевский брачный контракт провозгласил ее законной супругой в момент смерти принца.

— Откуда она родом?

— Теод, ваша светлость.

Теперь Хратен понял причину ненависти в голосе артета. Даже имея дело с элантрийскими еретиками, Арелон все же надеялся на обращение. Теод был родиной Шу-Корат, вырождающейся секты Шу-Кесег, которая породила и Шу-Дерет. День, когда Теод падет перед лицом фьерденского могущества, станет радостным днем.

— Теодская принцесса может прибавить проблем, — задумался жрец.

— Ничто не помешает империи Джаддета.

— Если бы ничто не могло ей помешать, артет, империя давно бы покорила весь мир. Джаддет получает удовольствие от служения ему своего народа и дарит нам славную возможность подчинить неразумных его воле. А из всех неразумных теоданцы наиболее опасны.

— Как одна женщина может стать для нас угрозой, ваша святость?

— Прежде всего брачный контракт означает, что теперь Теод и Арелон связывают узы крови. Если мы не будем действовать осторожно, нам придется сражаться с двумя государствами сразу. Все мнят себя героями, когда за спиной стоит подмога.

— Я понимаю, ваша светлость.

Хратен кивнул. Они покинули дворец и вышли на залитую солнцем улицу.

— Слушай меня внимательно, артет, и я научу тебя очень важной истине; немногие ее знают, и еще меньше людей используют по назначению.

— Что это за истина? — Дилаф старался не отставать, следуя за джьерном по пятам.

Хратен растянул губы в улыбке.

— Я научу тебя, как можно уничтожить целую нацию; способ, каким Джаддет повергает в прах королевства и овладевает людскими душами.

— Я… горю желанием научиться, ваша светлость.

— Хорошо. — Верховный жрец поглядел на возвышающуюся над городом, как огромная скала, стену Элантриса. — Найди способ попасть туда. Я желаю посмотреть на павших властителей Арелона.

Когда Хратен сошел на берег в портовой окраине Каи, он заметил, как слабы оборонительные сооружения города. Сейчас же, стоя на стене Элантриса, он полностью оценил их бесполезность. Затейливо вырубленные ступени уступами взбегали по внешней стороне стены, давая возможность подняться наверх. Они были сработаны с большой надежностью — у обороняющихся не будет никакой возможности уничтожить их в спешке. Если жители Каи решат отсидеться в Элантрисе, они загонят себя в ловушку.

Среди солдат элантрийской гвардии не оказалось ни единого лучника. Их вооружение состояло из длинных негнущихся копий, слишком тяжелых для метания. Солдаты стояли на постах гордо, явно считая себя выше городского ополчения, и щеголяли желто-коричневой формой, которая даже не предусматривала доспехов. Хратен слышал, что гвардия несет скорее символические обязанности и ее присутствие на стенах не является необходимостью. Обитавшие в Элантрисе чудовища редко совершали попытки бежать, а сам город был слишком велик, чтобы гвардия могла патрулировать его повсеместно. Они не являлись настоящими военными: их присутствие требовалось в основном для спокойствия населения, чтобы жители Каи могли с легким сердцем спать по ночам, зная, что Элантрис находится под охраной. Верховный жрец подозревал, что в случае войны гвардия с трудом сможет защитить себя, куда уж там биться за Каи.

Арелон, как оброненный драгоценный камень, только и ждал, чтобы его подобрали. Хратен слышал рассказы о днях безвластия после падения Элантриса и о вынесенных из города несметных сокровищах. Теперь ценности оказались сосредоточенными в Каи, где знать жила практически без охраны. Также жрец слыхал, что, несмотря на мародерство, большая часть богатства Элантриса — огромные картины, которые оказалось нелегко снять со стен, да и небольшие вещицы, не тронутые до того момента, как Йадон начал изоляцию города, — все еще оставалась запертой за грозными элантрийскими стенами.

Только предрассудки спасали Каи от набегов грабителей. Воровские шайки поменьше отпугивала слава Элантриса. Банды покрупнее либо подчинялись Фьердену (и нападали только по приказу), либо кормились из рук кайской знати и обходили город стороной. Но вынужденное спокойствие не могло продолжаться вечно.

Одной из основных причин, почему Хратен считал чрезвычайные акции по захвату Арелонского королевства приемлемыми и даже необходимыми, была беззащитность страны. Арелон напоминал яйцо, раскачивающееся на горном пике, готовое с первым же ветерком полететь в пропасть. Если Фьерден не завоюет его в ближайшем будущем, королевство падет под весом многих своих проблем. Помимо абсурдного правления, страна страдала от непосильных налогов, религиозной неразберихи и убывающих ресурсов. Любая из этих причин могла нанести решающий удар.

Размышления верховного жреца прервало натужное дыхание позади. Дилаф, скрипя зубами, сверлил гневным взглядом улицы Элантриса. Его лицо искривила гримаса, как будто его пнули в живот. Хратен готов был допустить, что изо рта у артета вот-вот пойдет пена.

— Ненавижу их, — выдавил Дилаф.

Хратен перешел на его сторону стены и встал рядом со жрецом. Так как стена не предназначалась для обороны, на ней не было бойниц, но с обеих сторон тянулись для безопасности парапеты. Джьерн облокотился на перила и оглядел Элантрис.

Картина не оправдала ожиданий; ему случалось посещать трущобы, которые выглядели привлекательнее. Здания настолько прогнили, что казалось чудом, что на них еще держатся крыши, а запах снизу поднимался просто омерзительный. Хратен начинал сомневаться, что в городе остались живые люди, но тут заметил крадущиеся вдоль стены дома тени. Они двигались перебежками, пригнувшись и вытянув перед собой руки, как будто готовы были упасть. Один задержался, поднял голову, и Хратен впервые увидел элантрийца.

Он был лысым, и сначала жрецу показалось, что еще и темнокожим, как представитель знатной касты Джиндо. Но кожу элантрийца покрывали неровные светло-серые пятна, как растущий на камне мох. Хратен прищурился и наклонился над парапетом. Он не мог разглядеть глаза проклятого, но чутьем знал, что они горят диким звериным блеском, бегая по сторонам, как у встревоженного животного.

Создание побежало догонять своих товарищей — свою стаю.

«Так вот что натворил реод, — понял Хратен. — Он превратил богов в животных». Джаддет взял содержимое их сердец н сделал его видимым для остального мира. Основываясь на мировоззрении Дерети, единственная вещь, которая отличала людей от животных, — это вера в бога. Люди служили Фьерденской империи; зверями управляли только их желания. Элантрийцы несли в себе высшее проявление человеческой дерзости: они возомнили себя богами, и подобная наглость навлекла на них кару. В другой ситуации Хратен оставил бы их на произвол судьбы, но сейчас в них появилась нужда.

Верховный жрец повернулся к Дилафу:

— Первый шаг для покорения страны, артет, очень прост. Надо найди козла отпущения, которого возненавидят все.

— Расскажи мне о них, артет, — попросил Хратен, входя в свою комнату в часовне. Жрец переступил порог вслед за ним. — Я хочу знать все, что тебе известно.

— Гнусные, омерзительные создания, — прошипел Дилаф. — Даже мысли о них отравляют душу и разум. Каждый день я молюсь об их исчезновении с лица земли.

Хратен плотно закрыл дверь. Ответ арелонца его не обрадовал; Дилаф переступил все границы праведного негодования.

— Артет, я разделяю твои чувства. Но если ты хочешь стать моим одивом, тебе придется научиться выглядывать за рамки своих предубеждений. Джаддет подарил элантрийцам жизнь с какой-то целью, и я не смогу понять его замысел, если ты отказываешься поделиться сведениями.

Дилаф оторопело заморгал. Впервые после посещения Элантриса в его глазах пробился проблеск здравомыслия.

— Хорошо, ваша светлость.

Хратен ободряюще кивнул.

— Тебе доводилось видеть Элантрис до его падения?

— Да.

— Он действительно был так красив, как говорят?

Дилаф ответил кивком, явно против воли.

— Его незапятнанная белизна поддерживалась руками рабов.

— Рабов?

— Все население Арелона служило элантрийцам рабами, ваша светлость. Лживые боги раздавали обещания спасения в обмен на тяжелый труд.

— А их легендарные магические силы?

— Все ложь, как и их божественность. Тщательно поддерживаемый обман, чтобы заслужить уважение и страх.

— После реода наступил период безвластия, так?

— Безвластие, убийства, бунты и паника, ваша светлость Потом трон захватили купцы.

— А элантрийцы? — Хратен занял место за столом.

— Их оставалось совсем немного. Большинство погибли в мятеже, а тех, что выжили, заперли в Элантрисе. Туда же кидают всех, кого с тех пор забирал шаод. Сразу после реода их облик изменился: они превратились в исковерканные существа, непохожие на людей. Кожу покрыли черные шрамы, как будто плоть отвалилась и обнажила скрытую внутри тьму.

— А превращения? Их число уменьшилось после реода?

— Они продолжаются, ваша светлость, по всему Арелону.

— Почему ты их так ненавидишь, артет?

Дилаф не ожидал вопроса и какое-то время молчал.

— Они есть скверна, ваша светлость.

— И?

— Они лгали нам. Обещали вечность, но не смогли удержать в руках собственной божественности. Столетиями мы прислушивались к их советам, а в результате получили кучку беспомощных, мерзких калек.

— Ты ненавидишь их, потому что разочаровался, — понял Хратен.

— Не я, здешние люди разочаровались. Я следовал путям Дерети задолго до реода.

Джьерн нахмурился.

— Значит, ты убежден, что, кроме проклятия Джаддета, в элантрийцах нет ничего необычного?

— Да, ваша светлость. Как я говорил, элантрийцы поддерживали свою власть сказками и ложью.

Хратен покачал головой и начал снимать доспехи. Дилаф двинулся было помочь, но верховный жрец отмахнулся от артета.

— Как ты тогда объяснишь внезапное превращение обычных людей в элантрийцев?

Дилаф не знал, что ответить.

— Ненависть затмевает способность разглядеть правду, артет. — Хратен повесил нагрудник на стену за столом и растянул губы в удовлетворенной улыбке. Его только что осенила идея, и первая часть плана обрела плоть. — Ты считаешь, что если могущество пришло не от Джаддета, то никакой силы и быть не может.

Лицо арелонца побелело.

— Вы говорите…

— Это не ересь, артет. Вспомни уложения Дерети. Помимо нашего бога существуют и другие силы.

— Свракиссы, — тихо произнес Дилаф.

— Да.

Свракиссы — души людей, ненавидевших Джаддета, последователей святой веры. Шу-Дерет утверждала, что нет ничего более пропитанного злобой, чем душа, которая отказалась от своего шанса на спасение.

— Вы считаете, что элантрийцы — это свракиссы? — в ужасе переспросил Дилаф.

— Существует известная истина, что свракиссы могут управлять телами, в которых скопилось достаточно зла. — Хратен начал расстегивать наколенники. — Неужели так трудно допустить, что все это время они управляли телами элантрийцев и выдавали себя за божеств, совращая неискушенных в духовных путях простаков?

Глаза Дилафа загорелись новым светом, и Хратен заподозрил, что артет уже слышал подобное объяснение. Возможно, ему следовало обдумать зародившуюся идею более тщательно.

Прежде чем заговорить, артет внимательно оглядел верховного жреца.

— Ведь вы сами не верите в то, что говорите? — В его голосе звучал непривычный для обращения к хродену укор.

Хратен постарался ничем не выдать смятения.

— Неважно, во что я верю, артет. Такой вывод напрашивается сам собой; люди его подхватят. Сейчас они видят последние обломки былой аристократии, и зрелище вызывает у людей не отвращение, а жалость. Но демонов не любит никто. Если мы объявим элантрийцев порождениями зла, нас ждет успех. Твоя ненависть к ним похвальна. Но чтобы за тобой последовали остальные, нужна более веская причина, чем разочарование в былых богах.

— Да, ваша светлость.

— Мы — верующие, артет, и нам необходимы враги веры. Элантрийцы и есть наши свракиссы, независимо от того, заняли они души давно умерших людей или обитают в живых телах.

— Конечно, ваша светлость. Мы собираемся их уничтожить? — Лицо Дилафа отражало радостную надежду.

— В свое время. Пока что мы обратим их существование себе на пользу. Ты увидишь, что ненависть объединяет людей гораздо быстрее, чем приверженность общему делу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Раоден ткнул пальцем в воздух. Из воздуха засочилс свет. Кончик пальца оставлял за собой светящийся белесый след, как если бы принц рисовал краской на стене — только без стены и без краски.

Раоден осторожно двигал рукой, сдерживая дрожь. Он вычертил линию длиной в ладонь, слева направо, потом отступил немного вниз и наискосок и нарисовал еще одн, такую же линию, завершив угол. Следующим движением он поставил в центре точку. Эти три символа — две линии и точка — служили началом для каждого эйона.

Принц протянул направо от точки полосу, которая пересекала вторую линию, с небольшим кругом на конце. У него получился эйон Эйш, древний знак света. Символ на мгновение засиял ярче, запульсировал жизнью, но тут же начал угасать, как испускающий последний дух человек. Почти сразу же эйон пропал, яркий свет начал меркнуть, потускну и наконец исчез.

— У тебя получается гораздо лучше, чем у меня, сюл, — заметил Галладон. — У меня все время выходит или слишком длинная линия, или чересчур резкий наклон, и эйон гаснет, прежде чем я успеваю закончить.

— Они должны вести себя совсем не так, — пожаловался принц.

Темнокожий дьюл показал ему, как рисовать в воздуху день назад, и Раоден тренировался почти непрерывно. Все эйоны, которые ему удавалось завершить, вели себя одинаково — исчезая без всякого видимого результата. Пока что знакомство с элантрийской магией не оправдывало ожиданий.

Больше всего принца удивляло, какой простой она оказалась. Он предполагал, что Эйон Дор, магия эйонов, потребует заклинаний или ритуалов. Десятилетие без Эйон Дор по, родило сотни слухов: некоторые (в основном дереитские жрецы) утверждали, что волшебство было обманом, в то время как другие (тоже дереитские жрецы) объявили магическое искусство языческим обрядом, предполагающим обращение к силам зла. На поверку оказалось, что никто, даже дереитские жрецы, понятия не имел об Эйон Доре. Все, кто умел к ней обращаться, пали жертвами реода.

Тем не менее Галладон утверждал, что Эйон Дор не требовала ничего, кроме верной руки и глубокого знания эйонов. Так как только элантрийцы могли рисовать светящиеся символы, пользоваться Эйон Дор никто, кроме них, не мог и никому за пределами Элантриса не открывалась правда о ее простоте. Никаких заклинаний, никаких жертв и снадобий из недоступных ингредиентов — прошедшие шаод обретали способность творить Эйон Дор, стоило лишь выучить символы.

Только теперь магия не работала. Эйоны должны были что-то делать, а не просто мигать и гаснуть. У Раодена сохранились детские воспоминания об элантрийцах: летающие по воздуху люди, невообразимые демонстрации магической силы и милостивые исцеления. Однажды он сломал ногу, и, хотя отец яростно возражал, мать отвела его в Элантрис. Женщина с белоснежными волосами срастила ему кости одним мановением руки. Она начертала эйон, как только что пробовал принц, только ее символ испустил мощный заряд волшебства.

— Они должны как-то действовать, — вслух повторил Раоден.

— Когда-то они действовали, сюл, но это происходило до реода. То, что высосало из Элантриса жизнь, также погубило могущество Эйон Дор. Нам остается только рисовать в воздухе забавные картинки.

Принц кивнул, вычерчивая собственный эйон Рао. Четыре маленьких круга с большим квадратом посредине, соединенные линиями. Эйон повел себя как и его собратья: свет начал нарастать, как будто готовясь к выбросу силы, только для того, чтобы со вздохом померкнуть.

— Обидно. Коло?

— Очень, — признал Раоден. Он придвинул стул и уселся. Они все еще находились в подземном кабинете дьюла. — Если честно, Галладон, стоило мне увидеть, как горит в воздухе первый эйон, я забыл обо всем: о грязи, унынии, даже о сбитом пальце.

Галладон улыбнулся.

— Если бы Эйон Дор действовала, элантрийцы все еще правили бы Арелоном, несмотря на реод.

— Я знаю. Я не понимаю — что произошло, что изменилось?

— Весь мир не понимает вместе с тобой, сюл. — Дьюл передернул плечами.

— Должна быть какая-то связь, — размышлял принц. — Перемены, происшедшие в Элантрисе; тут же шаод стал превращать нас в демонов; беспомощность Эйон Дор…

— Не ты первый, кто это заметил. Далеко не первый. Но никто не собирается искать ответ; власть имущим Элантрис нравится таким, как он есть.

— Поверь мне, я знаю. Если кто-то и раскроет секрет, это будем мы.

Раоден оглядел лабораторию. Комната поражала чистотой и отсутствием элантрийской слизи; она казалась по-домашнему уютной, как кабинет большого особняка.

— Может, мы найдем ответ в одной из книг, — с надеждой добавил принц.

— Может быть, — откликнулся Галладон.

— Почему ты хотел скрыть от меня это место?

— Оно особенное, сюл, неужели ты не видишь? Если разболтаешь, мне придется сторожить его днем и ночью, или же отсюда все растащат.

Раоден встал и, кивая в ответ своим мыслям, обошел комнату по кругу.

— Почему ты все же решился привести меня сюда?

Дьюл пожал плечами; казалось, он и сам точно не знает.

В конце концов он заговорил:

— Ты не единственный, кто надеется найти ответ в книгах. Вдвоем мы сможем просмотреть их быстрее.

— Вдвое быстрее, — улыбнулся Раоден. — Как ты работаешь в такой темноте?

— Сюл, не забывай, что мы в Элантрисе. Тут нет лавки, куда можно сбегать, когда закончилось масло для ламп.

— Я знаю, но в городе должны оставаться запасы. До Реода здесь должно было быть полно масла.

— Ах, сюл. — Галладон покачал головой. — Ты никак не хочешь понять. Это Элантрис, город богов — к чему им обзаводиться такими примитивными вещами, как масло и лампы? Посмотри на стену за спиной.

Раоден обернулся: на стене висела металлическая пластина. Хотя время не пощадило и ее, на поверхности можно было различить выгравированный эйон Эйш — символ огня, который он только что пытался нарисовать.

— Такие пластины светились гораздо ярче и ровнее, чем любая лампа, сюл. Элантрийцы включали и выключали их прикосновением ладони. Зачем хранить масло, когда под рукой имеются более надежные источники света? По тем же причинам здесь не найдешь ни угля, ни печей. И колодцев в городе тоже нет — в стенах спрятаны трубы, и из них, как из реки, текла вода. Без Эйон Дор Элантрис едва приспособлен для жизни.

Раоден потер пальцем пластину, обвел очертания эйона. Произошла небывалая катастрофа, и всего за десять лет все сведения о том, как работает Эйон Дор, оказались утеряны. Бедствие ударило с такой силой, что содрогнулась земля и споткнулись боги. Но без понимания Эйон Дор принц не мог понять, что могло вызвать ее угасание. Он отвернулся от пластины и внимательно оглядел пару приземистых книжных шкафов. Вряд ли стоит полагать, что одна из книг содержит подробное описание Эйон Дор. Тем не менее если их написали элантрийцы, то существует надежда найти там упоминания о магии. Упоминания, которые наведут внимательного читателя на догадки о том, как действовала Эйон Дор. Если ему повезет.

Мысли Раодена прервала резкая боль в животе. Она не походила на чувство голода, к которому он привык за стенами Элантриса: желудок не бурчал, но боль не отступала, только становилась требовательнее. Он провел без еды три дня, и голод все настырнее заявлял о себе. Принц начинал понимать, как постоянная резь в желудке заодно с прочими травмами довели до животного состояния тех людей, что напали на него в первый день.

— Пошли, — обратился он к Галладону. — Нам надо кое-что сделать.

Привратная площадь Элантриса ничуть не изменилась со вчерашнего дня — все та же слизь, стонущие калеки и наглухо закрытые ворота. Солнце уже прошло три четверти своего пути по небу: нора было ожидать элантрийских новичков.

Раоден рассматривал площадь с крыши здания, где они притаились с Галладоном. Он заметил небольшую группку людей на стене.

— Кто это? — Принц указал на высокую фигуру над воротами. Мужчина раскинул в стороны руки, и его кроваво-красный плащ бился на ветру. Они не слышали слов, хотя становилось очевидно, что тот кричит изо всех сил.

Галладон удивленно хмыкнул.

— Дереитский джьерн. Я не знал, что они добрались до Каи.

— Джьерн? Верховный жрец? — Раоден прищурился, пытаясь рассмотреть фигуру наверху.

— Странно, что он заехал так далеко на восток. Они ненавидели Арелон еще до реода.

— Из-за элантрийцев?

Дьюл кивнул.

— Не столько из-за поклонения элантрийцам, хотя они утверждают обратное. Дереиты терпеть не могут твою страну, сюл, потому что их войскам ни разу не удалось преодолеть окружающие Арелон горы.

— Как ты думаешь, чего ему здесь надо? — спросил принц.

— Проповедует. Чего еще ждать от жреца? Скорее всего, он решил объявить, что Элантрис настигла кара ихнего бога. Удивительно, что они сразу не додумались.

— Люди перешептывались годами, но ни у кого не хватало смелости заявить об этом вслух. Они боятся, что элантрийцы проверяют их веру, что однажды они вернутся и накажут всех отвернувшихся.

— Все еще? — поразился дьюл. — Казалось бы, за десять лет сомнения могли бы развеяться.

Раоден покачал головой.

— Даже сейчас многие молятся за возвращение элантрийцев или, наоборот, ожидают его в ужасе. Ты не представляешь, насколько красив и могуч был город.

— Я знаю, сюл. Я не всю жизнь провел в Дюладеле.

Голос жреца нарастал, он выкрикнул последние несколько фраз, развернулся и исчез со стены. Даже несмотря на то, что он не разбирал слов, принца поразили звучавшие в нем злоба и ненависть. Дьюл был прав: дереит пришел не с благословением.

Раоден снова покачал головой и перевел взгляд на ворота.

— Галладон, — позвал он. — Как считаешь, приведут кого-нибудь сегодня?

Галладон пожал плечами.

— Трудно сказать, сюл. Иногда новичков не бывает неделями, а однажды привели сразу пятерых. Ты появился два дня назад, вчера — та женщина… Кто знает, может, Элантрису повезет с поживой три дня подряд.

Принц кивнул, не отрывая взгляда от ворот.

— Сюл, что ты собираешься делать? — с тревогой спросил Галладон.

— Ждать.

Новичок оказался мужчиной средних лет, ближе к пятидесяти, с осунувшимся лицом и нервным взглядом. Когда за его спиной захлопнулись ворота, принц торопливо спустился с крыши и затаился на краю площади. Галладон не отставал; судя по встревоженному виду, он явно считал, что его подопечный собирается совершить какую-то глупость.

Он не ошибся.

Новичок обреченно уставился в ворота. Принц ожидал первого шага, который определит, кто получает право его ограбить. Несколько минут мужчина не двигался с места, обводя тревожным взглядом площадь и кутаясь в мантию. Наконец он неуверенно шагнул направо — как в свое время и принц.

— Пошли. — Раоден двинулся через площадь.

Галладон простонал что-то на родном языке.

— Теорен? — позвал принц, выбрав типичное эйонское имя.

Тощий новичок вскинул голову и недоуменно огляделся вокруг.

— Теорен, это ты! — воскликнул Раоден и обхватил его за плечи. Понизив голос, он продолжал: — У тебя есть выбор, дружище. Либо ты делаешь, как я говорю, либо те парил в углу последуют за тобой и изобьют до полусмерти.

Мужчина обернулся и испуганно осмотрел скрытые тенями закоулки площади. К счастью, именно в этот момент шайка Шаора выступила на свет. Стоило новичку разглядеть горящий в их глазах голод, и дополнительных уговоров не потребовалось.

— Что от меня требуется? — спросил он дрожащим голосом.

— Бежим! — Раоден на полной скорости рванул к ближайшему переулку.

Повторять команду не пришлось — незнакомец сорвался с места, как поднятый гончими заяц; принц испугался, как бы тот не промахнулся переулком и не потерялся. Сзади послышался приглушенный вопль удивления — это Галладон понял их затею. Высокому дьюлу не составляло труда нагнать их и держаться наравне с ними. Даже после прожитых в Элантрисе месяцев он находился в лучшей форме, чем молодой принц.

— Во имя Долокена, что взбрело тебе в голову? — выругался дьюл.

— Через минуту все объясню. — Раоден решил сберечь силы для бега.

Он снова заметил, что не сбивается с дыхания, только тело начинает уставать. Тупое утомление постепенно овладевало им, и из них троих Раоден оказался худшим бегуном. Зато только он знал, куда они направляются.

— Направо! — выкрикнул он и свернул в узкий переулок.

Галладон с незнакомцем не отставали, а следом неслись быстро сокращающие расстояние громилы. К счастью, до цели оставалось недалеко.

— Руло, — выдохнул дьюл, опознав место.

Они направлялись к одному из заброшенных домов, в котором побывали вчера, с шаткой лестницей. Принц ворвался в дверь и помчался вверх по ступенькам; они поддавались под ногами, и пару раз он чуть не упал. На крыше Раоден из последних сил навалился на остатки огромной глиняной цветочницы и спихнул их через люк на лестничную площадку, Галладон с новичком едва успели запрыгнуть на крышу. Прогнившая лестница не выдержала внезапной нагрузки и с оглушительным грохотом обвалилась. Галладон подошел к люку и подозрительно глянул вниз. Неожиданный обвал утихомирил пыл преследователей, и они растерянно сгрудились вокруг обломков.

— И что теперь, умник ты наш? — Дьюл вопросительно приподнял бровь.

Раоден приблизился к новичку, который распластался на крыше, тяжело дыша. Он взял корзинку с подношениями, выбрал оттуда небольшой мешочек и заткнул за пояс, а остальное вывалил на головы ждущих внизу преследователей. Среди них немедленно разгорелась битва.

Раоден отошел от люка.

— Будем надеяться, они поймут, что с нас больше взять нечего, и решат уйти.

— А если не решат? — недовольно спросил дьюл.

Принц передернул плечами.

— Мы можем прожить без воды и пищи, не так ли?

— Так, но перспектива провести остаток вечности на этой крыше не кажется мне заманчивой. — Галладон поглядел на новичка, оттащил принца в сторону и понизил голос: — Сюл, ты сам понимаешь, что творишь? Ты мог отдать им подношения на площади. И вообще, зачем ты его спасал? Мы даже не знаем, собирались ли они причинить ему вред!

— Мы не можем знать и обратного! К тому же теперь он думает, что обязан мне жизнью.

Галладон фыркнул.

— Считай, что приобрел благодарного последователя по дешевке — теперь тебя ненавидит треть криминального мира Элантриса.

— И это только начало, — усмехнулся Раоден.

Но несмотря на браваду, принца снедали сомнения. Сталкивая цветочницу, он ободрал ладони, и царапины не переставали ныть. Хотя они беспокоили его меньше, чем палец на ноге, но все равно мешали сосредоточиться.

«Я не отступлюсь, — напомнил себе Раоден. — Не позволю боли завладеть мной».

— Я ювелир, — объяснял новичок. — Меня зовут Мареш.

— Ювелир, — разочарованно протянул принц. Скрестив руки на груди, он рассматривал Мареша. — Не слишком полезная профессия. Ты умеешь что-нибудь еще?

Ювелир ответил возмущенным взглядом, забыв, что минуту назад трясся от страха.

— Обработка камней — чрезвычайно полезный навык, господин.

— Только не в Элантрисе, сюл, — фыркнул Галладон. Он заглянул в люк: проверить, не ушли ли громилы.

Судя по уничтожающему взгляду, брошенному на Раодена, не ушли.

Не обращая внимания на дьюла, принц повернулся к новому знакомому:

— Что еще ты умеешь?

— Все.

— Это довольно смелое утверждение, дружище. Ты можешь уточнить?

Мареш трагически вскинул руки.

— Я мастер. Художник своего дела. Я могу создать что угодно, поскольку Доми наградил меня душой творца.

Галладон снова фыркнул, не покидая своего поста у люка.

— Как насчет ботинок? — спросил Раоден.

— Ботинок? — немного обиженно переспросил Мареш.

— Да, ботинок.

— Думаю, что сумею. Хотя вряд ли для этого потребуется умение человека, которого называли мастером резца.

— И полным ид… — начал дьюл, но Раоден вовремя шикнул на него.

— Мастер Мареш, — продолжал примирительным тоном принц. — Не забывай, что элантрийцев приводят в город в погребальном одеянии. Того, кто обеспечит их обувью, ждет великая слава.

— Какие ботинки вам нужны?

— Кожаные. Их пошив станет нелегкой задачей, Мареш. Видишь ли, элантрийцы не могут позволить себе роскоши проб и ошибок: если первая же пара обуви не подойдет, они натрут мозоли. Которые никогда не пройдут.

— В каком смысле «никогда не пройдут»? — поразился ювелир.

— Мы живем в Элантрисе, — объяснил принц. — Наши раны не заживают.

— Хочешь убедиться на примере, мастер? — с готовностью вставил Галладон. — Я могу устроить. Коло?

Мастер побелел и перевел взгляд на Раодена.

— Кажется, я ему не нравлюсь, — прошептал он.

— Чепуха, — уверенно отозвался Раоден. Он обнял Мареша за плечи и повернул спиной к ухмыляющемуся дьюлу. — Он так выражает симпатию.

— Как скажете, господин…

Раоден задумался.

— Называй меня Дух, — решил принц, выбрав для прозвища перевод эйона Рао.

— Господин Дух, — Мареш прищурился, — кажется, я вас где-то видел.

— Мы никогда не встречались. А теперь вернемся к ботинкам…

— Они должны подходить по размеру идеально, не жать и не натирать, я понял.

— Я знаю, что задача трудная. Если твоего умения недостаточно…

— Моего умения хватит на все, — прервал ювелир. — Я берусь за работу, господин Дух.

— Прекрасно.

— Они не уходят, — послышался сзади голос Галла-дона.

Раоден повернулся к дьюлу:

— Какая разница? У нас нет никаких срочных дел. Если подумать, здесь, на крыше, довольно приятно, можно посидеть и насладиться покоем.

Зловещий раскат прокатился по завешенному облаками небу, и на принца упала капля дождя.

— Потрясающе, — проворчал Галладон. — Нет слов, как я наслаждаюсь подобным отдыхом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Сарин решила отклонить дядино приглашение перебираться к ним. Как бы ни хотелось ей побыть с семьей, она боялась потерять свое положение при дворе. Двор открывал доступ к жизненно важным новостям: арелонская знать ежедневно извергала фонтан сплетен и интриг. Если принцессе суждено помериться силами с Хратеном, лучше держать руку на пульсе событий.

Так что на следующий день после встречи с Киином она обзавелась мольбертом и установила его посередине тронного зала.

— Что, во имя Доми, ты себе позволяешь, девчонка! — закричал король, войдя поутру в зал.

Позади его величества жалась группка испуганных придворных.

Сарин с деланым удивлением подняла взгляд от холста.

— Я рисую, отец. — В доказательство она взмахнула кистью и украсила лицо советника обороны россыпью красных капель.

Йадон вздохнул.

— Я вижу, что ты рисуешь. Почему ты делаешь это здесь?

— О, — в голосе Сарин звучала сама невинность, — я копирую ваши картины, отец. Я просто без ума от них!

— Ты копируешь мои?.. — Лицо Йадона вытянулось в недоумении. — Но…

С гордой улыбкой Сарин повернула холст и указала королю на рисунок, отдаленно напоминающий букет цветов.

— Ради Доми! — проревел король. — Рисуй, если хочешь! Только не посреди моего тронного зала!

Сарин распахнула глаза, поморгала, передвинула мольберт и стул к колонне в углу, уселась и продолжила водить кистью по холсту.

Йадон застонал.

— Я не это… А, Доми все подери! На тебя не стоит и силы тратить.

Король развернулся, протопал к трону и велел секретарю объявлять первое дело: ссору между двумя дворянами по поводу собственности.

Эйш повис рядом с мольбертом и прошептал:

— Я уж думал, что он велит выставить вас из зала, госпожа.

Сарин с довольной улыбкой покачала головой.

— Йадон очень вспыльчив, и его легко разозлить. Чем больше доказательств моей безмозглости, тем реже он станет отдавать мне приказы. Он уже убедился, что все равно я пойму не так и только попорчу ему нервы.

— Я начинаю недоумевать, как он вообще сумел занять трон, — заметил сеон.

— Хороший вопрос. Возможно, мы его недооцениваем. Из него получился плохой король, но он явно был отличным коммерсантом. Для него я — лишняя статья расхода. Он получил договор, так что во мне нет дальнейшей нужды.

— Вы не убедили меня, госпожа. Он недостаточно дальновиден, чтобы удержать трон надолго.

— Подозреваю, что он его скоро потеряет. Сдается мне, что джьерн прибыл в Каи с целью этому посодействовать.

— Разумный довод. — Эйш подлетел к картине и некоторое время рассматривал хромые линии и размытые пятна. — У вас начинает получаться.

— Не утешай меня.

— Нет, правда, ваше высочество. В начале вашего увлечения живописью пять лет назад мне ни разу не удалось разобрать то, что вы пытались запечатлеть.

— И что же здесь нарисовано?

Эйш задумался.

— Ваза с фруктами? — с надеждой спросил он.

Сарин разочарованно вздохнула — обычно ей удавалась любая затея, но секреты живописи так и остались для нее тайной. Поначалу ее настолько поразило полное отсутствие таланта, что принцесса продолжала попытки из чистого упрямства. Тем не менее техника изображения отказывалась подчиниться ее королевской воле. Сарин стала мастером политических интриг, несомненным лидером в любом начинании и без труда справлялась с джиндоской математикой, но так и осталась скверной художницей. Хотя неудачи не остановили принцессу: она не зря славилась упорством.

— В один прекрасный день меня посетит озарение, Эйш. Я представляю себе прекрасные картины и обязательно научусь переносить их на холст!

— Без сомнения, госпожа.

Сарин улыбнулась.

— До тех пор придется делать вид, что я обучалась у мастера свордийского абстракционизма.

— Ах да. Открытая вами школа творческого ненаправления. Очень хорошо, госпожа.

В зал вошли двое человек, вызванных для разбора тяжбы. Сарин с трудом отличала одного от другого: на обоих поверх ярких пышных рубашек со сборками красовались модные жилеты и свободно сидящие широкие брюки. Ее интерес вызвал третий мужчина, сопровождаемый солдатом дворцовой гвардии. Он был непримечательным светловолосым человеком эйонских кровей, одетым в простую коричневую рубаху. Становилось очевидно, что уже давно он не ел досыта, и Сарин не могла отвести взгляд от его глаз, такая в них застыла отчаянная безнадежность.

Тяжба касалась этого крестьянина. Три года назад тот сбежал от одного из дворян, но был пойман вторым. Вместо того чтобы вернуть его хозяину, он оставил находку у себя и приставил к работе. Но спор зашел не из-за самого крестьянина, а из-за его потомства. Два года назад он женился и обзавелся двумя детьми, во владениях второго дворянина. И первый и второй считали, что дети принадлежат им.

— Я думала, что в Арелоне рабство находится вне закона, — тихонько заметила Сарин.

— Так и есть, госпожа, — недоуменно ответил Эйш. — Я не понимаю, в чем дело.

— Они имеют в виду владение в переносном смысле, кузина, — прозвучал с другой стороны мольберта голос.

Сарин удивленно выглянула из-за холста. Рядом с палитрой стоял, улыбаясь, старший сын Киина.

— Люкел! Что ты здесь делаешь?

— Я — один из самых преуспевающих купцов Каи, кузина. — Он обошел мольберт и осмотрел рисунок, приподняв бровь. — У меня есть право свободного входа во дворец. Странно, что ты не заметила меня при входе.

— Ты был здесь?

Люкел кивнул.

— Я держался в хвосте толпы, нашел там старых знакомых. Еще не виделся с ними после возвращения из Свордона.

— Почему ты не окликнул меня?

— Меня увлек твой спектакль. — Молодой человек улыбнулся. — Никогда не слышал, чтобы кто-то решился переоборудовать тронный зал Иадона в художественную студию.

Сарин залилась краской.

— Но ведь получилось, правда?

— Чудесно получилось, чего не могу сказать про картину. — Он на минуту задумался. — Это лошадь?

Принцесса нахмурилась.

— Дом?

— Это даже не ваза с фруктами, господин, — вставил Эйш. — Я уже пробовал.

— Раз она сказала, что это одна из картин в зале, нам придется перебрать их все, пока не набредем на нужную.

— Великолепный метод, господин Люкел.

— Хватит вам, — угрожающе произнесла Сарин. — Это картина напротив нас.

— Вон та? — переспросил Люкел. — Но это же букет цветов.

— И что?

— А это что за темное пятно посреди твоего рисунка?

— Цветы, — отрезала девушка.

— О… — Он снова взглянул на рисунок, потом на картину на стене. — Как скажешь, кузина.

— Может, ты объяснишь суть тяжбы, пока мне не пришлось прибегнуть к насилию? — сладким голосом спросила Сарин.

— Ладно. Что ты хочешь узнать?

— По нашим сведениям, в Арелоне нет рабства, но эти дворяне называют крестьянина своей собственностью.

Люкел нахмурился и перевел взгляд на спорщиков.

— Рабство считается вне закона, но, скорее всего, такое положение сохранится недолго. Десять лет назад в Арелоне было знати и черни — только элантрийцы и остальные люди. За последние годы простолюдины из собственников участков земли превратились в феодальных крестьян живущих на наделах своих лордов. Они связаны кабальными договорами, и мы движемся к системе, которая напоминает фьерденское крепостное право древности. Еще немного, и простолюдины станут рабами.

Сарин нахмурилась. То, что король с готовностью выслушивал текущую жалобу и собирался отобрать у человека детей, чтобы не задеть честь одного из дворян, не укладывалось в голове. Общество давно перешагнуло эту ступень. Крестьянин наблюдал за обсуждением тусклым взглядом; свет, который когда-то сиял в его глазах, давно и со злорадством уничтожили.

— Все еще хуже, чем я опасалась, — произнесла принцесса.

Люкел кивнул.

— Первым же установлением после прихода к власти Йадон отменил личную собственность на землю. У Арелона нет армии, но король пригласил наемников и заставил людей подчиниться своей воле. Он провозгласил, что все земли принадлежат короне, а потом раздал их купечеству, которое поддерживало его восхождение на трон. Немногие, в том числе отец, обладали достаточным влиянием и деньгами, чтобы Йадон побоялся отобрать их собственность.

Сарин охватила волна отвращения к тестю. Когда-то Арелон похвалялся положением самой счастливой и просвещенной страны мира. Под пятой нынешнего монарха эта государственность рухнула, превратилась в режим, который изжил себя даже в Фьердене.

— Мы с Эйшем только что обсуждали одну странность. Как он вообще ухитрился сесть на трон?

Люкел пожал плечами.

— Йадон сложный человек, кузина. Он не замечает некоторых вещей, которые творятся у него под носом, зато умеет искусно обращаться с людьми: недаром он преуспевал в торговле. До реода он возглавлял местную гильдию купцов и считался наиболее могущественным из не связанных с элантрийцами горожан.

Гильдия купцов действовала как независимая организация, и многие из ее членов недолюбливали элантрийцев, — продолжил он. — Элантрис обеспечивал окрестных жителей бесплатной пищей, что нравилось народу, но плохо отражалось на торговле.

— Почему они не пробовали торговать другими товарами, а не только продуктами?

— Элантрийцы умели творить почти все. И хотя не все они отдавали задаром, но могли предложить многие товары гораздо дешевле, особенно если учесть затраты на перевозку. В конце концов гильдия заключила с Элантрисом соглашение, по которому элантрийцы обязались бесплатно обеспечивать население только самыми необходимыми товарами. Купцы получили право ввозить предметы роскоши для обеспеченных людей, которыми по иронии судьбы были в основном прочие члены гильдии.

— И тут случился реод. — Сарин начала понимать.

Люкел кивнул.

— Элантрис пал, а гильдия во главе с Йадоном оставалась самой крупной и могущественной организацией четырех Внешних городов. Ее члены обладали богатством и тесными связями с состоятельными семьями страны, а народ привлекла их слава давнего противника Элантриса. Решение провозгласить Йадона королем напрашивалось само собой. Хотя выбор не сделал его хорошим монархом.

Сарин кивнула. Восседающий на троне его величество наконец принял решение по тяжбе. Он громко объявил, что сбежавший крестьянин принадлежит первому дворянину, но его дети должны остаться у второго.

— Так как, — уточнил король, — именно он тратился на их прокорм все это время.

Услышав вердикт, крестьянин не заплакал, и принцессу пронзила жалость. Когда он поднял голову, под вынужденным смирением в его глазах горела ненависть. Его дух сломился не до конца.

— Королю недолго осталось править, — сказала Сарин. — Люди не потерпят такого обращения.

— Простолюдины жили под властью фьерденских феодалов столетиями, — заметил Люкел. — А с ними обращались хуже, чем с животными.

— Да, но они вырастали в том обществе. В древнем Фьердене люди не знали лучшей жизни, для них тогдашнее появление казалось единственно возможным. Ваш народ привык к другому порядку. Десять лет — не такой уж долгий срок, чтобы арелонцы забыли, что те, кого сейчас называют лордами, когда-то были лавочниками и торговцами. Они помнят прежнюю жизнь. Еще важнее, они своими глазами видели, как падают правительства и вчерашние слуги становятся господами. Йадон прижал их слишком сильно.

Ее кузен улыбнулся.

— Ты говоришь как принц Раоден.

Сарин помолчала, потом спросила:

— Ты хорошо его знал?

— Он был моим лучшим другом. — Люкел горестно кивнул. — И великим человеком.

— Расскажи мне про него, — тихо попросила принцесса.

Люкел задумался и заговорил, погружаясь в воспоминания:

— Раоден приносил людям радость. Можно было грустить весь день, но тут появлялся принц со свойственной ему верой в лучшее, и ему хватало нескольких ласковых слов, чтобы ты понял, как глупо унывать. Он был очень умен; знал каждый эйон и великолепно их рисовал и постоянно придумывал философские теории, которых не понимал никто, кроме моего отца. Даже после свордийского университета я не поспевал за его размышлениями.

— Тебя послушать, у принца не имелось недостатков.

Молодой придворный улыбнулся.

— Он не умел играть в карты. Постоянно проигрывал в туледу, хотя порой ему все равно удавалось убедить меня заплатить за ужин. Из него бы вышел ужасный купец — его не интересовали деньги. Он мог проиграть в туледу, чтобы порадовать меня победой. Я никогда не видел его злым или грустным, разве только после посещения внешних плантаций и встречи с тамошними работниками. Он часто туда ездил, а потом являлся ко двору и без прикрас высказывал свое мнение.

— Готова поспорить, что король приходил в ярость. — На губах принцессы играла легкая улыбка.

— Йадон был вне себя. Он испробовал все и почти изгнал Раодена из дворца, чтобы заставить его замолчать. Но ничто не помогало. Принц находил способ включить свое мнение в любое постановление. Он был наследным принцем, и придворные законы — написанные самим Йадоном — давали Раодену право высказываться по всем вопросам, обсуждаемым королем. И позволь тебе сказать, принцесса, что ты не знаешь, что такое выволочка, если не слышала Раодена. Он мог так разойтись, что даже стенам становилось не по себе от его острого языка.

Сарин откинулась на спинку стула, наслаждаясь мысленной картиной, где принц выговаривал Йадону на глазах придворных.

— Я скучаю по нему, — грустно произнес Люкел. — Он нужен нашей стране. Принц боролся за перемены, и у него набралось немало последователей среди знати. А сейчас без его руководства группа рассыпается. Мы с отцом стараемся удержать их вместе, но я отсутствовал так долго, что потерял влияние. И конечно, не многие доверяют отцу.

— Как? Почему?

— Он приобрел репутацию неблагодарного проходимца. До сих пор не имеет титула, потому что отказывается каждый раз, когда король пытается его даровать.

Сарин изумленно подняла брови.

— Подожди, я думала, что дядя Киин — противник нынешнего правительства! Почему Йадон собирался наградить его титулом?

Люкел улыбнулся.

— Ему приходится, даже против воли. Наш двор строится на принципе, что финансовый успех дает право на знатность. Отец очень видный купец, и по закону ему полагается дворянский титул. Видишь ли, Йадон совершил глупость, когда решил, что каждый богач разделяет его идеи, и он пресечет оппозицию, если возвысит всех состоятельных горожан. Отцовский отказ принять титул подрывает авторитет Йадона, и король знает это. Пока хоть один богатый гражданин Арелона остается не возведен во дворянство, вся система аристократии под сомнением. Йадона чуть удар не хватает каждый раз, когда Киин появляется при дворе.

— Тогда ему стоит приходить почаще, — с усмешкой заявила Сарин.

— Отец находит кучу предлогов показаться на людях. Они с Раоденом встречались почти ежедневно для игры в шин-да. Йадона коробило, что для партии они обычно выбирали тронный зал, но, опять же по его собственным законам, наследный принц волен приглашать ко двору кого вздумается, так что король не мог их выставить.

— Кажется, принц обладал талантом обращать против короля его же постановления.

— Одна из его самых замечательных черт. — Люкел ухмыльнулся. — Каким-то образом Раодену удавалось повернуть любой новый декрет так, что тот вставлял королю палки в колеса. Последние пять лет Йадон без устали искал способ отречься от принца. Но как оказалось, Доми решил эту проблему за него.

«Либо Доми, — с возрастающим подозрением решила Сарин, — либо один из наемных убийц короля».

— Кто станет наследником престола? — спросила она вслух.

— Пока неизвестно. Возможно, Йадон надеется завести еще детей — Эшен достаточно молода. Или трон отойдет к одному из влиятельных герцогов, лорду Телри или лорду Ройэлу.

— Они здесь? — Сарин осмотрела толпу.

— Ройэла нет, но вон там герцог Телри.

Люкел кивком указал на напыщенного мужчину у дальней стены. Стройный и надменный, с величественной осанкой, он мог бы выглядеть привлекательным, если бы так не кичился своим положением. Одежда на нем сверкала драгоценными камнями, а пальцы унизывали золотые и серебряные кольца. Герцог повернулся, и Сарин увидела, что левую сторону лица почти целиком закрывает фиолетовое родимое пятно.

— Будем надеяться, что трон не перейдет к нему, — произнес Люкел. — С Йадоном трудно договориться, но он хотя бы ответственно подходит к финансам. Вернее сказать, он отъявленный жмот. А вот Телри обожает тратить деньги. Он мог бы стать самым богатым человеком Арелона, но поскольку беспечно относится к средствам, то является третьим — после короля и герцога Ройэла.

Принцесса нахмурилась.

— Король собирался отречься от Раодена, оставив страну без законного наследника? Неужели он ничего не слышал о междоусобных войнах?

Кузен пожал плечами.

— Видимо, он бы предпочел потерять наследника, чем передать государство Раодену.

— Чтобы такие глупые понятия, как свобода и сострадание, не испортили построенную им монархию, — сухо произнесла принцесса.

— Именно так.

— А эти дворяне, которые прислушивались к Раодену? Они проводят встречи?

— Нет. — Люкел нахмурился. — Они боятся поддерживать свое политическое движение без покровительства принца. Мы убедили наиболее преданных делу встретиться завтра в последний раз, но я сомневаюсь, что из собрания выйдет толк.

— Я хочу на него попасть, — заявила Сарин.

— Они не слишком расположены к новичкам, кузина. Они привыкли быть подозрительными, ведь их встречи могут расценить как измену короне.

— Они все равно собираются прекратить встречи. Что они могут сделать при виде меня — отказаться присутствовать в следующий раз?

Люкел подумал над ее словами и улыбнулся.

— Хорошо, я предупрежу отца, и он найдет способ провести тебя.

— Мы можем поговорить с ним за обедом. — Сарин бросила последний расстроенный взгляд на холст и начала убирать краски.

— Так ты пообедаешь с нами?

— Дядя Киин обещал познакомить меня со старинной арелонской кухней. Кроме того, после сегодняшних откровений я не думаю, что смогу вынести общество Йадона. Я так зла на него, что вот-вот начну кидаться кистями.

Люкел рассмеялся.

— Это добром не кончится, даже для принцессы. Пошли, Кэйс будет прыгать от восторга. Отец всегда готовит для гостей парадные блюда.

Люкел оказался прав.

— Она здесь! — запищала Кэйс, увидев принцессу. — Папа, готовь обед!

Джалла встретила супруга объятием и быстрым поцелуем. Она прошептала что-то на фьерделле, Люкел заулыбался и любовно погладил ее по плечу. Сарин с завистью наблюдала за ними, но постаралась взять себя в руки. Не пристало теоданской принцессе жаловаться на несправедливость королевских браков. Если Доми решил забрать ее мужа перед свадьбой, значит, он хотел направить ее мысли на другие дела.

Дядя Киин появился в дверях кухни, засунул кулинарную книгу в карман фартука и заключил Сарин в медвежьи объятия.

— Ты не смогла устоять перед чудесной кухней Киина?

— Нет, па, она проголодалась, — заявила Кэйс.

— Неужели? Присаживайся, ваше высочество, обед будет готов через несколько минут.

Трапеза протекала в том же духе, что и вчерашний ужин. Кэйс жаловалась на медлительность, с которой отец подавал еду, Даорн старался выглядеть взрослее и серьезнее сестры, а Люкел безжалостно дразнил обоих, как и полагалось старшему брату. Адиен вышел к столу поздно, рассеянно бормоча под нос серии чисел. Киин принес несколько исходящих горячим паром блюд и извинился за отсутствие жены: у нее оказалась назначена встреча.

Все наслаждались восхитительной едой и интересной оеседой, пока Люкел не решил поведать семейству о художественных талантах Сарин.

— Она открыла новый стиль абстракционизма, — серьезным тоном провозгласил любезный кузен.

— Правда? — спросил Киин.

— Правда. Хотя я не смог определить, что она пыталась заявить обществу, когда изобразила цветы в виде коричневого пятна, смутно напоминающего лошадь.

Сидящие за столом расхохотались, и Сарин покраснела. Но ей не стоило надеяться, что худшее позади: Эйш выбрал этот момент, чтобы бесповоротно предать свою хозяйку.

— Она называет это школой творческого ненаправления, — серьезно объяснил сеон глубоким, хорошо поставленным голосом. — Я думаю, что принцесса ощущает свою значимость, создавая работы, которые полностью исключают способность зрителей понять, что там нарисовано.

Киин не выдержал и согнулся в приступе смеха. Но вскоре мучениям Сарин пришел конец, и разговор перешел на другую тему, которая очень заинтересовала принцессу.

— Не бывает школы творческого ненаправления, — решительно заявила Кэйс.

— Не бывает? — поинтересовался ее отец.

— Нет. Есть школа импрессионизма, неорепрезентализма, школа абстрактного происхождения и школа ревиватионистов. И все.

— Неужели? — весело переспросил Люкел.

— Да. Было еще движение реалистов, но они ничем не отличались от неорепрезентализма. Они просто взяли другое название.

— Перестань выпендриваться перед принцессой, — пробурчал Даорн.

— Я не выпендриваюсь. Я хорошо образована.

— Нет, выпендриваешься. К тому же реализм совсем не одно и то же, что неорепрезентализм.

— Даорн, прекрати ворчать на сестру, — приказал Киин. — Кэйс, прекрати выпендриваться.

Кэйс насупилась, обиженно отодвинулась от стола и начала нечленораздельно бормотать себе под нос.

— Что она делает? — удивленно спросила Сарин.

— Она ругается на нас по-джиндоски, — непринужденно ответил Даорн. — Она всегда так делает, если ее переспорят.

— Она считает, что если знает несколько языков, то может задирать нос, — добавил Люкел. — Как будто это означает, что она самая умная в мире.

После его слов поток фраз изо рта белокурой девочки изменился, и пораженная принцесса узнала фьерделл. Но Кэйс не остановилась — она закончила речь коротким, но ехидно звучащим выражением. Вроде бы на дюладене.

— Сколько языков она знает? — изумленно спросила Сарин.

— Четыре или пять, если только в мое отсутствие она не выучила еще один, — отозвался Люкел. — Хотя скоро ей придется остановиться. Свордийские ученые утверждают, что человеческий разум способен вместить только шесть языков; потом он начинает их путать.

— Кэйс поставила себе целью доказать их ошибку, — вставил Киин. — И еще доесть последние крохи съестных запасов Арелона.

Девочка задрала нос, фыркнула и вернулась к еде.

— Они оба такие… образованные, — заметила Сарин.

— Не обольщайся, кузина. Они недавно проходили историю искусств, и эта парочка изо всех сил старалась перещеголять друг друга.

— Все равно.

Кэйс, все еще недовольная поражением, пробурчала что-то в тарелку.

— Что? — строго переспросил Киин.

— Я сказала, что если бы принц был здесь, он бы ко мне прислушался. Он всегда меня поддерживал.

— Он просто делал вид, — возразил Даорн. — Это называется сарказм, Кэйс.

Девочка показала брату язык.

— Он считал, что я красавица, и я ему нравилась. Он ждал, пока я вырасту, чтобы на мне жениться. Тогда я стала бы королевой и посадила бы вас в темницу, пока вы не признаете, что я всегда права.

— Он не мог на тебе жениться, дурочка, — оскалился Даорн. — Он женился на Сарин.

Должно быть, Киин заметил, как вытянулось лицо Сарин, стоило зайти речи о принце, потому что тут же строгим взглядом заставил детей притихнуть. Но было поздно. Чем больше принцесса слышала о Раодене, тем чаще ей вспоминался мягкий приветливый голос, долетавший до нее через сеонов за сотни миль. Ей вспоминались непринужденные, скачущие с темы на тему письма, рассказывающие о жизни в Арелоне, о доме, который он готовил к ее приезду. Она так хотела встретиться с ним, что уехала из Теода на неделю раньше. И все равно опоздала.

Возможно, ей следовало послушаться отца. Он неохотно согласился на брак дочери, хотя прекрасно понимал, что Теоду необходим прочный союз с новым арелонским правительством. Обе страны вели происхождение от одной расы и имели общее культурное наследие, но за последние годы контакты между ними практически прервались. Беспорядки после реода угрожали всем, хоть как-то связанным с элантрийцами, и теоданская королевская семья могла оказаться в опасности. Но сейчас, когда Фьерден снова стремился расширить свое влияние (и особенно после падения Дюладелской республики), стало очевидным, что либо Теод возобновит договор со старыми союзниками, либо встретит полчища вирна в одиночку.

Так что Сарин предложила брак между королевскими семьями. Отец поначалу сопротивлялся, но потом склонился перед логической силой ее доводов. Не бывает уз сильнее, чем узы крови, особенно если один из супругов — наследный принц. И неважно, что брачный контракт запрещал Сарин выходить замуж во второй раз: Раоден был молодым и сильным мужчиной. Все предполагали, что его ждут долгие годы жизни.

Тут принцесса заметила, что Киин обращается к ней.

— Что, дядя?

— Я спросил, не хочешь ли ты осмотреть Каи. Ты здесь уже несколько дней, пора познакомить тебя с городом. Уверен, что Люкел с удовольствием покажет тебе достопримечательности.

Молодой человек развел руками.

— Извини, отец. Я бы с радостью поводил нашу прекрасную кузину по Каи, но мы с Джаллой наметили встречу с одним из купцов; собираемся обсудить закупку шелка для продажи в Теоде.

— Вы пойдете вдвоем? — удивилась Сарин.

— Конечно. — Люкел бросил на стол салфетку и поднялся. — Джалла торгуется с заразительным пылом.

— Единственная причина, по которой он на мне женился, — с улыбкой добавила свордийка. — Люкел — истинный купец. Во всем ищет выгоду, даже в браке.

— Правильно, — засмеялся он, взяв жену под руку. — То, что она красавица и умница, мне даже и не пришло в голову. Спасибо за обед, отец, великолепно приготовлено. Всем хорошего дня.

Пара удалилась, не отрывая друг от друга взгляда. Даорн озвучил их выход, делая вид, что его тошнит.

— Фу. Папа, поговори с ними. Они такие приторные, что еда в горло не лезет.

— Наш дорогой братец совсем спятил, — согласилась Кэйс.

— Будьте терпеливыми, дети, — прервал их Киин. — Люкел женат всего месяц. Дайте ему немного времени, и он станет прежним.

— Я надеюсь, — протянула Кэйс — Меня от него тошнит.

Хотя Сарин не сказала бы, что девочка выглядит нездоровой: она набросилась на еду с прежним ожесточением.

Сидящий рядом с принцессой Адиен продолжал бормотать себе под нос. Его речь не отличалась разнообразием, в ней мелькали в основном числа да иногда проскальзывало слово «Элантрис».

— Я бы хотела осмотреть город, дядя. — Бормотание мальчика напомнило Сарин о ее давнем желании. — Особенно Элантрис. Я хочу увидеть, из-за чего ведется столько яростных споров.

Киин потер подбородок.

— Ну, — медленно произнес он. — Думаю, что близнецы покажут тебе округу. Они знают, как добраться до Элантриса, а заодно я ненадолго от них избавлюсь.

— Близнецы?

Киин улыбнулся.

— Так их прозвал Люкел.

— Мы ненавидим, когда нас так называют, — отрезал Даорн. — Мы не близнецы — мы совсем не похожи.

Сарин пристально оглядела обоих детей, одинаковые копны их светлых волос, упрямые лица, и тоже улыбнулась.

— Ни капельки не похожи, — подтвердила она.

Стена Элантриса нависала над Каи, как суровый часовой. Только оказавшись у подножия, принцесса осознала, насколько внушителен город. Она была во Фьердене, и ее поразили укрепленные города-крепости этой страны, но они не шли ни в какое сравнение с Элантрисом. Стена была настолько высокой, ее поверхность настолько гладкой — с первого вгляда становилось ясно, что ее создавали руки не обычных людей. Всю протяженность стены покрывали высеченные эйоны, многие из которых Сарин не смогла опознать, а она полагала себя хорошо образованной.

Дети подвели ее к массивному ряду ступенек, взбегавших к вершине стены. Великолепно обработанная, с многочисленными арками и смотровыми площадками, лестница производила царственное впечатление. А также наводила на мысли о заносчивости. Ступеньки определенно строились одновременно с городом, а значит, стена возводилась не как мера защиты, а для обособления. Только необычайно уверенные в себе люди решат создать непреодолимое укрепление, а потом пристроить снаружи лестницу.

Их уверенность в себе оказалась необоснованной, так как Элантрис пал. И все же, напомнила себе принцесса, не захватчики овладели городом, но что-то иное, непонятое до сих пор — реод.

Сарин остановилась на половине подъема, облокотилась на перила и оглядела с высоты Каи. Городок казался младшим братом Элантриса: он изо всех сил старался доказать свою значительность, но все равно проигрывал огромному соседу. В другом месте здания могли бы выглядеть внушительно, но по сравнению со спокойным величием Элантриса казались крохотными шавками.

«Шавки или нет, — напомнила себе принцесса, — мне надо сосредоточиться на Каи. Дни Элантриса в прошлом».

Несколько шаров света парили с наружной стороны стены — первые сеоны, увиденные ею в Арелоне. Сначала она обрадовалась, но потом припомнила слухи. Раньше шаод не затрагивал сеонов, но с падением города все изменилось; теперь, когда шаод забирал человека, его компаньон терял разум. Они кружились без цели и смысла, как потерянные дети, держась неподалеку от попавших в Элантрис хозяев.

Сарин отвернулась от сеонов, кивнула детям и продолжила подъем. Ее задачей бесспорно оставался Каи, но принцессе хотелось увидеть великий город, прочувствовать его былую славу.

Поднимаясь, она провела рукой по высеченному на стене эйону. Линии равнялись ширине ее ладони, и нигде не чувствовалось швов. Она читала, что стена представляет собой небывалой величины монолит.

Только сейчас его участки крошились и трескались, особенно ближе к вершине. Чем выше они поднимались, тем больше им встречалось мест, где отсутствовали крупные куски камня, оставив за собой рваные раны, похожие на следы гигантских челюстей. Но ничто не могло испортить вида со стены — от него захватывало дух.

— Ох. — У Сарин закружилась голова.

Даорн настойчиво потянул ее за платье.

— Не подходи к краю.

— Все в порядке, — ответила она, но позволила мальчику оттянуть себя назад.

Эйш висел рядом и взволнованно мерцал.

— Может, вам лучше спуститься, госпожа. Вы плохо переносите высоту.

— Чепуха. — Принцесса чувствовала себя уже лучше. Тут она заметила сборище на вершине стены неподалеку. Над толпой возносился пронзительный голос, но она не могла разобрать слов. — Что там такое?

Близнецы недоуменно переглянулись.

— Не знаю, — ответил Даорн.

— Обычно здесь, кроме солдат, никого нет, — добавила девочка.

— Давайте посмотрим, — предложила Сарин.

Ей казалось, что она узнает акцент в голосе. Подойдя сзади к толпе, она получила подтверждение догадкам.

— Это джьерн! — воскликнула Кэйс. — Я хочу на него поглядеть!

И девочка исчезла в толпе. До Сарин донеслись удивленные, а порой разгневанные вскрики, когда Кэйс начала прокладывать себе путь. Даорн с завистью поглядел вслед сестре, но потом перевел взгляд на принцессу и остался с ней, как и полагалось добросовестному провожатому.

Мальчику не следовало волноваться, что он не увидит джьерна. Сарин повела себя более сдержанно, чем ее юная кузина, но ей тоже хотелось пробраться поближе к Хратену. Так что, подталкивая Даорна, она вежливо, но неумолимо протолкалась к передней линии толпы.

Хратен стоял на небольшом возвышении, встроенном в стену. Он повернулся к толпе спиной, но через плечо его слова легко доносились до слушателей — речь явно предназначалась для собравшихся, а не для жителей Элантри-са. Внимание Сарин тут же обратилось на жреца; город она успеет изучить позже.

— Посмотрите на них! — призвал джьерн, указывая на Элантрис. — Они потеряли право называться людьми. Это животные, не ведающие воли и желания служить властелину Джаддету. Они не знают бога и следуют только велениям своих похотей.

Сарин нахмурилась. Шу-Дерет учила, что единственным различием между людьми и животными является способность поклоняться богу, на фьерделле «Джаддет». Теория не была для принцессы новостью; отец заставил ее получить обширные знания по Шу-Дерет. Чего она не могла понять, так это зачем верховный жрец тратил время на элантрийцев. Чего он надеялся добиться, проклиная людей, которые и так лишились всего?

Одно было ясным. Если джьерн нашел причину проповедовать в Элантрисе, в ее обязанность входило защитить город. Сарин считала вполне возможным разрушить планы врага, даже не понимая их.

— …Как все знают, животные — низшие создания по сравнению с людьми в глазах Джаддета! — Речь Хратена близилась к завершению.

Сарин увидела ожидаемый шанс. Она широко распахнула глаза, придала лицу туповато-непонимающий вид и визгливым голосом спросила:

— Почему?

Жреп замолк. Принцесса вклинилась с вопросом в тот момент, когда он набирал воздух для последней фразы, и теперь над толпой повисло неловкое молчание. Джьерн запутался в словах, пытаясь вернуть проповедь в прежнее русло, но вмешательство Сарин уже успело испортить впечатление. Хратен повернулся к прихожанам, выискивая суровым взглядом глупца, который его прервал. Его внимание привлекло благостное, слегка недоуменное лицо Сарин.

— Что почему? — резко спросил он.

— Почему господин Джаддет считает, что животные — низшие создания?

Услышав «господин Джаддет», джьерн заскрипел зубами.

— Потому что в отличие от людей они умеют только следовать своим похотям.

Типичным следующим вопросом было бы: «но люди тоже следуют похотям», что дало бы Хратену возможность объяснить разницу между богобоязненным человеком и грешником, так что Сарин воздержалась.

— Но я слышала, что господин Джаддет поощряет наглость, — удивленно сказала она.

Взгляд джьерна приобрел подозрительность. Вопрос слишком близко затрагивал правду, чтобы такая простушка, какой выглядела Сарин, додумалась до него самостоятельно. Жрец догадывался, что с ним играют, но от него все равно требовался ответ — если не ради нее, то ради остальных собравшихся.

— Лорд Джаддет, — с нажимом произнес он, — поощряет амбицию, а не наглость.

— Но я не понимаю. Разве амбиция — это не служение нашим похотям? Почему господин Джаддет поощряет ее?

Хратен терял слушателей и знал это. Вопросы, задаваемые Сарин, звучали в столетнем споре против Шу-Дерет, но толпа не ведала о древних диспутах и научных опровержениях. Все, что они видели, — кто-то задавал жрецу вопросы, на которых у него не находилось убедительных ответов.

— Наглость не имеет ничего общего с похотью, — властно отрезал Хратен, надеясь вновь завладеть разговором. — Людей, которые служат империи Джаддета, ждет немедленная награда в этой жизни и на небесах.

Мастерский ход — жрец не только переменил тему, но и привлек внимание слушателей к другой идее. Награды нравились всем. К несчастью для фьерденца, Сарин еще не закончила.

— Значит, если мы служим Джаддету, наши похоти вознаграждаются?

— Никто не служит Джаддету, кроме вирна, — небрежно заметил джьерн, обдумывая ответ.

Принцесса улыбнулась; она надеялась, что он совершит подобную ошибку. Основным положением Шу-Дерет провозглашалось, что только один человек служит непосредственно Джаддету: религия обладала сложной структурой и напоминала феодальное правительство Фьердена древности. Ты служишь тем, кто выше тебя, они служат тем, кто выше их, и так до вирна, который служит лично Джаддету. Все служили империи Джаддета, но только один человек обладал достаточной святостью, чтобы прислуживать богу. Система порождала множество разнотолков, и дереитским жрецам часто приходилось поправлять прихожан, как сейчас Хратену.

К несчастью, он подарил Сарин прекрасную возможность.

— Никто не может служить Джаддету? — непонимающе переспросила она. — Даже ты?

Смешной довод, учитывая, что принцесса нарочно переврала смысл слов жреца. Сарин знала, что в споре о достоинствах веры не ей тягаться с джьерном. Но она и не собиралась оспаривать его учение, только подпортить проповедь.

Хратен вскинул голову, тут же осознав ошибку. Все приготовления пошли коту под хвост; к тому же толпа задумалась над последним вопросом.

Джьерн доблестно попытался сгладить промашку, переведя речь на более знакомую почву, но симпатии слушателей переметнулись к Сарин, и она вцепилась в них мертвой хваткой, которая удается только женщинам в отчаянном положении.

— Что нам делать? — вопрошала принцесса, качая головой. — Боюсь, что нам, простым людям, недоступны высокие рассуждения жрецов.

И на этом проповедь закончилась. Люди начали переговариваться между собой и расходиться, многие посмеивались над выходками жрецов и нелепостью религиозных постулатов. Сарин заметила, что большинство принадлежало к знати; судя по всему, джьерну стоило немалого труда затащить их на элантрийскую стену. Она злорадно ухмыльнулась, представляя попусту затраченные фьерденцем уговоры и подготовку.

Хратен наблюдал за тем, как тщательно организованное собрание разваливается у него на глазах. Он не пытался продолжить проповедь или обругать нечестивцев; злость и крики принесут больше вреда, чем пользы.

К немалому удивлению Сарин, джьерн отвернулся от расходящейся толпы и наградил ее любезным кивком. Не поклон, но подобный жест от дереитского жреца много значил: признание заслуженной победы, сдача позиций достойному противнику.

— Вы ведете опасную игру, принцесса.

— Вы еще убедитесь, что я прекрасный игрок, джьерн.

— Тогда до следующего раунда. — Хратен махнул невысокому светловолосому арелонцу в жреческой одежде и двинулся к спуску.

Во взгляде второго дереита не наблюдалось ни уважения, ни даже терпимости — в нем горела ненависть, и Сарин пробрала дрожь от ее тяжести. Жрец изо всех сил сжимал зубы, и принцессе показалось, что еще мгновение, и он придушит ее, а потом перекинет через перила. От одной мысли об этом у нее закружилась голова.

— Он меня беспокоит, — заметил Эйш. — Я встречал подобных людей, и ничего хорошего от них ждать не приходится. Плотину с тонкими укреплениями непременно когда-нибудь прорвет.

Сарин согласно кивнула.

— И он не фьерденец. Похоже, он слуга или помощник Хратена.

— Будем надеяться, что джьерн сумеет удержать своего пса на поводке, госпожа.

Принцесса открыла рот, но ее ответ прервал внезапный взрыв смеха. Она глянула вниз и обнаружила с хохотом катающуюся по проходу Кэйс — видимо, девочка с трудом дождалась, пока жрец не удалится на достаточное расстояние.

— Сарин, — задыхаясь выговорила она. — Это было здорово! Ты казалась такой глупой! А его лицо! Он стал краснее, чем папа, когда тот обнаружил, что я съела все его сладости. Он покраснел в тон своим доспехам!

— Мне он совсем не понравился, — серьезно добавил Даорн. Он стоял рядом с открытой частью парапета, наблюдая, как Хратен спускается по ступенькам. — Он какой-то… слишком строгий. Разве он не понял, что ты только притворялась дурочкой?

— Возможно. — Сарин знаком приказала Кэйс подняться и отряхнуть платье. — Но у него не было доказательств, так что пришлось ему делать вид, что разговор ведется всерьез.

— Папа говорит, что джьерн приехал обратить нас в Шу-Дерет, — задумчиво сказал мальчик.

— Правда?

Даорн кивнул.

— Еще он говорит, что боится, как бы Хратен не преуспел. Он говорит, что урожай в этом году не удался и многие люди остались без пищи. А если посевы и этого года взойдут плохо, следующей зимой будет еще хуже, а в тяжелые времена люди тянутся к тем, кто обещает перемены.

— Твой папа очень мудрый человек, Даорн, — ответила принцесса.

Небольшая стычка с верховным жрецом служила больше для разрядки; людские умы отличаются легкомыслием, и сегодняшний спор скоро забудется. Проповедь Хратена являлась частью большего плана, как-то связанного с Элантрисом, и Сарин чувствовала необходимость раскрыть его карты. Неожиданно припомнив первоначальную цель посещения элантрийских стен, принцесса приблизилась к парапету и взглянула на город под ногами.

Даже сейчас город производил незабываемое впечатление. Сочетание зданий и улиц, аллей и перекрестков — произведение искусства гигантских размеров. Многие арки рухнули, купола провалились, и даже стены домов выглядели, как будто вот-вот упадут. И все же Сарин могла сказать только одно: когда-то Элантрис был красив.

— Они такие грустные, — раздался сбоку голосок Кэйс. Девочка приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть за парапет.

— Кто?

— Они. — Кэйс указала на улицы внизу.

Там были люди — скорченные, едва шевелящиеся фигуры, которые сливались с темными улицами. Их стоны не долетали до вершины стены, но Сарин казалось, что она ощущает их в воздухе.

— Никто о них не заботится, — продолжала Кэйс.

— А как они едят? Кто-то должен их кормить.

Принцесса не могла хорошо рассмотреть фигуры, находящиеся внизу; видно было только то, что это люди. Или по крайней мере походят на людей; она читала много странных рассуждений об Элантрисе.

— Никто их не кормит, — ответил с другой стороны Даорн. — Они все уже умерли, так что им не дают еды.

— Но они должны как-то питаться, — возразила Сарин.

Кэйс покачала головой:

— Они мертвы, Сарин. Им не нужна пища.

— Возможно, они почти не двигаются, — решительно сказала принцесса, — но они точно не мертвые. Посмотри, вот те даже стоят.

— Нет, Сарин. Они тоже мертвые. Им не нужна еда, не нужен сон, и они не стареют. Они все умерли. — Голос девочки звучал непривычно серьезно.

— Откуда ты знаешь? — Сарин старалась не обращать внимания на слова детей, приписав их юному воображению. К несчастью, эти дети не раз доказали, что удивительно много знают.

— Я просто знаю. Поверь мне, они мертвые.

У принцессы мурашки побежали по коже, и она твердо приказала себе не поддаваться мистике. Бесспорно, элант-Рийцы казались странными, но вполне живыми. Должно быть другое объяснение.

Она снова оглядела город, пытаясь выкинуть из головы тревожные слова Кэйс. Взгляд принцессы остановился на двух людях, выглядевших менее жалкими, чем остальные. Она прищурилась: оба — элантрийцы, но кожа одного казалась гораздо темнее. Они стояли на крыше дома и выглядели способными передвигаться, в отличие от большинства фигур на площади. Что-то в них было особенное.

— Госпожа? — Встревоженный голос Эйша прозвучал прямо над ухом, и Сарин вдруг поняла, что перегнулась далеко за перила.

Вздрогнув, она посмотрела на землю далеко внизу; площадь начала расплываться перед глазами, принцесса пошатнулась… земля издалека манила ее…

— Госпожа! — Вскрик сеона вырвал ее из ступора. Сарин отшатнулась от парапета, присела на корточки и обняла руками колени. Некоторое время она глубоко втягивала воздух.

— Все в порядке, Эйш, — наконец вымолвила она.

— Мы уходим, как только вы придете в себя, — непререкаемо заявил Эйш.

Сарин рассеянно кивнула. Кэйс фыркнула:

— Казалось бы, с твоим ростом пора перестать бояться высоты.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Будь Дилаф собакой, он бы рычал. И пускал изо рта слюну. Артет выглядел горадо хуже, чем после первого посещения элантрийской стены.

Хратен обернулся взглянуть на город. Они почти дошли до часовни, но огромная стена продолжала возвышаться над ними. Где-то на ее вершине стояла молодая женщина, которая не только довела его до бешенства, но и безвозвратно испортила планы на сегодня.

— Она великолепна, — поневоле признал верховный жрец.

Как и полагалось истинному фьерденцу, он не любил жителей Теода. Пятьдесят лет назад, после небольшого недоразумения, Теод выслал со своей территории дереитских священников и с тех пор упорно отказывал им в праве вернуться.

Теоданский король собирался прогнать вслед за ними и фьерденских послов, но тем едва удалось удержать позиции. Ни единый житель страны не исповедовал Шу-Дерет, а королевская семья славилась остроумными нападками на Дерети.

И все же джьерна воодушевила встреча с принцессой, которая смогла легко разрушить его замысел. Он так долго проповедовал Шу-Дерет, так преуспел в искусстве управлять мнением толпы, что Хратену становилось все труднее найти достойного противника. Успех в Дюладеле полгода назад подтвердил, что при должном усилии перед ним не устоит даже целое государство.

К несчастью, Дюладел проявил слишком слабое сопротивление. Дьюлы отличались открытой, доброжелательной натурой и оказались неспособны дать серьезный отпор. В конце, когда поверженное правительство рухнуло к его ногам, Хратен почувствовал себя обманутым. Переворот прошел чересчур легко.

— Да, очень впечатляюще, — повторил джьерн.

— На ней лежит большее проклятие, чем на остальных, — прошипел Дилаф. — Она принадлежит к ненавистному для властелина Джаддета народу!

Так вот что его беспокоило. Многие фьерденцы считали, что у жителей Теода нет надежды. Глупо, конечно: эту легенду придумали, чтобы создать почву для ненависти к древним врагам. И все же многие, среди них Дилаф, свято в нее верили.

— Джаддет ненавидит только тех, кто ненавидит его, — спокойно ответил Хратен.

— Они ненавидят господа!

— Большинство никогда не слышало проповеди во имя Джаддета, артет. Их король — другое дело; он проклят за изгнание наших жрецов. Но у простых людей не было выбора. Мы начнем строить планы по проникновению в Теод после того, как покорим воле Джаддета Арелон. Одна страна не выстоит против напора всего цивилизованного мира.

— Мы уничтожим Теод! — пророческим тоном выкрикнул Дилаф. — Джаддет не станет ждать, пока наши артеты пытаются донести его слово до каменных сердец теоданцев.

— Властелин Джаддет воскреснет, только когда все государства объединятся под властью Фьердена, артет. — Верховный жрец прервал свое созерцание Элантриса и направился ко входу в часовню. — Включая Теод.

Ответ Дилафа был едва слышен, но каждое слово звучало в ушах Хратена гулким набатом.

— Может быть, — прошептал арелонский жрец. — Но есть и другой путь. Властелин восстанет, когда все живые души объединятся; теоданцы перестанут быть препятствием, если мы уничтожим их. Когда последний житель этой страны испустит предсмертный вздох, когда элантрийцы исчезнут в пламени с лица Сиклы, тогда люди последуют за вирном. И придет Джаддет.

Хратену речи артета не пришлись по душе. Джьерн приехал спасти Арелон, а не спалить его. Свержение монархии может стать необходимым, и, возможно, ему придется пролить кровь несогласной знати, но итогом станет искупление целого народа. Для верховного жреца объединение людей означало обращение их к Дерети, а не убийство неверных.

Хотя он мог заблуждаться в своих убеждениях. Вирн выказывал не больше терпения, чем Дилаф: доказательством служили опущенные ему три месяца. При этой мысли Хратена охватило сильное беспокойство — если ему не удастся обратить Арелон, страну уничтожат.

— Великий Джаддет под нами, — прошептал он.

Верховный жрец позволял себе помянуть божье имя всуе только в крайних случаях. Прав он или нет, но джьерн не желал замарать руки кровью целого королевства, пусть и еретического. Он должен добиться успеха.

К счастью, проигрыш теоданской девчонке оказался не таким полным, как она себе вообразила. Когда Хратен прибыл на условленное место (просторный кабинет в одной из лучших таверн Каи), его поджидали многие из приглашенных дворян. Речь на стене Элантриса была только частью акции по их обращению.

— Приветствую вас, ваши светлости, — кивнув в знак приветствия, сказал джьерн.

— Не надо делать вид, что мы друзья, жрец, — откликнулся Идан, один из наиболее голосистых молодых дворян. — Ты обещал, что твои проповеди принесут нам власть. Пока что мы наблюдали только сплошное смятение.

Хратен пренебрежительно махнул рукой.

— Мою речь прервала девчонка, у которой и одной-то мысли в голове отродясь не бывало. Говорят, что принцесса с трудом отличает правую руку от левой. Я не ожидал, что она сумеет понять мою проповедь; только не говорите мне, что вы, лорд Идан, испытываете похожие трудности.

Идан покраснел.

— Конечно нет, сударь. Просто… Я не вижу, каким образом обращение людей к Дерети способно усилить наше влияние.

— Власть, ваша светлость, приходит с пониманием противника.

Верховный жрец прошелся по комнате, выбирая место, где присесть. Дилаф следовал за ним, как тень. Многие джьерны предпочитали стоять, подавляя слушателей своим ростом, но Хратену нравилось разговаривать сидя. Очень часто это заставляло собравшихся, особенно тех, кто остался стоять, чувствовать себя неуютно. Им начинало казаться, что тот, кто так непринужденно сумел завоевать их внимание, прочно держит бразды правления в своих руках.

Следуя его примеру, Идан и остальные также расселись по местам. Хратен сцепил пальцы на груди и молча оглядел собравшихся. Его взгляд упал на богато одетого мужчину, лет около сорока, наиболее заметным отличием которого являлось крупное родимое пятно на лице.

Хратен сдвинул брови; он не помнил, чтобы приглашал герцога Телри на сегодняшнюю встречу. Герцог был одним из самых влиятельных арелонцев, а верховный жрец рассылал приглашения только молодежи: ей, как правило, не терпелось проявить себя, и она легко поддавалась на уговоры. Джьерн не предполагал, что его ждет успех среди высшей знати, но раз его почтил присутствием один из власть имущих, придется особенно следить за своими словами; возможно, наградой окажется выгодный союз.

— Ну? — наконец не выдержал Идан, ерзая под тяжелым взглядом жреца. — Кто они? Кто ваши противники?

— Элантрийцы. — Верховный жрец почувствовал, как вытянулся позади него Дилаф.

Молодой придворный хмыкнул и переглянулся с товарищами.

— Элантрийцев нет уже более десяти лет, фьерденец. Они не представляют угрозы.

— Неверно, молодой лорд, они еще живы.

— Если подобное существование можно назвать жизнью.

— Я не имею в виду жалкие отбросы, которые обитают в городе, — продолжал Хратен. — Я говорю об элантрийцах, все еще живущих в умах людей. Скажи мне, доводилось тебе встречать человека, который ждал бы их возвращения?

Идан задумался, и усмешка сползла с его лица.

— Правлению Йадона далеко до абсолютной власти. Он скорее регент, чем король. Люди не ожидают, что он удержится на троне надолго, — они ждут возвращения своих элантрийцев. Многие считают реод фальшивкой, своего рода проверкой, которая покажет, кто останется верным старой религии. Вы все слышали, как люди перешептываются об Элантрисе.

Слова Хратена не были пустыми домыслами: он пробыл в Каи недолго, но потратил время с пользой и держал глаза открытыми. Конечно, он преувеличивал, но тем не менее подобные настроения имели место.

— Йадон не замечает опасности, — снова заговорил жрец. — Он не видит, что его власть еле терпят; король считает, что его везде принимают с распростертыми объятиями. Пока перед людьми стоит наглядное напоминание о мощи Элантриса, они будут испытывать перед ней страх, а пока они боятся кого-то больше, чем короля, никто из вас не получит власти. Ваши титулы — подарок короля, ваше могущество связано с ним. Если он окажется беспомощен, то и вы вместе с ним.

Теперь они слушали внимательно. В сердце каждого дворянина живет неуверенность в себе. Хратену еще не доводилось встречать аристократа, который не был бы убежден, что крестьяне потешаются над ним за спиной.

— Шу-Корат не понимает опасности. Кораиты не пытаются обособиться от элантрийцев и впустую разжигают ложные надежды публики. Как ни странно, народ надеется на возвращение прежних богов. Они рисуют себе картины былого величия, а прошедшее десятилетие окрасило их воспоминания в розовый цвет. Людям нравится верить, что раньше жизнь была лучше. Если вы хотите добиться беспрекословной власти над Арелоном, мои знатные друзья, то вам необходимо развеять глупые надежды толпы. Вы должны найти способ освободить их из пут элантрийцев.

Молодой Идан кивнул в знак согласия. Хратен недовольно поджал губы: молодой придворный слишком легко дал себя уговорить. Как часто случалось, наиболее активный оказался наименее стойким. Не обращая внимания на Идана, жрец оглядел остальных. Они выглядели задумчивыми, но не убежденными до конца. Более рассудительный Телри тихо сидел позади, поглаживая крупный рубин перстня, и оценивающе рассматривал Хратена.

Их неуверенность служила хорошим знаком. Джьерна не интересовали пустобрехи наподобие Идана — их легко убедить, но легко и потерять.

— Скажите мне, граждане Арелона, — верховный жрец решил зайти с другого конца, — вы бывали в восточных странах?

Некоторые кивнули. За последние годы многие арелонцы посетили Восток, путешествуя по древним землям Фьерденской империи. Хратен подозревал, что новоиспеченная аристократия Арелона горела желанием проявить свою утонченность, налаживая связи с такими государствами, как Сворден, — культурным центром Востока.

— Если вы видели могущественные восточные страны, друзья мои, тогда вы понимаете, какое влияние подарит вам сотрудничество с дереитскими жрецами.

Влияние — это слабо сказано. Ни один король к востоку от Датрекских гор не всходил на престол без твердых доказательств верности Шу-Дерет, а наиболее почетные и прибыльные позиции в правительствах отходили рьяным последователям Джаддета.

Слова Хратена содержали обещание, и независимо от того, что еще будет обсуждаться сегодня, независимо от прочих доводов верховного жреца, именно оно обеспечит их поддержку. Ни для кого не являлось секретом, что дереит-ские жрецы активно интересуются политикой, и большинство знало, что для успешной карьеры необходимо приобрести поддержку церкви. Поскольку арелонскую знать интересовало только обещание будущей власти, глупые наскоки теоданской девчонки были им нипочем. Этих людей не смутить религиозным диспутом: что Шу-Корат, что Шу-Дерет — для них не имело значения. Им требовалось заверение, что неожиданный поток набожности с их стороны принесет со временем ощутимое благоденствие.

— Достаточно играть словами, жрец, — заговорил Рамир, один из молодых дворян. Второй сын незначительного барона, он обладал острым эйонским носом, хищным лицом и заслуженной славой брать быка за рога. — Я жду конкретных посулов. Ты хочешь сказать, если мы обратимся к Дерети, то получим увеличение вкладов?

— Джаддет вознаграждает своих последователей, — неопределенно откликнулся Хратен.

— И как он вознаградит нас? В нашем королевстве секта Шу-Дерет не имеет веса.

— Лорд Джаддет властвует повсюду, — пропустив мимо ушей высказанную дерзость, ответил джьерн. И добавил: — Я согласен, что пока у нас немного последователей в Арелоне. Но мир постоянно меняется, а устоять перед империей Джаддета невозможно. Вспомните Дюладел, друзья мои. Мы не трогали Арелон, потому что обращение вашей страны требует больших усилий. — Ложь, но весьма умеренная. — И главное препятствие — Элантрис. Стоит стереть память о нем из людских умов, и они начнут тянуться к Шу-Дерет. Шу-Корат слишком вяла, слишком беззуба. Джаддет займет их мысли, и люди станут искать примеры для подражания среди аристократии — среди тех, кто следует идеалам Дерети.

— И мы будем вознаграждены? — упорно переспросил Рамир.

— Народ не потерпит правителей-иноверцев. Как показала недавняя история, монархи не вечны.

Рамир откинулся на спинку кресла и обдумывал услышанное. Хратену приходилось тщательно подбирать слова; существовала возможность, что не все из пришедших поддержат его, и он не хотел подарить им лишних улик. Как бы пренебрежительно ни относился король Йадон к религии, заговоров он не потерпит.

Позже, когда верховный жрец убедится в верности дворян, он сможет высказать более весомые обещания. И несмотря на наговоры неприятелей, на обещания Хратена можно было положиться. Как бы его ни отвращала мысль о сотрудничестве с людьми, чью поддержку можно купить, нерушимой заповедью Шу-Дерет считалось, что амбиции надо вознаграждать. К тому же кичиться своей честностью очень выгодно — особенно когда возникает необходимость солгать.

— Потребуется время, чтобы искоренить одну религию и насадить другую, — протянул Варен, стройный юноша с копной таких светлых, что они казались белыми, волос. Он был известен своей набожностью, и Хратен удивился, когда заметил его сидящим рядом с кузеном Иданом. Видимо, его приверженность Шу-Корат исходила скорее из поиска политических преимуществ, чем из истинной веры. Перетянуть его на свою сторону окажется большой помощью для Фьерденской империи.

— Ты удивишься, юный лорд Варен. До недавних пор Дюладел оставался гнездом одной из самых древних религий. Сейчас, но записям Фьердена, эта религия исчезла с лица земли, по крайней мере в чистом виде.

— Да, но падение веры Джескера и Дюладелской республики назревало годами, если не столетиями.

— Однако ты не можешь отрицать, что когда перемены назрели, они произошли очень быстро.

Варен задумался.

— Верно.

— Падение Элантриса тоже случилось мгновенно, — продолжал жрец. — Перемены могут происходить моментально, лорд Варен, — но готовые к ним люди получат немалую выгоду. Ты говоришь, что падение Джескера зрело годами… Я могу ответить, что Корати движется к закату не менее долго. Раньше она процветала по всему востоку, сейчас же ее влияние ограничивается Арелоном и Теодом.

Варен размышлял. Он казался умным и склонным к точности юношей, и на него действовала логика Хратена. Возможно, жрец вынес ошибочное суждение об арелонской знати. Никто из ее представителей не показал себя таким же безнадежным, как король, а многие выглядели весьма многообещающими. Может быть, они понимали собственное шаткое положение: народ голодал, аристократия не имела опыта об ращения с ним, а теперь на них обратился тяжелый взгляд Фьерденской империи. Когда ударит буря, большинство арелонцев начнет метаться, подобно перепуганным кроликам.

Но на спасение этих дворян стоило тратить силы.

— Господа, я надеюсь, что вы рассмотрите мои предложения с большей мудростью, чем король Йадон, — произнес Хратен. — Наступают трудные времена, и тех, кто не имеет за спиной поддержки церкви, ждут в ближайшие месяцы тяжкие испытания. Помните, кто я и кого представляю.

— Помните об Элантрисе, — прошипел позади Дилаф. — Не забывайте об этом колодце мерзости, который отравляет нашу страну. Он спит и коварно ожидает своего часа. Он хочет захватить вас и затащить в свои объятия. Вы должны очистить мир от него, прежде чем он очистит его от вас.

Установилась неловкая тишина. Наконец — внезапное выступление артета смазало эффект его речи — Хратен откинулся в кресле и сцепил на груди пальцы, показывая, что встреча окончена. Дворяне покидали комнату, по их встревоженным лицам ясно читалось, что они понимают нелегкий выбор, перед которым поставил их верховный жрец. Хратен смотрел, как они расходятся, и прикидывал, с кем можно будет безопасно связаться снова. Идан придет к нему, а с ним и его последователи. Возможно, также и Рамир, если джьерну удастся встретиться с ним наедине и заверить в поддержке. Еще пара похожих на Рамира, и, наконец, Варен. В глазах юноши читалось уважение, и Хратен ожидал от него очень многого.

Все они были политически слабой, незначительной группировкой, но они положат начало. Когда Шу-Дерет начнет набирать сторонников, более важные персоны поддержат жреца своим весом в обществе. И когда страна наконец рухнет под давлением неспокойного правления, экономической нестабильности и военной угрозы, Хратен вознаградит своих последователей должностями в новом правительстве.

Ключ к успеху все еще сидел в углу комнаты, молча наблюдая за жрецом. Герцог Телри сохранял величественный и спокойный вид, но слава о его любви к излишествам сулила огромный потенциал.

— Милорд Телри, на минуту, если можно, — попросил Хратен, вставая с кресла. — У меня имеется особое предложение, которое может вас заинтересовать.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Сюл, я не думаю, что это хорошая идея, — вялым шепотом возражал Галладон, скорчившись на корточках рядом с Раоденом.

— Тихо, — приказал принц.

Он выглянул из-за угла на площадь. Банды прослышали, что он завербовал Мареша, и решили, что создается шайка-соперник. Вчера, когда Раоден с дьюлом пришли взглянуть на новичков, их уже поджидали люди Аандена и устроили им враждебный прием. К счастью, обошлось без переломанных костей и ушибленных пальцев, но все равно на сей раз принц решил использовать деликатный подход.

— Что, если нас опять поджидают? — спросил дьюл.

— Вполне возможно. Поэтому не шуми и иди сюда.

Раоден выскользнул из-за угла в переулок, потихоньку жалея себя. Палец болел, ладони ныли, а на руке образовался синяк, вдобавок его неотступно терзал голод. Галладон вздохнул:

— Мне еще не настолько приелось загробное существование, чтобы я был готов променять его на бесконечную боль. Коло?

Принц с многострадальным видом повернулся к другу:

— Послушай, в один прекрасный день ты распрощаешься со своим знаменитым пессимизмом, и вот тогда Элантрис наконец рухнет. От удивления.

— Пессимизмом? — не переставал шепотом возмущаться дьюл, пока они крались по переулку. — Я — пессимист? Дьюлы — самые жизнерадостные, приятные в общении люди на всем Опелоне! Каждый день мы встречаем… Сюл! Не смей убегать, когда я высказываюсь в свою защиту!

Раоден не обращал на приятеля внимания. Он также пытался не обращать внимания на свои многочисленные болячки, чему немало способствовали новые кожаные ботинки. Несмотря на недоверие Галладона, Мареш похвалялся не впустую. Ботинки (из переплетов книг в кабинете дьюла) оказались устойчивыми, с твердой подошвой, но мягкими, прекрасно подходили по размеру и совсем не натирали.

Раоден с опаской выглянул из-за угла и осмотрел площадь. Он не заметил бойцов Шаора, но они могли скрываться поблизости. Увидев, что ворота открылись, принц взбодрился, но тут же охнул от удивления, когда солдаты элантрийской гвардии впихнули в них сразу троих закутанных в белые саваны людей.

— Трое? — вслух удивился Раоден.

— Шаод непредсказуем, сюл.

— Это меняет дело, — с раздражением отозвался принц.

— Очень хорошо. Пошли, оставим сегодняшние подношения другим бандам. Коло?

— Как? Ты хочешь упустить такую прекрасную возможность? Ты меня разочаровал.

Дьюл проворчал что-то непонятное, и Раоден ободряюще хлопнул его по плечу.

— Не волнуйся, у меня есть план.

— Уже?

— Придется поспешить — в любую минуту один из них сделает первый шаг, и наш выход пропадет.

— Ладно. Что ты собираешься делать?

— Ничего. А вот ты совершишь небольшую прогулку по площади.

— Что? — вскрикнул дьюл. — Сюл, ты опять ведешь себя как каяна. Если я туда выйду, меня увидят громилы!

— Именно, — улыбнулся принц. — Убегай побыстрее, дружище. Мы же не хотим, чтобы тебя поймали.

— Ты не шутишь? — В голосе Галладона нарастала тревога.

— Представь себе. А теперь двигай — уводи их влево, а остальное я беру на себя. Мы встретимся там, где оставили Мареша.

Галладон проворчал что-то насчет «не стоит всего вяленого мяса в мире», но позволил выпихнуть себя на площадь. В ту же секунду из здания, где обычно прятались люди Шаора, послышалось рычание, и оттуда выскочили громилы, забыв в приливе праведного гнева про новичков.

Дьюл послал Раодену испепеляющий взгляд и припустил по боковой улице, уводя за собой шайку. Принц выждал мгновение и выбежал на середину площади, хватая ртом воздух и изображая усталость.

— Куда он побежал? — накинулся Раоден на новичков.

— Кто? — недоуменно спросил один из троицы.

— Высокий дьюл! Быстрее, куда он свернул? У него лекарство!

— Лекарство? — Удивлению другого не было предела.

— Конечно. Огромная редкость, но его должно хватить на всех нас, если вы только скажете мне, куда он побежал. Неужели вы не хотите выбраться отсюда?

Один из новичков вытянул дрожащий палец и ткнул в том направлении, куда скрылся Галладон.

— Пошли, — скомандовал принц. — Если не поторопиться, мы его никогда не найдем!

И пустился бежать.

Троица на мгновение застыла на месте, но потом, увлеченная настойчивостью Раодена, последовала за ним. Все трое шагнули на север, что делало их добычей Шаора; остальные шайки могли только наблюдать, как новички скрываются за углом.

— Что ты умеешь? — спросил Раоден.

Женщина пожала плечами.

— Меня зовут Маа, господин. Я простая домохозяйка, У меня нет никаких особых навыков.

Принц фыркнул.

— Если ты типичная домохозяйка, то должна уметь все. Умеешь вязать?

— Конечно, господин.

Раоден задумчиво кивнул.

— А ты? — обратился он к одному из мужчин.

— Рийл, работник. Я всю жизнь занимался постройками на плантации хозяина.

— Таскал камни?

— Поначалу, господин. — Мужчина отличался крепкими руками и простоватым лицом рабочего, но взгляд говорил об остром уме. — Я не пропускал ни одного путешественника, пытался у них разузнать что-то новенькое. Надеялся, что хозяин отдаст меня в обучение.

— Ты староват для ученика.

— Знаю, господин, но я не терял надежды. Немногие из крестьян могут позволить себе мечты, даже такие незамысловатые.

Раоден снова кивнул. По выговору мужчина не походил на крестьянина, но многие арелонцы отличались правильной речью. Десять лет назад Арелон был страной открытых возможностей, и большинство населения получало хотя бы начальное образование. Теперь многие придворные жаловались, что обучение портит чернь, благополучно позабыв, что не так давно сами вышли из низших слоев.

— Ладно, как насчет тебя? — Принц перешел к последнему новичку.

Тот был мускулистым мужчиной с не раз перебитым носом. Он смерил Раодена взглядом и поинтересовался:

— Прежде чем я отвечу, объясни, почему я должен тебя слушаться?

— Потому что я только что спас тебе жизнь.

— Ничего не понимаю. Что случилось с тем другим парнем?

— Он скоро придет.

— Но…

— На самом деле мы за ним не гонялись. Мы пытались увести вас троих от опасности. Мареш, объясни, пожалуйста.

Ювелир обрадовался возможности поговорить. Отчаянно жестикулируя, он рассказал о своем спасении два дня назад, причем из его слов получалось, что он находился на грани смерти, пока не появился Раоден и не спас его. Принц усмехнулся: Мареш, несомненно, обладал поэтической душой. Речь мастера звучала как по нотам, голос его взлетал и падал, и Раоден, заслушавшись, сам поверил в собственный героизм.

Мареш закончил заявлением, что господину Духу можно доверять, и призывал прислушиваться к его советам. Его речь убедила даже новичка с перебитым носом.

— Меня зовут Саолин, господин Дух, — сказал он. — Я служил в личном легионе графа Иондела.

— Я знаю Иондела, — кивнул принц. — Хороший человек, до получения титула сам был воякой. Ты, должно быть, прошел отличную подготовку.

— Мы — лучшие воины в стране, — гордо согласился Саолин.

Раоден улыбнулся.

— В нашей несчастной стране прослыть лучшими воинами несложно. Тем не менее я бы выставил легион Иондела против любой армии: вы всегда отличались понятием о воинской чести, выучкой и дисциплиной. Как и ваш командир. Пожалование ему титула — один из немногих разумных поступков Йадона.

— Как я понимаю, господин, у короля не оставалось выбора. — Саолин улыбнулся, показав щербатый рот. — Иондел скопил внушительное состояние, чему немало способствовал его величество, нанимая войска графа.

— Верно, — рассмеялся Раоден. — Ну, Саолин, я рад, что ты с нами. Мы будем чувствовать себя гораздо спокойнее с опытным воином, да еще с твоими навыками.

— Как пожелаете, ваша милость. — Солдат перешел на серьезный тон. — Я предлагаю вам свой меч и верность. Из религии я понимаю только молитвы, к тому же понятия не имею, что здесь творится, но… Тому, кто хорошо отзывается о лорде Ионделе, я доверяю.

Принц хлопнул его по плечу и решил не напоминать бравому воину, что у того не имелось при себе меча.

— Я принимаю твою клятву, дружище. Спасибо. Но должен предупредить, что ты взялся за нелегкое дело. Я успешно обрастаю врагами, и тебе придется постоянно быть настороже на случай неожиданного нападения.

— Я понимаю, господин. Но, клянусь Доми, я вас не подведу!

— А что будет с нами, господин? — спросил Рийл.

— Вам я поручу очень важное дело. Посмотри вверх и скажи мне, что ты видишь.

Строитель непонимающе поднял взгляд к небу.

— Ничего не вижу, господин. Что там?

— В том-то и дело, Рийл, — засмеялся принц. — Крыша провалилась, и, судя по всему, довольно давно. В остальном это один из самых просторных и хорошо сохранившихся домов. Как ты думаешь, твоего опыта хватит, чтобы залатать крышу?

Рийл гордо вскинул голову.

— Без сомнения, господин. У вас есть материалы?

— В том-то и загвоздка. В Элантрисе древесина либо прогнила, либо рассыпалась в щепки.

— Плохо, — согласился Рийл. — Но если высушить щепки, а потом смешать их с глиной…

— Вы понимаете, что вам досталась трудная работа?

— Мы постараемся, господин, — заверила его девушка, которую звали Маа.

— Отлично. — Раоден одобрительно кивнул. Он старался держаться уверенно, и новички прислушались к нему, ища хоть каплю надежности в новом мире. Оставалось надеяться, что со временем они станут ему доверять.

— А теперь, — продолжал принц, — Мареш, объясни нашим новым друзьям, что значит быть элантрийцами. Я не хочу, чтобы Рийл свалился с крыши прежде, чем осознает, что сломанная шея не положит конец боли.

— Да, господин. — Мареш глаз не мог оторвать от подношений, лежащих на участке пола почище. Голод уже давал о себе знать.

Раоден оставил себе немного еды и кивком указал на оставшееся:

— Разделите между собой. Откладывать на будущее не стоит; голод начинает ощущаться немедленно, и лучше мы съедим все сейчас, чем будем пускать слюни.

Трое новичков кивнули в знак согласия, и Мареш повел рассказ об ограничениях, которые накладывает жизнь в Элантрисе, попутно раздавая еду. Раоден отвернулся и предался своим мыслям.

— Сюл, моя мама в тебя бы влюбилась. Она все время жаловалась, что я недостаточно двигаюсь, — с этими словами в комнату ввалился Галладон.

— Рад тебя видеть, дружище, — заулыбался принц. — Я уже начал беспокоиться.

Дьюл фыркнул.

— Я не заметил, чтобы ты сильно переживал, когда выталкивал меня на площадь. С червяком на крючке и то обращаются человечнее. Коло?

— Но из тебя получилась великолепная наживка! К тому же план сработал. Новички у нас, а на тебе ни царапины.

— Псы Шаора были крайне разочарованы, могу тебя заверить.

— Как ты от них отделался?

Раоден протянул другу ломоть хлеба. Галладон внимательно осмотрел его, разломил пополам и предложил половину принцу, но тот поднял в отказе руку.

Дьюл передернул плечами, как бы говоря, «ладно, голодай, если хочешь», и откусил кусок.

— Заманил их в дом с провалившейся лестницей и выскочил через заднюю дверь. Когда они туда вошли, я кинул на крышу парочку камней. После последнего приключения они решили, что я провернул тот же трюк; скорее всего, все еще ожидают на обломках.

— Гладко сошло, — одобрил принц.

— Кое-кто не оставил мне выбора.

Галладон продолжал трапезу в тишине, прислушиваясь, как новички обсуждают поставленные перед ними задачи.

— Ты собираешься говорить это всем? — шепотом спросил он Раодена.

— Что «это»?

— Сюл, ты им успешно внушил, что на их плечи легла жизненно важная миссия, как с Марешем. Ботинки — это здорово, но без них еще никто не умирал.

Раоден передернул плечами.

— Люди стараются, если знают, что их труд ценят.

— Они правы, — после недолгой паузы произнес дьюл.

— Кто?

— Остальные банды. Ты собираешь собственную шайку.

Раоден покачал головой.

— Это только начало, крошечная часть плана. Никто в Элантрисе не занимается делом — все либо дерутся из-за еды, либо предаются жалости к себе. Городу необходима реальная цель.

— Здесь живут мертвецы, сюл. Какая у нас может быть цель, кроме страданий?

— В том-то и дело. Все убеждены, что их жизнь закончилась, а на самом деле у них всего лишь остановилось сердце.

— Остановка сердца — довольно верный признак, — сухо заметил Галладон.

— Не в нашем случае, дружище. Мы должны убедить себя, что жизнь продолжается. Не всю нашу боль принес шаод; снаружи я тоже видел потерявших надежду людей, и их души становятся такими же искалеченными, как бедняги на площади. Если мы сможем вернуть элантрийцам хоть каплю надежды, их жизнь улучшится как по волшебству. — Он подчеркнул слово «жизнь», глядя Галладону в глаза.

— Другие банды не станут сидеть сложа руки и смотреть, как ты утаскиваешь их подношения, сюл. Им твоя игра очень скоро надоест.

— Мы подготовимся к их недовольству. — Раоден обвел рукой просторное помещение, в котором они находились. — У нас появилась подходящая база для операций, тебе так не кажется? Эта комната занимает большую половину здания, но в задней части есть много других, поменьше.

Галладон прищурился на облака.

— Ты бы мог выбрать помещение с крышей.

— Я знаю, — кивнул принц. — Но мне подходит именно это. Интересно, что здесь было раньше?

— Кораитская церковь.

— Откуда ты знаешь?

— Я испытываю особое чувство, сюл.

— Но откуда в Элантрисе взялась кораитская церковь? Элантрийцы сами считались богами.

— Снисходительными богами. Я слыхал, что в Элантрисе есть часовня Корати, самая красивая в мире. Ее построили в знак дружбы с Теодом.

— Очень странно. — Раоден покачал головой. — Получается, чужие боги построили храм Доми.

— Как я и говорил, элантрийцы не придавали особого внимания своему статусу. И не заставляли людей поклоняться себе; они и так не сомневались в собственной божественности. Пока не грянул реод. Коло?

— Ты много знаешь, Галладон.

— Это не преступление, — фыркнул дьюл. — Ты прожил в Каи всю жизнь, сюл. Чем выпытывать, откуда мне все известно, лучше бы ты задумался, почему сам не знаешь многих вещей.

— Согласен. — Раоден оглянулся на новичков. Мареш все еще увлеченно объяснял, какие опасности грозят им в Элантрисе. — Его еще надолго хватит. Пошли, я хочу кое-что сделать.

— Мне придется бегать? — страдальческим голосом вопросил дьюл.

— Только если нас заметят.

Раоден не сразу узнал Аандена. Шаод сильно изменил его, но принц гордился отличной памятью на лица. Так называемый элантрийский барон оказался коротышкой с внушительным брюшком и несомненно фальшивыми висячими усами. Аанден не походил на человека знатных кровей, но, с другой стороны, немногие из знакомых Раодену дворян выглядели образцами аристократии.

Тем не менее бароном Аанден не являлся. Человека, сидящего на золотом троне и правящего двором среди болезненного вида элантрийцев звали Таан. Он был одним из искуснейших скульпторов Каи, но титула так и не получил. Конечно, король до возведения на трон тоже был простым торговцем; не иначе, оказавшись в Элантрисе, Таан воспользовался случаем.

Прожитые в городе годы его не пощадили. Самозваный арон что-то бессвязно лепетал, обращаясь к своей свите отверженных.

— Он сумасшедший? — Раоден скорчился под окном, через которое они наблюдали за шайкой.

— У каждого свой способ примириться со смертью, сюл. По слухам, Аанден спятил по доброй воле. Говорят, что когда его запихнули в Элантрис, он посмотрел по сторонам и сказал: «В здравом уме мне такого не пережить». После чего назвался бароном Аанденом Элантрийским и стал раздавать приказы.

— И люди приходят к нему?

— Кое-кто. Пусть он чокнутый, но остальной мир не лучше, по крайней мере по нашим меркам. Коло? Аанден излучает уверенность. Кроме того, он действительно мог быть бароном.

— Он был скульптором.

— Ты его знал?

— Встречались один раз, — подтвердил Раоден. Он вопросительно взглянул на Галладона: — Где ты слышал о нем?

— Может, мы сначала вернемся? Я не хочу оказаться участником одного из Аанденовых судов-розыгрышей и казни.

— Розыгрышей?

— Все в шутку, кроме топора.

— А. Отличная мысль, я увидел все, что хотел.

Друзья отправились в обратный путь. Стоило им оставить позади университет, дыол ответил на последний вопрос Раодена.

— Я часто разговариваю с людьми, сюл, поэтому много знаю. Безусловно, большинство обитателей города — хоеды, но попадаются и те, кто в своем уме. С другой стороны, на тебя я нарвался тоже из-за болтливости. Может, не раскрой я рта, сидел бы себе на тех ступеньках и наслаждался покоем, а не подглядывал в окна одного из самых опасных элантрийцев.

— Возможно. Но ты бы пропустил самое веселье. Тебя бы заела скука.

— Очень тебе признателен, что ты меня от нее избавил.

— На здоровье.

Пока они шли, Раоден обдумывал план действий на случай, если Аанден решит его разыскать. Принц быстро научился передвигаться по неровным, склизким мостовым города; ушибленный палец послужил прекрасным стимулом. Зато теперь покрытые грязью невзрачные стены начинали казаться обыденным явлением, и это беспокоило Раодена гораздо больше, чем слизь.

— Сюл, — спросил Галладон, — зачем ты хотел посмотреть на Аандена? Ты не мог заранее угадать, что знаком с ним.

Раоден покачал головой:

— Если бы он был бароном, я бы сразу его узнал.

— Ты уверен?

Занятый своими мыслями, принц задумчиво кивнул. Они прошагали несколько улиц, когда дьюл заговорил снова:

— Знаешь, сюл, я не слишком знаком с эйонами, которых вы, арелонцы, так уважаете. Но если не ошибаюсь, дух обозначается эйоном Рао.

— Да, — замешкавшись, подтвердил принц.

— А у арелонского короля был сын по имени Раоден.

— Был.

— И ты обмолвился, что знаешь всех арелонских баронов. У тебя обширное образование, и отдавать приказы — твоя вторая натура.

— Можно и так сказать.

— И тут в довершение прочего ты решил назваться Духом. Очень подозрительно. Коло?

— Мне следовало выбрать другое имя, — вздохнул Раоден.

— Во имя Долокена! Так ты признаешь, что ты — наследный принц Арелона?!

— Я был наследным принцем Арелона, — поправил Раоден. — Со смертью я потерял титул.

— Неудивительно, что с тобой так сложно. Я всю жизнь старался избегать особ королевских кровей, и только глянь, что на меня свалилось. Пылающий Долокен!

— Ой, утихомирься. У меня королевская кровь в первом поколении.

— Этого достаточно, сюл, — обиженно отозвался Галладон.

— Если тебе станет легче, отец считал меня непригодным к правлению. Он прилагал массу усилий, чтобы не допустить меня к трону.

Дьюл фыркнул.

— Меня бы больше испугало, если бы Йадон считал тебя пригодным к правлению. Без обид, но твой отец — идиот.

— Я не обиделся. И надеюсь, что ты сохранишь мое настоящее имя в тайне.

— Если хочешь, — вздохнул Галладон.

— Хочу. Я собираюсь улучшить жизнь в Элантрисе, и мне нужны последователи, которым нравятся мои действия, а не те, кто пойдет за мной по привычке.

— Ты мог рассказать мне.

— Ты сам сказал, что нам не следует говорить о прошлом.

— Было такое.

Раоден задумался и продолжил:

— Ты понимаешь, что это значит.

Галладон подозрительно уставился на него:

— Что?

— Теперь ты знаешь, кто я; по справедливости, тебе придется рассказать о себе.

Дьюл долго не отвечал — вдали уже показалась церковь. Раоден замедлил шаги, желая выслушать друга, пока они не добрались до места. Ему не стоило волноваться: признание Галладона оказалось кратким и по существу.

— Я был фермером.

— Фермером? — Принц ожидал большего.

— Разводил орхидеи. Я продал поля и купил яблоневый сад, потому что решил, что за ним проще ухаживать. Деревья не требуется пересаживать каждый год.

— И как? Оказалось легче?

Галладон пожал плечами.

— Вроде бы, хотя многие владельцы пшеничных полей могли бы спорить до потери дыхания. Коло? — Дьюл оглядел принца проницательным взглядом. — Ты мне не веришь.

Раоден улыбнулся и развел руками.

— Извини, но ты не похож на фермера. Сложение подходящее, но ты слишком…

— Умен? — подсказал Галладон. — Сюл, я видел фермеров с таким острым умом, что с его помощью можно было косить траву.

— Не сомневаюсь. Но даже при наличии ума, как правило фермерам не хватает образования. А ты, несомненно, много учился.

— Книги — чудесная вещь. У мудрого фермера хватит времени на учебу, особенно если он живет в Дюладеле, где все свободны.

Раоден приподнял брови.

— То есть ты собираешься придерживаться фермерской версии?

— Это правда, сюл. До Элантриса я был фермером.

Принц пожал плечами. Кто знает. Галладон предсказал дождь и обладал множеством полезных сведений. Но все равно Раодену казалось, что какую-то часть правды тот утаил.

— Хорошо, — отозвался принц. — Я тебе верю.

Дьюл ответил отрывистым кивком, по выражению его лица было заметно, что он рад окончанию разговора. Что бы он ни скрывал, сегодня тайна на свет не выйдет. Так что Раоден воспользовался случаем задать вопрос, который беспокоил его с первого дня пребывания в Элантрисе.

— Галладон, — спросил он, — где дети?

— Дети?

— Да. Если шаод забирает всех без разбору, тогда он должен происходить и с детьми.

Галладон кивнул:

— Так и есть. Я видел, как приводили детей, только начинающих ходить.

— Тогда где они? Я встречал только взрослых.

— Элантрис — жестокое место, сюл, — тихо проговорил дьюл. Они уже входили в двери часовни. — Дети здесь долго не живут.

— Да, но… — Раоден прервался на полуслове, краем глаза заметив какое-то свечение. Он удивленно обернулся.

— Сеон. — Галладон тоже заметил мерцающий шар.

Принц наблюдал, как сеон медленно опустился через проломленный потолок и лениво описывал круги.

— Так грустно смотреть, как они парят над городом. Я… — Раоден замолк, пытаясь разглядеть эйон, расположенный в центре сеона.

— Сюл? — забеспокоился Галладон.

— Идос Доми, — прошептал принц. — Это Йен.

— Ты знаешь этого сеона?

Раоден кивнул и протянул руку ладонью вверх. Молчаливый сеон подлетел поближе и на какое-то мгновение завис над ладонью, но его тут же отнесло в сторону, и он снова запорхал по комнате.

— Йен был моим сеоном. До Элантриса.

Теперь он четко видел символ в середине шара света: тот выглядел поблекшим, потускневшим местами.

«Как пятнистая кожа элантрийцев», — внезапно понял Раоден. Сеон направился к стене, но не остановился, пока не наткнулся на нее. Потом немного повисел рядом, развернулся и полетел в другом направлении. В движениях Йена не наблюдалось прежней грации, казалось, он с трудом удерживается на лету. Его порой встряхивало, а от постоянного неторопливого вращения у принца закружилась голова.

От взгляда на старого друга у Раодена защемило в груди. До сих пор он избегал мыслей о Йене; он и раньше знал, что происходит с сеонами после шаода. Принц предполагал (а порой даже надеялся), что Йен не пережил превращения, как иногда случалось.

Раоден покачал головой.

— Йен всегда был мудрецом. Я никогда не встречал ни человека, ни сеона разумнее его.

— Мне очень жаль, сюл.

Принц снова поднял руку, и сеон приблизился к хозяину, как когда-то впервые подлетел к мальчишке Раодену; тот тогда еще не знал, что сеоны больше ценились как друзья, а не слуги.

«Интересно, он узнал меня? — Раоден наблюдал, как Йена занесло по пути. — Или он помнит только жест?»

Проверить ему так и не довелось. Повисев над ладонью, сеон потерял интерес и отлетел в сторону.

— Ох, дружище, — прошептал принц. — А я думал, что шаод жестоко обошелся только со мной.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

На приглашение Киина откликнулись всего пятеро. Люкел нахмурился, увидев, как мало собралось дворян.

— На собрания Раодена приходило не менее тридцати. Я не надеялся, что придут все, но пятеро? Мы потратим время впустую.

— Пятерых достаточно, сын, — задумчиво откликнулся Киин, выглядывая из кухонной двери. — Их мало, но пришли лучшие из нашего круга — самые могущественные и мудрые мужи Арелона. Принц умел привлекать на свою сторону умных людей.

— Киин, старый медведь! — позвал из столовой один из пришедших, статный мужчина с сединой в волосах, одетый в строгую военную форму. — Ты собираешься нас кормить? Доми свидетель, я явился только ради твоего жареного поросенка.

— Поросенок уже на вертеле, Иондел, — откликнулся теоданец. — И я готовлю для тебя двойную порцию. Уговори свой желудок потерпеть еще чуток.

Военный расхохотался и похлопал себя по животу, который оставался плоским и подтянутым, как у юноши.

— Кто это? — спросила Сарин.

— Граф Ионской плантации. Люкел, сходи проверь мясо, пока мы с твоей кузиной посплетничаем о гостях.

— Конечно. — Люкел взял у отца кочергу и удалился в глубину залитой светом очага кухни.

— Иондел — единственный после принца, кто открыто противостоит королю и не боится наказания, — продолжал Киин. — Он помешан на военном искусстве и завел собственную армию; у него пара сотен солдат, и они прекрасно вышколены.

Сквозь приоткрытую дверь кухни Киин указал на человека с темно-коричневой кожей и тонкими чертами лица.

— Это барон Шуден, рядом с Ионделом.

— Джиндосец?

Дядя кивнул.

— Его семья переехала в Арелон лет сто назад, и они нажили капитал, прокладывая торговый путь между Джиндо и Арелоном. Придя к власти, Йадон предложил им баронство в обмен на услуги их караванов. Отец Шудона умер около пяти лет назад, а сын очень привержен древним традициям. Он считает, что методы нынешнего короля противоречат заветам Шу-Кесег, поэтому и согласился на нашу встречу.

Рассматривая Шудена, Сарин задумчиво потерла щеку.

— Судя по цвету кожи, он истинный джиндосец. Если это так, мы можем заполучить ценного союзника.

— Так считал и твой супруг, — согласился Киин.

Принцесса поджала губы.

— Почему ты называешь Раодена моим супругом? Я знаю, что я замужем. Не надо постоянно об этом напоминать.

— Ты знаешь, но не веришь.

Либо Киин не заметил ее вопросительного взгляда, либо решил не обращать внимания, но он продолжил представлять гостей, как будто ничего не случилось.

— Рядом с Шуденом стоит герцог Ройэл с плантации Ял. — Дядя кивком указал на самого старшего из присутствующих. — В его владении находится город Ялд — второй по богатству после Каи. Из всех собравшихся он наиболее влиятелен и умен. Ему не нравится мысль о действиях против короля, но они с Раоденом были большими друзьями. Их дружба зародилась еще до реода.

— Тогда зачем он пришел сегодня?

— Ройэл — хороший человек. Он понимает, что правление Йадона губит страну. Но в целом, мне кажется, он приходит от скуки.

— Он втянулся в заговор потому, что ему скучно? — удивленно спросила Сарин.

Киин пожал плечами.

— Когда проживешь на свете много лет, прежние занятия начинают приедаться. Герцог всю жизнь вращался в политических кругах; ему не уснуть спокойно, если он не замешан в десятке-другом рискованных интриг. До реода Ройэл управлял Ялдом и остался единственным из назначенных элантрийцами градоправителей, кому удалось сохранить пост после восстания. Еще он невероятно богат — Йадон опережает его только потому, что добавил к личным заработкам собираемые с королевства налоги.

Сарин рассматривала герцога и смеющихся над его шутками гостей. Ройэл казался по-юношески шумным и озорным и совсем не походил на пожилых государственных мужей, выдержанных и переполненных ощущением собственного достоинства. Несмотря на небольшой рост и хрупкое сложение, казалось, что он возвышается над собеседниками, смеясь и встряхивая редкими седыми локонами. Только один из приглашенных не поддавался обаянию герцога.

— Кто сидит рядом с Ройэлом?

— Тот плотный мужчина?

— Плотный? — переспросила, приподняв бровь, Сарин. Мужчина был настолько толст, что его бока свисали со стула.

— Мы, толстяки, вежливо относимся друг к другу, — с улыбкой ответил Киин.

— Но, дядя, — сладко промурлыкала принцесса, — ты совсем не толстый. У тебя просто крепкое сложение.

Киин испустил скрипучий смешок. Сарин с детства привыкла к его сиплому голосу, но до сих пор не знала, отчего он таков.

— Ладно. Господина крепкого телосложения зовут граф Эхан. Глядя на них, не догадаешься, но они с герцогом давние друзья. Или давние враги, я все время путаю.

— Разница существенная, дядя.

— Не особенно. Они настолько привыкли ссориться и препираться, что не смогут жить друг без друга. Надо было видеть их лица, когда они осознали, что их мнения по поводу короля сходятся; Раоден смеялся несколько дней после первой общей встречи. Он разговаривал с каждым по отдельности, они пообещали поддержку и пришли на собрание в полной уверенности, что утрут другому нос.

— Так почему они не выйдут из общества?

— Оба согласны с нашими взглядами. Не говоря о том, что им вроде нравится компания друг друга; или же они шпионят за друг за другом, с ними никак не поймешь. — Киин пожал плечами. — В любом случае, они помогают делу, а мы не жалуемся.

— Как насчет последнего гостя? — Сарин перевела взгляд на стройного мужчину с зарождающейся лысиной и юркими глазами. Остальные не показывали вида, что нервничают: они смеялись, перебрасывались шутками и в целом вели светскую беседу, никому бы в голову не пришло заподозрить их в заговоре. Но этот человек обеспокоенно ерзал и озирался — как будто выискивал ближайший путь к отступлению.

— Эдан. — Киин поджал губы. — Барон южной плантации Тии. Мне он никогда не нравился, но он один из наших самых ярых сторонников.

— Почему он так нервничает?

— Придуманная Йадоном система основана на алчности: чем крупнее состояние, тем выше титул получает дворянин. Так что мелкая знать грызется между собой, как свора псов, каждый пытается найти способ добыть побольше денег. Также король поощряет рискованные вложения. Эдан никогда не обладал крупными сбережениями, его имение граничит с Разломом, а земли там не отличаются плодородием. В попытке повысить свой статус он сделал несколько неосторожных вкладов и крупно проиграл. Теперь у него остался титул, но нет состояния.

— Он может потерять баронство?

— Не может, а точно потеряет, как только налоговый год подойдет к концу и король увидит, как Эдан обнищал. У него осталось три месяца на поправку дел: либо он откроет у себя на заднем дворе золотую жилу, либо свергнет правительство. — Киин поскреб подбородок, как будто надеясь обнаружить там растительность, которую можно пощипать.

Принцесса улыбнулась — десять лет прошло с тех пор, как дядя сбрил бороду, но от старых привычек трудно избавиться.

— Эдан в отчаянии, — продолжал он. — И, попав в отчаянное положение, люди часто совершают не свойственные им поступки. Я ему не доверяю, но из всех собравшихся у него самый горячий интерес в успехе дела.

— И в чем же оно состоит? Чего они надеются добиться?

Киин пожал плечами.

— Они готовы на многое, чтобы изжить нынешнюю систему. Особенно им не нравится требование доказывать свою платежеспособность. Они — дворяне и беспокоятся за положение в обществе.

Голос из столовой положил конец их беседе.

— Киин, — вежливо заметил герцог Ройэл, — мы бы успели вырастить и прирезать борова за то время, что требуется тебе на готовку.

— Вкусная еда требует времени, — обиженно засопел хозяин, высунув из дверей голову. — Если ты считаешь, что приготовишь лучше, то милости прошу.

Герцог поспешил заверить, что в этом нет необходимости. К счастью, долго ждать не пришлось. Киин вскоре объявил свинину готовой и приказал Люкелу нарезать ее. За первым блюдом последовали другие, и даже Кэйс одобрила бы пир, если бы отец не отослал ее с братом погостить у родственницы.

— Ты все еще желаешь присоединиться к нам? — спросил Киин принцессу, входя на кухню за последним блюдом.

— Да, — твердо ответила она.

— Здесь не Теод, Сарин. У арелонских мужчин более строгие взгляды на место женщины в жизни, они считают, что вам не пристало путаться в политику.

— И это говорит мне мужчина, который провел вечер у плиты?

Киин улыбнулся:

— Верно подмечено.

— Я не дам себя в обиду, дядя. К тому же Ройэл не единственный, кому в жизни не хватает соли.

— Ладно, тогда пошли. — Киин подхватил дымящееся блюдо с бобами и проводил принцессу в столовую. Поставив тарелку на стол, он представил девушку: — Знакомьтесь, моя племянница Сарин. Наша принцесса.

Сарин присела в поклоне перед герцогом, кивнула остальным и заняла свое место за столом.

— Я все гадал, для кого оставлено место, — проворчал Ройэл. — Племянница? У тебя есть родственники в королевской семье Теода, Киин?

— Да будет тебе! — весело засмеялся Эхан. — Только не говори мне, будто не знаешь, что Киин — брат Эвентио! Мои люди донесли мне об этом годы назад!

— Я старался казаться вежливым, Эхан. Неприлично портить человеку сюрприз, даже если ты нанял толковых соглядатаев.

— Привести на нашу встречу постороннего — также признак дурного тона. — Толстяк еще смеялся, но его взгляд стал серьезным.

Все лица повернулись к Киину, но принцесса опередила его:

— Я думала, что после недавнего сокращения рядов вы будете рады любой поддержке, милорд. Независимо от степени знакомства с человеком, и его пола.

Сидящие за столом замолчали, рассматривая ее сквозь поднимающийся от кулинарных шедевров Киина пар, и Сарин вытянулась под недружелюбными взорами. Эти люди знали, как быстро любая ошибка повлечет за собой уничтожение их семей; в стране, где кровавое народное восстание еще не стерлось из людской памяти, к участию в заговоре подходили крайне осторожно.

В конце концов Ройэл рассмеялся, содрогаясь худым телом.

— Я так и знал! — воскликнул он. — Дорогая, во всем мире не сыскать такой дурочки, какую вы изображаете при дворе. Даже королева — и та более разумна.

Сарин прикрыла тревогу улыбкой.

— Мне кажется, вы ошибаетесь насчет королевы Эшен. Ее всего лишь переполняет веселье.

Эхан фыркнул.

— Можно сказать и так.

Видя, что остальные гости позабыли о еде, толстяк пожал плечами и стал наполнять тарелку. Но Ройэл не последовал его примеру: очевидно, наступившее оживление не развеяло тревог пожилого придворного. Он сложил перед собой руки и продолжал оценивающе рассматривать принцессу.

— Вы, должно быть, прекрасная актриса, дорогая, — произнес герцог, как раз когда Эхан потянулся за стоявшими перед ним рулетиками. — И все же не вижу причины, по которой вам следует присутствовать на этом ужине. Вашей вины в том нет, но вы еще юны и неопытны. Сегодняшние разговоры могут оказаться опасными как для нас, так и для постороннего слушателя. Лишние уши — даже на такой прекрасной головке — только усилят угрозу.

Сарин прищурилась, раздумывая, пытаются ее спровоцировать или нет. Ройэл оказался твердым орешком.

— Вы убедитесь, что я отнюдь не неопытна, милорд. В Теоде мы не запираем женщин за вышивкой и вязанием, к тому же я провела годы, сопровождая дипломатические миссии.

— Верно, — согласился герцог. — Но вы вряд ли хорошо знакомы с деликатной политической ситуацией в Арелоне.

Сарин приподняла бровь.

— Я часто замечала, что свежий взгляд оказывается незаменим в любом обсуждении.

— Не валяй дурака, девчонка, — буркнул сидящий как на иголках Эдан. — Я не собираюсь рисковать шкурой потому, что ты желаешь потешить свою независимую натуру.

Дюжина колких ответов промелькнула в голове у Сарин. Но пока она выбирала, какой поострее, в спор вмешался новый голос.

— Я умоляю вас, господа, — произнес молодой джиндосец, Шуден. Он говорил тихо, но отчетливо. — Ответьте на один вопрос. Разве подобает называть девчонкой ту, что при ином раскладе стала бы вашей королевой?

Вилки замерли на полдороге ко ртам, и принцесса снова оказалась в центре внимания. Но на сей раз взгляды казались более доброжелательными. Киин закивал, а Люкел ободряюще ей улыбнулся.

— Я хочу предостеречь вас, милорды, — продолжал Шуден. — Вы можете принять или отвергнуть ее, но не смейте выказывать ей неуважение. Ее арелонский титул не менее надежен, чем наши; стоит сделать исключение для одного, и это может перекинуться на всех.

Сарин от досады залилась краской. Она проглядела самый ценный довод: брак с Раоденом. Она так долго оставалась теоданской принцессой, что не привыкла думать о себе по-другому. К несчастью, подобное положение осталось в прошлом. Она больше не была просто Сарин, дочерью Теода, — она стала женой наследного принца Арелона.

— Я преклоняюсь перед вашей осторожностью, милорды, — сказала принцесса. — У вас достаточно причин для тревоги: вы потеряли человека, на покровительство которого рассчитывали в случае нужды. Но помните, что я — его жена. Я не смогу заменить принца, но у меня — прочные связи с троном. И не только с арелонским.

— Это все очень хорошо, Сарин, — ответил Ройэл. — Но связи и обещания не выстоят перед лицом королевского гнева.

— Лучше мало, чем ничего. — Сарин сглотнула и продолжала более спокойным тоном: — Господин мой герцог, мне не суждено было узнать человека, которого называют моим супругом. Вы все уважали и, если верить дяде, любили Раодена; но мне, кому следовало любить его больше всех, так и не довелось с ним встретиться. Ваше дело было страстью его жизни, и я хочу стать его частью. Если мне не довелось узнать Раодена, по крайней мере позвольте разделить его мечты.

Ройэл не отрывал от нее взгляда, и принцесса понимала, что он оценивает ее искренность. Герцога трудно было обмануть фальшивыми чувствами. Наконец он кивнул и потянулся отрезать себе кусок свинины.

— Я не против ее присутствия.

— Я тоже, — поддержал его Шуден.

Сарин оглядела остальных. Во время ее пламенной речи Люкел заулыбался, а благородный наемник лорд Иондел со слезами на глазах произнес:

— Я преподношу принцессе свое одобрение.

— Ну, если Ройэл хочет, чтобы она осталась, то из принципа мне придется возразить, — со смехом заметил Эхан. — К счастью, я оказался в меньшинстве. — С широкой улыбкой он подмигнул Сарин. — Мне ужасно надоело глядеть на старые морщинистые лица.

— Выходит, она остается? — удивленно спросил Эдан.

— Она остается, — ответил ему Киин.

Он так и не притронулся к ужину. И не только он один: ни Шудан, ни Иондел еще не наполняли тарелок. Как только спор закончился, Шудан преклонил голову в краткой молитве и приступил к еде. Но Иондел сперва дождался, пока хозяин отведает первый кусок, что сильно заинтриговало Сарин. Несмотря на высокий титул Ройэла, они ужинали в доме Киина, и, основываясь на старых традициях, ему отводилось право первым попробовать еду. Хотя кроме Иондела, никто ждать не стал, скорее всего, остальные настолько привыкли к положению самой важной персоны за столом, что перестали задумываться, когда можно начинать есть.

После небольшой стычки с принцессой дворяне поспешили обратиться к менее спорным вопросам.

— Киин, — провозгласил герцог, — это мой лучший ужин за последние десятилетия!

— Ты мне льстишь, Ройэл, — ответил Киин.

Сарин заметила, что дядя избегает титуловать гостей, а они против этого не возражают.

— Я полностью согласен с лордом Ройэлом, — высказался Иондел. — Ни единому арелонскому повару не превзойти тебя.

— Арелон — большая страна, — отозвался Киин. — Лучше не захваливай меня, а то вдруг отыщется кто-нибудь получше, и я огорчусь.

— Чепуха, — возразил Иондел.

— Не могу поверить, что ты сам готовишь. — Эхан покачал большой круглой головой. — Готов поспорить, у тебя на кухне прячется целая армия поваров.

Ройэл фыркнул.

— Только потому, что для твоего прокорма требуется целая армия, мы не перестанем считать, что нам хватит одного умелого повара. — Он повернулся к Киину: — И все же не могу понять, почему ты упорствуешь в самостоятельном ведении хозяйства. Неужели трудно нанять помощника?

— Мне нравится готовить. Зачем нанимать кого-то еще и лишать себя удовольствия?

— К тому же, милорд, — добавил Люкел, — короля мучают головные боли каждый раз, когда он слышит, что такой состоятельный человек, как отец, занимается домашними делами.

— Умно, — одобрил Эхан. — Раскол среди власть имущих.

Киин невинно вскинул руки.

— Все, что я могу доказать, господа, — это то, что человек вполне способен позаботиться о себе и своей семье без посторонней помощи, независимо от предполагаемого состояния.

— Предполагаемого? — засмеялся Иондел. — Даже тех крох, которые мы видели, достаточно для баронства. Кто знает, если бы ты не утаивал богатства своих закромов, возможно, нам не пришлось бы волноваться насчет Йадона — трон перешел бы к тебе.

— Ты замечтался, Иондел. Я обыкновенный человек, который любит готовить.

Ройэл улыбнулся.

— Обыкновенный человек, но при этом родной брат теоданского короля, дядя принцессы, принадлежащей теперь к двум монаршим семьям, и муж знатной арелонской дворянки.

— Не моя вина, что мои родственники — выдающиеся люди, — ответил Киин. — Милостивый Доми посылает испытания всем без разбору.

— Кстати об испытаниях. — Иондел повернулся к Сарин: — Ваше высочество уже решили, как исполнить Кручину?

Сарин недоуменно нахмурилась.

— Какую кручину?

— Вашу, э-э-э… — Вояка-граф смущенно замялся.

— Он имеет в виду Кручину вдовы, — подсказал Ройэл.

Киин встряхнул головой.

— Только не говори, что ей придется через это пройти. Она никогда не встречала Раодена, смешно ожидать, что она будет соблюдать траур, а уже тем более Кручину.

Сарин охватило раздражение. Хотя она обычно любила сюрпризы, направление беседы ей не понравилось.

— Может, кто-нибудь объяснит мне, что это за Кручина? — не терпящим отлагательств тоном потребовала она.

— Когда арелонская дворянка остается вдовой, она обычно проходит через Кручину, госпожа, — вежливо откликнулся Шуден.

— И что я должна делать? — нахмурилась принцесса. Не в ее привычках оставлять дела незаконченными.

— Да пустяки, раздайте бедным еду или какие-нибудь тряпки, — небрежно махнул рукой Эхан. — Никто не ожидает от вас особого рвения, просто Йадон решил сохранить одну из старых традиций; элантрийцы всегда так поступали, когда один из них умирал. Мне лично этот обычай никогда не нравился. На мой взгляд, не стоит давать публике лишний повод ожидать нашей смерти.

— Я считаю Кручину прекрасной традицией, лорд Эхан, — вмешался Иондел.

Эхан хмыкнул.

— Не сомневаюсь. Ты настолько привержен старому образу жизни, что даже твои носки чтут больше обычаев, чем все мы, вместе взятые.

— Не могу поверить, что мне никто не сказал, — рассердилась Сарин.

— Ну, — протянул толстяк граф, — кто-нибудь бы да вспомнил, если бы вы не сидели все время во дворце или у Киина.

— Что еще я пропустила?

— В Каи чудесный двор, принцесса, — ответил Иондел. — С вашего приезда прошло уже два бала, а прямо сейчас идет третий.

— И почему меня никто не пригласил?

— Потому что вы в трауре. К тому же приглашения рассылаются мужчинам, а уж те приводят жен и сестер.

Сарин нахмурилась.

— У вас отсталые обычаи.

— Вовсе нет, ваше высочество, — ответил Эхан. — Всего лишь унаследованные от предков. Если хотите, мы устроим вам приглашение.

— Это не будет выглядеть неприличным? Я еще недели не провела в трауре, а уже явлюсь на бал в сопровождении молодого холостяка?

— Она права, — заметил Киин.

— Лучше вы все меня пригласите, — предложила принцесса.

— Мы? — поразился Ройэл.

— Да, вы. Ваши светлости в достаточных летах, чтобы не давать повода для сплетен, — вы всего лишь приобщите юную приятельницу к радостям придворной жизни.

— Многие из нас состоят в браке, ваше высочество! — воскликнул Шуден.

Сарин улыбнулась.

— Какое совпадение. Я тоже.

— Не беспокойся о нашей репутации, Шуден, — произнес герцог. — Я пущу слухи о невинных намерениях принцессы, и, если она не станет появляться с одним из нас слишком часто, ни у кого не найдется повода ее упрекнуть.

— Тогда договорились, — решила Сарин, довольная поворотом разговора. — Буду ждать известий от вас, господа. Для меня очень важно участвовать в придворных развлечениях: если мне суждено прижиться в Арелоне, необходимо познакомиться со сливками здешнего общества.

Гости согласились с ней, и разговор перешел на другие темы. Особенно всех интересовало грядущее лунное затмение. В течение беседы принцесса вдруг поняла, что так и не получила толковых разъяснений про загадочную Кручину, и решила выжать их из Киина позднее.

Только один придворный не наслаждался ни ужином, ни беседой. Еда на тарелке лорда Эдана так и осталась нетронутой. Он недовольно тыкал в нее вилкой, превращая шедевры Киина в неаппетитное месиво.

— Я полагал, мы договорились больше не встречаться, — наконец не выдержал он.

Его замечание ворвалось в плавное течение беседы, как забредший в сердце волчьей стаи лось. Гости замолчали и повернулись к нему.

— Мы решили не собираться некоторое время, — ответил Иондел. — Мы никогда не предлагали прекратить собрания навсегда.

— Тебе следует радоваться, — добавил Эхан, помахивая насаженным на вилку куском свинины. — Ты больше всех заинтересован в продолжении наших встреч. Сколько осталось до конца налогового года?

— Кажется, год заканчивается через три месяца, — с готовностью подсказал Иондел.

— Премного благодарен, граф, вам цены нет, — улыбнулся Эхан. — Всегда готовы подсказать, как принято поступать и так далее… В любом случае осталось три месяца. Что с твоей казной, Эдан? Ты же знаешь, как придирчивы королевские счетоводы.

Эдан поежился под жестокими насмешками толстяка. Он прекрасно осознавал накладываемые временем ограничения и в то же время пытался забыть о неприятностях в надежде, что они пройдут сами собой. Лицо незадачливого барона полностью отражало внутреннюю борьбу, и Эхан открыто наслаждался зрелищем.

— Господа, — вмешался Киин, — не будем ссориться. Помните, что все мы желаем перемен, особенно стабильности для страны и свободы для ее жителей.

— Тем не менее барон затронул больной вопрос, — произнес герцог Ройэл, откидываясь на стуле. — Несмотря на обещание поддержки от юной принцессы, без Раодена мы как без рук. Народ любил принца; даже если бы слухи о наших встречах дошли до Йадона, король не посмел бы выступить против сына.

Эхан кивнул.

— У нас пропала возможность противостоять королевским приказам. Мы уже начали набирать силу, и довольно скоро к нам примкнуло бы достаточно дворян, чтобы объявить о существовании нашего общества публично. Теперь мы лишились всего.

— У вас осталась мечта, милорд, — тихо произнесла Сарин. — Она дорогого стоит.

— Мечта? — рассмеялся граф. — Мечта принадлежала Раодену. Мы тянулись за ним из любопытства — посмотреть, куда он нас приведет.

— Не могу поверить своим ушам, лорд Эхан, — нахмурив брови, медленно произнесла принцесса.

— Возможно, ее высочество расскажет нам, что такое мечта? — примирительно поинтересовался Шуден.

— Вы умные люди, господа, — ответила Сарин. — У вас достаточно ума и опыта, чтобы понимать, что страна недолго сможет выносить наложенные на нее Йадоном тяготы. Арелон — не семейное дело, которое надо держать в кулаке; управлять им гораздо сложнее, чем подсчитывать прибыли и затраты. Мечта, господа, — это государство, где народ сотрудничает с королем, а не противостоит ему.

— Прекрасное наблюдение, принцесса, — отозвался Ройэл. Но его тон звучал пренебрежительно.

Он тут же отвернулся к остальным, и они продолжили разговор, вежливо игнорируя Сарин. Они позволили ей присутствовать на собрании, но явно не собирались прислушиваться к ее мнению. Принцесса раздраженно отодвинулась от стола.

— …Поставить перед собой цель — совсем не то же самое, что иметь средства к ее достижению, — говорил Ройэл. — Мне кажется, что следует подождать, дать нашему старому другу загнать себя в угол, а уж потом спешить на помощь.

— Но покуда король уничтожит Арелон, ваша светлость, — заспорил Люкел. — Чем больше времени он правит, тем труднее будет возродить страну.

— Я не вижу другого выхода, — развел руками герцог. — Мы не сможем и дальше безнаказанно выступать против короля.

Услышав его слова, Эдан подпрыгнул; на лбу у него выступили капли пота. Он начинал понимать, что, несмотря на опасность, продолжение встреч являлось лучшим выходом, чем ожидание, пока Йадон лишит его титула.

— Ройэл прав, — нехотя согласился Эхан. — Теперь план принца не сработает. Мы не сможем ставить королю палки в колеса, дожидаясь, пока дворянство — и их богатство — перейдет на нашу сторону.

— Существует другой способ, господа, — с заминкой вставил Иондел.

— Какой, граф? — поинтересовался герцог.

— Мне нужно около двух недель, чтобы отозвать легион с постов на торговых трактах. Денежное могущество — не единственный способ убеждения.

— Твоим наемникам не выстоять против армии, — фыркнул Эхан. — Войск у Йадона меньше, чем у соседних государств, но оно гораздо многочисленнее твоих полков, особенно если король призовет элантрийскую гвардию.

— Вы правы, лорд Эхан. Но если мы ударим внезапно, пока Йадон не подозревает о наших намерениях, мы вполне успеем захватить дворец и короля.

— Твоим людям придется с боем прорываться в покои Йадона, — возразил Шуден. — Новое правительство родится на крови старого, так же как власть Йадона зародилась на смертях элантрийцев. Ты замкнешь один круг, лорд Иондел, и начнешь новый. Как только революция добьется своего, начнется новая волна недовольства. Кровь, смерть и махинации только усугубят хаос. Должен найтись способ убедить короля отречься, не впадая в анархию.

— Способ есть, — сказала Сарин.

К ней повернулись недовольные лица: они все еще считали, что принцессе следует сидеть молча и слушать. Им следовало подумать хорошенько.

— Я согласен, — произнес Ройэл, отворачиваясь от девушки. — И этот способ — ждать.

— Нет, милорд, — возразила она. — Прошу прощения, но ожидание — не выход. Я видела арелонцев, и хотя в их глазах еще светится надежда, она слабеет. Дайте Йадону время, и он добьется своего, превратив крестьян в послушный скот.

Уголки рта герцога опустились. Скорее всего, после смерти принца он собирался взять первенство в свои руки. Сарин подавила довольную усмешку: Ройэл разрешил ей остаться за столом, и ему придется позволить ей высказаться.

— Говорите, принцесса, — сдержанно предложил пожилой придворный.

— Господа, — искренне начала Сарин, — вы пытались найти способ упразднить правление Йадона, которое приравнивает способность принимать мудрые решения к получению барыша. Вы утверждаете, что глупость данной системы приносит народу одни лишь муки.

— Это так, — сухо подтвердил Ройэл. — И что же?

— Ну, если нынешнее правительство настолько плохо, зачем стараться его свергнуть? Почему бы не помочь системе уничтожить саму себя?

— Что вы имеете в виду, госпожа Сарин? — с интересом спросил Иондел.

— Поверните создание Йадона против него и заставьте короля осознать свой провал. Тогда можно будет надеяться, что вам предоставится случай предложить более разумный способ правления.

— Заманчиво, но невыполнимо, — покачал многочисленными подбородками Эхан. — Может, Раоден бы и выкрутился, но нас слишком мало.

— В самый раз. — Сарин поднялась со стула и стала прохаживаться вокруг стола. — Что надо сделать, господа, так это вызвать в аристократии зависть. Если к нам примкнет значительная часть дворянства, план не сработает.

— Продолжайте, — попросил ее Иондел.

— Какой у системы Иадона самый большой недостаток?

— Она поощряет знать к жестокому обращению с народом, — ответил граф. — Король постоянно угрожает дворянам, отбирая титулы у тех, кто теряет доходы. Так что те, в свою очередь, в отчаянии выжимают из людей последние соки.

— Получается замкнутый круг, где алчность и страх заменяют верность, — согласился Шуден.

Сарин продолжала кружить по комнате.

— Кто-нибудь из вас проглядывал отчеты арелонского производства за последнее десятилетие?

— Они существуют? — с интересом спросил Эхан.

Принцесса кивнула:

— У нас в Теоде, да. Удивитесь ли вы, господа, если я скажу, что уровень доходов Арелона резко упал после прихода Иадона к власти?

— Ничуть. Нас постиг ряд неудачных лет.

— Удачу творят короли, лорд Эхан! — Сарин взмахнула рукой. — Самое грустное в правлении Йадона не только то, что он несет горе людям и губит дух государства. Отчаяние вызывает тот факт, что, несмотря на наносимый народу ущерб, дворянство не процветает.

В Теоде мы прекрасно обходимся без рабов, милорды. Даже Фьерден отказался от рабства, потому что там обнаружили более выгодный вариант — они открыли, что лучше всего люди работают на себя.

Принцесса позволила словам повиснуть в воздухе. Гости в раздумье молчали.

— Продолжайте, — наконец попросил Ройэл, не сводя с нее внимательных глаз.

— Скоро начнется посевная. Я предлагаю вам разделить свои земли между крестьянами. Дайте каждому участок поля и предложите десять процентов от урожая. Пообещайте им в будущем разрешение на выкуп земли и жилищ.

— Вы предлагаете трудное решение, принцесса, — протянул герцог.

— Я еще не закончила. Вам следует хорошо кормить своих людей, милорды. Одевать и обеспечивать всем необходимым.

— Мы не звери, Сарин, — запротестовал Эхан. — Некоторые лорды жестоко обращаются с крестьянами, но их бы никогда не приняли в общество. Наши люди не страдают от голода и холода.

— Я верю вам, милорд, — продолжала принцесса. — Но люди должны чувствовать, что их ценят. Не отдавайте ихдругим хозяевам и не ссорьтесь из-за них. Докажите народу свою заботу, и они беспрекословно отдадут вам сердце и трудовой пот. Не следует считать, что процветания заслуживает лишь небольшая часть населения.

Сарин остановилась позади своего стула. Она видела, что лорды размышляют над ее предложением, но перемены пугают их.

— Подобные новшества несут с собой немалый риск, — заметил Шуден.

— Риск, равный нападению на короля во главе армии Иондела? Если мой план не сработает, вы потеряете часть денег и толику гордости. Если сорвется атака достопочтимого генерала, вы потеряете головы.

— Она права, — поддержал принцессу Эхан.

— Во многом, — согласился Иондел. Хоть он и был солдатом, но чувствовал облегчение от мысли, что не придется сражаться со своими согражданами. — Я готов попробовать.

— Тебе легко говорить. — Эдан заерзал на стуле. — Если крестьяне разленятся, ты можешь отправить на поля легионеров.

— Мои воины охраняют тракты, лорд Эдан, — засопел генерал. — Их помощь необходима, я не могу отозвать их оттуда.

— И тебе неплохо платят за их услуги, — злобно откликнулся молодой барон. — А у меня все доходы идут с ферм; и хотя мои земли кажутся обширными, посередке проходит эта чертова трещина. Я не могу разрешить работникам бездельничать. Если они не посадят картофель, а потом не окучат и не соберут его, я лишусь титула.

— Ты и так его лишишься, — подсказал Эхан.

— Хватит, — приказал Ройэл. — Эдан тоже прав. Откуда нам набраться уверенности в том, что если мы дадим работникам свободу, они соберут обильный урожай?

Эдан согласно закивал.

— Всем известно, что арелонские крестьяне ленивы и не любят трудиться. Единственный способ добиться от них желаемого — применить строгость.

— Они вовсе не ленивы, милорд, — ответила Сарин. — Они озлоблены. Десять лет — не такой долгий срок, и они помнят время, когда над ними не стояли хозяева. Пообещайте им независимость, и они приложат все усилия, чтобы добиться ее. Вы еще удивитесь, когда увидите, какую прибыль принесет свободный, трудящийся на себя человек по сравнению с рабом, которого не заботит ничего, кроме следующего обеда. Поставьте себя на их место и подумайте, в каком положении вы бы работали лучше?

За столом снова воцарилось задумчивое молчание.

— Ваши слова во многом звучат разумно, — кивнул Шуден.

— Но у принцессы нет доказательств, — возразил Ройэл. — Жизнь до реода сильно отличалась от сегодняшней. Элантрийцы обеспечивали всех пищей, и страна могла обойтись без крестьян вообще. Теперь мы лишены подобной роскоши.

— Тогда помогите найти доказательства моей правоты. Пожертвуйте парой месяцев, и мы создадим собственные живые свидетельства.

— Мы… подумаем над вашим предложением, — ответил герцог.

— Нет, лорд Ройэл, вам придется принять решение сейчас. Помимо всего прочего, я верю, что вы — патриот. Вы знаете, что пойдет ей во благо, а что нет. Не убеждайте меня, что никогда не ощущали вины за то, что сотворили с Арелоном.

Сарин с тревогой вглядывалась в герцога: пожилой придворный произвел на нее приятное впечатление, но принцесса не могла знать, стыдится ли он перемен в Арелоне. Она положилась на его доброе сердце, жизненный опыт и надежду, что он понимает, в каком упадке находится королевство. Падение Элантриса послужило первой каплей, но алчность дворянства усугубила крах некогда великого народа.

— Нас всех ослепили Йадоновы обещания богатства, — прозвучал голос Шуцена. — Я последую совету ее высочества.

Темнокожий джиндосец повернулся к Ройэлу и кивнул. Его решение давало герцогу возможность согласиться, не теряя лица.

— Хорошо, — вздохнул придворный. — Ты мудрый человек, лорд Шуден. Если ты считаешь, что план принесет удачу, я ему последую.

— Кажется, у нас нет выбора, — согласился Эдан.

— Любые действия лучше ожидания, — заметил Иондел.

— Правда. Я согласен.

— Остался я один, — внезапно понял Эхан. — Ой-ой. Что мне делать?

— Лорд Ройэл согласился крайне неохотно, — сказала Сарин. — Неужели вы последуете его примеру?

Толстяк разразился громким смехом, колыхаясь всем телом.

— Что за восхитительная девушка! Ладно, придется мне одобрить план от всего сердца и твердить, что принцесса была права с самого начала. А теперь, Киин, я надеюсь, что ты не забыл о десерте. Я слышал, как расхваливают твои сласти.

— Забыть десерт? — проскрипел Киин. — Эхан, ты меня обижаешь!

С улыбкой он поднялся из-за стола и исчез в дверях кухни.

— Она знает свое дело, Киин, возможно, даже лучше меня, — донесся до Сарин голос герцога Ройэла.

Принцесса замерла. Попрощавшись с гостями, она отправилась на поиски умывальной комнаты, думая, что все уже разошлись.

— Сарин очень необычная молодая женщина, — услышала она голос дяди.

Голоса доносились с кухни. Девушка неслышно проскользнула поближе и затаилась за дверью.

— Она выхватила контроль над собранием у меня из рук, а я все еще не могу понять, где совершил ошибку. Тебе следовало предупредить меня.

— И дать тебе возможность вывернуться? — рассмеялся Киин. — Давненько уже никому, даже Эхану, не удавалось утереть тебе нос. Тебе пойдет на пользу напоминание, что даже лучших из нас можно застать врасплох.

— Хотя ближе к концу она чуть не проиграла, — размышлял герцог. — Я не люблю, когда меня зажимают в угол, Киин.

— Я пошла на рассчитанный риск, милорд, — произнесла Сарин, распахивая дверь и входя на кухню.

Ее появление не удивило Ройэла. Он продолжал, как будто ничего не случилось:

— Вы практически угрожали мне, Сарин. Плохой способ для убеждения союзников — особенно старых сморчков вроде меня. — Герцог с Киином сидели у кухонного стола за бутылкой фьерденского вина, в еще более непринужденной обстановке, чем та, что царила за ужином. — Несколько дней не повредят делу, а я бы, несомненно, предложил вам поддержку. Я всегда считал, что тщательно обдуманное согласие гораздо надежнее, чем то, что дано из-под палки.

Сарин кивнула и, достав с полки стакан, налила себе вина и присела к столу.

— Я понимаю, Ройэл, — если придворный отбросил формальности, то и она тоже, — но остальные прислушиваются к вам, доверяют вашему мнению. Мне требовалось больше, чем поддержка, — и я знала, что вы ее предложите, — мне требовалась открытая поддержка. Остальные должны были убедиться в вашем согласии немедленно; через несколько дней это было бы не так эффектно.

— Возможно, — ответил Ройэл. — В одном я уверен, Сарин: вы принесли нам надежду. Раньше нашей путеводной нитью служил Раоден — теперь его место займете вы. Мы с Киином не годимся; он слишком долго отказывался от дворянства, а люди, что бы они ни утверждали, охотнее пойдут за громким титулом. Я же… Всем известно, что Йадон создал безумную махину, которая теперь медленно поглощает Арелон, с моей помощью.

— Это все давно в прошлом. — Киин положил руку на на плечо герцога.

— Нет, — качнул головой Ройэл. — Как сказала прекрасная принцесса, десять лет — капля в жизни страны. Я совершил огромную ошибку.

— Мы исправим ее, — ободряюще произнес Киин. — Принятое сегодня предложение принесет плоды, возможно, оно даже лучше плана Раодена.

Ройэл улыбнулся.

— Из нее получилась бы подходящая жена для принца.

Киин согласно кивнул:

— Превосходная. И отличная королева. Пути Доми часто недоступны смертным умам.

— Не уверена, что мы лишились принца по воле Доми, — пробурчала в свой бокал Сарин. — Вам не приходило в голову, что принц умер насильственной смертью?

— Ответ на твой вопрос будет пахнуть изменой, Сарин, — предостерегающе произнес Киин.

— Не более, чем сегодняшняя беседа за столом.

— Мы обвиняли короля только в жадности, — заметил — Ройэл. — Убийство родного сына — совсем другое дело.

— Но вы подумайте. — Принцесса взмахнула рукой и едва не опрокинула бокал. — Раоден противостоял королю во всем, высмеивал его на глазах придворных, накапливал за его спиной силы сопротивления. И люди любили его. И, что важнее всего, обвинения, которые он предъявлял Йадону, — правда. Разве может монарх позволить такому человеку свободу действий?

— Да, но убить собственного сына? — Герцог недоверчиво покачал головой.

— Подобное случалось и раньше, — напомнил Киин.

— Верно. Но я не знаю, действительно ли Раоден мешал королю так сильно, как вы предполагаете. Принц не призывал к восстанию, а всего лишь указывал на ошибки. Он ни разу не сказал, что Йадона следует лишить короны, он только утверждал, что правительство посадило себя в лужу. И это действительно так.

— Неужели никому не показалась подозрительной внезапная смерть принца? — Сарин задумчиво отпила вина. — Причем так вовремя? Йадон добился союза с Теодом, но теперь ему не нужно волноваться о возможных наследниках сына.

Киин переглянулся с герцогом и пожал плечами.

— Я думаю, что нам следует допустить возможность убийства, Ройэл.

Тот с сожалением кивнул.

— И что мы собираемся предпринять? Искать доказательств, что Йадон убил собственного сына?

— В знании — сила, — просто ответила принцесса.

— Согласен, — откликнулся Киин. — Но только ты име-¦г' ешь свободный доступ во дворец.

— Я посмотрю, что смогу обнаружить.

— Можем мы допустить, что он жив? — спросил Ройэл. — Король мог похоронить двойника, причем полное сходство не обязательно: грудная лихорадка сильно уродует людей.

— Возможно, — с сомнением признала Сарин.

— Но вам так не кажется.

Принцесса покачала головой.

— Когда король решает уничтожить соперника, обычно он выбирает более надежный метод. Слишком много ходит историй о потерянных наследниках, которые провели двадцать лет на лоне природы, а потом возвращаются, чтобы занять законный трон.

— И все же Йадон не так жесток, как ты думаешь. Когда-то он был неплохим человеком, за исключением алчности. За последние несколько лет с ним произошли крупные перемены. Но я считаю, у него осталось достаточно совести, чтобы не пойти на убийство принца.

— Хорошо, — положила конец спору Сарин. — Я пошлю Эйша порыскать по королевским темницам. Он такой зануда, что не угомонится, пока не разузнает имя последней тюремной крысы.

— Эйш — ваш сеон? — поразился герцог. — Где он сей час?

— Я послала его в Элантрис.

— В Элантрис? — воскликнул Киин.

— По неизвестным причинам фьерденский джьерн заинтересовался Элантрисом, — пояснила принцесса. — А меня учили никогда не упускать случая выяснить, куда направлены интересы джьернов.

— Ты придаешь слишком много значения поступкам одного-единственного жреца, Ин.

— Не просто жреца, дядя. Полного джьерна.

— И все же он один. Какого вреда ты от него ожидаешь?

— Спроси у Дюладелской республики, — ответила принцесса. — Кажется, именно он посетил их незадолго до катастрофы.

— У нас нет твердых доказательств, что за их падением стоит Фьерден, — заметил Ройэл.

— У Теода есть, но ему никто не поверит. Помяните мои слова — этот джьерн принесет стране больше бед, чем Йадон.

Разговор замер. Предаваясь своим мыслям, они потягивали вино, пока не появился Люкел с вернувшейся из гостей семьей. Он кивнул Сарин, поклонился герцогу и налил себе вина.

— Подумать только, — обратился он к Сарин, — ты стала полноправным членом мужского клуба.

— Вернее сказать, председателем, — поправил Ройэл.

— Как мать? — спросил Киин.

— Скоро будет. Они еще не закончили, а ты знаешь маму. Все должно быть сделано надлежащим образом, и никакой спешки.

Киин кивнул, залпом проглотив остатки вина.

— Тогда нам лучше начать уборку до ее возвращения. Ей не понравится беспорядок, оставленный нашими благородными друзьями в столовой.

Люкел вздохнул. В его взгляде ясно читалось, что порой он мечтает о жизни в более приверженном традициям доме, где уборкой занимаются слуги или, на худой конец, женщины. Но Киин уже встал, и молодому человеку ничего не оставалось, как последовать примеру отца.

— Интересное семейство, — произнес Ройэл, наблюдая за хозяевами.

— Да. Немного чудаковатое, даже по теодским понятиям.

— Киин долго жил сам по себе. Он привык все делать своими руками. Однажды он нанял повариху, но не смог смириться с ее привычками. Она ушла прежде, чем он решился ее уволить, — сказала, что не в состоянии работать в таких условиях.

Сарин засмеялась:

— Могу себе представить.

Герцог тоже улыбнулся и продолжил более серьезным тоном:

— Сарин, нам действительно повезло. Вы можете оказаться нашим последним шансом спасти Арелон.

— Благодарю, ваша милость. — Принцесса залилась краской.

— Страна долго не протянет. У нас впереди несколько месяцев, если сильно повезет — полгода.

Сарин наморщила лоб.

— Но вы предлагали подождать с действиями. Вы даже пытались уговорить остальных!

— Ройэл небрежно махнул рукой.

— Я убедился, что от них помощи ждать не приходится: Эдан и Эхан — завзятые спорщики, а Шуден с графом не имеют опыта. Я хотел успокоить их на время, пока мы с Киином определим курс действий. Боюсь только, что наши планы основывались на более… рискованных методах. Но теперь у нас появились новые перспективы. Если ваше предложение сработает — в чем я все еще не уверен, — мы сможем по меньшей мере оттянуть неизбежное. Точнее сказать не могу; за десять лет правления Йадона проблемы нарастали, как снежный ком. Предотвратить лавину за несколько месяцев будет сложно.

— Я считаю, у нас получится.

— Не суетитесь, юная леди. Не стоит бежать, если сил хватает только на ходьбу, и не следует тратить время, стучась в непробиваемые стены. Что еще важнее, не надо толкаться, если можно решить задачу дружеским похлопыванием по плечу. У меня есть свои амбиции, и я не уверен, что смог бы признать вашу правоту перед лицом собравшихся, не спаси меня Шуден от унижения.

— Простите. — Сарин снова покраснела, но уже по иной причине. Глядя на властного, но в то же время похожего на доброго старого дядюшку герцога, она осознала, что дорожит его уважением.

— Просто будьте осторожнее, — посоветовал Ройэл. — Если джьерн столь опасен, как вы утверждаете, в Каи сошлись силы, с которыми придется считаться. Не дайте им сокрушить Арелон.

Принцесса кивнула. Герцог откинулся на спинку кресла и долил в свой бокал вина.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В начале карьеры Хратен обнаружил, что с трудом терпит другие языки. Джаддет благословил фьерделл, сделав его святым языком, тогда как другие оставались оскверненными. Как же обращать тех, кто не говорит на фьерделле? Следует говорить с ними на родном языке или лучше заставить их понимать речь Фьердена? Глупо требовать от целого народа выучить новый язык прежде, чем он услышит об империи Джаддета.

Так что, когда жрецу пришлось сделать выбор между богохульством и бессрочной приостановкой планов, он предпочел богохульство. Теперь Хратен владел эйонским и дюладелом и даже немного говорил по-джиндоски. Он проповедовал учение на родном языке слушателей, хотя по-прежнему оставался недоволен этой необходимостью. Что, если они никогда не выучат святого языка? Что, если его уступка позволит людям думать, что им не нужен фьерделл, раз они и так узнают об учении Дерети?

Подобные мысли проносились в голове Хратена, когда он читал одну из первых проповедей жителям Каи. Верховный жрец не потерял преданности делу Джаддета, но ему приходилось произносить одни и те же речи так часто, что он знал их наизусть. Слова лились сами собой, а голос взлетал и опускался, следуя древнему искусству литургии и театра.

По его подсказке толпа взрывалась восторженными возгласами. Когда он проклинал, люди со стыдом оглядывались друг на друга. Когда поднимал голос, их внимание приковывалось к оратору, а когда опускал, его шепот завораживал их. Казалось, он дирижирует океанскими волнами: эмоции прокатывались по толпе, подобно покрытым пеной гребням.

Хратен завершил речь гневным призванием послужить государству Джаддета, принести клятву одива одному из жрецов Каи и стать таким образом звеном в цепи к властелину сущего. Обычные люди прислуживали артетам и дорвенам, артеты и дорвены служили градорам, те служили рагнатам, рагнаты служили джьернам, джьерны служили вирну, а вирн служил Джаддету. Только граджеты, возглавлявшие монастыри, не имели твердого места в цепи. Система действовала безотказно: каждый знал, кому служит, и простому народу не приходилось волноваться о приказах Джаддета, которые часто превышали его понимание. Им стоило лишь следовать указаниям своего артета, стараться изо всех сил, и Джаддет оставался благосклонен к ним.

Довольный, верховный жрец спустился с возвышения. Он проповедовал в Каи всего несколько дней, но в часовне уже не хватало мест для всех желающих, и прихожане толпились в проходе и у входа. Немногие новички от души жаждали обращения, большинство пришли поглазеть на диковинку. Но Хратен знал, что они вернутся. Пускай они убеждают себя, что их ведет сюда любопытство, что религия — не для них, но они обязательно придут снова.

С ростом популярности Шу-Дерет ходившие на первые проповеди почувствуют свою важность. Они смогут похваляться перед соседями, что давно открыли для себя тайны Дерети, и, чтобы придать веса своему хвастовству, им придется посещать часовню снова и снова. Собственная гордыня, укрепленная наставлениями Хратена, заставит их подавить сомнения, и вскоре они посвятят себя служению одному из артетов.

В ближайшем времени придется избрать главу церкви в Каи. Он откладывал решение до последнего, желая увидеть оставленных при часовне жрецов за работой. Но время истекало, и вскоре местных прихожан станет слишком много, чтобы он смог управляться с ними лично, особенно учитывая предстоящие джьерну задачи.

Люди у входа начали покидать часовню, но внезапный звук остановил их. Хратен удивленно оглянулся на возвышение. Обычно его речь означала конец проповеди, но сегодня Дилаф решил иначе.

Коротышка-жрец взобрался на помост и выкрикивал с яростной злобой проклятия Элантрису. За несколько секунд люди расселись обратно по местам, и толпа замерла. Прихожане видели, как Дилаф повсюду следует за Хратеном, и знали, что он артет часовни, но прежде арелонский жрец держался в тени. Сейчас же не заметить его было невозможно.

Дилаф отбросил все правила произнесения проповеди. Он не играл голосом, не заглядывал слушателям в глаза. Он не стоял, вытянувшись струной, нависая над прихожанами. Наоборот, он передвигался безумными скачками по возвышению и энергично размахивал руками. С него градом катился пот.

И люди слушали как завороженные. Толпа, не отрываясь, следила за одержимым артетом и впитывала каждое слово. Речь Дилафа вертелась вокруг единственной темы — ненависти к Элантрису. Хратен чувствовал, как атмосфера в часовне накаляется, ярость исходящего криками жреца передается слушателям, нарастая лавиной. Вскоре все присутствующие уже прониклись отвращением к элантрийцам и громкими воплями одобряли срывающиеся с его губ проклятия.

Джьерн наблюдал за толпой с тревогой и, как пришлось признать в глубине души, завистью. В отличие от верховного жреца Дилаф не прошел обучения в лучших школах Востока, но с лихвой наверстывал упущенное своим пылом.

Хратен же всегда славился как человек расчетливый, осторожный и внимательный к мелочам. Шу-Дерет привлекала его разумным порядком и методичностью. Его никогда не одолевали сомнения в вере — церковь, настолько хорошо организованная, не могла ошибаться.

Но несмотря на верность Дерети, он никогда не испытывал жара, с которым проповедовал Дилаф. Верховный жрец прошел по жизни, не нажив ни горькой ненависти, от которой из глаз лились слезы, ни великой любви, ради которой стоило потерять все. Он всегда считал себя образцовым последователем Джаддета, считал, что для служения богу здравый ум нужнее, чем безудержный фанатизм. Но сейчас джьерн засомневался. Дилаф зачаровал слушателей так, как ему не приходилось и надеяться. Ненависть артета к элантрийцам вытекала не из стройных логических построений; она не имела объяснений, но прихожан это не смущало. Хратен мог годами толковать о преимуществах Шу-Дерет, но так и не добиться от них подобной реакции. Он сморщил лоб, пытаясь убедить себя, что магия речей Дилафа долго не протянет, что разгоревшиеся страсти вскоре погаснут под грузом повседневной жизни, но в глубине души жрец понимал, что завидует. В чем он ошибся, если за тридцать лет служения Джаддету ни разу не пережил подобного момента?

В конце концов артет замолк. В зале воцарилась гробовая тишина, которую вскоре прервал гул голосов. Слушатели восторженно переговаривались, спорили и жестикулировали, покидая часовню. Дилаф, спотыкаясь, спустился с возвышения и рухнул на переднюю скамью.

— Очень хорошо, — раздался голос рядом с Хратеном. Герцог Телри наблюдал за проповедями из личной кабинки в стороне от ряда скамей. — Приберечь выступление коротышки напоследок — отличная задумка, Хратен. Я было заволновался, когда толпа начала скучать, но молодой жрец их развлек.

Джьерн поспешил скрыть раздражение оттого, что Телри обратился к нему по имени, а не титулу; он пресечет подобное неуважение в более подходящее время. Он также удержался от замечания по поводу предполагаемой скуки слушателей во время своей речи.

— Дилаф — выдающийся юноша, — процедил верховный жрец. — У каждого спора есть две стороны: логическая и эмоциональная. Мы ведем нападение с обоих фронтов.

Телри кивнул.

— Итак, милорд, вы обдумали мое предложение?

Герцог замялся, но кивнул снова.

— Очень заманчиво, Хратен, очень. Не думаю, что кто-то из арелонцев сможет отказаться от подобного предложения, тем более я.

— Хорошо. Я напишу во Фьерден. Мы сможем приступить к выполнению соглашения в течение недели.

Родимое пятно Телри в полутьме зала казалось огромным синяком. Герцог кивнул в последний раз, подозвал взмахом многочисленных сопровождающих и покинул часовню, растворившись в вечерних сумерках. Хратен дождался, пока за ним захлопнется дверь, и подошел к Ди-лафу, все еще распростертому на скамье.

— Неожиданное выступление, артет. Тебе следовало обсудить его со мной.

— Я не собирался проповедовать, господин, — начал оправдываться жрец. — Желание говорить посетило меня внезапно. Я старался угодить вам, хроден.

— Несомненно, — недовольно отозвался Хратен.

Телри был прав — вклад Дилафа оказался незаменимым. Как бы верховному жрецу ни хотелось отчитать артета, он не мог. Он выкажет небрежение воле вирна, если не использует любое средство для обращения арелонцев, а Дилаф показал себя весьма полезным средством. Хратену придется дать ему слово и на следующих проповедях. Как так получилось, что арелонский артет снова не оставил ему выбора?

— Ладно, что сделано, то сделано, — сказал с нарочитой небрежностью верховный жрец. — Кажется, им понравилось; возможно, тебе придется снова выступить перед прихожанами. Но помни свое место, артет. Ты — мой одив и не должен ничего предпринимать без разрешения. Ясно?

— Безусловно, господин.

Хратен тихо захлопнул за собой дверь личных покоев. Дилафа при нем не было — он собирался сохранить превосходство над молодым жрецом, а поскольку тому никогда не подняться до значительного положения, незачем артету наблюдать то, на что имели право только джьерны и вирн.

Хратен уселся в кресло и начал подготовку. Только после получасовой медитации он почувствовал, что достаточно собрался с силами. Сделав размеренный вдох, жрец поднялся и подошел к высокому сундуку в углу. Его покрывали сложенные стопкой гобелены, глубокие складки не давали разглядеть вытканных сцен. Хратен благоговейно раздвинул ткань, потянулся к золотой цепочке на шее и висевшему на ней ключу. Им он открыл сундук, в котором оказался небольшой металлический ящик.

Ящик не превышал размерами четыре положенные друг на друга книги, но джьерну пришлось напрячься, вытаскивая его наружу. Его стенки были отлиты из крепчайшей стали, а спереди находилось небольшое колесо и несколько деликатных рычагов. Механизм придумал лучший кузнец Свордона, и только вирн с Хратеном знали, сколько поворотов и нажатий требуется для открытия ящика.

Верховный жрец покрутил колесо и повернул рычаги в последовательности, которую выучил наизусть после получения поста джьерна. Комбинацию никогда не записывали. Шу-Дерет могла оказаться в крайне неприятной ситуации, если кто-то, помимо внутреннего круга жрецов, проведает о том, что хранится в ящике.

Замок щелкнул, и твердой рукой Хратен поднял крышку. Небольшой светящийся шар терпеливо ожидал внутри.

— Что вам угодно, господин? — спросил сеон мягким женским голосом.

— Молчать! — рявкнул Хратен. — Ты знаешь, что тебе не дозволено говорить.

Шар покорно закачался в воздухе. Последний раз верховный жрец открывал ящик несколько месяцев назад, но сеон не выказывал признаков неповиновения. Эти создания — или чем они там считались — обладали невероятным послушанием.

Когда Хратен достиг высокой степени джьерна, пользование сеонами оказалось самым неприятным откровением. Его не удивило, что эти создания существуют — хотя многие на Востоке считали их существование вымыслом, жрец успел убедиться, что в мире есть много непонятного простым людям. Его до сих пор пробирала дрожь при воспоминании о годах, проведенных в Дахоре.

Нет, его поразило лишь то, что во славу империи Джаддета вирн готов опуститься до еретического волшебства. Вирн лично объяснил ему необходимость использования сеонов, но Хратену понадобились годы, чтобы смириться с мыслью об этом. В конце концов врожденная склонность к логике победила. Если порой становилось необходимым говорить на языке безбожников, то почему бы не воспользоваться оружием врага?

Конечно, только отличающиеся особым самообладанием и святостью могли пользоваться сеонами и не замарать себя. Джьерны прибегали к ним для связи с вирном из других стран, и только в крайних случаях. Возможность немедленной передачи сведений на огромные расстояния того стоила.

— Свяжись с вирном, — приказал Хратен.

Сеон беспрекословно подчинился. Он взлетел вверх и начал поиск сеона вирна, при котором неотрывно находился немой слуга, чьей священной обязанностью являлось присматривать за световым шаром.

Верховный жрец выжидательно рассматривал своего сеона. Тот терпеливо висел в воздухе, как всегда являя собой пример прилежания. Прочим джьернам и в голову не приходило сомневаться в верности своих слуг. Они уверяли, что в основу бытия сеонов заложена верность хозяевам, даже если те отвечают презрением.

Хратена подобные доводы не убеждали. Сеоны могли связаться со своими собратьями когда угодно, и им требовалось гораздо меньше сна, чем людям. Чем они занимаются, пока хозяева спят? Какие секреты обсуждают между собой? Когда-то практически вся знать Дюладела, Арелона, Теода и даже Джиндо держала при себе сеонов. Сколько государственных тайн поверялось в присутствии ненавязчиво парящих за плечом светящихся шаров?

Жрец покачал головой. Хорошо, что эти дни остались в прошлом. После реода сеоны вышли из моды из-за элантрийского происхождения, а поскольку они не могли размножаться без помощи магии, их численность постоянно уменьшалась. Когда Фьерден покорит Восток, никому больше не видать свободно летающих вокруг сеонов.

Его сеон заплескался, как вода в пруду, и преобразился в надменное, с породистыми квадратными чертами, лицо вирна.

— Я здесь, сын мой, — донесся голос правителя.

— Великий властитель, избранник Джаддета и император, правящий в лучах его славы. — Хратен склонил голову.

— Говори, одив.

— У меня есть предложение касательно одного из арелонских лордов, великий…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Вот так! — воскликнул Раоден. — Галладон, иди сюда!

Дьюл вопросительно приподнял брови, отложил книгу, не спеша поднялся и подошел к принцу.

— Что ты нашел, сюл?

Раоден указал на раскрытую книгу без обложки. Они сидели в бывшей церкви Корати, которая стала их штаб-квартирой. Галладон упрямо желал сохранить кабинет с книгами в секрете и настоял на том, чтобы перетащить нужные тома в часовню, лишь бы не пускать никого в свое прибежище.

— Сюл, я не понимаю ни слова, — запротестовал дьюл, заглянув в книгу. — Все написано эйонами.

— Поэтому я и насторожился.

— Ты можешь ее прочесть?

— Нет, — с улыбкой ответил Раоден. — Но у меня есть вот что. — Он потянулся и достал второй том без обложки, заляпанный элантрийской слизью. — Словарь эйонов.

Галладон подозрительно рассматривал первую книгу.

— Сюл, я не узнаю даже десятой доли эйонов на одной странице. Ты представляешь, сколько потребуется на перевод?

Принц пожал плечами.

— Все лучше, чем часами перелистывать книги в поисках разгадки. Если мне придется прочесть еще хоть слово о пейзажах Фьердена, меня стошнит.

Галладон согласно крякнул. Найденные ими книги явно принадлежали ученому, увлекающемуся географией, ей посвящалась по меньшей мере половина томов.

— Ты уверен, что нашел именно то, что нужно?

— Меня учили разбирать тексты, написанные эйонами. — Раоден указал на символ в начале страницы: — Он означает Эйон Дор.

Галладон кивнул.

— Ладно, сюл. Не завидую предстоящей тебе работенке. Жизнь была бы гораздо проще, если бы твой народ раньше изобрел алфавит. Коло?

— Эйоны и есть своего рода алфавит, — ответил принц. — Только очень путанный. Перевод займет не так уж много времени — я быстро вспомню, чему меня учили.

— Сюл, ты порой так жизнерадостен, что у меня голова кругом идет. Наверное, лучше отнести остальные книги обратно? — В голосе дьюла звучало опасение. Он очень дорожил книгами: Раодену понадобилось не меньше часа, чтобы уговорить его пустить кожу с обложек на ботинки, и он видел, как беспокоит друга, что книги оказались беззащитными перед грязью Элантриса.

— Конечно, — согласился принц.

Он не нашел других упоминаний об Эйон Дор, и, хотя в дневниках и прочих личных записях могли обнаружиться подсказки, Раоден подозревал, что ни одна из оставшихся книг не сравнится с той, что лежала перед ним. Если он сумеет ее перевести.

Галладон кивнул и начал собирать книги; с крыши послышался скребущий звук, и дьюл с опаской поднял голову. Он не расставался с убеждением, что рано или поздно ненадежная конструкция рухнет на его блестящую лысую голову.

— Не волнуйся, — заверил его Раоден. — Маа и Рийл знают, что делают.

Галладон насупился.

— Ничего они не знают. Насколько мне помнится, они понятия не имели, с какого конца взяться за работу, когда ты их уламывал.

— Я имел в виду, что они опытные мастера. — Принц удовлетворенно разглядывал потолок.

За шесть дней команда закончила большую часть крыши. Мареш замешал похожий на клей состав из щепок, глины и вездесущей жидкой слизи. Когда смесь намазали на куски ткани и закрепили их потолочными балками, получился если не красивый, то вполне достойный потолок.

Раоден улыбнулся. Боль и голод не отступали, но дела шли настолько хорошо, что он ухитрился забыть о ссадинах и ушибах. В окно виднелся новый член их группы, Лорен. Вооружась защитными кожаными перчатками, он работал на бывшем церковном дворе, передвигая по приказу принца валуны и расчищая мягкую почву.

— Чем он занимается? — поинтересовался Галладон, проследив за его взглядом.

— Увидешь, — таинственно улыбнулся Раоден.

Дьюл фыркнул, набрал целую охапку книг и покинул часовню. В одном склонный к пессимизму темнокожий элантриец оказался прав — не стоило рассчитывать, что новички в городе всегда будут появляться так же часто, как вначале. Между Рийлом с компанией и вчерашним прибытием Лорена прошло пять дней, в течение которых городские ворота даже не колыхнулись. Им повезло, что они встретили Мареша и остальных за такой короткий промежуток.

— Господин Д-дух? — раздался запинающийся голос.

Раоден поднял голову. В дверях часовни ожидал приглашения незнакомец: тощий, согнутый и всем своим видом излучающий покорность. Трудно было судить о его возрасте, после шаода все выглядели гораздо старше. Тем не менее принц подозревал, что в данном случае первое впечатление его не обманет. Если бы на голове незнакомца еще росли волосы, они бы оказались седыми, а кожу и без вмешательства шаода покрывали морщины.

— Да? — откликнулся Раоден. — Чем могу помочь?

— Милорд… — начал старик.

— Не бойся, — ободрил принц.

— Ваша светлость, я услышал новости и пришел узнать, нельзя ли к вам присоединиться.

Раоден улыбнулся и, поднявшись, подошел к старику.

— Конечно. Какие новости ты услышал?

— Ну… — замялся престарелый Элантриcц. — На улицах говорят, что ваши люди не голодают. Что вы владеете секретом, как избавиться от боли. Я прожил в Элантрисе уже год, милорд, и изнемогаю от страданий. Вот и решил, что либо попытаю счастья с вами, либо пора искать канаву и присоединяться к хоедам.

Раоден кивнул и хлопнул старика по плечу. Он все еще ощущал нытье в сбитом пальце. Хотя принц начал привыкать к боли, забыть про нее не получалось. Спазмы в пустом желудке также давали о себе знать.

— Я рад твоему приходу. Как тебя зовут?

— Кахар, милорд.

— Ладно, Кахар, расскажи мне, чем ты занимался до шаода?

Глаза старика заволокло туманом, и он погрузился в воспоминания о лучших временах.

— Я был уборщиком, господин. Кажется, я мыл улицы.

— Чудесно! Я как раз ждал кого-то с твоими навыками. Мареш, ты тут?

— Да, господин, — отозвался из глубины часовни похожий на веретено ювелир. Через мгновение он просунул голову в дверь.

— Тебе случайно не удалось набрать воды от вчерашнего дождя?

— Разумеется, господин, — возмущенно ответил мастер.

— Хорошо. Покажи Кахару, где она.

— С удовольствием. — Мареш взмахом пригласил старика следовать за собой.

— Что мне делать с дождевой водой, милорд? — спросил Кахар.

— Хватит нам жить в грязи. Элантрис вполне можно очистить от слизи — я видел одно такое место. Не торопись и постарайся не утомляться, но твоя задача — до блеска отмыть часовню внутри и снаружи.

— Тогда вы поделитесь со мной секретом? — с надеждой спросил старик.

— Обязательно.

Кахар кивнул и покинул вслед за ювелиром комнату. Улыбка сползла с лица Раодена. Он обнаружил, что роль вожака в Элантрисе усложнялась необходимостью проявлять оптимизм, за что его постоянно дразнил Галладон. Даже новички находились на грани потери всякой надежды. Они считали себя проклятыми и боялись, что их душам суждено погибнуть, медленно разложиться вместе с городом. Раодену приходилось идти против годами устоявшихся понятий вкупе с болью и голодом.

Принц никогда не считал себя чрезмерно жизнерадостным человеком, но в Элантрисе обнаружил, что продолжает радоваться жизни назло нависшему над городом отчаянию. Чем тяжелее становилось, тем упорнее он отказывался жаловаться на неприятности. Однако насильственная жизнерадостность давалась ему нелегко. Он чувствовал, что остальные, даже Галладон, полагаются на него; из всех элантрийцев он один не мог позволить себе поддаться мучениям. Его непрерывно грыз голод, а боль от нескольких ранок ежеминутно разъедала решимость держаться.

Раоден не знал, сколько еще протянет. Он провел в Элантрисе всего полторы недели, а боль порой уже мешала собраться с мыслями. Сколько пройдет времени, пока он не сможет заставить себя двигаться? Или превратится в жалкое подобие человека, как дикари Шаора? Но вопрос, который беспокоил его сильнее остальных, — когда он сдастся, скольких людей унесет с собой?

Несмотря ни на что, Раодену приходилось нести свою ношу. Если он не примет ответственность на себя, ее на себя не примет никто. Вся его команда падет жертвой либо надвигающихся мучений, либо уличных громил. Элантрис нуждался в вожаке, даже если ему придется выжечь свою душу дотла.

— Господин Дух! — позвал отчаянный голос.

Раоден повернулся к вбежавшему в часовню Саолину.

Крючконосый наемник смастерил из прелой палки и острого каменного обломка копье и принял на себя обязанность обходить дозором квартал вокруг церкви. Сейчас его лицо излучало тревогу.

— Что случилось? — с беспокойством спросил принц. Саолин был опытным воином и не стал бы поднимать панику по пустякам.

— К нам движется вооруженный отряд, господин. Я насчитал двенадцать человек, и у них стальное оружие.

— Сталь? В Элантрисе? Я даже не знал, что ее здесь можно найти.

— Они быстро приближаются, милорд. Они почти у церкви, что будем делать?

— Они уже здесь, — сказал Раоден, как раз когда вооруженная группа протиснулась в двери часовни.

Солдат оказался прав: многие стискивали в руках стальные мечи, хотя их лезвия покрывала ржа и царапины. Пришедшие производили враждебное впечатление, а во главе их стояла женщина, которую он узнал.

— Карата, — произнес принц.

Лорен должен был достаться ей, но Раоден утащил его из-под носа. По всей видимости, она пришла заявить претензии; рано или поздно это должно было случиться.

Принц обменялся взглядами с Саолином, который медленно продвигался вперед, сгорая от желания опробовать копье в деле.

— Оставайся на месте, — приказал Раоден.

Карата оказалась совершенно лысой и, судя по морщинистой коже, пробыла в Элантрисе довольно долго. Но она сохранила гордое выражение лица и ясные глаза — глаза человека, которого еще не сломила боль. На женщине была темная одежда из рваной кожи, по элантрийским понятиям неплохо сшитая.

Карата обвела взглядом часовню, изучила новый потолок и членов команды Раодена, которые толпились за окном, беспокойно заглядывая внутрь. Мареш с Кахаром замерли у дальней стены. Наконец она повернулась к Раодену.

Повисло напряженное молчание. Его нарушила Карата, обратившись к одному из своих людей:

— Здание развалите, а их вышвырните на улицу и поломайте им кости.

Она развернулась и направилась к выходу.

— Я могу рассказать тебе, как попасть во дворец Йадона, — тихо произнес Раоден.

Карата замерла на месте.

— Ты ведь к этому стремишься, не так ли? Элантрийская гвардия уже ловила тебя в Каи. В следующий раз они не станут церемониться — непослушных элантрийцев сжигают на костре. Если ты действительно хочешь попасть во дворец, я могу провести тебя.

— Нам не выбраться из города. — Карата наградила его недоверчивым взглядом. — Недавно охрану удвоили, в честь свадьбы принца. Мне не удается выбраться за ворота уже месяц.

— Я помогу тебе выйти из города, — пообещал Раоден.

Карата подозрительно сощурила глаза. Она не поднимала вопроса о плате за услугу: оба знали, что Раоден попросит оставить его в покое.

— Ты готов на отчаянные меры, — заключила она.

— Не спорю. Но я также не упущу своего шанса.

Женщина-главарь нетерпеливо кивнула.

— Я вернусь на закате. Ты выполнишь обещание, или мои люди переломают всем кости и выкинут догнивать в канаве.

— Согласен.

— Сюл, я не думаю…

— Что это хорошая идея, — закончил с улыбкой Раоден. — Я знаю.

— Элантрис — большой город. Мы можем спрятаться так, что даже Карата нас не отыщет. Она не решится рассеять силы на наши поиски, иначе Шаор и Аанден воспользуются случаем. Коло?

— Да, но что дальше? — Принц проверил на прочность веревку из тряпок, сплетенную Марешем. — Нас не разыщет не только Карата, но и никто другой. Люди наконец узнали, где мы обитаем. Если мы сбежим, команде уже не разрастись.

Галладон смотрел на него со страдальческим видом.

— Сюл, зачем нам разрастаться? Неужели ты действительно хочешь создать свою банду? Трех главарей вполне достаточно.

Раоден остановился и сочувственно оглядел дьюла.

— Ты вправду думаешь, что я набираю банду?

— Не знаю, сюл.

— Я не стремлюсь к власти. Меня тревожит жизнь. Не просто выживание, а жизнь, Галладон. Элантрийцы мертвы, потому что сдались судьбе, а не потому, что их сердца перестали биться. Я предлагаю им перемены.

— Сюл, ты берешься за невыполнимое дело.

— Провести Карату во дворец тоже может показаться невыполнимой задачей. — Раоден намотал веревку на руку. — Увидимся по возвращении, дружище.

— Что это? — подозрительно спросила Карата.

— Городской колодец. — Принц заглянул за край. Колодец уходил на солидную глубину, но в темноте внизу слышался плеск воды.

— Ты предлагаешь проплыть через него?

— Нет. — Раоден привязал веревку к вбитой в стенку шахты ржавой скобе. — Нас вынесет течением; будет похоже скорее на лежание на волнах, чем на плавание.

— Ты чокнутый. Речка течет под землей, мы утонем!

— Мы не можем утонуть. Как любит повторять мой друг Галладон: «Мы и так мертвы. Коло?»

Женщина-главарь по-прежнему смотрела на него с недоверием.

— Река Аредель протекает под Элантрисом, а потом бежит к Каи, — пояснил Раоден. — Она проходит через весь город, в том числе рядом со дворцом. Нам остается лишь отдаться течению, и оно вынесет нас на место. Я уже попробовал задерживать дыхание: продержался целый час и ничего не почувствовал. Поскольку кровообращения у нас нет, воздух нужен исключительно для разговоров.

— Если мы погибнем, то погибнем оба, — предостерегла Карата.

Принц передернул плечами.

— В любом случае через несколько месяцев нас доведет до ручки голод.

На губах женщины заиграла легкая улыбка.

— Ладно, Дух. Ты первый.

— С радостью, — ответил Раоден, не разделяя ее веселья. Все же это его идея.

Принц перекинул ноги через край колодца и начал спускаться. Веревка закончилась, не достав до воды, так что, вдохнув полной грудью, он разжал руки.

Раоден с плеском плюхнулся в ледяную воду. Течение грозило унести его прочь, но он ухватился за камень и ждал Карату. Вскоре из темноты наверху послышался ее голос:

— Дух?

— Я здесь. До воды примерно десять футов; тебе придется прыгать.

— А потом?

— Потом река уходит под землю: я и сейчас ощущаю, как она пытается засосать меня. Остается надеяться, что туннель достаточно широк на всем протяжении, либо мы проведем остаток дней в качестве пробок.

— Ты мог упомянуть о пробках прежде, чем я спущусь, — нервно отозвалась Карата.

Тем не менее вскоре прозвучал всплеск, за ним последовали вскрик ужаса и захлебывающийся звук, и что-то крупное пронеслось мимо Раодена по течению.

Наскоро помолившись милостивому Доми, принц отпустил камень, и река утащила его под землю.

Раодену все же пришлось плыть. Фокус заключался в том, чтобы удерживаться точно на середине реки и не ударяться о каменные стены туннеля. Он изо всех сил старался избегать столкновений; к счастью, камни оказались обкатанными, так что оставляли синяки, а не порезы.

Казалось, в темном подземном мире прошла вечность. Принца несло вперед в беспросветном безмолвии и одиночестве. Ему вдруг подумалось, что так может выглядеть смерть — бесконечное, лишенное света пространство, а в нем бесцельно парит душа.

Течение изменилось, теперь оно потихоньку вытягивало его наверх. Он поднял руки, чтобы не удариться о потолок, но не нашел преграды. Почти сразу же его голова вынырнула на поверхность, и мокрое лицо стало мерзнуть под ветром. Принц заморгал, пытаясь разглядеть окружающее в свете звезд и редких фонарей.

Раоден безвольно качался на волнах. Выйдя на поверхность, река расширялась, и течение существенно замедлилось. Он увидел, как к нему подплывает темная фигура, и попытался заговорить, но легкие наполняла вода, и принца скрутил приступ кашля.

Ладонь зажала ему рот, заставив захлебнуться кашлем, и голос Караты прошипел:

— Тихо, идиот!

Раоден кивнул, пытаясь справиться с сотрясающим его тело приступом. Видимо, во время путешествия по реке ему следовало поменьше размышлять о философских вопросах и держать рот закрытым.

Карата убрала руку, но не отпустила плеча, удерживаясь рядом, пока они медленно дрейфовали по Каи. Лавки уже закрылись на ночь, и порой по улицам проходил патруль. В полной тишине они достигли северной окраины, где стоял похожий на крепость королевский дворец. Рядом с ним, все еще не обменявшись ни словом, они вылезли на берег.

Дворец возвышался темной, суровой громадиной — наглядное проявление единственного опасения Йадона. Отец Раодена нечасто предавался тревогам; скорее, он нередко ломился напролом там, где следовало держать ухо востро. Эта черта принесла успех купцу, особенно в сделках с фьерденцами, но оказалась губительной для короля.

Йадон боялся ночи. Ему казалось, что после заката в его покои проберется убийца и прикончит его во сне. Раоден прекрасно помнил, как отец бормотал об этом каждый раз, отходя ко сну. Заботы, пришедшие с получением короны, только усугубили его опасения, и Йадон расставил повсюду охрану и разместил жилые помещения для солдат поблизости от королевской опочивальни.

— Ладно, — прошептала Карата. Она наблюдала, как передвигаются по стене часовые. — Ты вывел нас из Элантриса. Теперь приведи нас во дворец.

Раоден кивнул, пытаясь как можно тише избавиться от воды в легких, для чего ему пришлось вызвать рвоту.

— Постарайся кашлять поменьше, — посоветовала Карата. — Обдерешь горло и натрудишь грудь, и придется провести остаток вечности с простудой.

Принц застонал и с усилием поднялся на ноги.

— Нам нужно попасть в восточное крыло, — просипел он.

Карата кивнула. Она шла тихо и быстро (гораздо лучше, чем получалось у Раодена), как человек, привычный к опасности. Несколько раз она вскидывала руку и замирала, успевая предупредить принца перед появлением из темноты часовых. Благодаря ей они добрались до восточного крыла без происшествий.

— Что теперь? — тихо спросила она.

Раоден задумался. На него напали сомнения: для чего Карате доступ во дворец? Из того, что он о ней слышал, она не казалась помешанной на возмездии: жестокая, но не мстительная. Но что, если он ошибается? Что, если она желает крови Йадона?

«Я не дам ей убить отца, — решил принц. — Неважно, иасколько он плох как король, я не допущу его смерти».

— Сперва ответь мне на один вопрос.

— Сейчас? — раздраженно поинтересовалась Карата.

Раоден кивнул.

— Я хочу знать, что тебе нужно во дворце? Женщина нахмурилась.

— Ты не в том положении, чтобы выдвигать условия.

— А ты не в том, чтобы отказаться им следовать. Стоит мне поднять тревогу, и нас обоих схватят.

Карата замолчала, очевидно, решая, стоит ли принимать его угрозу всерьез.

— Послушай, — продолжал Раоден. — Скажи мне только одну вещь: ты намереваешься причинить вред королю?

Карата встретила его вопросительный взгляд и покачала головой.

— У меня счеты не с ним.

«Верить ей или нет? И есть ли у меня выбор?»

Принц раздвинул примостившийся у стены кустарник и всем весом надавил на один из камней. Тот с тихим скрипом утонул в стене, и квадрат земли перед ними ушел вниз. Карата приподняла брови.

— Тайный ход? Как оригинально.

— Йадон боится быть убитым во сне. — Раоден нырнул в узкую лазейку у стены. — Он приказал прорыть этот туннель как последнее средство к спасению, если на дворец нападут.

Карата фыркнула и последовала за ним.

— Я думала, подземные ходы существуют только в детских сказках.

— Король любит сказки.

Через несколько футов туннель расширился, и Раоден нашарил у стены фонарь, кремень и огниво. Он закрыл заслонку фонаря почти до упора, оставив только тонкий лучик света, и оглядел узкий пыльный проход.

— Ты отлично знаешь дворец, — заметила его спутница.

Принц промолчал, поскольку не мог придумать ответ, который не выдал бы его с головой. Отец показал ему ход, когда он был еще подростком, и Раоден с друзьями тут же влюбились в него. Не обращая внимания на предостережения о том, что туннель предназначается только для особых случаев, он с Люкелом часами играли внутри.

Теперь проход казался ниже и теснее. Они с Каратой едва могли разойтись в нем.

— Пошли. — Принц поднял фонарь и начал боком пробираться вперед. Поход до королевских покоев занял меньше времени, чем ему помнилось. Ход устойчиво поднимался до второго этажа и выводил к спальне Йадона.

— Мы пришли, — прошептал принц. — Король скорее всего уже спит, а, несмотря на свои страхи, спит он крепко.

Он приоткрыл скрытую гобеленом дверь. В темной комнате виднелись очертания массивной кровати, а льющийся в незадернутое окно звездный свет позволял разглядеть лежащего в ней Йадона.

Раоден напрягся, не спуская с Караты глаз. Но женщина оставалась верна данному слову: не глядя на короля, она прошла через спальню к дверям в коридор. Принц облегченно вздохнул и последовал за ней, стараясь не шуметь.

Темный коридор соединял покои Йадона с комнатами охраны. Поворот направо вел к казармам, поворот налево — к караулке, а потом выходил к основным помещениям дворца. Карата повернула направо, неслышно шагая в сторону солдатского крыла.

Раоден следовал за ней, и его начинало охватывать беспокойство. Она решила оставить короля в живых, но сейчас направлялась в самую опасную часть дворца. Малейший подозрительный звук разбудит дюжины гвардейцев.

К счастью, чтобы продвигаться по каменному коридору, особого умения не требовалось. Карата неслышно открывала все встреченные по пути двери, оставляя проход для Раодена, так что тому даже не пришлось прикасаться к ним.

Темный коридор пересекал другой, по бокам которого тянулось множество дверей: жилища младших офицеров, а также семейных солдат. Карата подошла к одной из них и решительно открыла. Внутри оказалась небольшая комната, выделяемая для семьи; звездный свет падал на кровать у одной стены и шкаф у другой.

Раоден тревожно переминался с ноги на ногу, недоумевая, зачем Карата затеяла это путешествие. Чтобы украсть у спящего гвардейца оружие? Если так, это безумный поступок. С другой стороны, желание тайком пробраться во дворец страдающего манией преследования короля вряд ли можно считать признаком душевного здоровья.

Карата вошла в комнату, и тут принц понял, что она не собирается воровать оружие — солдата в комнате не было. Кровать стояла пустая, хотя простыни оказались примятыми, в ней недавно спали. Элантрийка остановилась у матраса на полу, не замеченного ранее Раоденом. Там лежала крохотная фигурка спящего малыша, принц не мог разглядеть лица и понять, мальчик это или девочка. Женщина молча склонилась над ребенком.

Через долгое время она наконец поднялась с колен, махнула принцу и тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Раоден вопросительно приподнял брови, и Карата кивнула ему. Она выполнила то, за чем пришла; настала пора выбираться.

Они решили уходить тем же путем, как попали во дворец. Раоден шел первым, а Карата следовала за ним, закрывая за собой распахнутые ранее двери. Принца переполняло чувство облегчения от мысли, что худшее осталось позади, по крайней мере до тех пор, пока он не проскользнул в дверь коридора, ведущего к королевской опочивальне.

С другой стороны стоял гвардеец охраны, как раз потянувшийся к дверной ручке. Увидев незваных гостей, он на секунду замер в удивлении.

Карата метнулась вперед и стремительно обхватила гвардейца одной рукой за шею, зажав ему рот, а другой ухватила за запястье, не давая дотянуться до ножен. Но после Элантриса ей было трудно справиться с более рослым мужчиной, и он тут же разорвал хватку, легко избежав подножки.

— Остановитесь! — рявкнул вполголоса Раоден и вскинул перед собой ладонь.

Оба раздраженно оглянулись на принца, но прекратили борьбу, как только увидели, что он делает.

Он вычерчивал пальцем затейливый узор, который оставался висеть в воздухе мерцающей нитью — эйон Шео, символ смерти.

— Стоит тебе шевельнуться, и ты умрешь, — негромко, но с угрозой произнес принц.

Глаза гвардейца в ужасе распахнулись. Эйон повис на уровне его груди, от его резкого света по стенам заиграли зловещие тени. Символ вспыхнул напоследок и исчез. Но солдат успел разглядеть изуродованное шаодом лицо принца.

— Ты знаешь, кто мы.

— Доми милостивый… — прошептал солдат.

— Эйон останется еще на час, — солгал Раоден. — Он будет висеть здесь, невидимый, и если ты хоть пальцем пошевелишь, он тебя уничтожит. Ясно?

Гвардеец старался не моргать, по его искаженному ужасом лицу стекал пот.

Принц снял с него ремень с ножнами и надел на себя.

— Пошли, — бросил он Карате.

Женщина скорчилась у стены, куда ее оттолкнул гвардеец, и не сводила с Раодена непроницаемого взгляда.

— Пойдем же, — настойчиво повторил он.

Карата наконец кивнула, потянула на себя дверь спальни Йадона, и они исчезли тем же путем, что пришли.

— Он меня не узнал, — удивленно и в то же время с горечью произнесла Карата. Казалось, она разговаривает с собой.

— Кто?

Они спрятались под входным козырьком одной из лавок в центре Каи, отдыхая перед последним рывком до Элантриса.

— Гвардеец. В прошлой жизни он был моим мужем.

— Мужем?!

Карата кивнула.

— Мы прожили вместе двенадцать лет, а он меня забыл.

Раоден прокрутил в голове недавние события.

— Значит, в той комнате…

— Моя дочь. Не думаю, что ей рассказали, что со мной случилось. Я хотела, чтобы она знала правду.

— Ты оставила записку?

— Записку и маленький подарок, — грустно ответила элантрийка, хотя ее глаза оставались сухими. — Мое ожерелье. Я сумела пронести его мимо жрецов год назад. Я всегда хотела оставить его ей. Они забрали меня так быстро, я даже не успела попрощаться…

— Я знаю. — Раоден обнял ее за плечи. — Я знаю.

— Шаод разлучает нас с любимыми людьми. Он забирает все и оставляет нас с пустыми руками. — Ее голос дрожал от ярости.

— По воле Доми.

— Как ты можешь произносить его имя, после того что он сотворил с нами?!

— Не знаю, — признался принц. — Я только знаю, что нам нельзя сдаваться. И сегодня ты сумела повидать свою дочь.

— Да. Я благодарна тебе. Ты оказал мне огромную услугу, принц.

Раоден замер на месте.

— Я знаю тебя. Мы с мужем много лет прожили во дворце, охраняя твоего отца и его семью. Я помню тебя с детства, принц Раоден.

— Ты сразу догадалась?

— Не сразу, но достаточно быстро. Поначалу я не могла решить, ненавидеть тебя или радоваться, что справедливость восторжествовала.

— И к какому ты пришла выводу?

— Неважно. — Карата по привычке вытерла сухие глаза. — Ты выполнил свою часть договора. Мои люди оставят тебя в покое.

— Этого мало. — Принц поднялся на ноги.

— Ты потребуешь награды помимо нашей сделки?

— Я ничего не требую, Карата. — Он подал ей руку, помогая встать. — Но ты знаешь, кто я, так что можешь догадаться, каковы мои цели.

— Ты похож на Аандена. Собираешься править Элантрисом, как твой отец правит этой проклятой страной.

— Почему-то сегодня все пытаются осудить меня на скорую руку, — с кривой улыбкой произнес Раоден. — Нет, я вовсе не собираюсь править Элантрисом. Но я хочу помочь ему. Перед нами город, полный изнывающих от жалости к себе людей, которых приучили глядеть на себя глазами остального мира. Элантрис может измениться к лучшему.

— Как ты собираешься изменить наше существование? Пока нам приходится голодать, элантрийцы будут драться и уничтожать друг друга из-за крошек!

— Значит, наша задача — утолить город.

Карата фыркнула.

Раоден залез в карман и достал небольшой полотняный мешочек. Он был пуст, но принц держал его при себе в качестве напоминания о поставленной цели.

— Узнаешь, что это?

Глаза Караты вспыхнули голодным огнем.

— В нем была еда!

— Какая?

— Зерна, традиционная часть приношений свежеиспеченного элантрийца.

— Не просто зерна. — Раоден значительно поднял палец. — А семена. Церемония требует, чтобы они были свежими.

— Семена? — прошептала элантрийка.

— Я отбирал их из подношений новичков. Остальное меня не интересует — только зерна. Мы сможем посадить их, Карата! Элантрийцев не так много; нетрудно будет накормить всех. У нас полно свободного времени, чтобы разбить пару огородов.

Карата разглядывала его во все глаза.

— Никому даже в голову это не приходило, — поражение выговорила она.

— Я так и думал. Люди в Элантрисе слишком заняты сегодняшними бедами и не задумываются о будущем. Я собираюсь изменить их подход.

Женщина переводила взгляд с мешочка на его лицо и обратно.

— Поразительно, — прошептала она.

— Пошли. — Раоден засунул мешок обратно и прикрыл пояс с мечом лохмотьями. — Мы почти у ворот.

— И как мы собираемся попасть внутрь?

— Смотри и не вмешивайся.

По дороге к воротам Карата остановилась у погруженного в темноту дома.

— Что такое? — спросил принц.

Она указала на окно: за стеклом лежал ломоть хлеба. В ту же секунду Раодена скрутил голод. Он прекрасно понимал свою спутницу; даже во дворце он постоянно высматривал, не удастся ли ухватить кусочек съестного.

— Мы не можем рисковать, — с усилием выдавил он.

Карата вздохнула.

— Я знаю. Просто… мы так близко.

— Все лавки закрыты, дома заперты. Нам нигде не найти еды.

Женщина кивнула и зашагала дальше, двигаясь как во сне. Вскоре они завернули за угол и оказались у широких элантрийских ворот. Рядом стояло приземистое здание, из окон которого лился свет. Внутри прохлаждалось несколько солдат охраны, их желто-коричневая форма казалась ярче при свете ламп.

Раоден приблизился к зданию и постучал в окно.

— Извините, — вежливо обратился он. — Не окажите ли вы нам любезность, открыв ворота?

Игравшие в карты солдаты вскочили, раскидывая стулья, крича и ругаясь, стоило им разглядеть помеченные шаодом лица.

— И побыстрее, — непринужденно добавил принц. — Мне надоело ждать.

— Что вы делаете снаружи? — требовательно спросил офицер.

Гвардейцы высыпали из здания и окружили пришельцев, нацелив копья им в грудь.

— Пытаемся попасть внутрь.

Один из солдат отвел копье для удара.

— Не стоит, — остановил его Раоден. — А то придется объяснять, каким образом вы ухитрились убить элантрийца по эту сторону стены. Ваша работа — держать нас внутри; случится большой конфуз, если горожане узнают, что мы сбежали у вас из-под носа.

— И как вам удалось сбежать? — спросил офицер.

— Расскажу позже. А сейчас вам лучше впустить нас в город, прежде чем проснется окрестный квартал и начнется паника. Да, и не подходите слишком близко, ведь шаод очень заразен.

При последних словах солдаты попятились. Присматривать за Элантрисом — одно дело, но оказаться лицом к лицу с говорящим трупом — совсем другое. Растерянный офицер приказал открыть ворота.

— Спасибо тебе, добрый человек, — с улыбкой поблагодарил Раоден. — Вы прекрасно справляетесь со своей работой. Посмотрим, не удастся ли добиться для вас повышения жалованья.

Принц подал Карате руку и величественной походкой прошел в ворота, кивнув гвардейцам как личным дворецким.

Как только ворота захлопнулись за ними, Карата перестала сдерживать рвущееся наружу хихиканье:

— Послушав тебя, можно подумать, что нам не терпится попасть внутрь. Как будто жить здесь — наша привилегия.

— Именно это и следует себе внушить. Если нас заперли в Элантрисе, будем вести себя так, как будто это прекраснейшее место в мире.

Карата улыбнулась.

— Ты очень ершистый, принц. Мне нравится.

— Благородное происхождение заключается не только в крови, но и в поведении. Будем считать, что жизнь здесь — сплошное блаженство; может, тогда удастся забыть, какие мы все жалкие обломки. А теперь я хочу обратиться к тебе с просьбой.

Карата ответила вопросительным взглядом.

— Не говори никому, кто я. Я хочу завоевать верность, основанную на уважении, а не на титуле.

— Договорились.

— И во-вторых, никому не открывай путь в Каи по реке.

— Почему?

— Слишком опасно. Я знаю отца: если охрана станет часто находить элантрийцев за воротами, он уничтожит город. Наш единственный выход — обеспечивать себя самостоятельно. Не следут рисковать, выбираясь в город за едой.

Карата обдумала его слова и согласно кивнула. Помолчав немного, она произнесла:

— Принц Раоден, я хочу тебе кое-что показать.

Дети выглядели счастливыми. Хотя большинство спали, некоторые еще не ложились, и они смеялись и играли друг с другом. Все были лысы и покрыты характерными для шаода пятнами. Но настроения им это не портило.

— Так вот куда они пропадают! — оживленно воскликнул принц.

Карата повела его глубже в комнату, запрятанную в недрах элантрийского дворца. Когда-то в здании жили правители величайшего города, теперь здесь разместилась детская.

Несколько присмаривавших за детьми мужчин подозрительно рассматривали Раодена. Не обращая на них внимания, Карата повернулась к принцу.

— Попав в Элантрис, я увидела прячущихся по закоулкам детей, перепуганных и голодных, и мне вспомнилась моя маленькая Опаис. Я начала помогать им, и мое сердце оттаяло; я выискивала их, дарила им немного любви, и они так и льнули ко мне. У всех людей, которые живут во дворце, за стеной остался маленький ребенок.

Карата на мгновение замолкла, погладила по голове элантрийского малыша.

— Дети объединяют нас, не дают склониться перед болью. Мы собираем для них еду. Почему-то голод переносится легче, когда знаешь, что отказываешься от еды ради малышей.

— Я даже не думал… — шепотом начал принц, наблюдая, как две девочки играют в ладушки.

— Что они могут быть счастливы? — закончила Карата. Она махнула Раодену и направилась к выходу, подальше от детских ушей. — Мы тоже не понимаем, принц. Но они переносят голод легче нас.

— Ум ребенка — поразительно гибкая вещь.

— Они так же легко переносят несильную боль — ушибы, синяки и тому подобное. Но все равно со временем не выдерживают, как и все остальные. Только что ребенок весело играл, но стоит ему лишний раз упасть или порезаться, и его разум ломается. У нас есть другая комната, подальше от этих малышей. Там живут десятки детей, которые целыми днями плачут.

Раоден задумчиво кивнул.

— Зачем ты их мне показала?

— Я хочу присоединиться к твоей команде. Когда-то я служила твоему отцу, несмотря на плохое мнение о нем. Теперь я хочу послужить сыну, который завоевал мое уважение. Ты примешь нас?

— Это честь для меня.

Она кивнула и со вздохом повернулась к детям.

— Во мне осталось немного жизни, лорд Раоден, — прошептала Карата. — Меня тревожит, что будет с детьми, когда меня не станет. Твоя сумасшедшая мечта об Элантрисе, где мы растим пищу и не обращаем внимания на боль… Я хочу увидеть, как ты попытаешься воплотить ее. Я не думаю, что замысел осуществим, но надеюсь, что попутно ты сделаешь нас счастливее.

— Спасибо. — Принц осознал, что только что принял на свои плечи огромное бремя.

Карата прожила под его весом целый год, и он видел по глазам, как она устала. Теперь она сможет отдохнуть, когда придет ее час, ноша перейдет к нему.

— Тебе спасибо, — откликнулась элантрийка, не отводя глаз от детей.

— Скажи мне, — после некоторых раздумий спросил Раоден, — ты действительно приказала бы своим людям переломать нам кости?

— А ты, принц? Что бы ты сделал, попытайся я убить короля?

— Понимаю. Лучше оставить оба вопроса без ответов.

Карата кивнула, в ее усталом взгляде светилась спокойная мудрость.

Раоден узнал высокую фигуру, опирающуюся на стену часовни, и невольно расплылся в улыбке. Крохотное пламя фонаря высвечивало встревоженное лицо Галладона.

— Путеводный свет, дружище? — из темноты спросил принц.

— Сюл! — закричал Галладон. — Во имя Долокена, ты живой?

— Конечно нет, — рассмеялся Раоден и хлопнул друга по плечу. — Если верить твоим словам, мы все мертвы.

Дьюл усмехнулся.

— Где Карата?

— Я проводил ее до дому, как и полагается джентльмену.

Их голоса разбудили обитателей церкви.

— Господин Дух вернулся! — радостно воскликнул Саолин.

— Я принес тебе подарок. — Принц вытащил из-под лохмотьев меч в ножнах и перекинул его служаке. — У тебя получилось изумительное копье, учитывая, из чего оно сделано. Но сдается мне, если дойдет до драки, лучше тебе обзавестись кое-чем покрепче.

Саолин потянул из ножен лезвие. Меч, снаружи ничем не примечательный, среди руин Элантриса поражал своей красотой.

— Ни пятнышка ржавчины, — благоговейно вымолвил солдат. — И клеймо личной гвардии короля!

— Значит, король мертв? — спросил жадный до новостей Мареш.

— Ничего подобного. Наш поход оказался делом личного характера, и убийство в него не входило. Хотя хозяин меча скорее всего очень зол.

— Еще бы, — фыркнул Галладон. — Нам больше не стоит бояться Караты?

— Нет, — улыбнулся принц. — Наоборот, ее шайка собирается примкнуть к нам.

Команда разразилась удивленными возгласами, и Рао-дену пришлось переждать, пока они утихнут.

— Завтра мы навестим элантрийский дворец. Во владениях Караты находится нечто, что следует увидеть всем элантрийцам.

— Что именно, сюл?

— Доказательство, что голод можно победить.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

С вышиванием у Сарин обстояло не лучше, чем с рисованием. Неудачи ее не останавливали: неважно, сколько усилий принцесса тратила на признание в традиционно мужских делах, она собиралась доказать, что ей несложно вести себя, как подобает благородной девице. И не ее вина, что ничего не получалось.

Она подняла пяльца на свет. Вышивка задумывалась как распевающая на суку алая птица. К несчастью, принцесса сделала набросок собственноручно, а вкупе с крайне непослушной и вертлявой иглой картина больше всего напоминала раздавленный помидор.

— Очень хорошо, милочка, — похвалила Эшен.

В жизнерадостных устах королевы комплимент прозвучап искренне.

Сарин вздохнула, уронила пяльца на колени и потянула коричневую нить, предназначавшуюся для сука.

— Не переживай, — посоветовала Даора. — Доми всем дает разные способности, но всегда вознаграждает усердие. Продолжай стараться, и у тебя получится.

«Тебе легко говорить», — мысленно оскалившись, подумала принцесса. На пяльцах Даоры оживал шедевр вышивания: кружащиеся и прыгающие по ветвям раскидистого дуба стаи птиц. Жена Киина представляла собой образец аристократических достоинств.

Даора не ходила, она плыла, и любое ее движение переполняли изящество и благородство. Ее косметика подчеркивала алые губы и делала взгляд влажным и таинственным, но не бросалась в глаза. Арелонка была в тех годах, когда красота юности еще не пропала, а возраст добавлял ей величия. Коротко говоря, Сарин возненавидела бы ее с первого дня знакомства, если бы Даора также не оказалась Добрейшей и умнейшей женщиной при дворе.

Эшен не выдержала воцарившегося молчания и завела обычную болтовню. Казалось, королева боится тишины и поэтому либо сама не закрывает рот, либо пытается разговорить окружающих. Другие придворные дамы не вмешивались в ее монолог, тем более что перехватить у Эшен нить беседы не представлялось возможным.

Группа, вышивающая с королевой, состояла из десятка придворных дам. Поначалу Сарин избегала их встреч и уделяла все внимание политическим событиям. Но вскоре она осознала, что женщины играют немалую роль при дворе: сплетни и легкая болтовня переносили новости, не пригодные к обсуждению в тронном зале. Принцесса не могла упустить такой источник информации, но ее раздражало, что пришлось выставить себя неумехой.

— Я слышала, что лорда Варена, сына барона Кийской плантации, посетило божественное откровение, — тараторила Эшен. — Я знала его мать — достойная женщина, очень хорошо вязала. В следующем году, если вернется мода на свитера, я обязательно заставлю Йадона их носить: король обязан следить за модой! Его волосы слишком отросли.

Даора затянула стежок.

— До меня доходили слухи о юном Варене. Так странно, он столько лет истово следовал Корати и вдруг обратился к Шу-Дерет.

— Обе религии — одно и то же, — ненавязчиво заметила Атара.

Жена герцога Телри оказалась низенькой даже по арелонским понятиям женщиной с рыжеватыми волосами до плеч. Ее одежда и украшения отличались богатством, а вышивка — непритязательностью и скудным воображением.

— Не стоит повторять этого при жрецах, — предостерегла Сиден, супруга графа Эхана, полная женщина под стать мужу. — Они так распалятся, как будто твоя душа зависит от того, — называешь ты бога Доми или Джаддетом.

— Между ними есть значительные различия, — вставила Сарин, заслоняя свое искореженное творение от глаз других дам.

— Для жрецов — возможно, — залилась тихим смехом Атара. — Но для нас — все едино.

— Конечно, — откликнулась Сарин. — Мы всего лишь женщины.

Она подняла голову от вышивки, усмехаясь реакции окружающих. Выходило, арелонки не такие покорные, как считают их мужья.

На несколько минут снова воцарилась тишина. Ее нарушила Эшен:

— Сарин, чем занимаются женщины в Теоде?

Принцесса удивленно вскинула брови — королева еще ни разу не задавала прямого вопроса.

— Что вы имеете в виду, ваше величество?

— Что они делают? До меня доходили разные истории, скажем, о Фьердене, где бывают сильные холода и деревья порой замерзают и трескаются. Удобный способ для получения щепок, интересно, они могут предугадать, какое дерево треснет?

Принцесса улыбнулась.

— Мы находим, как провести время, ваше величество. Кому-то нравится вышивать, но многие выбирают иные занятия.

— Какие? — спросила Торина, незамужняя дочь лорда Эхана.

Сарин не могла поверить, что толстяк барон с женой породили такое худенькое существо. Торина редко подавала голос, предпочитая наблюдать за остальными, но принцесса не сомневалась в ее уме.

— Ну, во-первых, королевский двор открыт для всех. — Голос Сарин звучал небрежно, но ее сердце пело. Она давно ожидала подобной возможности.

— Ты присутствовала при решении споров?

— Часто. Потом мы с друзьями обсуждали их.

— А тебе приходилось драться на мечах? — с любопытством спросила толстушка Сиден.

Сарин ошарашенно замолчала. Она оглядела женщин, все головы повернулись к ней.

— Откуда такой странный вопрос?

— Так рассказывают о теоданках, — спокойно пояснила Даора. Она единственная не отложила вышивку.

— Да, — подтвердила Сиден. — Мы все слышали — теоданки убивают друг дружку на потеху мужчинам.

Принцесса изумленно приподняла брови.

— Это называется фехтованием, леди Сиден. Мы занимаемся фехтованием для развлечения, но никак не на потеху мужчинам, и мы не убиваем друг друга. На мечи насаживаются тупые наконечники, а мы надеваем плотную одежду. Насколько я знаю, никто не получал увечий се рьезнее, чем вывихнутая лодыжка.

— Значит, это правда? — восхищенно выдохнула Торина. — Вы деретесь на мечах!

— Некоторые. Мне нравится фехтование, это мой любимый спорт.

Глаза собравшихся женщин засверкали пугающей жаждой крови, как у гончих, которых надолго заперли в псарне. Сарин надеялась привить придворным дамам хоть каплю интереса к политике, подтолкнуть их к более активной роли в управлении страной, но, по всей видимости, ее замыслы оказались слишком тонкими. Им требовался простой подход.

— Я могу вас научить, — предложила она.

— Драться? — в изумлении переспросила Атара.

— Конечно. Это совсем несложно. И пожалуйста, леди Атара, мы называем это фехтованием. Даже самому понимающему мужчине становится неловко, когда он представляет дерущихся женщин.

— Мы не можем… — начала Эшен.

— Почему?

— Королю не нравятся сражения на мечах, дорогая, — вставила Даора. — Ты, наверное, заметила, что никто из дворян их не носит.

Принцесса нахмурилась.

— Я собиралась спросить, почему.

— Йадон считает мечи недостойным оружием, — пустилась в объяснения королева. — Он называет сражения уделом черни. Он много о ней знает — он прекрасный король, знаешь ли, а королю надо много знать о стольких вещах! Он даже может сказать, какая сейчас погода в Свордоне! Его корабли самые крепкие и быстрые.

— Так никто из мужчин не умеет сражаться? — потрясенно переспросила Сарин.

— За исключением лорда Иондела и лорда Шудена. — Взгляд Торины заволокла поволока при упоминании темнокожего барона. Молодой джиндосец, с его тонкими чертами лица и безупречными манерами, являлся любимцем всех придворных дам, покоряя даже самые стойкие сердца.

— Не забудь принца Раодена, — добавила Атара. — Он попросил Иондела научить его сражаться — назло отцу, я так думаю. Принц постоянно пытался ему досадить.

— Ну, тем лучше, — решила Сарин. — Если мужчины не владеют мечом, тогда у короля Йадона не найдется повода протестовать против наших уроков.

— Почему? — удивилась Торина.

— Он утверждает, что мужчинам не пристало сражаться. Значит, нам фехтование как раз подойдет. Ведь мы — женщины.

Сарин проказливо улыбнулась, и ее веселье передалось большинству придворных дам.

— Эйш, куда я положила меч? — спросила Сарин, роясь под кроватью.

— Меч, госпожа?

— Неважно, найду потом. Что ты выяснил?

Сеон замерцал, строя догадки о неприятностях, в которые собиралась ввязаться принцесса.

— Боюсь, что мне нечем поделиться, госпожа. Элантрис стараются не упоминать всуе, и я немного узнал.

— Нам даже мелочь пойдет на пользу. — Принцесса повернулась к гардеробу. Пора подобрать одежду к вечернему балу.

— Большинство горожан обходят разговоры об элантрийцах стороной. Сеоны Каи почти ничего не знают, а больные сеоны Элантриса не понимают моих вопросов. Я даже попытался обратиться к элантрийцам, но многие перепугались, а остальные принялись выпрашивать пищу: как будто я могу принести им обед! В конце концов я решил, что стоит присмотреться к гвардейцам, несущим охрану городских стен.

— Я слышала о них. Они считаются лучшей военной силой Арелона.

— И постоянно хвастаются этим, госпожа. Сомневаюсь, что они выдержат проверку настоящей битвой, но зато прекрасно набили руку в картах и выпивке. Хотя форма у них безупречно выглажена.

— Чего еще ожидать от парадной гвардии. — Принцесса перебирала длинную вереницу черных одеяний. У нее мурашки бегали по коже от мысли, что придется надеть одно из чудовищно непримечательных платьев. Как бы она ни чтила память Раодена, но нельзя же постоянно носить черное!

От ее замечания Эйш заколыхался в воздухе.

— Боюсь, госпожа, что так называемая элитная боевая группа Арелона не делает чести своей стране. Но они единственные в Каи специалисты по Элантрису.

— И что они тебе рассказали?

Сеон подлетел к шкафу, с интересом наблюдая, как она подбирает одежду.

— Немного. Арелонцы не с такой готовностью заговаривают с сеонами, как раньше. Я с трудом вспоминаю время, когда нас любили. Теперь в лучшем случае горожане крайне сдержанны, а то и откровенно испуганы.

— Вы напоминаете им об Элантрисе. — Сарин с тоской посмотрела на привезенные из Теода платья.

— Я знаю, госпожа. Но мы не повлияли на падение города! Нас незачем бояться. Хотел бы я… Но это к делу не относится. Несмотря на скрытность гвардейцев, я кое-что узнал. Оказывается, что когда людей забирает шаод, они теряют не только прежний облик. Солдаты считают, что человек полностью забывает, кем он был, и становится животным. Так происходит с элантрийскими сеонами.

Сарин содрогнулась.

— Но элантрийцы не забыли человеческую речь: они просили у тебя еду.

— Просили. Бедняги совсем не походили на зверей, — они плакали и причитали. Я склоняюсь к мнению, что они лишились разума.

— Получается, что шаод затрагивает не только тело, но и ум, — задумчиво произнесла принцесса.

— Судя по всему, так. Гвардейцы также упоминали, что городом управляют несколько вожаков. Пища очень ценится в Элантрисе, и жители нападают на любого, у кого она есть.

Сарин нахмурилась.

— Как же их кормят?

— Как я понял, их не кормят.

— Тогда как они живут?

— Не знаю, госпожа. Возможно, город живет по закону джунглей: сильнейшие поедают слабых.

— Общество не может выжить таким образом!

— Не думаю, что их можно назвать обществом, госпожа. В Элантрисе обитает кучка несчастных, забытых богом людей, а остальная страна изо всех сил старается следовать их примеру.

Принцесса задумчиво кивнула. Она решительно отодвинула траурные платья и перебирала висящие позади. Через несколько минут Сарин вынырнула из шкафа и повернулась к Эйшу для оценки.

— Ну как?

Она покрутилась на месте, а вокруг нее развевалось золотистое тяжелое платье, сияющее металлическим блеском. Его дополняли отделка из черного кружева и высокий открытый воротник, похожий на мужской. Рукава расширялись колоколом, у кисти их перехватывали жесткие, как и ворот, манжеты. Широкая юбка спадала складками до пола. В таком платье любая почувствовала бы себя королевой — даже принцессе порой требовалось напоминание о том, что это не так.

— Оно не черное, госпожа, — заметил Эйш.

— Накидка черная, — возразила Сарин, указывая на длинный струящийся плащ. Он являлся частью ансамбля и был так незаметно пришит к плечам, что казался продолжением кружев.

— Сомневаюсь, что одной накидки достаточно, чтобы его сочли подходящим нарядом для вдовы.

— Сойдет. — Сарин оглядела отражение в зеркале. — Если я еще раз надену одно из платьев, которыми меня снабдила королева, то придется уже и меня отправлять в Элантрис как помешанную.

— Вы уверены, что оно не слишком вызывающее? Декольте довольно низкое, госпожа.

— Я видела ниже даже здесь, в Арелоне.

— Да, госпожа, но только на незамужних женщинах.

Принцесса улыбнулась. Эйш всегда отличался повышенной мнительностью, особенно по отношению к ней.

— Должна же я хоть раз его надеть. Оно прибыло из Дюладела за неделю до моего отъезда.

— Как скажете, госпожа. — Сеон слабо пульсировал. — У вас есть для меня еще задания?

— Ты побывал в темницах?

— Да, госпожа. Прошу прощения, но я не нашел ни одной тайной ниши с изголодавшимся принцем. Если Йадон его где-то запер, он достаточно умен, чтобы держать Раодена подальше от дворца.

— Что поделаешь, убедиться все же стоило, — вздохнула девушка. — Я не надеялась, что ты что-то обнаружишь; думаю, нам следует поискать убийцу.

— Верно. Возможно, вы сумеете что-то выведать у королевы. Если принца убил наемник, она может об этом знать.

— Я пыталась, но Эшен… Разговорить ее нетрудно, но вот удержать в нужном русле… Не понимаю, как Йадон умудрился жениться на ней.

— Подозреваю, что брак заключался из меркантильных соображений. Немалую часть состояния король получил от ее отца.

— Тогда понятно.

Сарин с улыбкой представила, что думает о сделке Йадон. Деньги он получил, но за это ему приходится выслушивать болтовню Эшен уже пару десятков лет. Неудивительно, что он так не любит женщин.

— Тем не менее я не думаю, что королеве известно об обстоятельствах смерти принца. Но я продолжу попытки.

Эйш закачался в воздухе.

— Чем заняться мне?

— В последнее время я много думала о дяде Киине. Отец давно о нем не упоминал. Ты не знаешь, от Киина отреклись официально?

— Не знаю, госпожа. Дио может знать, он работает с вашим отцом горазде теснее меня.

— Посмотри, не сможешь ли что-нибудь выяснить. По Арелону тоже могут ходить слухи: Киин обладает здесь заметным влиянием.

— Да, госпожа. Что-нибудь еще?

Сарин наморщила нос.

— Пришли кого-нибудь за моими траурными одеяниями — мне они больше не понадобятся.

— Будет исполнено, госпожа, — мученическим тоном ответил Эйш.

Карета приближалась к особняку герцога Телри, и Сарин с любопытством выглядывала из окна. По слухам, Телри не поскупился на приглашения, и число выстроившихся на дороге экипажей подтверждало ожидания. Подъезд освещался факелами, а сам особняк и прилегающий парк сияли в свете фонарей и странных разноцветных огоньков.

— Герцог, должно быть, разорился на украшениях, — заметил Шуден.

— Что это, лорд Шуден? — Сарин кивком указала на один из ярких огоньков на конце высокого металлического прута.

— Особые камни, которые привозят с юга.

— Горящие камни? Как уголь?

— Они прогорают быстрее угля и безумно дороги. Телри, должно быть, потратил целое состояние на один подъездной путь. — Шуден нахмурился. — Даже по его меркам поступок из ряда вон выходящий.

— Люкел упоминал, что герцог склонен к мотовству. — Принцессе припомнился разговор в тронном зале.

Джиндосец кивнул.

— Но он гораздо хитрее, чем многие думают. Телри легко тратит деньги, но обычно за наружной беспечностью стоит определенная цель.

Особняк кишел людьми. Женщин в ярких платьях сопровождали затянутые в прямые, как диктовала сегодняшняя мода, костюмы мужчины. Гости едва превышали численностью полчища одетых в белое слуг, которые сновали в толпе, разнося угощения и меняя лампы. Шуден помог принцессе выйти из кареты и подвел ее к бальному залу ловкостью, говорившей о немалом опыте передвижения в толпе.

— Вы не представляете, как я счастлив, что вы предложили пойти со мной, — признался барон, когда они вошли в зал.

У дальней стены играл оркестр, посредине зала кружились пары, а по краям стояли занятые беседой группки. Комнату освещали разноцветные огни, размещенные на перилах и тонких столбиках; камни пылали ярким светом. Вокруг колонн обвивались цепи крохотных свечей; их обновляли каждые полчаса.

— Почему, милорд?

Сарин не отрывала взгляд от сияющего всеми цветами великолепия. Даже ей, принцессе, никогда не приходилось видеть подобной красоты и пышности. Свет, звук и цвет мешались в опьяняющем танце.

Шуден проследил за ее взглядом, не расслышав вопроса.

— Ни за что не подумаешь, что наша страна находится на грани гибели, — пробормотал он.

Его слова произвели на Сарин отрезвляющее действие. Ей вспомнилась причина, по которой она никогда не видела подобной роскоши: как бы ни потрясало впечатление, но оно сопровождалось невероятным расточительством. Эвен-тио был благоразумным правителем и никогда бы не допустил пустых трат такого размера.

— Так всегда бывает, не правда ли? — спросил барон. — Те, кто менее других могут позволить себе излишества, слепо упорствуют в стремлении потратить последнее.

— Вы мудрый человек, лорд Шуден.

— Нет, просто я стараюсь смотреть в глубь вещей. — Джиндосец подвел ее к боковой галерее, где стояли напитки.

— О чем вы говорили раньше?

— Что? О, я хотел поблагодарить вас за спасение от неприятной ситуации.

— Каким образом? — поинтересовалась Сарин, принимая из его рук бокал вина.

Шуден слабо улыбнулся и отпил из собственного бокала.

— По разным причинам некоторые дамы считают меня… подходящим женихом. Многие не поймут, кто вы, и будут стоять в стороне, примериваясь к неожиданной сопернице. А я, в свою очередь, надеюсь, что мне удастся приятно провести время.

Принцесса вопросительно приподняла бровь.

— Неужели дела настолько плохи?

— Обычно мне приходится отбиваться руками и ногами.

— Можно решить, что вы не думаете о женитьбе, милорд, — улыбнулась девушка, беря его под руку.

Шуден засмеялся.

— Ничего подобного, ваше высочество. Позвольте вас заверить, я совсем не против брака, по крайней мере в теории. Но вот найти при нашем дворе женщину, от чьей многоречивой глупости у меня бы не сводило желудок, — совсем другое дело. Пойдемте! Если не ошибаюсь, здесь должны найтись места поинтереснее.

Молодой барон повел ее сквозь толпу гостей. Несмотря на предыдущее замечание, он любезно отвечал здоровающимся с ним дамам. Каждую он знал по имени: признак врожденной вежливости или хорошего воспитания.

Принцесса наблюдала за реакциями окружающих, и ее уважение к джиндосцу все возрастало. Ни одно лицо не потемнело от злости, и лишь некоторые награждали его неприязненными взглядами, принятыми среди так называемого высшего общества. Шудена любили, хотя он не отличался компанейским характером. Сарин чувствовала, что его популярность происходила не от способности развлечь собеседников, но от врожденной честности. Когда барон говорил, его слова были вежливы и участливы, но всегда откровенны. Экзотическое происхождение давало ему право называть вещи своими именами, чему редко следовали остальные.

После длинной лестницы они оказались в небольшой комнате.

— Мы пришли, — довольно объявил барон, пропуская принцессу вперед.

Внутри они нашли маленький, но искусный струнный оркестр. Украшения в комнате отличались большей сдержанностью, зато слуги разносили подносы с угощением, которое выглядело еще более изысканным, чем внизу. Сарин узнала многих влиятельных придворных; казалось, в комнате собрались сливки двора.

— Король, — указала она, заметив стоящего в дальнем углу Йадона. Рядом с ним находилась Эшен в узком зеленом платье.

Шуден кивнул.

— Он ни за что не пропустит подобный вечер, даже если хозяин — герцог Телри.

— Они не ладят?

— Они чудесно ладят. Но они конкуренты. Йадон заправляет купеческим флотом; его корабли ходят по Фьерденскому морю, как и корабли Телри. Поэтому они постоянно соперничают.

— Все равно мне его присутствие кажется странным. Мой отец никогда не посещает балы.

— Потому что он зрелый монарх, миледи. У Йадона от власти все еще идет кругом голова, и он не упускает случая насладиться своим могуществом. — Барон огляделся вокруг: — Посмотрите на эту комнату.

— И что?

— Когда король посещает дома знати, он выбирает место вдали от основной массы гостей и ждет, пока к нему не присоединятся дворяне поважнее. Придворные привыкли, а хозяин обычно приглашает второй оркестр и держит вечер для избранных. Йадон довел до сведения двора, что не желает проводить время с людьми, которые намного ниже его; в этой комнате только герцоги и наиболее знатные графы.

— Но вы — барон, — удивилась принцесса.

Шуден улыбнулся, потягивая вино.

— Я — особенный случай. Наша семья вынудила короля пожаловать ей титул, тогда как остальные добились своих мольбами или состоянием. Я могу позволить себе вольности, которые другим баронам и не снились, потому как мы с Йадоном помним, как я однажды его обставил. Обычно мне удается провести среди избранных не более часа, или терпению короля может прийти конец. Но сегодня — особый вечер.

— Почему?

— Потому что я с вами. Не забывайте, леди Сарин, ничье положение в этой комнате, за исключением королевской четы, не сравнится с вашим.

Сарин кивнула. Она привыкла к собственной знатности — как-никак она была дочерью короля, — но арелонская манера кичиться титулами казалась ей странной.

— Присутствие Йадона меняет планы, — тихо произнесла принцесса, когда король заметил ее. Взгляд короля остановился на ее платье, и его лицо помрачнело.

«Возможно, мне не стоило наряжаться», — забеспокоилась Сарин. Но тут ее внимание переключилось на другую персону в комнате.

— А он что здесь делает? — прошептала она, кивком указывая на затянутую в ярко-красное фигуру.

Шуден проследил за ее жестом.

— Джьерн? Он не пропускает ни единого бала. На первом он появился без приглашения, но держал себя так чопорно, что теперь никто не решается исключить его из числа приглашенных.

Хратен беседовал с небольшой группкой мужчин, выделяясь на фоне их темных костюмов, как язык пламени. Верховный жрец возвышался над ними на голову, а его наплечные латы выдавались по меньшей мере на фут в каждую сторону. Не заметить его в толпе гостей не представлялось возможным.

Шуден улыбнулся.

— Независимо от моего о нем мнения, я восхищаюсь его наглостью. На первом балу он просто зашел на отдельную королевскую вечеринку и завел разговор с одним из герцогов. Короля он едва удостоил кивком. Судя по всему, Хратен считает титул джьерна равным любому в этой комнате.

— На востоке джьернам кланяются даже короли, — ответила принцесса. — А когда приезжает вирн, они валяются у него в ногах.

— И все началось с престарелого джиндосца. — Барон заменил их бокалы у проходившего с подносом слуги. Здесь подавали сорт вина подороже. — Мне часто бывает любопытно поглядеть, что вы сделали с учением Кесега.

— Мы?! Я верю в Корати, незачем сравнивать меня с джьерном!

Шуден примирительно поднял руки.

— Извините. Я не думал вас обидеть.

Принцесса задумалась. Шуден говорил по-арелонски как на родном языке и жил в Каи, так что она решила, что он кораит. Оказывается, она ошибалась: джиндосец наверняка исповедовал Шу-Кесег, древнюю религию, положившую начало и Корат, и Дерет.

— Но, — вслух продолжила Сарин, — Джиндо теперь принадлежит к ветви Дерети.

Молодой джиндосец помрачнел, неприязненно разглядывая джьерна.

— Хотел бы я узнать, что думал старый мастер Кесег, когда оба его ученика отправились проповедовать на север. Он учил единению, но что он имел в виду? Единство умов, как понял мой народ? Единство любви, как учат ваши жрецы? Или единство послушания, как донес его мысль Дерети? Остается только недоумевать, как человечество ухитрилось усложнить такое простое понятие.

Он замолк и покачал головой, потом добавил:

— В любом случае, вы правы — теперь Джиндо исповедует Дерет. Мы позволили вирну полагать, что он обратил нас, потому что не хотели войны. Но многие начинают сомневаться в мудрости мирного решения. Артеты становятся все требовательнее.

Принцесса оживилась.

— Согласна. Шу-Дерет надо остановить, она искажает истину первоначальной веры.

Барон запнулся.

— Я не это имел в виду, леди Сарин. В сердце Шу-Кесег лежит равенство для всех учений. Дереиты считают, что поступают правильно. — Шуден оглянулся на Хратена: — Но он опасен.

— Почему именно он, а не все остальные?

— Я посетил его проповедь. Его слова идут не от души, а от ума. Он ищет численности, не обращая внимания на искренность веры, а такой подход очень опасен.

Барон окинул взглядом собеседников джьерна.

— Этот тоже меня беспокоит. — Он указал на молодого человека, чьи волосы были настолько светлыми, что казались белыми.

— Кто это? — заинтересовалась Сарин.

— Варен, старший сын барона Диолена. По правилам ему закрыт доступ на личную вечеринку короля, но, очевидно, он воспользовался близким знакомством с джьерном. Варен всегда был примерным прихожанином Корати, но недавно начал утверждать, что его посетило видение Джаддета и потребовало немедленного обращения в Шу-Дерет.

— Дамы упомянули о нем. Вы ему не верите?

— Я давно подозревал, что он выставляет свою веру напоказ. Варен не упустит подходящего случая, а до сих пор праведность принесла барону немалую известность.

Сарин встревоженно рассматривала белокурого юношу. Он казался моложе многих, но имел вид человека, держащего судьбу в руках и привыкшего к успеху. Обращение Варена являлось плохим знаком. Чем больше подобных людей примкнет к Хратену, тем труднее его будет остановить.

— Мне не следовало откладывать, — произнесла Сарин.

— Что откладывать?

— Появление на балах. Теперь у Хратена неделя форы.

— Вы говорите, как будто между вами идет соревнование, — улыбнулся Шуден.

— Соревнование, в котором на кону судьба целого народа!

— Шуден! — раздался за ними голос — Как я погляжу, вы лишились своих почитательниц.

— Добрый вечер, лорд Ройэл. — Джиндосец отвесил герцогу легкий поклон. — Благодаря принцессе сегодня мне удалось избежать их внимания.

— Ах, милая принцесса Сарин. — Ройэл склонился к ее руке. — Ваше пристрастие к черному цвету исчерпало себя?

— Оно никогда не было сильным, милорд, — присев в поклоне, ответила девушка.

— Могу себе представить, — улыбнулся герцог. Он повернулся к Шудену: — Я надеялся, что вы еще не осознали, какой она подарок судьбы. Я собирался украсть у вас принцессу и избавиться при ее помощи от некоторых назойливых особ.

Сарин удивленно посмотрела на пожилого придворного. Шуден хмыкнул.

— Лорд Ройэл, пожалуй, самый желанный холостяк Каи после меня. Хотя я не жалуюсь, его светлость отвлекает на себя часть внимания.

— Вы? — Сарин не могла отвести от худого герцога распахнутых глаз. — Женщины мечтают выйти за вас замуж? — Тут она вспомнила о хороших манерах и запоздало добавила: — Милорд, — залившись краской стыда за свои слова.

Ройэл рассмеялся.

— Не волнуйтесь, меня не так легко обидеть, юная леди. Мужчине моего возраста поздно быть красавцем. Моя дорогая Иолдесс умерла двадцать лет назад, детей мы не завели. Состояние должно к кому-то перейти, и любая незамужняя девушка жаждет заполучить его. Ей придется потерпеть меня несколько лет, с почетом похоронить, а потом можно будет найти молодого цветущего любовника и тратить с ним мои деньги.

— Милорд слишком цинично смотрит на вещи, — заметил Шуден.

— Милорд смотрит на вещи трезво, — фыркнул Ройэл. — Хотя должен заметить, что мысль об одной из этих красоток в моей постели несколько опьяняет. Многие считают меня слишком старым для выполнения супружеских обязанностей, но они ошибаются. Если они собираются заграбастать мои денежки, им придется потрудиться.

Шуден покраснел, но принцесса засмеялась.

— Я так и знала. Ах вы, грязный старикашка!

— И горжусь этим, — с улыбкой подтвердил герцог. Глядя на Хратена, он спросил: — Как поживает наш перегруженный доспехами друг?

— Отравляет мне настроение своим присутствием, милорд, — ответила принцесса.

— Берегитесь его, Сарин. Я слышал, что неожиданную прибыль любезному Телри принесла отнюдь не случайная удача.

Глаза Шудена округлились.

— Герцог Телри ничего не объявлял о переходе в Шу-Дерет.

— Открыто — нет, — согласился Ройэл. — Но мои источники утверждают, что между ним и джьерном что-то происходит. Одно могу сказать наверняка: такого бала в Каи давно не видали, а герцог закатил его без всякой видимой причины. Начинаешь задумываться, что он желает нам доказать и зачем выставляет напоказ свое богатство.

— Интересное наблюдение, милорд, — произнесла Сарин.

— Сарин! — позвала с другого конца комнаты Эшен. — Дорогая, подойди сюда.

— О нет! — Принцесса поглядела на королеву, которая взмахами руки подзывала ее к себе. — Чего она хочет?

— Мне тоже любопытно, — отозвался Ройэл.

Сарин приблизилась к королевской чете и присела в учтивом поклоне. Шуден с герцогом непринужденно последовали за ней и остановились на расстоянии, где им было все слышно.

Эшен заулыбалась невестке.

— Дорогая, я только что рассказывала мужу о нашей сегодняшней затее с упражнениями. — Королева кивком указала на Йадона.

— Что за чепуху ты затеяла, Сарин? — недовольно спросил король. — Хочешь заставить женщин баловаться с мечами?

— Ведь ваше величество не желает, чтобы мы растолстели? — невинно осведомилась принцесса.

— Конечно нет. Но вы можете меньше есть.

— Но я так люблю упражняться, ваше величество!

Йадон страдальчески вздохнул.

— Наверняка женщины могут придумать другие способы тренировок?

Сарин заморгала, пытаясь создать впечатление, что вот-вот разразится слезами.

— Но, ваше величество, я занималась этим с детства. Ведь такой великий король не откажет женщинам в невинном времяпрепровождении?

Иадон уставился на нее тяжелым взглядом — похоже, она перегнула палку. Сарин напустила на себя вид безнадежной идиотки и улыбнулась.

Король покачал головой.

— Делай, что хочешь, только не порти мне вечер.

— Король очень мудр. — Девушка попятилась в поклоне.

— Я совсем забыл, — прошептал ей на ухо Шуден. — Должно быть, трудно все время изображать слабоумную.

— Зато полезно. — Они собирались отойти подальше, когда Сарин заметила подошедшего к королю курьера. Она жестом остановила джиндосца, показывая, что хочет задержаться в пределах слышимости.

Посланник что-то зашептал на ухо Йадону, и тот раздраженно воскликнул:

— Что?!

Курьер снова придвинулся к уху, но его величество отпихнул его.

— Говори нормально, парень. Терпеть не могу перешептываний.

— Как раз на этой неделе, ваше величество, — пояснил посланец.

Сарин придвинулась ближе.

— Как странно, — донесся до нее голос с легким акцентом. Хратен стоял неподалеку и, хотя смотрел в другую сторону, его слова достигли короля, как будто он обращался непосредственно к нему. — Даже не думал, что король будет обсуждать важные дела там, где его могут услышать скорбные умом. Обычно они так пугаются из-за событий вне их разумения, что не стоит их расстраивать.

Большинство окружающих не подали знака, что услышали замечание джьерна. Но Йадон глянул на Сарин, ухватил за плечо курьера и стремительно вышел из комнаты, оставив позади огорошенную Эшен. Сарин наблюдала за его выходом и встретилась глазами с Хратеном, он с улыбкой повернулся к собеседникам.

— Поверить не могу! — кипела принцесса. — Он нарочно подал королю эту идею!

Шуден кивнул.

— Часто обман оборачивается против нас, миледи.

— Джьерн не дурак, — согласился Ройэл. — Повернуть чье-то притворство против него самого — здесь видна рука мастера.

— Я всегда считал, что, независимо от обстоятельств, лучше оставаться самим собой, — сказал молодой барон. — Чем больше мы примеряем масок, тем больше в них путаемся.

Герцог с легкой улыбкой кивнул.

— Верно. Скучно, но верно.

Сарин слушала краем уха. Она была уверена, что успешно провела короля, но ей даже в голову не пришло, что личина будет иметь свои недостатки.

— Моя маска мне надоела, — призналась принцесса. Она повернулась к Шудену. — Но боюсь, что от нее уже не избавиться, по крайней мере при короле. Если честно, я сомневаюсь, что он станет относиться ко мне по-другому, как бы я себя ни вела.

— Скорее всего, вы правы. Король предвзято относится к женщинам.

Йадон вернулся через несколько минут, с мрачным лицом и испорченным настроением. Посланник со вздохом облегчения откланялся и покинул комнату, разминувшись в дверях с герцогом Телри. Тот был пышно разодет в красный с золотом наряд, а его пальцы увешаны перстнями. Сарин не спускала с него глаз, но он ничем не выдал знакомства с Хратеном, даже не поздоровался с тем, хотя, как примерный хозяин дома, обошел остальных гостей. Казалось, он упорно делает вид, что не знаком с джьерном.

— Вы правы, лорд Ройэл, — произнесла принцесса.

— Хм? — оторвался от разговора с Шуденом пожилой придворный.

— Герцог Телри. Что-то происходит между ним и Хратеном.

— Телри любит мутить воду. Мне никак не удается вычислить его мотивы. Временами мне кажется, что его интересуют только деньги. А временами…

Ройэл замолк, так как герцог, заметив направленные на него взгляды, повернулся и двинулся к ним, ведя под руку супругу.

— Лорд Ройэл, — с подчеркнутой любезностью начал он. — Добро пожаловать. И ваше высочество! Кажется, нас толком не представили.

Следуя этикету, Ройэл познакомил их. Сарин присела в поклоне, а Телри потягивал вино и обменивался любезностями со старым герцогом. Вокруг того витало особое ощущение барской спеси. Не многие дворяне выказывали живой интерес к теме светской беседы, но они хотя бы делали вид из вежливости. Телри до таких мелочей не опускался. Его тон был игривым, и хотя до обидных выпадов герцог не доходил, но и интереса к собеседнику Не выказывал. После приветствия он тут же позабыл о Сарин, вероятно решив, что принцесса ничего собой не представляет.

Вскоре герцог покинул их; Сарин с неприязнью прожигала взглядом его спину. Она терпеть не могла, когда ее игнорируют.

— Лорд Шуден, — вздохнула она. — Я бы хотела быть представленной гостям. Хратен опередил меня на неделю, но Доми будь проклят, если я позволю ему меня обойти.

Было уже поздно. Шуден давно порывался уйти, но Сарин настояла на том, чтобы остаться до конца, кружась среди сотен гостей и завязывая новые знакомства с упорством одержимой. Барон представил ее всем, кого знал, и теперь имена и лица слились в ее памяти в одно размытое пятно — оставалось надеяться, что со временем она сумеет всех их запомнить.

Когда она наконец позволила Шудену отвезти ее во дворец, принцесса осталась очень довольна вечером. Молодой джиндосец помог ей выйти из кареты и усталым голосом пожелал спокойной ночи, сообщив, как он счастлив, что на следующий бал ее должен сопровождать Эхан.

— Ваша компания не оставляет желать лучшего, — пояснил он, — но я не в состоянии угнаться за вами!

Сарин тоже порой не могла угнаться за собой. Спотыкаясь от усталости и выпитого вина, едва удерживая глаза открытыми, она пробиралась к своим покоям, как вдруг тишина в глубине дворца взорвалась криками.

Принцесса нахмурилась и повернула к королевской опочивальне, откуда они доносились. По коридору рядом со спальней метались гвардейцы охраны, перекрикиваясь и устроив немыслимую сумятицу.

— Что происходит? — недовольно спросила Сарин. От шума у нее разболелась голова.

— Кто-то проник во дворец, — объяснил гвардеец. — Причем через королевские покои.

— Никто не пострадал? — От тревожных новостей принцесса немедленно проснулась. Йадон и Эшен покинули бал задолго до нее.

— Хвала Доми, нет. — Гвардеец повернулся к двум солдатам поблизости: — Проводите принцессу в ее комнату и оставайтесь на посту у дверей. Спокойной ночи, принцесса, — добавил он. — Не волнуйтесь, злоумышленники уже покинули дворец.

Сарин вздохнула. Солдаты охраны с криками сновали вокруг, бряцая оружием и доспехами, и принцесса сильно сомневалась, что ее ждет спокойная ночь.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ночью, когда непроницаемая тьма стирает все краски, Хратен мог представить себе величие Элантриса. Огромный город возвышался на фоне усыпанного звездами неба, разрушенные здания сбрасывали покрывавшую их днем мантию отчаяния и оживали в воспоминаниях. Воспоминаниях о городе, построенном с заботой и умением, где каждый камень казался произведением искусства; о возносящихся в небеса, щекочущих звезды башнях и покатых холмах куполов.

И все это оказалось миражом. Величие скрывало руины, и только сейчас их прогнившее нутро стало видимым. Как. часто ересь прикрывается позолотой! Как просто создается впечатление, что под внешней силой лежит внутренняя правда.

— Спи, Элантрис, — прошептал Хратен. Он стоял на вершине стены, окружающей город. — Вспоминай, каким ты был, пытайся скрыть под покровом ночи свои грехи. Завтра взойдет солнце, и они снова станут видимыми.

— Господин? Вы что-то сказали? — окликнул его солдат. Он остановился рядом, одной рукой придерживая вскинутое на плечо копье, а в другой сжимая погасший факел.

Жрец даже не заметил, как он прошел мимо.

— Нет. Просто мыслил вслух.

Солдат кивнул и продолжил обход. Охрана привыкла к Хратену; он посещал Элантрис по ночам уже неделю и расхаживал по стене, погруженный в раздумья. Хотя обычно он искал здесь одиночества, сегодня у него имелась дополнительная причина. Верховный жрец сам не знал, что влечет его в Элантрис. Частью любопытство — он не видел элантрийцев в расцвете славы и не мог понять, как город, даже такой могущественный, сумел неоднократно противостоять мощи Фьердена, сначала военной, а потом и духовной.

Джьерн также чувствовал себя ответственным за жителей города. Он провозгласил их общими врагами последователей Джаддета. Жреца порой мучила; совесть: элантрийцев, которых он видел, трудно было назвать воплощениями зла — скорее несчастными калеками, пораженными страшной болезнью. Они заслуживали жалости, а не проклятия. И все же им придется принять на себя роль исчадий ада и расчистить ему путь к объединению Арелона. Если он обратит народ против правительства, как в Дюладеле, то прольется кровь. План с использованием Элантриса тоже принесет смерти, но в гораздо меньшем количестве.

«Лорд Джаддет, ты посылаешь нам тяжкие испытания», — подумал Хратен. Не имело значения, что он действует именем церкви и спасет в итоге тысячи душ. Разрушение, которое он учинил в Дюладеле, до сих пор лежало камнем у него на душе. Он видел смерть людей, которые доверяли ему; видел, как целая страна погрузилась в хаос.

Служение Фьердену требовало жертв. Что стоит совесть одного человека по сравнению со славой Джаддета? Что значит чье-то личное чувство вины, если целый народ объединится под его знаменем? Хратену до конца жизни придется нести бремя своих деяний, но лучше мучения одного человека, чем погрязшее в ереси королевство.

Джьерн повернулся к Элантрису спиной. Теперь ему подмигивали веселые огоньки Каи. Джаддет дал ему новую возможность: на этот раз не будет ни революции, ни раскола внутри общества, ни резни. Он начнет осмотрительное давление на Иадона, пока тот не сломается, а его место не займет более покладистый король. Тогда знать Арелона охотно последует за ним. Единственными козлами отпущения станут элантрийцы.

Жрецу нравился его план. Он испытывал уверенность, что сокрушит арелонскую монархию без труда — она и без его участия слабела и трещала по швам. Угнетенный народ с восторгом примет новое правительство, не дожидаясь слухов о падении Йадона. Никакой революции, все пройдет гладко.

Если он не совершит ошибки. Хратен посетил фермы и городки вокруг Каи и знал, что люди страдают от непосильного гнета. Если дать им свободу, они поднимутся и уничтожат все дворянство без разбору. Возможность подобного оборота тревожила жреца, в основном потому, что он знал — если такое произойдет, он не упустит случая использовать восстание себе на пользу. Джьерн ухватится за сметающую все на своем пути волну, как за гриву жеребца, и приведет народ Арелона к алтарю Дерети.

Хратен со вздохом продолжил прогулку. Охрана содержала бегущую по вершине стены дорожку в чистоте, но стоило забрести подальше, начинали попадаться покрытые патиной темной слизи участки. Джьерн не знал причины ее возникновения, только заметил, что грязь покрывает стену сверху донизу.

Не доходя до темного участка, он наткнулся на группку людей в плащах. Вероятно, плащи служили для маскировки, так как ночь стояла довольно теплая. Но если они намеревались не привлекать к себе внимания, то герцогу Телри не следовало облачаться в сиреневую накидку с серебряным шитьем.

«С какими только людьми не приходится мириться во имя Джаддета», — неодобрительно отметил привязанность герцога к богатым вещам жрец.

Телри не стал опускать капюшон да и подобающим поклоном джьерна не удостоил — тот и не ожидал излишней учтивости. Герцог жестом приказал личной охране отойти, и Хратен приблизился, облокотившись на перила и оглядывая Каи.

Огни мигали; в городе жили богачи, а они не скупились на масло и свечи. Жрецу приходилось видеть, как города покрупнее погружались по ночам в такой же непроглядный мрак, какой царил над Элантрисом.

— Ты не собираешься полюбопытствовать, зачем я попросил о встрече? — спросил герцог.

— Тебя одолевают сомнения по поводу нашего плана.

Телри запнулся, удивленный безошибочной догадкой.

— Да. Но если ты так легко догадался, то у тебя тоже возникли сомнения?

— Отнюдь. Тебя выдала излишняя скрытность при назначении встречи.

Герцог насупился. Хратен пытался догадаться, что дало ему повод для колебаний: Телри привык держать верх в любом начинании, может, он чем-то обижен? Вряд ли. Поначалу он жадно рвался к сделке с Фьерденом, да и сегодня наслаждался балом от души. Что изменилось?

«Нельзя упускать великолепной возможности», — решил Хратен. Если бы у него имелось в запасе время; но от трех месяцев оставалось менее восьмидесяти дней. За год джьерн добился бы своего с предельной осторожностью и без промахов. Но такой роскоши у него не имелось, а грубая атака при помощи Телри представлялась лучшим способом сменить власть.

— Расскажи, что тебя беспокоит? — сказал он.

— Ну, — не глядя в глаза, ответил герцог, — я не уверен, что хочу сотрудничать с Фьерденом.

Верховный жрец приподнял бровь.

— Раньше тебя это не смущало.

В тени капюшона родимое пятно на лице придворного казалось продолжением сумерек и придавало бы чертам зловещий вид, если бы не вычурный наряд.

— Сегодня вечером я узнал несколько интересных вещей, джьерн. Говорят, что ты посетил Дюладел перед его падением.

«Так вот оно что».

— Верно.

— А теперь ты здесь. Неудивительно, что подобные слухи заставят дворян забеспокоиться. Целый класс республиканцев, правителей Дюладела, пал жертвой бунта! И мои источники утверждают, что ты приложил к нему руку.

Похоже, герцог оказался не таким дураком, как представлялось Хратену. Его опасения имели под собой почву, придется тщательно выбирать слова. Жрец кивнул на солдат личной охраны, отошедших на несколько шагов вдоль стены.

— Где ты нашел этих воинов, милорд?

Телри уставился на него в недоумении.

— Какое они имеют отношение к делу?

— Потешь мое любопытство.

— Я набрал их из элантрийской гвардии, предложив работу телохранителей.

— И сколько их у тебя, милорд?

— Пятнадцать.

— Как бы ты оценил их воинские качества?

Телри пожал плечами.

— Неплохо, я бы сказал. Но я никогда не видел их в бою.

— Потому что они никогда там не бывали. Никто из арелонских солдат не нюхал настоящей битвы.

— К чему ты ведешь, джьерн? — подозрительно спросил придворный.

Хратен указал на караулку элантрийской гвардии у основания стены, освещенную факелами.

— Сколько в гвардии солдат, пять сотен? Или семь? Если посчитать местную полицию и личную охрану, во всем Каи наберется тысяча воинов. Добавим к ним легион лорда Иондела, и все равно вам не набрать пятнадцати тысяч обученных воинов.

— Что с того?

— Неужели ты действительно думаешь, что вирну потребуется революция, чтобы захватить Арелон?

— У вирна нет армии. Фьерден едва наскребет силы для защиты своих границ.

— Я говорю не о Фьердене. Я говорю о вирне, регенте всего сущего, лидере Шу-Дерет. Подумай, лорд Телри. Сколько солдат в Хровелле? В Джаадоре? У прочих восточных стран? Все они присягнули на верность Дерети. Неужели ты не считаешь, что они встанут под знамена вирна?

Телри замолк.

Хратен удовлетворенно кивнул, видя, как озаряется пониманием лицо герцога. Тот не знал и половины правды: для завоевания Арелона вирн не нуждался в чужих армиях. Немногие чужаки осознавали, что в его распоряжении имеется более могущественная сила — монастыри. Столетиями монахи-дереиты тренировали послушников в боевых искусствах, тайных убийствах и… прочих навыках. Чахлую арелонскую оборону смогут прорвать монахи одной обители.

При мысли о монахах Дахорского монастыря в беззащитном Каи Хратена пробрала дрожь. Его взгляд метнулся к запястью — туда, где, скрытое доспехами, покоилось напоминание о прожитом там времени. Но объяснять Телри подобные вещи бесполезно.

— Милорд, — откровенно заявил джьерн, — я приехал в Арелон, потому что вирн желает подарить здешнему народу возможность мирно принять веру Джаддета. Если бы он хотел сокрушить страну, он бы так и сделал. Но он прислал меня, и моим единственным намерением остается обращение вашего королевства.

Герцог наклонил в знак согласия голову.

— Первый шаг в обращении Арелона — убедиться, что правительство благоволит к Шу-Дерет. Поэтому нам необходима смена власти.

— Значит, ты даешь мне слово?

— У тебя будет трон.

Несомненно, Телри ожидал твердого заверения. До этого обещания Хратена оставались расплывчатыми, но время уклончивости миновало. Он только что собственными устами подтвердил, что замышляет заговор против короля; риск, но расчетливый, а Хратен никогда не ошибался в своих расчетах.

— Тебя встретит сопротивление, — предупредил герцог.

— Какое именно?

— Эта женщина, Сарин. Ее слабоумие не более чем прикрытие. Мои источники сообщают, что она проявляет нездоровый интерес к твоим занятиям, и она расспрашивала про тебя на сегодняшнем балу.

Хратена поразила проницательность придворного. Он выглядел заносчивым транжирой, но, видимо, обладал долей умения разбираться в людях. Что может в равной степени помешать или принести успех замыслам жреца.

— Не волнуйся насчет девчонки. Возьми присланные деньги и жди, подходящий момент скоро наступит. Ты слышал, какие новости принесли сегодня королю?

Телри утвердительно кивнул.

— События развиваются согласно замыслу. Нам остается только проявить терпение.

— Очень хорошо. — Телри не избавился от сомнений, но логики джьерна, вкупе с обещанным троном, оказалось достаточно, чтобы укрепить его решимость. Герцог с неожиданным уважением кивнул Хратену и махнул охране.

— Герцог Телри, — остановил его жрец. — У твоих телохранителей остались друзья в элантрийской гвардии?

— Наверное.

— Удвой им жалованье, — тихо, чтобы не долетело до солдатских ушей, посоветовал Хратен. — Хвали при них гвардию и отпусти их в увольнительную, чтобы они провели время с бывшими товарищами. Если они разнесут среди гвардейцев славу, что ты щедро вознаграждешь верных людей, это пойдет на пользу твоему будущему.

— Ты покроешь прибавку к их жалованью? — осторожно спросил придворный.

Хратен закатил глаза.

— Хорошо.

Телри с охраной покинул стену, и джьерн оперся на парапет, разглядывая Каи. Ему придется подождать, прежде чем спускаться: Телри не желал открыто признавать сотрудничество с Дерети и избегал появляться в компании жреца. Герцог отличался склонностью волноваться впустую, но в настоящий момент лучше ему казаться приверженцем старой религии.

Упоминание о Сарин обеспокоило верховного жреца. По неизвестной причине колкая теоданская принцесса решила противостоять Хратену, хотя он ничем ее не обижал. От нее ускользала ирония того положения, что джьерн являлся ее верным союзником, а не врагом. Так или иначе, но ее народ примет веру Джаддета — либо их убедят увещевания жрецов, либо фьерденская армия.

Он сомневался, что сможет доказать принцессе эту нехитрую истину. Он видел горящее в ее глазах недоверие; любые его слова она сочтет ложью. Теоданка испытывала к нему беспричинную ненависть человека, который осознает неполноценность собственной веры. Учение Корати вымерло в странах востока; такая же судьба ждет его в Геоде и Арелоне. Шу-Корат отличалась вялостью, ей не хватало решительности. Шу-Дерет несла с собой могущество и силу. И подобно растениям на тесном клочке земли, сильнейшая религия задушит остальные.

Выждав положенное время, Хратен начал путь к ступеням, которые приведут его в Каи. В самом начале лестницы ему послышался снизу глухой грохот, как будто захлопнулись городские ворота.

— Что случилось? — спросил он у стоящих в кругу света факелов солдат.

Те пожимали плечами, но один указал на две фигуры внизу, бредущие через площадь.

— Должно быть, поймали пытавшихся сбежать.

Джьерн удивленно вздернул брови.

— И часто такое случается?

— Большинству на попытку к бегству не хватает ума. Порой кто-нибудь пытается улизнуть, но мы их тут же ловим.

Джьерн поблагодарил часовых и продолжил длинный спуск. У подножия лестницы он нашел караулку, а внутри нее дежурного капитана. Глаза того слипались, как будто его только что разбудили.

— Неприятности, капитан? — обратился к нему жрец. Офицер вздрогнул от неожиданности.

— А, это вы, джьерн. Нет, никаких неприятностей. Один из моих лейтенантов поступил не по уставу.

— Впустил элантрийцев обратно в город?

Капитан нахмурился, но отрицать не стал. Они уже встречались, и при каждой встрече Хратен подкармливал его жадность несколькими монетами. Капитан был у него в руках.

— В следующий раз, — произнес жрец, вытаскивая из-за пояса мешочек с деньгами, — я могу предложить вам иное решение.

Хратен начал выкладывать на стол золотые вирниги с профилем Вульфдена Четвертого, и глаза офицера засверкали.

— Я давно ждал благоприятного случая изучить элантрийцев поближе, для теологических целей. Я буду очень признателен, если следующий пойманный элантриец, прежде чем вернуться в свой город, побывает в моей часовне.

— Мы сможем что-нибудь придумать, — заверил капитан, жадно сметая со стола монеты.

— И пусть все останется между нами.

— Конечно, господин джьерн.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Однажды Раоден попытался отпустить Йена на волю. Он был совсем мальчишкой и его переполняли благие намерения. Учитель рассказывал ему о рабстве, а заодно вбил юному принцу в голову, что сеоны служат людям против воли. Мальчик тут же помчался к Йену и со слезами потребовал, чтобы тот принял из его рук свободу.

— Но я и так свободен, молодой господин, — ответил рыдающему принцу сеон.

— Неправда! Ты — раб, ты делаешь то, что тебе прикажут.

— Потому что таково мое желание, Раоден.

— Почему?! Почему ты не хочешь на волю?

— Я хочу служить вам, юный принц. — Йен примирительно замерцал. — Я здесь по своей воле.

— Не понимаю.

— Вы смотрите на вещи с человеческой точки зрения, выделяя положение в обществе и различия между людьми, пытаясь понять, кто выше и кто ниже вас. Для сеона не существует понятий «выше» и «ниже», — только те, кому мы отдаем свою любовь. Мы служим тем, кого любим.

— Но тебе даже не платят! — возмущенно крикнул Раоден.

— Как же нет, юный принц? Мне платят отцовской гордостью и материнской любовью; мне достаточно радости от созерцания того, как вы растете.

Прошло много лет, прежде чем Раоден понял слова мудрого сеона, но они всегда жили в его сердце. Принц рос и умнел, слушал бесчисленные кораитские проповеди о силе любви и начал видеть сеонов в новом, более глубоком свете. Не слугами или даже друзьями, но гораздо более могущественными существами, проявлениями самого Доми, отражением божественной любви к людям. Служа своему призванию, сеоны куда лучше выполняли заветы Доми, чем могли надеяться их хозяева.

— Наконец ты свободен, друг мой, — с грустной улыбкой произнес Раоден, наблюдая, как кружится и подскакивает в воздухе Йен.

Он так и не добился от сеона ни проблеска узнавания, хотя казалось, что тот стремится держаться поблизости от бывшего хозяина. Шаод лишил Йена не только голоса, но и разума.

— Кажется, я знаю, что с ним случилось, — обратился принц к Галладону.

Они сидели на крыше здания неподалеку от часовни, откуда их, виновато извиняясь, выставил Кахар. С момента своего прихода в общину старик с рвением предавался уборке, и наконец пришло время навести последний глянец, поэтому с раннего утра он настойчиво гнал всех обитателей вон из церкви.

Дьюл поднял голову от книги.

— С кем? С сеоном?

Раоден кивнул. Он лежал на животе у стенки, когда-то ограждавшей разбитый на крыше садик, и рассматривал Йена, а Галладон сидел в тени поблизости.

— Его эйон не завершен.

— Йен, — задумчиво произнес темнокожий элантриец. — Означает лечение. Коло?

— Правильно. Только видишь, теперь на эйоне тонкие царапины, и свет местами потускнел.

Галладон крякнул, но добавить ему было нечего — древняя магия не завораживала его так, как принца. Но стоило тому опять погрузиться в изучение книги об Эйон Дор, как дьюл отвлек его задумчивым вопросом.

— О чем ты скучаешь больше всего, сюл?

— Из прежней жизни?

— Коло. Что бы ты взял с собой в Элантрис, если бы тебе разрешили выбрать одну вещь?

— Не знаю, надо подумать. А ты?

— Мой дом, — мечтательно протянул Галладон. — Я построил его своими руками, сюл. Сам валил деревья, пилил их на доски — все сам, до последнего гвоздя. Никакой особняк не сравнится с красотой жилища, построенного собственными руками.

Раоден кивнул, представляя дом друга. А чем он дорожил настолько же сильно? Как сына короля, его окружало много вещей, поэтому сорвавшийся с губ ответ поразил его до глубины души.

— Письма. Я бы взял связку писем.

— Каких писем, сюл? — Галладон выглядел не менее удивленным. — От кого?

— От девушки.

Дьюл рассмеялся.

— У тебя была женщина, сюл? Никогда бы не принял тебя за романтика.

— Если я не предаюсь трагическим вздохам, как персонаж из дюладелских романов, это не значит, что мне недоступны глубокие чувства.

Галладон примирительно поднял руки.

— Не сердись. Я вовсе не удивлен. И кто эта девушка?

— Мы были на пороге свадьбы.

— Должно быть, стоящая женщина.

— Должно быть, — согласился Раоден. — Хотел бы я увидеть ее.

— Вы никогда не встречались?

ринц покачал головой.

— Потому и письма, дружище. Она жила в Теоде — дочь тамошнего короля. Год назад она начала писать мне, а поскольку ее письма отличались прекрасным слогом и остроумием, я не мог не ответить. Мы переписывались почти пять месяцев, и тогда она сделала мне предложение руки и серца.

— Она тебе?!

— Без тени застенчивости, — ухмыльнулся Раоден. — Конечно, без политики не обошлось. Сарин желала скрепить союз между Арелоном и Теодом.

— И ты согласился?

— Нам представилась прекрасная возможность возобновить связи с Теодом. Прошлый год дался мне нелегко: отец упорствовал в намерении довести Арелон до погибели, а он не отличается терпимостью к инакомыслящим. Но стоило ноше показаться непосильной, как я получал письмо от Сарин. У нее тоже есть сеон, и после объявления о помолвке мы часто разговаривали через них. Она вызывала меня по вечерам, и звук ее голоса завораживал и успокаивал. Порой мы говорили часами.

— Кто-то утверждал, что не собирается хандрить подобно книжным героям, — с улыбкой заметил Галладон.

Принц фыркнул и вернулся к толстому тому на коленях.

— Ты первым начал. Вот мой ответ: я бы взял письма. Meня радовала мысль о свадьбе, даже если в первую очередь она затевалась как ответ дереитскому вторжению в Дюладел.

Воцарилась тишина.

— Что ты сказал? — шепотом переспросил Галладон.

— О чем? О письмах?

— Нет. О Дюладеле.

Раоден ошарашенно разглядывал дьюла. Тот утверждал, что попал в Элантрис несколько месяцев назад, но жители Дюладела славились талантом к преуменьшению.

Республика пала чуть больше полугода назад…

— Я думал, тебе известно.

— Что, сюл? Что, ты полагал, мне известно?!

— Мне очень жаль, Галладон. Дюладелская республика пала.

— Нет, — выдохнул Галладон, не отрывая от принца взгляда широко распахнутых глаз.

Раоден кивнул.

— Произошла революция, подобная арелонской десять лет назад, только более кровавая. Республиканцев уничтожили, и на их место пришла монархия.

— Не может быть! Мы верили в республику, и она стояла крепко!

— Все меняется, дружище. — Принц сочувственно положил руку ему на плечо.

— Только не республика, сюл. Мы получили право выбирать, кто будет нами править, — зачем восставать против такого порядка?

— Не знаю, до нас дошло мало сведений. В Дюладеле царила сумятица, и фьерденские жрецы воспользовались ею, чтобы захватить власть.

— Значит, теперь опасность грозит Арелону. Мы всегда стояли между вами и легионами дереитов.

— Мне это приходило в голову.

— Что случилось с Джескером? Что случилось с нашей верой?

Вместо ответа принц покачал головой.

— Ты должен что-то знать!

— Теперь в Дюладеле царит Шу-Дерет. Мне очень жаль.

Надежда исчезла из глаз дьюла.

— Значит, он покинул нас.

— Остались мистерии, — предложил слабое утешение Раоден.

— Мистерии не имеют отношения к Джескеру! Они — насмешка над святыми понятиями. Только чужаки, которые ничего не смыслят в Дор, принимают участие в мистериях.

Раоден сжал плечо горюющего друга, не зная, как того утешить.

— Я думал, ты знаешь, — беспомощно повторил он.

Галладон только застонал, уставясь вдаль невидящим взглядом.

Принц оставил его на крыше — дьюл хотел побыть наедине с настигшим его горем. Не зная, чем заняться, и желая избавиться от тягостных раздумий, он вернулся в часовню. Грустные мысли тут же вылетели у него из головы.

— Кахар, как красиво! — Принц в восторге огляделся вокруг.

Старик убирался в углу комнаты, и когда он поднял на возглас голову, его лицо сияло гордостью. Налет слизи исчез, явив под собой чистый, бело-серый мрамор. В западные окна лился солнечный свет, отражался от блестящего пола и озарял помещение божественным сиянием. Всю поверхность покрывали рельефы; до сих пор затейливые резные изображения скрывала грязь. Раоден пробежался пальцами по крохотным фигурам, ощущая мастерски вырезанные, как живые, лица.

— Потрясающе, — прошептал он.

— Я сам не знал, что они здесь, господин. — Кахар приковылял к принцу. — До уборки их покрывал налет, а потом они терялись в тенях, пока я не закончил с полом. Мрамор настолько гладкий, что его можно спутать с зеркалом, а окна направляют свет прямо на него.

— И рельефы покрывают все стены?

— Да, господин. На самом деле наша часовня — не единственное место, где их можно увидеть. Иногда попадается стена или мебель, на которых что-то вырезано. Судя по всему, до реода элантрийцы их любили.

— Недаром его называли городом богов, Кахар.

Старик улыбнулся. Его руки почернели от грязи, а с пояса свисало полдюжины размочаленных тряпок для уборки. Но он выглядел счастливым.

— Что дальше, милорд? — спросил он.

Раоден поспешно соображал. Кахар набросился на беспорядок в церкви с тем же священным негодованием, с каким жрецы обличают грехи. Впервые за последние месяцы, а может, и годы, старик ощутил свою нужность.

— Наши люди поселились в соседних домах, — произнес Раоден. — Какой толк от уборки, если они не перестанут таскать сюда грязь?

Кахар кивнул, обдумывая сказанное.

— С мостовыми придется что-то предпринять, господин. Вы затеваете большое дело. — Глаза его светились.

— Я знаю, — согласился принц. — Но дело неотложное. Люди, живущие в грязи, и чувствуют себя соответственно. Если мы собираемся подняться выше собственных ожиданий, придется сначала почиститься. Справишься?

— Да, господин.

— Хорошо. Я подберу тебе помощников для ускорения работы.

Стоило элантрийцам прослышать, что Карата примкнула к принцу, их общее воинство разрослось до немыслимых размеров. Множество одиночек, до того бродивших бесцельно, явились к Раодену, расценивая членство в его «шайке» как последнее средство от безумия и умоляя принять их.

Перед уходом старик-уборщик обернулся напоследок к часовне и удовлетворенно оглядел плоды своего труда.

— Кахар, — окликнул принц.

— Да, господин?

— Ты уже догадался, в чем заключается мой секрет?

Кахар расплылся в улыбке.

— Я не чувствовал голода уже много дней, милорд. И мне совершенно не больно!

Раоден ответил кивком, и Кахар покинул часовню. Он пришел сюда в поисках волшебного спасения от невзгод, а нашел гораздо более простой ответ: когда человек занят ясным делом, боль теряет над ним власть. Кахару не требовалось чудесное снадобье или эйон, ему не хватало благодарного труда.

Принц прошелся по сияющей комнате, восхищенно разглядывая резьбу по мрамору. За последним панно начинался гладкий участок стены, и старательные руки Кахара отполировали ее так, что Раоден видел свое отражение.

Его потрясло, насколько он изменился. Лицо, смотревшее на него с блестящего мрамора, казалось чужим. Принц недоумевал, почему элантрийцы не узнают его — за время жизни в Каи он примелькался даже работникам на дальних плантациях. Поначалу он полагал, что жители Элантриса не ожидают встретить в городе принца, так что Дух и Раоден остаются для них разными людьми. Но сейчас, увидев свое отражение, он понял настоящую причину.

От его прежних черт остались лишь воспоминания. Прошло всего две недели, а он уже полностью облысел. Кожу покрывали черные пятна, но даже оставшиеся нетронутыми участки посерели. На лице прорезались морщины, особенно заметные возле уголков губ, а глаза запали.

Когда-то он рисовал в своем воображении элантрийцев, представляя их ходячими трупами с разлагающейся плотью. К счастью, плоть у пораженных шаодом оставалась нетронутой, только кожа темнела и съеживалась, как у мумий. И все же, хотя превращение было милосерднее ожиданий, видеть его на собственном примере оказалось большим потрясением.

— Жалкие мы люди, верно? — раздался из дверей голос Галладона.

Раоден ободрительно улыбнулся другу.

— Я выгляжу не так плохо, как могло быть. Можно привыкнуть.

Дьюл хмыкнул и переступил порог церкви.

— Твой уборщик неплохо справился с работой, сюл. Все выглядит почти как до реода.

— Гораздо важнее, что работа помогла самому уборщику.

Галладон выглянул в окно, где одна из команд расчищала прилегающий к церкви сад.

— В последние дни они валят толпами.

— Разнесся слух, что мы предлагаем лучшую жизнь, чем обитание на улицах. Нам даже не приходится наблюдать за воротами — Карата приводит всех, кого удается спасти.

— И как ты намереваешься найти всем занятие? Сад не маленький, но его уже почти расчистили.

— Элантрис очень крупный город, дружище. Работы хватит на всех.

Раоден не смог понять, что читается в глазах наблюдающего за расчисткой дьюла. Тот вроде бы подавил свое горе, по крайней мере на время.

— Кстати, о деле, — начал принц. — У меня к тебе просьба.

— Хочешь отвлечь меня от моей боли, сюл?

— Как поглядеть. Тебе предстоит работа поважнее уборки.

Раоден подвел друга к дальнему углу комнаты, вытащил из стены расшатанный камень и достал из ниши дюжину холщовых мешочков с зерном.

— Как фермер, что скажешь об этих семенах?

Галладон повертел в пальцах зернышко, проверил цвет и упругость.

— Неплохо. Не самое отборное зерно, но сойдет.

— Посевной сезон уже скоро, так?

— Стоит такая жара, что можно считать его начавшимся, сюл.

— Хорошо. В тайнике зерно долго не продержится, а я не настолько доверяю элантрийцам, чтобы оставить его на виду.

Галладон покачал головой.

— Ничего не выйдет, сюл. Земледелие требует времени, а элантрийцы съедят первые же ростки.

— Я так не думаю. — Раоден перекатывал в ладони зерно. — Они начинают меняться и скоро не захотят уподобляться животным.

— У нас нет поля. Церковного сада едва хватит на эти семена.

— Соберем урожай и тогда начнем искать поле побольше. Я слышал, что при дворце существовали роскошные сады, — попробуем сажать там.

— В твоих рассуждениях есть одна ошибка: ты ожидаешь следующего года. У нас его нет; элантрийцы не живут так долго. Коло?

— Элантрис станет другим. Если нет, то следующий посев проведут те, кто придет после нас.

— Я все еще сомневаюсь, что у нас получится.

— Ты бы сомневался и в восходе солнца, если бы оно не доказывало свое существование каждый день, — улыбнулся принц. — Давай попробуем.

— Ладно, сюл, — вздохнул дьюл. — Твои тридцать дней еще не истекли.

Раоден хлопнул его по плечу и вложил ему в руки мешочек с зерном.

— Помни, что прошлому не обязательно диктовать будущее.

Галладон устало кивнул, убирая семена обратно в тайник.

— Пока они нам не понадобятся. Придется поразмыслить, как распахать сад.

— Господин Дух! — раздался крик из сторожевой башни, сооруженной на крыше Саолином. — Кто-то идет.

Дьюл торопливо заложил нишу камнем, и в ту же секунду в двери ворвался один из людей Караты.

— Господин, леди Карата просит вас немедленно прийти!

— Ты дурак, Дэйш! — зло выругалась Карата.

Дэйш, массивный, мускулистый главный помощник элантрийки, молча продолжал пристегивать оружие.

Раоден с Галладоном остановились в дверях дворца, не понимая, что происходит. В проходе толпилось не меньше десятка членов шайки — почти две трети войска Караты, — и они готовились к битве.

— Ты можешь тешить себя мечтами вместе со своим новым дружком, — мрачно ответил Дэйш. — Но я не могу больше стоять в стороне, особенно когда он угрожает детям.

Раоден потихоньку продвинулся в глубь комнаты и остановился рядом с вечно нервничающим Хореном. Тот принадлежал к типу людей, которые стараются избегать стычек, и принц надеялся, что в данном споре Хорен не станет принимать чью-либо сторону.

— Что происходит? — тихо спросил Раоден.

— Один из часовых Дэйша подслушал, что Аанден собирается сегодня напасть на дворец, — шепотом ответил Хорен, не отрывая взгляда от ссоры вожаков. — Дэйш уже давно рвется разделаться с Аанденом и только что получил прекрасный повод.

— Ты поведешь их к участи худшей, чем смерть, — пыталась вразумить силача Карата. — У Аандена больше людей.

— Он безоружен. — Дэйш с лязгом вогнал в ножны ржавый меч. — В университете хранятся только книги, а их он уже съел.

— Подумай, что ты затеваешь.

Бывший соратник повернул к ней свое честное лицо.

— Я должен, Карата. Аанден сумасшедший — мы не сможем жить спокойно, пока он под боком. Если напасть внезапно, мы сумеем остановить его навсегда, и тогда детям будет нечего бояться.

Дэйш подал знак угрюмым товарищам, и они один за другим покинули дворец.

На лице Караты мешались негодование и обида. Только сейчас она заметила принца.

— Это хуже, чем самоубийство, Дух!

— Я знаю. Нас так мало, что и один человек — ощутимая потеря. Даже если он из шайки Аандена. Мы должны остановить их.

— Они уже ушли. — Карата устало оперлась о стену. — Я хорошо знаю Дэйша — его не остановить.

— Я не собираюсь сидеть сложа руки.

— Сюл, если ты не против того, чтобы поделиться планами, — что ты затеваешь?

Раоден бежал бок о бок с Каратой и Галладоном, еле удерживаясь, чтоб не отстать.

— Понятия не имею, — признался он. — Как раз пытаюсь придумать.

— Я так и знал, — проворчал себе под нос дьюл.

— Карата, каким путем он пойдет? — обратился к элантрийке принц.

— Есть один дом, который примыкает к университету. Дальняя стена давно обвалилась, и камни пробили брешь в университетском ограждении. Уверена, что Дэйш попытается пробраться через нее; он считает, что Аандену неизвестно о дырах.

— Проведи нас, но другой дорогой. Не хотелось бы встретиться с Дэйшем раньше времени.

Следуя за Каратой, они свернули на боковую улицу. Дом, о котором она говорила, оказался длинным одноэтажным зданием; одна стена почти вплотную примыкала к ограде университета, и Раоден недоумевал, о чем думали строители. Годы не пощадили здания, и хотя просевшая крыша каким-то чудом еще держалась, оно производило такое впечатление, будто вот-вот рухнет.

Они осторожно приблизились к дому, заглянули за дверь — внутри не оказалось никаких перегородок, и слева от них виднелись остатки рухнувшей стены, а справа — еще один дверной проем.

Галладон негромко выругался.

— Мне здесь не нравится.

— Мне тоже, — согласился Раоден.

— Нет, больше чем обычно. Погляди, сюл. — Он указал на потолочные балки. Принц вгляделся и увидел, что трухлявое дерево покрывает множество надрезов. — Стоит чихнуть, и дом упадет тебе на голову.

— Сдается мне, Аанден знает больше, чем мы предполагали. Будем надеяться, что Дэйш заметит опасность и воспользуется другой лазейкой.

Карата затрясла головой.

— Дэйш — хороший парень, но очень прямолинейный. Он протопает прямиком к стене и не взглянет наверх.

Раоден чертыхнулся, напряженно стараясь придумать выход из положения. Вскоре послышались приближающиеся голоса, и время для раздумий истекло. В правых Дверях появился Дэйш.

Принц застыл посередине между Дэйшем и завалившейся стеной. Он набрал в грудь воздуха и закричал:

— Остановитесь! Это ловушка, здание вот-вот упадет!

Силач остановился, но половина его людей уже вошла в дом. Со стороны университета послышался крик тревоги, и из-за развалин начали выскакивать люди Аандена, с вожаком во главе. С боевым кличем он вбежал в комнату и замахнулся пожарным топориком, намереваясь вышибить опорную колонну.

— Таан, стой! — закричал принц.

При звуках своего настоящего имени Аанден замер с поднятым топором. Один из фальшивых усов повис, грозя отклеиться при первом дуновении ветерка.

— Не пытайся уговорить его, — предупредил Дэйш. Его люди пятились, покидая опасное место. — Он чокнутый.

— Я так не думаю. Он не сумасшедший, он просто запутался.

Аанден часто заморгал, его пальцы, лежащие на рукоятке, побелели. Раоден судорожно искал решение, и тут его взгляд упал на разбитый каменный стол в центре комнаты. Он сжал зубы, послал Доми безмолвную молитву и вошел в здание.

Позади ахнула Карата, а Галладон выругался сквозь зубы. Крыша зловеще затрещала.

Раоден повернулся к Аандену, который все еще стоял с топором наготове. Его взгляд неотрывно следовал за принцем.

— Ведь я прав? Ты не сумасшедший: я слышал твои безумные бормотания, но нести чушь может каждый. Сумасшедший не додумается сварить пергамент, и у него не хватит ума устроить ловушку.

— Я не Таан. Я — Аанден, элантрийский барон!

— Как пожелаешь. — Принц протер рваным рукавом стол. — Хотя не представляю, почему ты предпочел Аандена Таану. Ведь ты в Элантрисе!

— Я знаю! — огрызнулся вожак.

Несмотря на уверения Раодена, он не производил впечатления человека в здравом рассудке. Топор грозил взлететь в любой момент.

— Неужели? Ты действительно понимаешь, что означает жить в Элантрисе, городе богов? — Он повернулся спиной к самозваному барону и продолжал протирать стол. — Элантрис — город прекрасного, город искусств… и город скульптуры.

Раоден отступил назад, явив взглядам чистую поверхность стола. Ее покрывали замысловатые узоры, как на стенах часовни.

Глаза Аандена изумленно распахнулись, и топор повис в ослабившей хватку руке.

— Этот город — мечта резчика по камню, Таан. Сколько раз тебе приходилось выслушивать, как мастера снаружи сожалеют о потере Элантриса? Здесь любой дом — изумительный памятник архитектуры. Хотел бы я знать, почему тот, кто оказался лицом к лицу со здешней красотой, предпочтет стать бароном Аанденом, когда он может оставаться скульптором Тааном?

Топор со звоном упал из рук потрясенного главаря на пол.

— Погляди на стену рядом с собой, — тихо посоветовал Раоден.

Аанден обернулся, провел пальцами по скрытой слизью резьбе. Натянул рукав и дрожащей рукой начал оттирать слизь.

— Доми милостивый, — донесся до принца его шепот. — Как красиво!

— Задумайся о подаренной судьбой возможности. Только тебе, из всех художников мира, довелось увидеть Элантрис. Ощутить его прелесть и поучиться у его мастеров. Ты — самый везучий человек Опелона.

Трясущиеся пальцы сорвали фальшивые усы.

— А я собирался уничтожить дом, — бормотал под нос безумный ваятель. — Обрушить его…

Аанден склонил голову и, рыдая, рухнул на пол. Раоден облегченно вздохнул, но тут заметил, что опасность пока не миновала. Шайка Аандена держала наготове булыжники и стальные прутья, а Дэйш с людьми Караты, когда поняли, что им не грозит оказаться похороненными под обломками, снова вошли в дом.

Опять принц оказался между противниками.

— Стойте! — в который раз за день скомандовал он, поднимая руки.

Отряды остановились, не спуская с него недоверчивых глаз.

— Что вы делаете? Неужели откровение Таана ничему вас не научило?

— Отойди, Дух, — потребовал Дэйш, поднимая меч.

— Нет! Я задал вопрос: разве вы ничего не поняли из происшедшего?

— Мы не скульпторы.

— Какая разница? Неужели до вас не дошло, как вам повезло попасть в Элантрис? Нам выпал шанс, который не представится никому снаружи, — мы свободны!

— Свободны? — с насмешкой переспросил кто-то из людей Аандена.

— Да, свободны. Поколения за поколениями люди стремились к одному — набить желудок. Все живое отчаянно ищет пропитания, и мысль о еде постоянно наполняет умы животных. Прежде чем человек начнет мечтать, ему необходимо пообедать; прежде чем полюбить, он поест. Но мы — другие! Легкий голод — небольшая цена за освобождение от уз, которые связывают все живое с начала времен.

Оружие медленно опустилось, хотя Раоден не мог определить, то ли они размышляют над его словами, то ли вообще ничего не поняли.

— Зачем сражаться? — продолжал принц. — Зачем убивать друг друга? Снаружи идет борьба за деньги, но деньги в первую очередь необходимы для покупки еды. Люди сражаются за земли — земли для выращивания пищи. В основе любого конфликта лежит желание сытно питаться. Но нам чужды примитивные нужды, у нас нет необходимости в одежде или укрытии — наши тела и так холодны и мы можем прожить без еды. Разве не потрясающе?!

Отряды все еще подозрительно разглядывали друг друга. Философские рассуждения не могли перечеркнуть тот факт, что они наконец-то сошлись лицом к лицу с давним врагом.

— Оружие в ваших руках принадлежит внешнему миру, — продолжал осипший Раоден. — В Элантрисе в нем нет нужды. Титулы и положение в обществе — все это не имеет здесь смысла. Прислушайтесь ко мне! Нас так мало! Мы не можем позволить себе потери даже одного из вас. Неужели вы готовы заплатить вечностью боли за пару моментов схватки, чтобы утолить ненависть?

Слова принца гулко разносились в охваченной тишиной комнате. Напряжение прервал голос Таана.

— Я присоединюсь к тебе, — произнес он, поднимаясь на ноги. Голос его дрожал, но лицо светилось решимостью. — Я считал, что надо сойти с ума, чтобы выжить в Элантрисе, но безумие не давало мне разглядеть прекрасное. Опустить оружие! — скомандовал он своим людям.

Они выпучили глаза.

— Я сказал: «опустить оружие». Я все еще ваш вожак. — Он был небольшого роста, с округлым животиком, но вид Таана излучал властность и не оставлял мысли о неподчинении.

— Нами правил барон Аанден, — возразил один из громил.

— Аанден был дураком, а заодно и все, кто за ним следовал. Послушайте его. — Он указал на Раодена. — В его доводах больше королевского достоинства, чем при всем моем дворе.

— Забудьте о ненависти, — умолял принц. — И я дам вам взамен надежду.

Позади него звякнул о камни меч Дэйша.

— Я не смогу сегодня убивать, — решительно произнес силач и повернулся к выходу.

Отряд последовал за ним, и на их половине комнаты остался только забытый на полу меч.

Аанден — нет, Таан — улыбнулся принцу.

— Кем бы ты ни был, спасибо.

— Пошли со мной, Таан, — вздохнул Раоден. — Я покажу тебе одно здание.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Сарин вошла в танцевальный зал дворца, неся на плече объемистую черную сумку. Ожидавшие ее дамы заахали.

— Что случилось? — спросила принцесса.

— Твоя одежда, дорогая, — ответил Даора. — Мы к такому не привыкли.

— Она похожа на мужскую! — воскликнула Сиден, возмущенно тряся двойным подбородком.

Принцесса удивленно оглядела серый тренировочный костюм и перевела взгляд на придворных дам:

— Как же вы собираетесь фехтовать, в платьях?

Судя по их молчанию, именно так они и полагали.

— Тебе придется потрудиться, кузина, — вполголоса произнес Люкел. Он появился через ту же дверь и занял стул у дальней стены.

— Люкел? — удивилась Сарин. — Что ты здесь делаешь?

— Я собираюсь присутствовать на самом завлекательном зрелище последних лет. — Он откинулся на спинку и заложил руки за голову. — Я бы не пропустил его за все золото в сундуках вирна.

— Я тоже! — провозгласила Кэйс.

Девочка протиснулась мимо Сарин и направилась к стульям, только Даорн опередил ее и занял место, к которому она направлялась. Кэйс притопнула с досады ногой, но, оглядевшись, сообразила, что все стулья у стены одинаковы, и заняла другой.

— Извините, — смущенно передернул плечами Люкел. — Не смог от них избавиться.

— Не груби брату и сестре, — сделала сыну замечание Даора.

— Да, мама, — последовал немедленный ответ.

Немного обескураженная внезапным появлением зрителей, Сарин повернулась к будущим ученицам. Пришли все дамы из вышивального кружка королевы, включая величавую Даору и беспечную Эшен. Как бы их ни пугали одежда и поведение принцессы, стремление к независимости пересилило возмущение.

Сумка соскользнула с плеча Сарин ей в руки. Она открыла боковой клапан и вытащила длинный узкий меч. Тонкое лезвие чиркнуло по полу, и женщины подались назад.

— Это сайр. — Принцесса со свистом полоснула воздух. — Первые мечи выковали в Джаадоре как легкое вооружение для передовых отрядов, но через несколько десятилетий они вышли из употребления. После такие мечи получили признание у джаадорской знати за их изящество. Там часто случаются дуэли, а быстрое и точное обращение с сайром требует немалых навыков.

Сарин показала несколько выпадов и взмахов; она бы не стала их использовать в настоящей битве, но без противника они выглядели красиво. Дамы стояли как зачарованные.

— Долгое время фехтование оставалось способом продырявить соперника в борьбе за женскую благосклонность. Сделать из него спорт первыми додумались дьюлы; они насадили на острие наконечник и затупили края клинка. Соревнования всегда пользовались среди республиканцев большой популярностью — Дюладел не участвовал в войнах, сохраняя нейтралитет, так что возможность подраться, не нанося при этом ран, им понравилась. Кроме наконечников и тупых лезвий, они установили правила, запрещающие наносить удары по некоторым частям тела. Арелон, где элантрийцы не поощряли агрессивных занятий, фехтование обошло стороной. В Теоде же оно получило широкую известность, но претерпело одно изменение — стало женским спортом. Теоданские мужчины предпочитают более силовые виды схватки, например турниры и двуручные мечи. Но для женщин сайр оказался прекрасным оружием — легкое лезвие позволяет нам показать ловкость и проворство, а также, — принцесса с улыбкой бросила взгляд на Люкела, — превосходство женского ума.

Сарин выхватила из сумки второй сайр и перебросила его юной Торине, стоявшей впереди стайки дам. Девушка с ошарашенным видом поймала шпагу.

— Защищайся, — сказала принцесса и приняла позицию для нападения.

Торина неуклюже подняла сайр и попыталась встать в похожую позу. Стоило Сарин сделать выпад, девушка с возгласом удивления забыла о позиции и принялась размахивать шпагой, ухватив эфес двумя руками. Принцесса без труда отразила удар и приставила наконечник оружия к ее груди:

— Ты убита. В фехтовании не требуется сила; тебе необходимы навык и точность. Возьми шпагу в одну руку, так ты сможешь увеличить дальность замаха и лучше нацелить удар. А теперь стань ко мне боком. Получается больше свободы для выпадов, а тебя поразить труднее.

Не прерывая объяснения, Сарин вытащила связку заготовленных заранее тонких прутьев. Они представляли плохую замену шпагам, но придется смириться, пока оружейник не выполнит заказ. Каждая дама взяла по прутику, и принцесса показала им, как делать выпад.

Сарин не ожидала, что обучение окажется настолько трудным делом. Она знала, что неплохо фехтует, но ей в голову не приходило, что получить знания самой и передать их другим — совершенно разные вещи. Дамы изобретали стойки, которых принцесса не только никогда не видела, но могла бы поклясться, что они физически невозможны. Они тыкали шпагами во все стороны, пугались и взвизгивали, когда видели нацеленные на них клинки, и путались в подолах платьев.

В конце концов Сарин оставила их тренироваться в выпадах (принцесса не осмелилась поставить их в пары без масок и защитной одежды) и уселась отдохнуть рядом с Люкелом.

— Утомилась, кузина? — Он не отрывал веселого взгляда от матери, в развевающемся платье и размахивающей прутом.

— Ты и представить себе не можешь. — Сарин вытерла пот со лба. — Ты уверен, что не хочешь попробовать?

Люкел поднял руки.

— Я могу казаться легкомысленным, кузина, но я не глуп. Король Йадон не посмотрит ласково на занимающегося унизительными упражнениями мужчину. Иондел может себе позволить позлить его величество, но я всего лишь простой купец. Мне не следует отступать от диктуемых двором приличий.

— Ладно. — Принцесса наблюдала за тренировкой дам. — Кажется, из меня получился плохой учитель.

— Из меня бы вышел еще хуже.

— А я бы сделала лучше, — заявила Кэйс. Девочке явно надоело наблюдать за повторением одних и тех же движений.

— Правда? — сухо спросил Люкел.

— Конечно. Она не рассказала им об ответном выпаде и должной форме и не объяснила правила турниров.

Принцесса подняла бровь.

— Ты знакома с фехтованием?

— Я читала о нем, — непринужденно ответила Кэйс. Девочка шлепнула по руке Даорна, который подобрал одну из палок и тыкал ею сестру.

— И что самое ужасное, скорее всего действительно читала, — вздохнул Люкел. — Чтобы покрасоваться перед тобой.

— Никогда не встречала более смышленого и образованного ребенка, — призналась Сарин.

Люкел пожал плечами.

— Кэйс сообразительна, но не забывай, в душе еще совсем маленькая.

— И все равно я считаю, что она необыкновенная умница.

— Безусловно. Она может проглотить толстую книгу за пару часов, а ее способность к языкам в голове не укладывается. Мне порой становится жаль Даорна: мальчишка старается изо всех сил, но ему ни за что не догнать сестру. К тому же, как ты, наверно, заметила, Кэйс любит покомандовать. Но какими бы умными они ни казались, они все еще дети, и за ними чертовски трудно присматривать.

Сарин наблюдала за играющими детьми. Кэйс отобрала у брата палку и гоняла его по залу, рассекая воздух и делая выпады, пытаясь подражать показанным приемам. Тут Сарин заметила, что в дверном проеме стоят две фигуры и наблюдают за уроком.

Дамы замерли, и лорды Шуден и Иондел, поняв, что их заметили, вошли в комнату. Говорили, что между ними зарождается крепкая дружба, несмотря на значительную разницу в возрасте. Оба держались при арелонском дворе чужаками: Шуден — иноземец с темной кожей, а Иондел — старый вояка, перед которым знать задирала нос.

Если его приход покоробил дам, то присутствие Шудена с лихвой возместило неприятные чувства. Когда они поняли, что симпатичный джиндоский лорд наблюдал за их упражнениями, многие залились румянцем. Девушки помоложе схватили за руки подруг и возбужденно перешептывались. Сам барон покраснел от вызванного переполоха.

Иондел не обратил внимания на женские глупости. Он задумчиво прохаживался между начинающими фехтовальщицами. В конце ряда он подобрал одну из палок, встал в позицию и испробовал ее в различных выпадах и приемах. Отложив оружие, он подошел к леди Атаре.

— Возьми прут вот так, — велел он, показывая, как расположить пальцы. — Ты сжимаешь его слишком сильно и теряешь гибкость. Теперь вытяни большой палец поверх Рукояти, направь палку, отступи и сделай выпад.

Женщина вскинулась, когда Иондел посмел дотронуться до ее запястья, но послушалась. К ее огромному удивлению, выпад получился прямым и точно в цель.

Иондел двинулся вдоль ряда, поправляя стойки и хватку. Он не пропустил ни одной ученицы, и после нескольких советов у них начало получаться гораздо лучше, чем Сарин могла надеяться.

Удовлетворенный, Иондел отступил в сторону.

— Надеюсь, ваше высочество не обижено вмешательством.

— Ни капли, милорд, — заверила девушка, хотя ее и снедала зависть. Она утешила себя, решив, что умная женщина обязана отдавать должное тем, кто обладает талантом.

— У вас очевидные способности к фехтованию, — продолжал старый вояка, — но мало опыта в обучении других.

Сарин кивнула. В конце концов, Иондел командовал легионом и десятилетиями учил новичков сражаться.

— Вы много знаете о фехтовании, милорд.

— Оно мне нравится. Я часто посещал Дюладел, а там никто не признает тебя настоящим воином, если ты не умеешь держать сайр в руке — и неважно, сколько битв за твоей спиной.

Сарин потянулась и вытащила из сумки запасной клинок.

— Не хотите размяться, милорд? — небрежно бросила она, пробуя свою шпагу.

— Я… я никогда не сражался с женщиной, ваше высочество. Не думаю, что это прилично.

— Глупости! — Она перекинула ему сайр. — Защищайтесь.

И, не давая ему шанса возразить, Сарин бросилась в бой. Сперва граф споткнулся, застигнутый врасплох внезапным нападением. Но тут же воинская выучка взяла свое, и он ответил на атаку с изумительным мастерством. С его слов принцесса решила, что граф обладает поверхностными познаниями в фехтовании, но она сильно ошибалась.

Иондел встретил вызов лицом к лицу. Его клинок свистел в воздухе так быстро, что только благодаря годам тренировок Сарин знала, откуда ожидать удара. Зал заполнил звон металла, а дамы с раскрытыми ртами наблюдали за разворачивающейся на их глазах напряженной схваткой.

Принцесса не привыкла к противникам, равным по мастерству Ионделу. Он не только не уступал ей в росте, лишая ее преимущества в длине выпада, но и обладал безупречными рефлексами бывалого воина. Они кружили по комнате, укрываясь за разбегающимися женщинами, за креслами и всем, что попадалось на пути; клинки скрещивались с лязгом и свистели в воздухе, взлетая во внезапных уколах и опускаясь в защите.

Иондел оказался ей не по зубам. Сарин успевала подставлять клинок под его удары, но у нее не оставалось времени на ответную атаку. По ее лицу струился пот, и девушка спиной ощущала устремленные на нее взгляды зрителей.

И вдруг что-то изменилось в вихре ударов Иондела. В защите возникла секундная брешь, и Сарин тут же воспользовалась слабостью, рванувшись вперед и удержав удар у самой шеи графа. Тот слегка улыбнулся.

— Мне остается только сдаться, миледи.

Сарин обуял стыд за то, что она поставила старого солдата в положение, в котором ему пришлось поддаться для сохранения ее репутации. После его поклона принцесса почувствовала себя еще глупее.

Они отошли к ряду стульев и приняли от Люкела по стакану воды, а также похвалы за чудесное представление. Сарин жадно пила воду, наблюдая за возбужденными дамами, и неожиданно к ней пришло понимание. Она всегда относилась к достижениям на почве политики как к сложному, но захватывающему состязанию — и жизнь в Каи не представляла исключения.

Но арелонцы считали по-другому. Иондел дал ей победить, потому что не хотел, чтобы принцесса потеряла лицо в глазах придворных дам. Ему происходящее не казалось игрой; Арелон был его страной, его народом, и старый граф был готов на любые жертвы, чтобы защитить его.

«На сей раз все по-другому — если я провалюсь, то потеряю не торговый договор или права на строительство. — я потеряю жизни людей». Откровение моментально отрезвило Сарин.

Иондел подозрительно рассматривал жидкость в стакане.

— Вода? — наконец произнес он.

— Вода вам не повредит, милорд.

— Не уверен. Где вы ее взяли?

— Я ее прокипятила, а потом процедила, чтобы восстановить вкус. Мне не хотелось, чтобы дамы шатались от опьянения, пока мы упражняемся.

— Арелонское вино не такое крепкое, кузина, — заметил Люкел.

— Оно достаточно крепкое. Пейте, лорд Иондел. Вы же не хотите умереть от жажды.

Граф подчинился, хотя с его лица так и не исчезло выражение недовольства.

Сарин обернулась к ученицам, чтобы вернуться к занятиям, но обнаружила, что их внимание приковано к зрелищу в другом конце комнаты. Лорд Шуден двигался с закрытыми глазами в изящном танце. Тугие мускулы на спине переливались под одеждой, руки взлетали, выделывая в воздухе петли, а за ними устремлялось все тело. Хотя движения оставались медленными и точными, на его лице блестел пот.

Шуден перешел к длинным шагам, он высоко поднимал ноги с вытянутыми носками и медленно опускал их на пол. Руки не прекращали выписывать в воздухе узоры, мышцы напрягались, как будто он боролся с невидимым противником. Постепенно движения набирали скорость, молодой барон вертелся быстрее, шаги превратились в прыжки, а ладони со свистом рассекали воздух.

Дамы, с раскрытыми ртами и распахнутыми глазами, не могли вымолвить ни слова. В зале стояла полная тишина, нарушаемая только посвистом воздуха и шелестом шагов Шудена.

Так же внезапно, как и началось, упражнение подошло к концу. Барон приземлился в последний раз и замер с раскинутыми в стороны руками, ладонями вниз. Он медленно свел их перед собой, склонил голову и глубоко вдохнул.

Сарин обрела дар речи.

— Доми милостивый. Теперь мне ни за что не заставить их вернуться к занятиям.

Иондел тихонько хохотнул.

— Шуден — интересный парень. Постоянно жалуется, что женщины не дают ему покоя, но не может удержаться от желания показать себя. Несмотря на свою мудрость, он еще очень молод.

Джиндосец завершил ритуал и тут смущенно осознал, сколько глаз наблюдают за ним. Опустив взгляд, он быстро пробрался к принцессе и Ионделу.

— Неожиданное зрелище, — заметила Сарин, передавая ему стакан воды.

— Я очень извиняюсь, леди Сарин, — ответил он между жадными глотками. — Ваша схватка с графом вызвала у меня желание размяться. Я думал, все будут заняты упражнениями и не обратят внимания.

— Женщины всегда замечают тебя, мой друг, — покачал седой головой Иондел. — В следующий раз, когда начнешь жаловаться на толпы преследующих тебя дам, я припомню сегодняшний день.

Шуден залился краской и снова низко опустил голову.

— Что это было за упражнение? — полюбопытствовала Сарин. — Я не видела ничего подобного.

— Мы называем его Чей Шан. Оно сродни разминке, способ подготовить тело и разум перед битвой.

— Очень впечатляюще, — вставил Люкел.

— Я только любитель, — скромно ответил барон. — Мне не хватает скорости и концентрации. В Джиндо есть мастера, которые двигаются так быстро, что у зрителей кружится голова.

— Ладно, дамы, — обратилась к ученицам принцесса. Многие все еще не сводили глаз с молодого джиндосца. — Поблагодарите лорда Шудена за представление позже. А сейчас возвращаемся к выпадам — и не думайте, что отделаетесь несколькими минутами!

Ее слова встретили жалобные стоны протеста. Сарин подхватила свой сайр и возобновила урок.

— Завтра они и пальцем шевельнуть не смогут, — с довольной улыбкой произнесла Сарин.

— Вы утверждаете это с таким жаром, госпожа, что можно подумать, будто вам их страдания доставят удовольствие. — Эйш слегка пульсировал в такт словам.

— Им пойдет на пользу. Здешние женщины настолько изнежены, что не знают неприятностей посерьезней укола иглой.

— Очень жаль, что я пропустил занятие. Я не видел Чей Шан много лет.

— Ты о нем знаешь?

— Я многое повидал, госпожа, — ответил Эйш. — Сеоны живут долго.

Сарин кивнула. Они брели по улочке Каи, а на горизонте вздымалась огромная стена Элантриса. Завидев платье придворной дамы, десятки уличных торговцев наперебой расхваливали свои товары. Каи существовал, чтобы тешить любую прихоть знати: золоченые кубки, пышные наряды — все привлекало к себе внимание. Но сегодня принцессу мутило от роскоши.

Как она понимала, торговцы остались единственными представителями среднего класса Арелона. В Каи они выслуживались перед Йадоном, пытаясь снискать его милость, а если повезет, и титул, за счет конкурентов и собственного достоинства. Арелон быстро превращался в страну коммерции, где удача приносила не только богатство (а провал — бедность), но от дохода зависело, сохранит ли человек свободу или попадет в рабскую зависимость.

Сарин отмахивалась от торговцев, хотя ее отказ их не обескураживал. Девушка вздохнула с облегчением, когда наконец они завернули за угол и перед ними возникла кораитская часовня. Она подавила желание пуститься бегом, спокойным шагом дошла до просторного здания и проскользнула в дверь.

При входе принцесса положила несколько монет — остаток привезенных из Теода денег — в ящик для пожертвований и оглянулась в поисках жреца. В часовнях она всегда чувствовала себя как дома. В отличие от дереитских церквей, аскетически обставленных и украшенных щитами и копьями, в храмах Корати царила непринужденная атмосфера. На стенах местами висели циновки (скорее всего, пожертвования пожилых прихожанок), а под ними стояли комнатные цветы, на которых с приходом весны уже начали набухать бутоны. Потолок был плоским и довольно низким, но широкие окна придавали помещению простор.

— Здравствуй, дитя, — произнес сбоку голос.

Жрец Омин стоял у дальнего окна, оглядывая город.

— Здравствуйте, отец Омин, — ответила с поклоном Сарин. — Я не помешаю?

— Конечно нет. — Он жестом подозвал ее поближе. — Как твои дела? Я не видел тебя на вчерашней проповеди.

— Простите, святой отец. — Принцесса покраснела. — Мне было необходимо появиться на балу.

— Ах так… Не вини себя, дитя. Общение и новые знакомства тоже важны, особенно когда оказываешься в незнакомом городе.

Улыбаясь, Сарин прошла между двумя рядами скамей и присоединилась к невысокому жрецу, стоящему у окна. Его маленький рост обычно не бросался в глаза; Омин соорудил перед скамьями возвышение, и когда произносил проповедь, его рост было трудно определить. Но, стоя рядом, принцесса ощущала, что возвышается над ним, как башня. Даже для арелонца он считался коротышкой, а Сарин едва доставал до груди.

— Тебя беспокоит что-то, дитя?

Омин имел обширную лысину и одевался в свободную мантию, подпоясанную белым кушаком. Кроме ясных голубых глаз, единственной его примечательной чертой оставался висящий на шее зеленый амулет Корати, вырезанный в форме эйона Оми.

Он был приятным человеком — чего Сарин не могла сказать про многих служителей бога. В Теоде встречались церковники, которые не раз приводили ее в ярость. Но Омин отличался вдумчивостью и отцовской любовью к прихожанам, хотя порой разговор с ним оказывался трудной задачей, поскольку жрец отличался привычкой неожиданно погружаться в свои мысли. Иногда он становился настолько рассеян, что мог молчать несколько минут, прежде чем вспоминал, что собеседник ждет его ответа.

— Я не знаю, к кому еще обратиться, отец, — произнесла Сарин. — Меня ждет обряд: Кручина вдовы, но никто не хочет толком объяснить, что это такое.

— Ах, — качнул блестящей лысиной Омин. — Новичку наши обычаи могут показаться непонятными.

— Почему мне никто не расскажет?

— Это полурелигиозная церемония, которая осталась от правления элантрийцев. А разговоры о великом городе в Каи обходят стороной, особенно верующие.

— И как мне узнать, что делать?! — с негодованием спросила принцесса.

— Не расстраивайся, дитя, — ласково успокоил жрец. — Табу держится в силу привычки, а не уставом церкви. Не думаю, что Доми станет возражать, если я удовлетворю твое любопытство.

— Спасибо, отец, — облегченно выдохнула Сарин.

— Поскольку твой муж умер, от тебя ожидают открытых проявлений горя, иначе люди подумают, что ты его не любила.

— Но я его и вправду не любила! Я даже его не знала!

— Тем не менее приличия требуют от тебя проявлять Кручину. Чем суровее испытание налагает на себя вдова, тем сильнее она показывает, как уважала и ценила покойного. Обойтись без Кручины, даже приезжей, считается дурным тоном.

— Но разве это не языческий ритуал?

— Да нет, — покачал головой Омин. — Ему положили начало элантрийцы, но он не имеет отношения к их вере. Это просто проявление человеческих чувств, которое переросло в достойную и приносящую пользу традицию.

Сарин приподняла брови.

— Если честно, я удивлена тем, как благожелательно вы отзываетесь об элантрийцах, отец.

Жрец усмехнулся, и его глаза засверкали.

— Пусть дереитские артеты ненавидят Элантрис; это не означает, что Доми следует их примеру, дитя. Я не верю, что они были богами, и многие элантрийцы переоценивали собственное могущество, но у меня имелись среди них друзья. Шаод забирал плохих людей наравне с хорошими, бескорыстных наравне с жадными. Я знавал благороднейших людей, которые жили в этом городе, и мне безмерно жаль, что это случилось с ними.

— Правду ли говорят, отец, что их покарал Доми?

— Все происходит по его воле, дитя. Но мне не кажется, что «покарал» — подходящее слово. Порой Доми насылает на мир катастрофы; в другой раз он поражает невинных детей смертельными болезнями. Элантрийцев настигло не проклятие, просто так уж устроен мир. Все меняется, все развивается но не всегда по прямому пути. Порой приходится упасть, порой — подняться; кто-то страдает, пока к другим приходит успех, — и все для того, чтобы мы научились полагаться друг на друга. Когда кого-то осеняет благословение, ему выпадает случай помочь другим, чья жизнь не столь легка. Единство рождается из раздора, дитя мое.

Следующий вопрос Сарин задала с некоторой заминкой:

— Так вы не думаете, что элантрийцы — то, что от них осталось, — порождения зла?

— Свракисс, как их называют фьерденцы? — весело переспросил Омин. — Нет, хотя я слыхал, что наш новый джьерн учит именно так. Боюсь, что его откровения только разжигают ненависть.

Принцесса задумчиво постукивала пальцем по щеке.

— Может, он того и добивается.

— Для чего? Чего он надеется добиться?

— Не знаю, — призналась Сарин.

Омин снова покачал головой.

— Не могу поверить, чтобы любой последователь бога, даже джьерн, опустился до такого.

Его лицо приняло отсутствующее выражение, и жрец, нахмурившись, задумался над ее предположением.

— Отец? — позвала Сарин. — Отец?

На втором вопросе Омин встряхнул головой, как будто удивляясь, что она еще здесь.

— Прости, дитя. О чем мы говорили?

— Вы так и не рассказали мне до конца, в чем заключается Кручина.

Частые собеседники коротышки-жреца привыкли к его провалам в памяти.

— Ах да. Кручина вдовы. Коротко говоря, дитя, ты должна оказать стране какую-то услугу — чем сильнее ты любила мужа и чем выше твое положение в обществе, тем сильней испытание. Большинство раздают бедным еду и одежду. Кстати, если ты займешься раздачей лично, будет еще лучше. Кручина — это служение людям, напоминание высшим мира сего об их человечности.

— Но где мне взять деньги? — Принцесса еще не решила, как попросить Йадона о содержании.

— Деньги? — удивленно переспросил Омин. — Ты же одна из богатейших вдов Арелона. Разве ты не знаешь?

— Как это?

— Ты унаследовала имение принца Раодена, дитя, — пояснил жрец. — Он был очень богат, его отец не допустил бы иного. При правлении короля Йадона наследный принц никак не может быть беднее герцога. По тем же соображениям для его величества окажется невероятным позором, если его невестка окажется несостоятельной. Тебе необходимо обратиться к придворному казначею, я уверен, что он позаботится о твоем наследстве.

— Спасибо, отец. — Принцесса благодарно обняла жреца. — Меня ждут дела.

— Я всегда рад тебе, дитя. — Омин обернулся обратно к окну.

Покидая часовню, Сарин была уверена, что он уже успел позабыть о ней и отправился в путешествие по своим мыслям.

Эйш ожидал ее снаружи, со свойственным ему долготерпением паря у двери церкви.

— Не понимаю, зачем ты так волновался, — обратилась к нему Сарин. — Омин хорошо относится к элантрийцам, он бы не возражал против твоего присутствия в часовне.

Эйш замерцал. Он не переступал порога кораитской церкви с тех пор, как много лет назад его вышвырнул за дверь патриарх Шу-Корат Сейналан.

— Я не против ожидания, госпожа. Меня не покидает предчувствие, что, несмотря на уверения жреца, мы оба будем признательны, если не станем попадаться друг другу на глаза.

— Не согласна, но я не хочу спорить. Ты слышал, о чем мы говорили?

— У сеонов превосходные уши, госпожа.

— У вас вообще нет ушей! И что ты об этом думаешь?

— Правильно проведенный обряд Кручины кажется мне подходящим способом получить признание в городе.

— Ты читаешь мои мысли.

— Одно замечание, госпожа. Вы говорили о дереитском яжьерне и Элантрисе. Когда я обследовал ночью город, то заметил, как Хратен расхаживает по городской стене. Несколько ночей подряд я возвращался туда и пару раз видел его. Кажется, он сдружился с капитаном элантрийской гвардии.

— Что ему надо от элантрийцев? — с досадой спросила Сарин.

— Я сам не понимаю, госпожа.

Принцесса нахмурилась, пытаясь свести воедино то, что она знала о действиях джьерна в Элантрисе. Ей не приходило в голову ничего путного. Возможно, разгадав загадку, ей удастся решить одну из своих проблем, а заодно досадить фьерденцу.

— Ты знаешь, мне не обязательно понимать, чего он добивается, чтобы помешать ему, — произнесла она вслух.

— Знание пойдет вам на пользу, госпожа.

— Такой роскоши я лишена. Но если джьерн хочет вызвать у людей ненависть к элантрийцам, моя задача — сделать все наоборот.

Эйш помолчал.

— Что вы задумали, госпожа?

— Увидишь, — с улыбкой ответила Сарин. — Сначала вернемся во дворец. Я уже давно хотела поговорить с отцом.

— Ин? Я рад, что ты решила связаться со мной. Я волновался.

Перед принцессой висело светящееся изображение Эвентио.

— Ты мог вызвать меня в любой момент, отец.

— Не хотел вмешиваться, родная. Я знаю, как ты ценишь независимость.

— Независимость никак не сравнится с долгом, отец. Государства рушатся — у нас нет времени слишком заботиться о личных чувствах.

— Поправка принимается, — со смешком ответил король.

— Как дела в Теоде?

— Не слишком хорошо. — Голос Эвентио посерьезнел. — Настали тревожные времена. На днях мне пришлось положить конец еще одному культу мистерий Джескера; накануне затмения они растут как грибы.

Сарин пробрала дрожь: мистерии всегда привлекали странных личностей, с которыми теоданскии король не любил иметь дело. Но принцесса видела, что его беспокоит не только это.

— Что-то еще, отец?

— Боюсь, что так. И гораздо худшее.

— Что?!

— Ты помнишь Эшгресса, фьерденского посла?

— Да, — нахмурилась Сарин. — Что он натворил? Публично тебя проклял?

— Хуже. Он покинул страну.

— Покинул страну? После всех хлопот, на которые пошел Фьерден, чтобы мы впустили его обратно?

— Именно так, Ин. Он произнес в порту прощальную речь и увез с собой всю свою свиту. Его исход оставил после себя неприятное чувство окончательного разрыва отношений.

— Нехорошо, — согласилась принцесса. Фьерден всегда истово настаивал на том, чтобы иметь в стране представителей. Если Эшгресс покинул страну, то он действовал по личному приказу вирна. Попахивало полным отказом дереитов от Теода.

— Я боюсь, Ин. — От слов отца мурашки побежали у нее по коже. Он был одним из самых бесстрашных людей.

— Ты не должен так говорить.

— Я признался только тебе. Я хочу, чтобы ты понимала, насколько серьезно наше положение.

— Я знаю, — ответила Сарин. — Я понимаю. В Каи появился джьерн.

Эвентио пробормотал несколько проклятий, которых она никогда от него не слышала.

— Я справлюсь с ним, отец, — поторопилась добавить принцесса. — Мы не спускаем друг с друга глаз.

— Кто это?

— Его зовут Хратен.

Отец снова чертыхнулся, еще более зло.

— Идос Доми, Сарин! Ты не знаешь, кто он? Хратен получил назначение в Дюладел за полгода до падения республики.

— Я догадывалась.

— Я хочу, чтобы ты вернулась. Джьерн чрезвычайно опасен — ты знаешь, сколько людей погибло во время дюладелской революции? Десятки тысяч!

— Отец, я знаю.

— Я высылаю за тобой корабль. Мы построим оборону здесь, куда не ступает нога джьернов.

— Я не уеду, — без колебаний ответила девушка.

— Сарин, подумай. — Король перешел на спокойный, просительный тон, к которому он прибегал, когда хотел добиться чего-то от дочери. Обычно ему это удавалось: отец являлся одним из немногих людей, кто мог уговорить ее передумать. — Всем известно, что арелонское правительство село в лужу. Если Хратен ухитрился перевернуть Дюладел, ему не составит труда проделать то же самое в Арелоне. У тебя не будет надежды остановить его, если против тебя выступит целая страна.

— Я должна остаться, независимо от успеха.

— Чем ты им обязана, Сарин? — умолял король. — Мужу, с которым толком не знакома? Чужому народу?

— Я — дочь арелонского короля.

— Ты также дочь теоданского. Какая разница? Здесь люди знают и уважают тебя.

— Они знают меня, отец, но уважение… — Сарин откинулась на спинку стула, слова оставляли во рту кислый привкус. На нее нахлынули старые чувства, которые заставили покинуть родину, променять ее на чужую землю.

— Я не понимаю, Ин. — В голосе короля слышалось страдание.

Сарин вздохнула и закрыла глаза.

— Ох, отец, ты никогда этого не замечал. Для тебя я всегда была радостью — красивой умницей-дочкой. Никто не осмеливался сказать тебе, что обо мне думают.

— О чем ты говоришь?! — К Эвентио вернулись властные нотки монарха.

— Отец. Мне почти двадцать пять, и я прямолинейна, умна и часто говорю в глаза обидные вещи. Ты должен был заметить, что никто не пытался искать моей руки.

Король помолчал.

— Я думал об этом, — признал он.

— Меня считали сварливой старой девой, с которой никому не хотелось связываться. — Принцесса безуспешно пыталась удержать горечь, кипящую внутри. — Мужчины посмеивались за моей спиной. Никто не смел ухаживать за мной, поскольку боялся, что его засмеют товарищи.

— Я думал, что ты ценишь независимость… не считаешь их достойными потраченного времени…

Сарин горько рассмеялась.

— Отец, ты любишь меня. Ни один родитель не признает, что его дочь недостаточно привлекательна. Но, по правде говоря, мужчинам не нужна умная жена.

— Неправда, — немедленно возразил Эвентио. — Твоя мать невероятная умница.

— Ты — исключение, отец, поэтому и не понимаешь. Сильная женщина — не такое уж удачное приобретение, даже в Теоде, где к нам относятся более прогрессивно. На самом деле особой разницы не существует. Теоданцы утверждают, что предоставляют своим женщинам большую свободу, но при этом подразумевают, что свобода изначально принадлежит мужчинам, раз они ее раздают.

В Теоде я останусь незамужней дочерью. В Арелоне я — овдовевшая супруга. Разница огромная. Как бы я ни любила Теод, мне придется жить с неотступным напоминанием, что я никому не нужна. Здесь у меня появилась возможность убедить себя, что кто-то хотел провести со мной жизнь, пусть даже ради государственной выгоды.

— Мы найдем тебе кого-нибудь другого.

— Не думаю. У Теорна родились дети; мой муж не получит трона, а это — единственная причина, по которой теоданец решится на брак со мной. И никто из дереитов не возьмет в жены принцессу Теода. Остается Арелон, где брачный контракт лишает меня права снова выходить замуж. Нет, отец, мы никого не найдем мне в мужья. Лучшее, что я могу сделать, — воспользоваться своим положением здесь. По крайней мере, в Арелоне я получаю толику уважения, не беспокоясь, как мои действия отразятся на шансах выйти замуж.

— Я вижу. — Принцесса ясно услышала в голосе отца недовольство.

— Неужели мне нужно просить не волноваться за меня? На нас надвигаются неприятности посерьезнее.

— Я не могу перестать волноваться за тебя, девочка. Ты у меня единственная дочь.

Сарин опустила голову, отчаянно придумывая, как перевести беседу на другую тему, прежде чем из глаз польются слезы. Ей стало стыдно за то, что она разрушила наивные иллюзии отца, и принцесса ухватилась за первую пришедшую в голову мысль:

— Дядя Киин живет в Каи.

Она услышала прерывистый вздох с другой стороны идущей через сеонов связи.

— Не упоминай при мне его имени, Ин.

— Но…

— Нет.

Сарин вздохнула.

— Ладно, поговорим о Фьердене. Что замышляет вирн?

— На сей раз даже предположить не могу. — Эвентио благодарно позволил увести разговор в сторону. — Что-то грандиозное. Перед теоданскими купцами закрываются северные и южные границы, а наши послы пропадают без следа. Я собираюсь отозвать их на родину.

— А твои осведомители?

— Тоже исчезают. Уже месяц я не могу никого заслать в Велдинг, и только Доми знает, что там затевают вирн и его джьерны. Послать же шпиона во Фьерден — все равно что отправить его на верную смерть.

— Но тем не менее ты их отправляешь, — тихо произнесла принцесса, распознав муку в отцовском голосе.

— Приходится. Приносимые сведения спасут тысячи, хотя на совести легче не становится. Я хотел бы послать кого-нибудь в Дахор.

— В монастырь?

— Да. Мы знаем, чем занимаются другие обители: Рэтбо тренирует неуловимых убийц, во Фьелдоре обучают шпионов, а в большинстве остальных — воинов. Но Дахор меня беспокоит. Я слышал о нем ужасные вещи, и у меня в голове не укладывается, что даже дереиты способны на подобные зверства.

— Похоже, Фьерден готовится к войне?

— Трудно сказать, явных признаков нет, но кто знает. Вирн может послать на нас набранную из разных стран армию в любую минуту. Слабым утешением служит тот факт, что, скорее всего, он не догадывается, что мы знаем. К несчастью, знание ставит меня в крайне неловкую позицию.

— В каком смысле?

Король ответил не сразу.

— Если вирн объявит святую войну, Теоду конец. Нам не выстоять против объединенной армии Востока, Ин. Я не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать, как мой народ погибает.

— Ты собираешься сдаться?! — возмущенно воскликнула Сарин.

— Долг монарха — защищать свою страну. Если я окажусь на распутье между обращением в Дерет и уничтожением королевства, придется выбрать меньшее из двух зол.

— Наша страна не такая бесхребетная, как Джиндо!

— Джиндосцы показали себя мудрым народом, Сарин, — твердо ответил Эвентио. — Они сделали необходимый для выживания выбор.

— Но это означает полную сдачу!

— Это означает принятие разумного решения. Пока я ничего не предпринимаю. Пока две наши страны существуют, остается надежда. Но стоит Арелону пасть, и мне придется покориться. Мы не можем сражаться против всего мира, Ин; песчинка не способна остановить океан.

— Но… — Сарин не знала, что возразить. Она видела, в какой ситуации оказался отец. Встретиться с Фьерденом на поле битвы означает полное поражение. Сменить веру или умереть — от обоих вариантов к горлу подступала тошнота, но обращение казалось более разумным решением. Только в глубине души принцессе не давала покоя мысль, что лучше умереть, если ее смерть поможет правде восторжествовать над грубой силой.

Ей придется очень постараться, чтобы отцу не пришлось столкнуться с подобным выбором. Если Сарин остановит Хратена, то, возможно, ей удастся остановить и вирна. По крайней мере, на время.

— Тем более мне следует остаться в Арелоне, отец, — не допускающим возражения тоном заявила принцесса.

— Я знаю, Ин. Но я боюсь, что тебе грозит опасность.

— Я понимаю. Но если Арелон падет, я скорее останусь здесь и умру, чем увижу, что произойдет в Теоде!

— Будь осторожна и не спускай глаз с джьерна. О, кстати! Если выяснишь, почему вирн решил топить корабли Йадона, поделись со мной.

— Что?! — не веря своим ушам вымолвила Сарин.

— Ты не знаешь?

— Чего не знаю?

— Король Йадон потерял свою торговую флотилию почти целиком. По официальным данным, в нападениях винят пиратов, остатки банды Дрейка Душителя. Но мои источники указывают на вирна.

— Так вот что это было!

— Что?

— Четыре дня назад я была на балу, — объяснила принцесса. — Королю доставили сообщение, которое ужасно его расстроило.

— По времени совпадает, — согласился отец. — Я узнал два дня назад.

— Зачем вирну нападать на мирные торговые корабли? Если только… Идос Доми! Если король потеряет доходы, то ему грозит лишение трона!

— Выходит, вся эта чушь о титулах и деньгах — правда?

— Абсолютная. Йадон отбирает титулы у семей, которые не в состоянии сохранить доходы; таким образом, разорение короля подорвет основу его власти. Хратен заменит его кем-нибудь более покладистым и верным Шу-Дерет и получит Арелон на тарелочке!

— Похоже на правду. Йадон загнал себя в угол, подведя под монаршую власть настолько шаткую базу.

— Скорее всего, здесь замешан Телри, — продолжала размышления Сарин. — Вот почему он потратился на тот бал — герцог желает показать, что его состоянию ничто не угрожает. Меня не удивит, если его расходы покрыло фьерденское золото.

— Что ты собираешься делать?

— Остановить их. Даже против своей воли; я сильно не люблю Йадона.

— К несчастью, получается, что Хратен не оставил нам широкого выбора союзников.

Сарин кивнула.

— Я попала в одну лодку с элантрийцами и Йадоном — не самое завидное положение.

— Что Доми послал, за то и будем благодарны, дочка.

— Сейчас ты похож на жреца.

— В последнее время у меня появились причины стать примерным прихожанином.

Принцесса задумалась, выбирая слова.

— Мудрый выбор, отец. Если Доми собирается нам помочь, то лучшего времени не найти. С Теодом придет конец и Шу-Корат.

— Временно, — твердо произнес Эвентио. — Правду нельзя победить, Сарин. Даже если люди ненадолго забывают о ней.

Сарин лежала в постели. Единственное освещение в комнате исходило от Эйша, висящего в ногах кровати, да и он потемнел, так что видимым оставался только эйон в его центре.

Разговор с отцом завершился час назад, но тревожные мысли не покинут ее много месяцев. Принцесса никогда не рассматривала сдачу как возможный исход противостояния с Фьерденом, а сейчас поражение казалось неизбежным. Ее волновала перспектива сдачи Теода на милость вирна; сомнительно, чтобы тот оставил отца у власти, даже если Эвентио сменит веру. Она также знала, что теоданский король с радостью пожертвует своей жизнью ради спасения страны.

Сарин также думала о собственной жизни и о Теоде. Она оставила позади то, что любила больше всего на свете: отца, брата, мать. Леса вокруг столицы Теоина, припорошенные снегом пейзажи. Однажды она проснулась и увидела, что все вокруг покрывает тонкий слой льда; деревья казались унизанными сверкающими под зимним солнцем драгоценностями.

Но помимо приятных воспоминаний, Теод напоминал о боли и одиночестве. Он олицетворял собой исключение из обшества и унижение перед мужским полом. С раннего детства принцесса показала, что обладает острым умом и не менее острым языком. Оба качества отделили ее от остальных девушек; Сарин не единственная отличалась сообразительностью, но другим хватало ума держать ее при себе, пока они не выскочат замуж.

Конечно, не все мужчины искали глупых жен, но немногие из них чувствовали себя уютно рядом с женщиной, которая могла без труда затмить их умом и образованностью. К тому времени, как Сарин осознала, что вредит себе, все подходящие ей мужчины оказались женатыми. В отчаянии она попыталась вызнать бытующее у придворных мнение о ней и пришла в ужас, услышав о насмешках и издевательствах за своей спиной. И чем дальше, тем хуже, — насмешки усиливались, а Сарин не молодела. В стране, где практически любая девушка к восемнадцати годам имела за плечами по меньшей мере помолвку, в двадцать пять принцесса считалась старой девой. Долговязой, нескладной, сварливой старой девой.

Грустные размышления прервал шорох. Он доносился не из коридора или из-за окна, его источник был где-то рядом. Испуганная Сарин села в кровати и приготовилась прыжком вскочить на ноги. Только тогда принцесса поняла, что шум доносится из-за стены. Она недоуменно нахмурилась: с той стороны к ее спальне не примыкали комнаты, это была внешняя стена с окном, открывавшимся на город.

Шорох не повторился, и Сарин поспешила убедить себя, что это оседают стены дворца. Несмотря на снедающие ее тревоги, принцессе нужен был отдых.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Дилаф появился в дверях кабинета Хратена, занятый своими мыслями. Но тут он увидел сидящего в кресле у стола элантрийца.

Артет едва не умер от потрясения.

Хратен усмехнулся, наблюдая, как у жреца выпучились глаза и перехватило дыхание, а лицо приобрело сходный с доспехом джьерна оттенок.

— Храггат Джа! — выпалил артет первое пришедшее в голову фьерденское проклятие.

Хратен вздернул брови — не потому что ругательство обидело его, но скорее удивленный, как легко оно сорвалось с губ Дилафа. По всей видимости, артет погрузился во фьерденскую культуру с головой.

— Поздоровайся с Диреном, артет! — приказал верховный жрец, указывая на элантрийца. — И будь любезен воздерживаться от поминания имени Джаддета всуе. Мне бы не хотелось, чтобы ты перенял эту фьерденскую привычку.

— Он элантриец!

— Верное наблюдение, артет. И даже не думай о том, чтобы предать его огню.

Хратен откинулся в кресле, с улыбкой наблюдая, как Дилаф пытается прожечь взглядом элантрийца. Он знал, как поведет себя артет, когда вызывал его, и, хоть считал мелкие гадости ниже своего достоинства, наслаждался моментом сполна.

Дилаф наградил джьерна полным ненависти взглядом, но тут же постарался прикрыть его покорностью.

— Что он здесь делает, хроден?

— Меня посетила мысль, что нам следует знать врага в лицо, артет.

Хратен поднялся и подошел к перепуганному элантрийцу. Они с Дилафом говорили на фьерделле, и на лице Дирена замерли недоумение и животный страх.

Джьерн присел перед ним на корточки, изучая демона.

— Они все лысые? — с интересом спросил он артета.

— Поначалу нет. — В голосе жреца все еще звучала обида. — Когда кораитские собаки готовят их к отправке в Элантрис, у них обычные прически. И кожа гораздо бледнее.

Хратен провел ладонью по щеке пленника, на ощупь кожа оказалась жесткой. Элантриец не сводил с него перепуганных глаз.

— А черные пятна? Они выступают у всех?

— Первый признак, хроден. — Дилаф, казалось, смирился обстоятельствами. Или же сумел подавить первый всплеск ненависти, перейдя к более сдержанной форме отвращения. — Обычно шаод случается по ночам. Когда проклятые просыпаются, на них обнаруживают темные пятна. Со временем вся кожа темнеет до серовато-коричневого цвета, как у него.

— Как у мумии, — заметил верховный жрец. В свое время он посещал Сворданский университет и видел хранящиеся там для изучения тела.

— Наподобие. Но кожа — не единственный признак, хроден. Их внутренние органы также гибнут.

— Откуда ты знаешь?

— Их сердца не бьются, а мозг не работает. У нас остались свидетельства с первых дней реода, до той поры, как их заперли в городе. За несколько месяцев они впадают в ступор, едва передвигаются и только и делают, что стонут от боли.

— Боли?

— Их души горят в пламени властелина Джаддета, — пояснил Дилаф. — Оно разгорается внутри них все ярче, пока не поглотит разум. Это их кара.

Хратен кивнул и отвернулся от элантрийца.

— Вам не следовало прикасаться к нему, — сказал артет.

— Кажется, ты утверждал, что лорд Джаддет защитит верных ему. Чего мне бояться?

— Вы привели в церковь исчадие ада, хроден.

Джьерн фыркнул.

— Ты прекрасно понимаешь, артет, что в этом здании нет ничего святого. Мы не можем освятить землю страны, которая не исповедует Шу-Дерет.

— Конечно. — По неизвестной причине глаза Дилафа загорелись жадным огнем.

Его выражение навеяло на Хратена тревогу. Возможно, не следует оставлять его в одной комнате с элантрийцем надолго.

— - Я призвал тебя, чтобы ты начал приготовления к вечерней проповеди. Я буду занят: я хочу расспросить элантрийца.

— Как прикажете, хроден. — Жрец не сводил глаз с пленника.

— Ты свободен, артет.

Дилаф недовольно заворчал, но проворно покинул кабинет и отправился выполнять приказ джьерна.

Хратен повернулся к элантрийцу. Что бы ни утверждал артет, жалкое существо не казалось лишенным разума. Доставивший его капитан элантриискои гвардии называл его по имени, что означало, что тот не лишен дара речи.

— Ты понимаешь меня, элантриец? — Дирен кивнул.

— Интересно, — задумчиво произнес джьерн.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил элантриец.

— Просто задать несколько вопросов.

Хратен вернулся к столу. Он с любопытством осматривал сидящее перед ним существо; ни разу за время многочисленных странствий ему не доводилось видеть похожую болезнь.

— У тебя есть еда? — При упоминании о пище глаза пленника блеснули диким огнем.

— Если ты ответишь на мои вопросы, я обещаю отослать тебя обратно в Элантрис с полной корзиной хлеба и сыра.

Существо ожесточенно закивало.

«Голодный, — с любопытством отметил Хратен. — И что там говорил Дилаф, нет сердцебиения? Может, болезнь поражает обмен веществ, и сердце бьется так быстро, что удары невозможно уловить? Отсюда и повышенный аппетит».

— Кем ты был прежде, чем попал в Элантрис?

— Крестьянином, господин. Работал на полях Эйорской плантации.

— И как долго ты прожил в Элантрисе?

— Меня отправили туда осенью. Семь или восемь месяцев? Я потерял счет…

Получалось, что еще одно утверждение Дилафа о том, что элантрийцы впадают в ступор, оказалось неверным. Хратен задумался, пытаясь определить, какие сведения о проклятом месте пойдут ему на пользу.

— На что похожа жизнь в городе?

— Она ужасна, господин. — Дирен опустил голову. — Там правят банды. Если забредешь не туда, они могут погнаться за тобой и сильно побить. Никто не рассказывает новичкам о правилах, так что если не быть осторожным, можно забрести на рынок… Там очень плохо. А теперь появилась новая шайка, рассказывают элантрийцы на улицах. Четвертая, сильнее прочих.

Существование банд указывало на наличие хоть какого-то общества. Хратен нахмурился. Если верить пленнику и банды действительно отличаются жестокостью, то можно использовать их перед прихожанами как пример свракисса, порождений зла. Тем не менее, глядя на покорного Дирена, джьерн начал думать, что лучше продолжать проклинать Элантрис на расстоянии. Если многие элантрийцы окажутся такими же безобидными, как сидящий перед ним крестьянин, жители Каи не примут идею о демонах всерьез.

В процессе расспросов верховный жрец выяснил, что познания Дирена об Элантрисе вряд ли пойдут ему на пользу. Тот не смог объяснить, на что похож шаод — с ним превращение случилось во сне. Элантриец утверждал, что он мертв, не объясняя, что имеет в виду, и что его раны не излечиваются. Он даже показал порез на руке. Так как тот не кровоточил, Хратен заключил, что края раны просто не сходятся, как положено.

Об элантриискои магии Дирен не знал ничего. Он утверждал, что видел, как другие рисуют в воздухе магические символы, но сам не имел о них понятия. Он только знал, что зверски голоден, жаловался на разные лады и еще дважды повторил, что боится банд.

Удовлетворенный подтверждением догадок — Элантрис оказался суровым местом, но совершенно человеческим в способах выражения жестокости, — Хратен послал за капитаном, который привел элантрийца.

Капитан элантрийской гвардии вошел в кабинет с опаской. Он носил плотные перчатки и заставил Дирена подняться, тыча в него длинной палкой. Офицер с радостью принял от верховного жреца мешочек с монетами и с готовностью закивал, когда тот попросил его купить бывшему крестьянину еды. В дверях капитан с пленником разминулись с возвращающимся Дилафом. Тот разочарованно наблюдал, как добыча ускользает из его рук.

— Все готово?

— Да, хроден. Люди начинают прибывать.

— Хорошо. — Хратен откинулся на спинку стула и задумчиво сплел пальцы.

— Вас что-то беспокоит?

Джьерн покачал головой.

— Я обдумываю сегодняшнюю речь. Думаю, нам пора перейти к следующему шагу реализации плана.

— Какому, хроден?

— Мы успешно обозначили свою позицию касательно Элантриса. Толпа быстро отыщет в своей среде демонов, стоит подтолкнуть ее в нужном направлении.

— Конечно, хроден.

— Не забывай, артет, что наша ненависть имеет цель.

— Она объединяет наших сторонников против общего врага.

— Правильно. — Хратен вытянул перед собой ладони. — Но есть и другая причина, не менее важная. Теперь, когда мы дали верующим выход для праведного гнева, следует создать связь между Элантрисом и нашими соперниками.

— Шу-Корат, — зловеще улыбнулся Дилаф.

— Совершенно верно. Жрецы Корати подготавливают новых элантрийцев к отправке в город, они стоят за милостями, которыми Арелон осыпает своих павших богов. Если мы намекнем, что терпимость Корати делает ее жрецов соучастниками, ненависть к элантрийцам переметнется на Шу-Корат. Перед жрецами встанет выбор: либо подтвердить обвинение, либо объединиться с нами против Элантриса. В первом случае они потеряют доверие людей. Во втором — окажутся под нашим контролем. После чего мы устроим для них серию постыдных происшествий, и арелонцы начнут считать их беспомощными и отжившими свое.

— Ваш план превосходен. Но успеем ли мы воплотить его за столь короткое время?

Хратен встрепенулся, оглядывая улыбающегося артета. Как он прознал про положенные джьерну сроки? Должно быть, удачная догадка, другого объяснения нет.

— План сработает, — твердо произнес Хратен. — С шаткой монархией и при смене веры люди начнут искать новых вожаков. Шу-Дерет покажется им каменной твердыней посреди зыбучего песка.

— Прекрасное сравнение, хроден.

У верховного жреца осталось неприятное ощущение, что над ним насмехаются.

— У меня есть для тебя задача, Дилаф. В сегодняшней проповеди ты должен заставить людей отвернуться от Шу-Корат.

— Разве вы не желаете сделать это сами?

— Я буду говорить после тебя, и моя речь подкрепит твое выступление логикой. Ты же вкладываешь в проповедь чувство — их отвращение к Корати должно исходить от сердца.

Дилаф кивнул, дав понять, что учел указание. Джьерн махнул рукой, демонстрируя тем самым, что разговор окончен, и артет попятился из кабинета, прикрыв за собой дверь.

Речь Дилафа отличалась свойственным ему пылом. Он стоял перед часовней на помосте, который Хратен приказал установить после того, как толпа прихожан перестала помещаться внутри. Теплые летние вечера делали проповеди на открытом воздухе приятными, а отблески заходящего солнца вкупе с пламенем факелов создавали соответствующую моменту игру света и тени.

Прихожане наблюдали за Дилафом как завороженные, хотя его речи часто повторялись. Хратен готовил свои проповеди часами, тщательно чередуя повторения основных положений и новые идеи для привлечения внимания толпы. Арелон-ский жрец говорил без подготовки. Не имело значения, выкрикивает артет одни и те же проклятия в адрес элантрийцев или восхваляет на все лады империю Джаддета, — его слушали, затаив дыхание. После первой недели проповедей Хратен научился держать зависть в узде; на смену ей пришла гордость за успехи подчиненного.

Сегодня верховный жрец в очередной раз слушал Дилафа и поздравлял себя с разумным выбором одива. Тот исполнил приказ джьерна и начал с привычных рассуждений об Элант-рисе, но вскоре перешел к обвинениям Шу-Корат. Толпа шла У него на поводу, разгораясь праведным гневом. Проповедь двигалась согласно задуманному, и у Хратена не было причин завидовать артету. Джьерн представлял ярость жреца бурной рекой, которую тот направляет навстречу толпе; Дилаф обладал стихийным талантом, но руководил им Хратен.

До сего момента речь артета приятно удивляла верховного жреца. Прихожане послушно впитывали ненависть ко всему связанному с Корати, как вдруг Дилаф снова вернулся к Элантрису. Поначалу Хратен не обеспокоился, у коротышки-жреца имелась привычка перескакивать с темы на тему во время проповеди.

— А теперь смотрите! — внезапно возвысил голос Дилаф. — Посмотрите в глаза свракисса! Выпустите наружу кипящее в вас пламя ненависти Джаддета!

У джьерна по спине побежали мурашки. Артет махнул рукой в сторону от возвышения, и там вспыхнули факелы, освещая привязанного к столбу Дирена. Элантриец стоял с опущенной головой, но на его лице виднелись свежие порезы.

— Поглядите на нашего врага! — завывал Дилаф. — Он не истекает кровью, потому что в его жилах нет крови, а сердце его не бьется! Разве не говорил философ Грондкест, что равенство среди людей определяется единством их крови? Но если у него нет крови, как следует его называть?

— Демон! — - проревела толпа.

— Дьявол!

— Свракисс! — перекрыл их крики артет.

Толпа раскачивалась в гневе и выкрикивала на разные голоса оскорбления раненому элантрийцу. Тот отвечал воплями дикой, животной муки. Что-то изменилось в нем; когда Хратен разговаривал с ним днем, речи элантрийца были незамысловатыми, но разумными. Сейчас в его глазах горели безумие и боль. Звук его голоса долетал до джьерна даже поверх шума разъяренной толпы.

— Убейте меня! — молил Дирен. — Остановите боль! Убейте меня!

Мольбы вырвали жреца из оцепенения. В его голове билась одна мысль: нельзя дать Дилафу покончить с элантрийцем на глазах прихожан. Перед глазами замелькали картины, как заведенная артетом толпа разрастается и в припадке буйства сжигает дотла Элантрис. Такой исход уничтожит все труды Хратена — Йадону не придется по нраву публичная казнь, даже если жертвой окажется отверженный. Слишком свежи воспоминания о беспорядках десятилетней давности, которые уничтожили тогдашнее правительство.

Толпа начала теснить стоявших сбоку возвышения джьерна и группу жрецов. Она рвалась к Дилафу, а он продолжал выкрикивать, закинув голову и широко расставив руки:

— Их надо уничтожить! Всех, всех до одного! Очистить святым огнем!

Хратен прыжком вскочил на помост.

— И они будут уничтожены! — громким ревом перекрыл он слова артета.

Дилаф запнулся лишь на секунду и кивнул одному из младших жрецов, держащему зажженный факел. Скорее всего, он решил, что Хратен не посмеет остановить казнь, поскольку такой поступок подорвет его положение перед прихожанами.

«Не сегодня, артет, — мрачно ухмыльнулся про себя джьерн. — Не думай, что я пойду у тебя на поводу». Он не мог открыто возразить жрецу: не пристало посторонним наблюдать разногласия в рядах дереитов.

Но в его силах было перевернуть смысл слов артета. Можно сказать, это — его специальность.

— Только что хорошего принесет нам его смерть? — разнесся над толпой голос джьерна.

В предвкушении зрелища люди продолжали напирать на помост, выкрикивая проклятия.

Хратен сжал зубы, протиснулся мимо Дилафа и вырвал у жреца факел. Он услышал, как зашипел в негодовании артет, но не обратил на него внимания. Если ему не удастся восстановить среди толпы порядок, они нападут на Элантрис и без вожака.

Джьерн высоко поднял факел, снова и снова вскидывая его вверх. Каждый раз толпа отзывалась довольным воплем; беспорядочные крики приобрели определенный ритм. А в промежутках между вскриками воцарилась тишина.

— Я спрашиваю вас, люди! — проревел Хратен, как только толпа затихла, набирая в легкие воздуха для очередного выкрика. Они растерянно запнулись. — Зачем нам убивать это существо?

— Это демон! — раздался одинокий голос.

— Да! Но его уже постигла кара. Сам Джаддет покарал его. Прислушайтесь, как он молит о смерти! Разве нам следует выполнять его просьбы?

Хратен замер, ожидая ответа. Часть толпы по привычке заорала «Да!», но остальные задумались. На лицах замелькало недоумение, и копившееся в воздухе напряжение начало спадать.

— Свракиссы — наши враги. — Голос верховного жреца звучал с непререкаемой силой. — Но их кара не в наших руках. Она является привилегией Джаддета! У нас — иная задача.

Жрецы Корати хотят заставить вас жалеть это создание, этого демона. Вы спрашиваете, почему Арелон беднее восточных стран? Потому что вас связывает глупость кораитов! Вот почему вы лишены богатств и довольства Джиндо и Свордона — вас обделяет попустительство поклонников Корати. Не наша задача уничтожать элантрийцев, но и не наше дело заботиться о них! Мы не обязаны жалеть их и страдать от нищеты, пока они прохлаждаются в богатом прекрасном Элантрисе.

Хратен погасил факел и жестом велел младшему жрецу проделать то же с окружающим несчастного элантрийца кольцом пламени. Стоило огням погаснуть, тот исчез из виду, и толпа начала успокаиваться.

— Помните, — продолжал джьерн. — Только кораиты заботятся об элантрийцах. Даже сейчас они не желают напрямую признавать, что в Элантрисе живут демоны. Они боятся, что к городу вернется прежняя мощь, но мы-то знаем, что нет спасения тем, на кого пало проклятие Джаддета!

Шу-Корат — источник ваших несчастий. Пока ее жрецы правят Арелоном, над вами будет висеть тень элантрийского проклятия. Так идите и расскажите об этом вашим друзьям, и вместе дайте отпор ереси Корати!

С последними словами воцарилась тишина. Люди потихоньку начали выражать свое согласие, их недовольство отменой казни было забыто. Хратен внимательно наблюдал за рядами прихожан, пока они один за другим выкрикивали слова одобрения и расходились. Он облегченно вздохнул — сегодня кораитским храмам не грозили нападения среди ночи, но и речь Дилафа быстро забывалась, не оставив после себя неисправимых последствий. Катастрофу удалось предотвратить.

Хратен обернулся к артету. Тот покинул помост и с недовольным видом наблюдал за тем, как тает толпа.

«Дай ему волю, и он превратит их в свои фанатичные подобия, — осознал джьерн. — Только их пыл прогорит быстро. Они нуждаются в учении, а не в истерических выходках».

— Артет! — строго произнес верховный жрец. — Нам надо поговорить.

Артет бросил на него яростный взгляд, но согласно кивнул. Элантриец все еще просил о смерти, и Хратен приказал остальным жрецам увести его и дожидаться в саду.

Он кивком указал на задние ворота часовни, и Дилаф послушно зашагал туда. Джьерн последовал за ним, по пути миновав ничего не понимающего капитана элантрийской гвардии.

— Господин, — сказал тот. — Молодой жрец остановил меня по дороге в город. Он сообщил, что вы хотите вернуть падшие создания. Я поступил неправильно?

— Все в порядке, — коротко бросил Хратен. — Возвращайтесь на стену; мы разберемся с элантрийцем сами.

Дирен, казалось, обрадовался языкам пламени, несмотря на ужасную боль.

Дилаф скорчился в стороне, жадно наблюдая за огнем, хотя не его рука поднесла факел к облитому маслом элантрийцу. Хратен наблюдал за тем, как горит жалкое существо, как затихают за ревом пламени его крики. Тело вспыхнуло неестественно легко и прогорело быстро.

Джьерна кольнула вина за предательство Дирена, но он отмел угрызения совести как глупость — пусть элантриец не был демоном, но он оставался проклятым Джаддетом созданием. Верховный жрец ничем ему не обязан.

И все же его мучили сожаления. К несчастью, нанесенные Дилафом порезы явно лишили элантрийца разума, и отослать его обратно в город в таком состоянии не представлялось возможным. Огонь оставался единственным выходом.

Хратен смотрел ему в глаза, пока пламя не поглотило его целиком.

— И пылающий гнев Джаддета очистит их всех, — прошептал строку из До-Дерет Дилаф.

— Джаддет вершит суд, его слуга вирн исполняет приговор, — процитировал из той же книги джьерн. — Тебе не следовало вынуждать меня убить его.

— Такой конец неизбежен. Все враги должны подчиниться воле Джаддета, а его воля гласит, что элантрийцы сгорят в пламени. Я следовал судьбе.

— Ты потерял контроль над толпой! Мятеж надо готовить с огромной осторожностью, иначе он может дорого обойтись не только врагам, но и вождям!

— Я увлекся, — виновато признал Дилаф. — Но вряд ли сожжение одного элантриица привело бы к восстанию!

— Мы не можем знать наверняка. К тому же следует помнить о Йадоне.

— Король не станет возражать. Это по его приказу сжигают сбежавших элантрийцев. Он никогда не встанет на защиту Элантриса.

— Но он выступит против нас! Тебе не следовало приводить элантрийское отродье на проповедь, артет.

— Люди должны поглядеть ненависти в лицо.

— Люди еще не готовы, — резко возразил Хратен. — Нам выгодно не давать им наглядного выражения их ярости. Стоит им начать беспорядки в Каи, и Иадон положит конец нашему учению.

Дилаф сощурил глаза.

— Вы говорите так, как будто пытаетесь оттянуть неизбежное, хроден. Вы взрастили их гнев; неужели вы отказываетесь принять ответственность за смерти, которые он принесет в будущем? Ненависть и отвращение не могут долго оставаться безликими — люди найдут им выход так или иначе.

— Выход найдется тогда, когда я скажу, — холодно бросил джьерн. — Я прекрасно осознаю лежащее на мне бремя, артет. Но мне не кажется, что ты его понимаешь. Ты только что утверждал, что сожжение этого элантрийца предрешено Джаддетом, а ты всего лишь исполняешь его волю. Так что дальше? Будут ли унесенные восстанием жизни на моей совести, или же станем считать их волей божьей? Почему ты называешь себя невинным слугой в руках судьбы, в то время как я должен принять полную ответственность за жителей Каи на себя?

Дилаф шумно выдохнул. Жрец знал, что проиграл, — он поклонился и скрылся под сводами часовни.

Даже после его ухода Хратен кипел от злости. Действия артета повлекли за собой глупый риск. Оставалось выяснить, нарочно ли он пытался подорвать авторитет джьерна или просто переусердствовал в рвении. Если верно последнее, то вина за едва предотвращенный мятеж лежала на Хратене; он позволил гордости за успехи Дилафа ослепить себя.

Джьерн покачал головой и испустил огорченный вздох. Сегодня ему удалось побороть артета, но напряжение между ними нарастало. Им ни в коем случае не стоило пускаться в споры на людях: нельзя допустить слухи о расколе в рядах Дерети.

«Придется с ним что-то делать», — обреченно решил Хратен. Дилаф становился все большей обузой.

Приняв решение, он собрался уходить. Но тут его взгляд упал на сожженные останки элантриица, и джьерна пробрала дрожь. Покорное смирение, с которым Дирен встретил казнь, разворошило старые воспоминания. Перед глазами встали с трудом забытые картины боли, жертв и смерти — наследие Дахора.

Верховный жрец решительно повернулся к пеплу спиной и вошел в часовню. Сегодня ему предстояло решить еще одну задачу.

Откликнувшийся на приказ Хратена сеон послушно висел над ящиком. В душе джьерн ругал себя за то, что собирался прибегнуть к помощи нечистого создания второй раз за неделю. Ему бы следовало изо всех сил избегать сеона, но он не мог придумать другого способа для достижения желаемого. В одном Дилаф был прав — время поджимало. С прибытия в Арелон прошло четырнадцать дней, а перед Каи он потратил неделю на путешествие. До назначенного срока оставалось семьдесят дней, и, несмотря на сегодняшнее количество прихожан, Хратену удалось обратить всего лишь крошечную толику Арелона.

Успокоением ему служил тот факт, что вся знать Арелона сосредоточивалась в Каи. Держаться вдали от двора Йадона равнялось политическому самоубийству: король раздавал и отбирал титулы по малейшей прихоти, и для сохранения своего положения требовалось мелькать у него на виду как можно чаще. Вирну было все равно, обратит Хратен народ или нет; стоит знати склониться перед дереитами, и страна последует за ними.

Так что у верховного жреца оставался выбор, но ему предстояло много работы. И важная доля ее ложилась на человека, с которым он собирался связаться. Он не был джьерном, что делало выбор связи через сеонов несколько необычным; с другой стороны, вирн ни разу не выражал четких запретов против подобного образа действий.

Сеон ответил быстро, и вскоре перед джьерном повисло крысиное, лопоухое лицо Фротона.

— Кто это? — спросил он на отрывистом диалекте фьерделла, свойственном Хровеллу.

— Это я, Фротон.

— Лорд Хратен? — удивленно переспросил он. — Давно мы не виделись.

— Знаю. Надеюсь, дела идут хорошо.

Собеседник довольно рассмеялся, но вскоре смех перешел в сипение. Фротона мучил постоянный кашель; Хратену казалось, что виной тому разнообразная курительная дрянь, которую тот очень любил.

— Конечно, господин. Когда они шли плохо? — Фротон всегда оставался доволен жизнью, чему также способствовали травки для курения. — Что я могу для вас сделать?

— Мне нужен один из твоих эликсиров.

— Конечно, конечно. Для чего именно?

Хратен улыбнулся. Гению Фротона не было равных, поэтому джьерн мирился с его нездоровыми пристрастиями. Фротон не только имел сеона, но и преданно следовал мистериям — выродившейся ветви религии Джескера, распространенной в отсталых районах. Хотя Хровелл считался народом Дерети, большая часть страны представляла из себя примитивную, малообитаемую сельскую местность, практически неуправляемую. Многие крестьяне истово посещали службы Дерети, а потом с не меньшим рвением отправлялись на полуночные мистерии. Фротона считали в его городке язычником, хотя при встречах с Хратеном он выдавал себя за верного последователя Шу-Дерет.

Джьерн подробно объяснил свои пожелания, а Фротон запоминал и повторял за ним. Хотя он часто находился под действием наркотиков, Фротон обладал талантом в области снадобий, ядов и эликсиров. Даже в Сикле Хратену не встречались ученые, равные ему в мастерстве. Одна из смесей чудака вернула жрецу здоровье после отравления, в то время как остальные утверждали, что противоядия от медленно действующей отравы не существует.

— Затруднений возникнуть не должно, господин, — заверил с сильным акцентом Фротон. Даже после долгих лет знакомства Хратен с трудом понимал его речь. Он был уверен, что большинство жителей Хровелла не подозревали, что во Фьердене существует более чистый и правильный вариант их наречия.

— Хорошо, — откликнулся он.

— Все, что мне надо сделать, — это смешать два состава, а они у меня уже готовы. Сколько вам нужно?

— По меньшей мере две порции. Я заплачу, как обычно.

— Мне достаточно сознания, что я послужил лорду Джаддету, — как по писаному ответил Фротон.

Хратен подавил смех. Он знал, как привержены мистериям жители Хровелла. Мистерии представляли из себя безвкусицу, где надерганные из дюжины различных верований понятия мешались с ритуальными жертвоприношениями и обрядами плодородия, добавленными на потеху толпе. Но с Хровеллом можно будет разобраться позже. Страна исправно выполняла приказы вирна, ее правительство не отличалось дальновидностью, и ожидать неприятностей для Фьерденской империи от него не следовало. Конечно, их души оставались в опасности — Джаддет не отличался милостью к неверным.

«Настанет и их черед», — утешил себя джьерн.

— Когда господину потребуется снадобье?

— В том-то и дело, Фротон, оно необходимо мне немедленно.

— Где вы сейчас находитесь?

— В Арелоне.

— А, неплохо. Господин решил наконец-то обратить этих язычников.

— Да, — усмехнулся жрец. — Арелон пользовался терпением дереитов слишком долго.

— Ваше светлость при желании не могла бы забраться еще подальше. Даже если я закончу эликсир сегодня, пересылка займет не менее двух недель.

Хратен осклабился при мысли о промедлении, но другого выхода не было.

— Значит, через две недели. Я возмещу затраты на срочность.

— Истинный последователь Джаддета отдаст все силы на становление его империи.

«Как минимум этот лицемер знаком с уложениями», — мысленно передернул плечами джьерн.

— Что-нибудь еще, господин? — поперхнувшись кашлем, спросил Фротон.

— Нет. Приступай к работе и отошли эликсир как можно скорее.

— Да, милорд. Я начну безотлагательно.

— Спокойной ночи, Фротон. — Хратен постарался скрыть неприятное чувство от разговора. Хотя приносимую Фротоном пользу трудно оспорить. Джьерн утешал себя тем, что если Джаддет терпит сеонов, то он не станет возражать против обращения к подобным Фротону личностям.

В конце концов, не кто иной, как Джаддет, создал все человечество — даже еретиков.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Элантрис сверкал ослепительным блеском. Каждый камень сиял, как будто внутри него билось белое пламя. Купола больше не зияли дырами, а вздымались огромными холмами; шпили на их вершинах пронзали небо подобно белоснежным лучам. Ворота день и ночь стояли открытыми, а высокие стены казались неотъемлемой частью Элантриса, связующим звеном, необходимым для целостности города, а не оборонительным сооружением.

Но даже эта невиданная красота не могла затмить самих элантрийцев. Их серебристая кожа излучала спокойное сияние, насыщенное чистотой. Их волосы поражали белизной, совсем не похожей на серую или желтоватую седину стариков. Они сияли оттенком раскаленной добела стали — мощный поток белого, лишенный посторонних примесей.

Впечатление от встречи с ними не изглаживалось с годами. Элантрийцы передвигались по городу с уверенностью полных его хозяев. Все мужчины казались статными и привлекательными, даже коротышки, а женщины поражали небывалой красотой. Никто не видел их в спешке — они прохаживались, а не шли, и не забывали приветствовать встреченных по пути. Их спокойные лица и сдержанные движения говорили о могуществе; не стоило труда понять, почему им поклоняются как божествам.

Стоило отвернуться от жителей города, взгляд тут же притягивали эйоны. Древние иероглифы покрывали стены, двери и даже использовались для вывесок. Большинство не обладало волшебной мощью, но некоторые явно несли заряд силы. Там и тут стояли большие металлические пластины с вырезанным эйоном Тиа, и время от времени к ним подходили элантрийцы. Стоило им прикоснуться ладонью к символу, как по телу разливалось сияние, и элантриец исчезал в круговом выбросе света, перемещаясь на другой конец города.

Среди величия бессмертного города стояло небольшое семейство жителей Каи. Их одежда говорила о богатстве, их выговор и речи выдавали образованных людей, но их кожа не светилась. Мальчик чувствовал себя чужим, хотя его успокаивало, что помимо элантрийцев он видел в городе немало обычных людей.

Отец крепко обнимал сидящего на руках сына, подозрительно оглядываясь вокруг. Не все преклонялись перед элантрийцами — некоторые относились к ним с недоверием. Мать семейства крепко сжимала руку супруга. Она никогда не бывала в Элантрисе, хотя уже много лет прожила в Каи. В отличие от мужа, ее охватывало скорее беспокойство, чем недоверчивость. Она тревожилась о полученной мальчиком травме, как и любая мать, чьему ребенку угрожает смерть.

Мальчик охнул от пронзительной боли в ноге, расходящейся волнами от гнойной раны в бедре. Он упал с высокого дерева, и перелом получился тяжелым, к тому же обломок кости сместился и прорвал кожу.

Отец нанял лучших докторов, но они не смогли остановить заражение. Раздробленную в нескольких местах кость постарались вправить, но, даже не случись нагноения, мальчик все равно на всю жизнь остался бы хромым. Теперь же ампутация казалась единственным выходом. Доктора втайне опасались, что даже она не поможет ребенку: рана располагалась высоко на бедре, и инфекция могла распространиться по телу. Отец потребовал от врачей правды и знал, что мальчик умирает. Так они и оказались в Элантрисе, несмотря на недоверчивое отношение к его богам.

Они отнесли сына в одно из увенчанных куполами зданий. Когда дверь сама распахнулась перед ними, мальчик забыл от удивления о боли, а отец было остановился, отказываясь входить, пока мать настойчиво не потянула его за руку. Он кивнул, обреченно склонил голову и вошел следом.

Сияющие на стенах эйоны озаряли комнату мягким светом. К семейству подошла женщина с длинными густыми волосами, с улыбкой на серебристом лице. Она не обратила внимания на написанное на лице мужчины подозрение, а сразу устремила наполненный сочувствием взгляд на ребенка и взяла его из рук отца. Элантрийка бережно уложила мальчика на мягкую подстилку и подняла руку, вытянув изящный указательный палец.

Она медленно провела по воздуху пальцем, оставляя за ним сияющий след. Он походил на разрыв в воздухе, от которого исходила насыщенная сила; казалось, ревущий поток света пытается просочиться в узкую трещину. Мальчик чувствовал его мощь, то, как он пытается вырваться на свободу, но прорваться позволили только крошечной капле. И даже она оказалась такой ослепительно-яркой, что хотелось отвести взгляд.

Женщина тщательно выписала символ, похожий на эйон Йен, но более сложный. В центре находился знакомый эйон излечения, а от него по сторонам разбегалась дюжина линий и изгибов. Мальчик недоуменно насупил лоб — он изучал написание эйонов с учителями, и ему показалось странным, что элантрийка так сильно изменила символ.

Прекрасная женщина-лекарь завершила замысловатый рисунок, и он загорелся еще ярче. Мальчик почувствовал жжение в ноге, которое начало подниматься и дошло до груди. Он не выдержал и закричал, но тут боль внезапно прекратилась. Он удивленно распахнул глаза, заморгал, чтобы избавиться от все еще горевшего перед глазами эйона, и посмотрел на ногу. Рана исчезла, не оставив даже шрама.

Но ему все еще было больно. Боль обжигала, резала его изнутри; она должна была исчезнуть, но не проходила.

— Тебе нужно отдохнуть, малыш, — ласково сказала элантрийка, укладывая его обратно на подстилку.

Мать плакала от радости, и отец выглядел довольным. Мальчику хотелось закричать на них, дать понять, что что-то не так, что нога не вылечилась и боль не проходит. Он попытался заговорить, но не смог. Он не мог произнести…

— Нет! — с криком Раоден вскочил в кровати.

Он заморгал; вокруг стояла полная темнота, и принц не сразу понял, где находится. Глубоко вдыхая воздух, он крепко сжал руками голову. Ежедневная боль не пропадала, а, наоборот, становилась сильнее и даже пробралась в его сны. За три недели в Элантрисе его уже покрывали дюжины крохотных ссадин и синяков, и ни один из них не давал забыть о себе. А слившись воедино, боль от них непрерывно давила на сознание.

Раоден хрипло застонал, сжался в комок и обхватил руками колени. Если бы он сохранил способность потеть, сейчас бы его покрывала холодная испарина, а так по всему телу лишь пробегали судороги. Принц сжал зубы и молча боролся с припадком. Потихоньку он заново обрел контроль над телом и начал загонять боль в угол, пока наконец не почувствовал себя способным встать.

Он понимал, что его состояние ухудшается. Раоден знал, что еще слишком рано, он не провел в Элантрисе и месяца. Он также знал, что боль должна быть постоянной; по крайней мере, все так говорили, но на него она находила волнами. Хотя полностью она не отступала никогда, а сидела в засаде и выжидала момента слабости, чтобы напасть.

Раоден вздохнул и распахнул дверь своей комнаты. Мысль, что элантрийцам необходим сон, все еще казалась ему странной. Они обходились без сердцебиения и дыхания, зачем им сон? Никто не смог дать ему удовлетворительного ответа. Последние знатоки умерли десять лет назад.

Так что Раоден спал, как все, и ему снились сны. Когда он сломал ногу, принцу было восемь лет. Отец крайне неохотно согласился принести его в город; даже до реода Йадон не отличался любовью к элантрийцам. Но мать, которая умерла пятнадцать лет назад, настояла на своем.

Маленький принц не понимал, как близко подошел к смертному порогу. Но ему запомнились боль и момент облегчения, когда она исчезла. Он помнил красоту города и его обитателей. Когда они покидали Элантрис, Йадон грубо отозвался об элантрийцах, и Раоден яростно заспорил с отцом. Это был первый случай, когда он занял противоположную будущему монарху позицию. Первый, но далеко не последний.

Стоило принцу показаться на пороге своей комнаты, Саолин оставил пост у дверей и как тень последовал за ним. За последнюю неделю солдат набрал добровольцев и сколотил из них отряд телохранителей.

— Меня радует твоя забота, Саолин, — заметил принц. — Но ты уверен, что меня необходимо охранять?

— Лорду не пристало появляться без почетной гвардии, господин Дух, — объяснил вояка. — Вам не следует расхаживать по городу одному.

— Я не лорд. Я простой вожак. К тому же у нас в Элантрисе не будет знати.

— Понимаю, милорд, — кивнул Саолин, не замечая противоречия собственным словам. — Но тем не менее в городе таятся опасности.

— Как скажешь. Как продвигается посев?

— Галладон закончил пахать и набрал команды, которые займутся севом.

— Мне не следовало так долго спать. — В окна часовни лился свет, и солнце стояло уже высоко.

Раоден вышел на улицу и направился по чисто подметенной, выложенной камнями дорожке в сады; Саолин следовал за ним по пятам. Кахар и его работники отмыли камни, а Дахад, каменщик из шайки Таана, уложил их ровными рядами. Сев шел полным ходом. Галладон внимательно следил за работами, не стесняясь указывать на ошибки, хотя в целом он выглядел умиротворенным и довольным жизнью. Некоторые люди становились фермерами по необходимости, но дыол наслаждался своим призванием.

Раодену ясно припомнился первый день их знакомства, когда ему пришлось подкупить Галладона ломтем сушеного мяса. Тогда его друг едва держал боль в узде и не раз пугал принца. Сейчас от прежних вспышек не осталось и следа. В спокойном взгляде и осанке Галладона читалось, что он нашел свой «секрет», как называл это Кахар. Дьюл полностью владел собой; Раодену оставалось опасаться только самого себя.

Его планы работали лучше, чем ожидалось, но только в том, что касается остальных. Принц принес своим последователям душевное равновесие и цель в жизни, но оказался бессилен сотворить такое же чудо с самим собой. Его мучила неотступная боль; стоило ему проснуться поутру, как она начинала атаку и не покидала его до сна. Казалось бы, его вела более далекая цель, чем прочих, и Раоден твердо намеревался победить. Он не проводил в праздности ни единой минуты, но ничего не помогало. Боль продолжала нарастать.

— Милорд, берегитесь! — прокричал Саолин.

Раоден подпрыгнул от неожиданности и обернулся на крик. Из темного переулка прямо на него мчался рычащий от ярости элантриец с оголенной грудью. Принц едва успел отшатнуться, когда дикарь замахнулся ржавым железным прутом, нацелившись ему в лицо.

Перед глазами Раодена сверкнула отточенная сталь, и клинок Саолина отбил удар. Нападающий на мгновение запнулся, пытаясь изготовиться к бою с новым врагом. Но он двигался слишком медленно. Меч в руке Саолина пронзил его живот, а на обратном взмахе отсек голову. Крови не было.

Труп рухнул на землю, а солдат поднял в салюте клинок, одарив Раодена ослепительной улыбкой, в которой не хватало зубов. И тут из-за поворота хлынула волна вопящих громил.

Раоден попятился.

— Саолин, не надо! Их слишком много!

К счастью, крик услышали новобранцы Саолина. Через секунду на подмогу пришли четверо бойцов, среди них Дэйш. По приказу Саолина они выстроились в линию, не давая врагу прорваться в сады и отражая нападение с уверенностью бывалых солдат.

Банда Шаора оказалась многочисленной, но ярость ее членов не могла справиться с военной выучкой. Они нападали поодиночке, а злость ослепляла их, мешала думать. За считаные минуты битва завершилась; несколько оставшихся в живых громил поспешно отступили.

Саолин аккуратно очистил клинок, и по его знаку солдаты повернулись и вместе отсалютовали принцу.

Сражение произошло так быстро, что Раоден не успел испугаться.

— Молодцы, — только и сумел выговорить он.

Рядом с ним Галладон наклонился над обезглавленным телом первого врага.

— Должно быть, они прослышали, что у нас есть зерно, — проворчал он. — Бедняги руло.

Раоден сдержанно кивнул, осматривая павших. Четверо лежали на земле, зажимая раны, которые для неэлантрийцев оказались бы смертельными, и мучительно стонали. Принца кольнуло сочувствие: он знал, как им больно.

— Так продолжаться не может, — тихо произнес он.

— Не вижу, как их можно остановить, сюл. Это люди Шаора — даже он не в состоянии держать их в узде.

Раоден покачал головой.

— Я не собираюсь спасать элантрийцев, а потом оставить их сражаться друг с другом до конца жизни. И я не хочу строить наше общество на крови. Возможно, люди Шаора забыли, что такое быть людьми, но я помню.

Дыол нахмурился.

— С Каратой и Аанденом у тебя был шанс, пусть даже шаткий. Но Шаор совсем из другого теста, сюл. В его шайке не осталось ни капли человеческого; ты не сумеешь договориться с ним.

— Тогда я верну им способность договариваться, — упрямо ответил принц.

— Как ты намереваешься это сделать?

— Найду способ.

Раоден опустился на колени рядом с мертвецом. Ему не давало покоя ощущение, что не так давно они встречались. Принц не мог сказать с уверенностью, но ему казалось, что это один из людей Таана, которых он убеждал во время вылазки Дэйша.

«Значит, слухи не врут». — У Раодена перехватило дыхание. Многие из банды Таана присоединились к нему, но ходили сплетни, что еще больше перекочевало в район рынка и нашло дорогу к Шаора. Такая версия казалась правдоподобной — ведь следовали же они за Аанденом, которого с первого взгляда можно было признать по меньшей мере неуравновешенным. До дикарей Шаора тут уже было недалеко.

— Господин Дух, — неуверенно спросил Саолин, — что будем с ними делать?

Раоден с жалостью оглядел раненых.

— Они больше не представляют для нас угрозы. Отнесем их к остальным.

Вскоре после успеха с бандой Аандена и последовавшего за этим пополнения рядов собственного отряда Раоден приступил к задаче, которая не давала ему покоя с самого начала. Он принялся подбирать сломленных болью элантрийцев.

Он находил их на улицах и в канавах, обыскивал разрушенные и целые дома, стремясь подобрать всех до последнего. Город был огромен, а помощников у принца было немного, но они успели найти уже сотни измученных людей. Их сносили во второе отчищенное Кахаром здание: просторный открытый дом, который первоначально Раоден собирался использовать для общих сборов. Терзания хоедов от этого не уменьшились, но по крайней мере они страдали в сносных услових.

И им не приходилось мучиться в одиночестве. Раоден попросил своих сторонников навещать импровизированный приют. Как правило, в любое время дня там можно было застать двоих-троих элантрийцев, которые успокаивали страдальцев и старались устроить их поудобнее. Помощь была невелика, и никто не мог выдержать среди хоедов долго, но принц убеждал себя, что они получают хоть какое-то облегчение. Он следовал собственному указанию и заходил в Зал павших каждый день; ему начало казаться, что состояние мучимых болью людей улучшается. Они по-прежнему стонали и бормотали или смотрели на него пустым взглядом, но самые громкие уже не жаловались на боль непрерывно. Если поначалу Зал наполняли отголоски испуганных криков, то теперь в нем царили еле различимый шепот и отчаяние.

Сейчас Раоден хмуро двигался между рядами лежащих хоедов, помогая нести одного из раненых громил. Четверо из нападавших остались в живых, а пятого, которого обезглавил Саолин, они похоронили. По общему мнению, если элантрийца обезглавить, он умирал — по крайней мере, когда голову отделяли от тела, глаза оставались неподвижными, а губы не шевелились.

Принц прислушался к тихому бормотанию хоедов.

— Так красив… был таким красивым…

— Жизнь, жизнь, жизнь, жизнь…

— Ох, Доми, где же ты? Когда это закончится? Ох, Доми…

Обычно ему приходилось делать усилие, чтобы не вслушиваться, иначе начинало грозить безумие, а тело вспоминало собственную боль. Йен тоже находился в Зале, покачиваясь среди лежащих тел. Сеон проводил там немало времени, и принц находил его присутствие подобающим месту.

В подавленном настроении Раоден с охраной без единого слова покинули Зал. Он нарушил молчание, только когда заметил, что мантия Саолина порвана.

— Ты ранен!

— Пустяки, милорд, — равнодушно отмахнулся солдат.

— Скромность хороша для внешнего мира, Саолин, а здесь любое ранение — серьезное дело. И прошу, прими мои извинения.

— Милорд, — искренне ответил Саолин, — я элантриец и горжусь этой раной. Я получил ее, защищая свой народ.

Раоден с мукой во взгляде оглянулся на Зал.

— Она — еще один шаг…

— Нет, господин, я так не думаю. Те люди сдались, потому что не имели перед собой цели; их мучения оставались бессмысленными, а когда жизнь теряет смысл, за нее не борются. Моя рана будет болеть, напоминая мне, что я заслужил ее с честью. И я думаю, что это неплохо.

Принц почувствовал прилив уважения к бывалому воину. За скалами Элантриса тот наверняка уже близился к отставке, но здесь он казался не младше и не старше прочих изуродованных шаодом жителей. Здесь возраст определяли не по внешнему виду, а по накопленной мудрости.

— Ты говоришь как многое повидавший на своем веку человек, мой друг. Мне остается смиренно принять твою жертву.

Разговор прервал топот ног. Через секунду перед ними появилась несущаяся во всю мочь Карата. Ее босые ступни покрывала слизь; она явно забыла вытереть ноги на подходе к часовне, и теперь Кахар будет в ярости, что на его чистую мостовую натащили грязи.

Карате было не до грязи. Она быстро оглядела группу и с облегчением убедилась, что все на месте.

— Я слышала, что на нас напал Шаор. Кто-нибудь пострадал?

— Пятеро, с их стороны.

— А меня там не было! — Карата добавила крепкое ругательство.

Последние дни она руководила перемещением своих людей в район часовни; они с Раоденом согласились, что объединенная команда будет трудиться успешнее; к тому же в церкви и окрестностях царила чистота. Как ни странно, элантрийку ни разу не посетила идея отмыть дворец. Большинство жителей города принимали вездесущую слизь как должное.

— Ты занималась важными делами, — утешил ее принц. — Ты же не могла предвидеть, что Шаор решит совершить нападение.

Ответ Карате не понравился, но она присоединилась к группе без дальнейших жалоб.

— Посмотри на него, сюл. — Рядом с принцем возникулыбающийся Галладон. — Я никогда не думал, что такое возможно.

Раоден проследил за взглядом дьюла. У дороги склонился Таан, с детским восхищением рассматривая резьбу на низкой ограде. Приземистый и плотный самозванец-барон провел целую неделю в поисках и подробном описании каждого барельефа, статуи и вырезанного на камне узора в окрестностях церкви. По его словам, он успел обнаружить дюжину новых стилей. Перемены в скульпторе бросались в глаза, как и его внезапное нежелание оставаться вожаком. Карата не упустила из рук бразды правления в своей шайке, но считала Раодена главным. Таан же полностью перестал отдавать приказы и отдался исследованиям.

Его люди — те из них, кто решил присоединиться кРаодену, — не возражали. Таан подсчитал, что примерно третья часть его бывшего окружения по очереди перешли на сторону принца. Раоден надеялся, что большая часть остальных предпочла вольное существование; его пугала мысль о возможности перехода двух третей банды к Шаору. К нему присоединились все люди Караты, но ее шайка всегда была самой малочисленной, хотя и очень успешной. Первенство по численности держал Шаор; от нападения на остальные банды его удерживал только общий разброд, царящий среди подчиненных. К тому же ему иногда все еще перепадала добыча от новичков.

Раоден решил положить раздору конец. Он не собирался мириться с жестоким маньяком и оставлять на его милость новых элантрийцев. Карата и Саолин подобрали всех вольных жителей и благополучно доставили их в ставку с Раодена. Реакция Шаоровой банды оставалась враждебной, и принц опасался, что со временем положение только ухудшится.

«Придется положить этому конец», — со вздохом подумал он. Но сейчас его ожидали книги. Шаору придется подождать своего часа.

Они подошли к часовне, и Галладон вернулся к посевным работам, бойцы Саолина разошлись по постам, а Карата, несмотря на первоначальные протесты, решила вернуться во дворец. Остались только Раоден с Саолином.

Поскольку принц сегодня проспал, а потом разбирался с последствиями схватки, получилось, что он пропустил половину дня. Раоден с удвоенными силами набросился на свои занятия. Пока Галладон сажал семена, а Карата эвакуировала дворец, он задался целью узнать как можно больше об Эйон Дор. С каждым днем он все сильнее убеждался, что разгадка падения Элантриса содержится в древней магии.

Он протянул руку в открытое окно часовни и взял со стола толстый том. Пока что помощь от него не оправдала возлагаемых надежд. Он содержал не подробное описание действия эйонов, но собрание странных или интересных случаев с Эйон Дор и их возможное объяснение. К несчастью, автор рассчитывал на осведомленного читателя. Большая часть книги приводила примеры того, как не должно быть, так что, чтобы понять логику Эйон Дор, Раодену приходилось исходить от противного.

Пока что он вычислил с уверенностью очень немногое. Становилось очевидным, что начальной точкой магии служили эйоны; даже самые примитивные символы приносили результат. Более сложное волшебство творилось с помощью изменения первоначального иероглифа, дорисовывания к нему точек и линий, как случилось с эйоном излечения во сне принца. Точки и линии служили дополнительными условиями, уменьшая или увеличивая фокус силы. К примеру, лекарь, тщательно вычерчивая символ, мог установить, какую конечность и каким образом излечить и как избавиться от заражения.

Чем больше читал Раоден, тем меньше он видел в эйонах мистические символы. Скорее, они походили на математические вычисления. Их мог чертить практически любой элантриец: все, что требовалось, — твердая рука и знание базового набора иероглифов; но мастерами Эйон Дор становились те, кто умел быстро и верно определить необходимые изменения основного, центрального эйона. Автор книги предполагал, что читатель обладает обширными познаниями в Эйон Дор, и поэтому опускал большинство общих принципов. Немногочисленные иллюстрации оказались настолько запутанными, что Раоден не мог без подсказки в тексте определить, какой из символов является отправной точкой.

— Если бы он только объяснил, что значит «пропустить через себя Дор»! — воскликнул принц, перечитывая кусок страницы, упорно повторяющий данный совет.

— Дор, сюл? — Галладон отвернулся от грядок. — Похоже на слово из дюладела.

Раоден выпрямился. Символ, которым автор определял Дор, отличался от привычных эйонов — даже не иероглиф, а записанное со слуха слово. Как будто его перевели с другого языка.

— Дружище, ты прав! Это не эйонский символ!

— Конечно нет, в нем всего лишь один слог.

— Судить по слогам — упрощенный подход.

— Но безошибочный. Коло?

— В принципе, да, — согласился принц. — Но сейчас это неважно, главное — Дор. Ты знаешь его значение?

— Ну, если слово то же самое, то оно относится к Джескеру.

— Какое отношения имеют к Элантрису мистерии? — подозрительно спросил Раоден.

— Во имя Долокена, сюл! Я тебе говорил, Джескер и мистерии — совершенно разные вещи! То, что на Опелоне называют мистериями Джескера, имеет такое же отношение к дюладелской религии, как Шу-Кесег!

— Я приму к сведению. — Раоден примирительно поднял руки. — А теперь расскажи мне о Дор.

— Трудно объяснить, сюл. — Галладон облокотился на самодельную мотыгу, смастеренную из палки и нескольких булыжников. — Дором называют невидимую силу; она присутствует во всем без исключения, но к ней нельзя прикоснуться. Она не влияет ни на что, но управляет всем. Почему реки текут?

— Потому что вода притягивается к земле, как и все остальное. В горах тает снег, и ему нужно куда-то стекать.

— Правильно. А теперь другой вопрос. Почему вода соглашается течь?

— Не знал, что нужно спрашивать ее согласия.

— Нужно, и причина этого — Дор. Джескер учит нас, что только люди обладают способностью — или проклятием — не обращать внимания на Дор. Ты знаешь, что если забрать у родителей птенца и принести его домой, он все равно научится летать? — Раоден пожал плечами. — Как он учится? От кого?

— От Дор? — неуверенно предположил принц.

— Правильно.

Раоден улыбнулся, объяснение Галладона переполняли мистические недомолвки, и он сомневался, что оно окажется полезным. Но тут ему припомнился сегодняшний сон-воспоминание о давно прошедшем дне. Когда элантрийка чертила эйон, воздух раздавался под нажимом ее пальца. Раоден чувствовал бьющуюся по ту сторону беспорядочную силу, как она давит на разрыв, пытаясь добраться до него. Она хотела пересилить его, сломать, пока мальчик не станет ее частью. Только безошибочно вычерченный эйон жещины-лекаря обуздал бешеный поток, и он излечил ногу, не принеся вреда.

Та сила, чем бы она ни являлась, была реальна. Она скрывалась и за слабомощными эйонами принца.

— Так значит… Галладон, вот почему мы все еще живы!

— О чем ты болтаешь, сюл? — снова поднял голову от работы дьюл.

— Вот почему мы живем, хотя наши тела не поддерживают себя! — Раоден в возбуждении вскочил на ноги. — Разве ты не видишь? Мы не едим, но нам хватает энергии для жизни. Между телами элантрийцев и Дор должна существовать связь, которая дает нам необходимую для выживания силу!

— Тогда почему она не дает больше, чтобы наши сердца бились, а кожа не становилась серой? — Галладона не убедило его открытие.

— Потому что ее недостаточно. Эйон Дор больше не работает; мощный поток, который раньше питал город, иссох до крохотного ручейка. Но он не исчез полностью. Мы можем рисовать эйоны, хотя они ничего не дают, а наш разум продолжает жить, даже в ущерб телу. Нам осталось найти способ восстановить Дор до былой мощи.

— И всего-то? Починить то, что сломалось?

— Думаю, да. Трудность заключается в том, чтобы осознать связь между нами и Дор, Галладон. И не только — должна иметься связь между этим местом и Дор.

Галладон наморщил лоб.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что Эйон Дор развивалась только в Арелоне. В книге говорится, что чем дальше удаляешься от Элантриса, тем слабее становится магия. К тому же шаод грозит только арелонцам. Он может случиться с теоданцами, но только если они в этот момент находятся в Арелоне. Ну и порой он прихватывает за компанию дьюлов.

— Я даже не догадывался.

— Существует какая-то связь между этим местом, арелонцами и Дор. Я никогда не слышал, чтобы шаод случился с фьерденцем, сколько бы тот ни жил в Арелоне. Дьюлы же — смешанный народ и принадлежат наполовину к джиндоской, наполовину к эйонской расе. Где находилась твоя ферма?

— На севере Дюладела, сюл.

— То есть на границе с Арелоном, — победно заявил Раоден. — Я точно уверен, что шаод связан с землей и эйонской кровью.

Галладон передернул плечами.

— Звучит убедительно, но кто я такой, чтобы судить о подобных вещах? Я всего лишь простой фермер.

Принц фыркнул, не тратя время на ответ.

— Но почему? В чем связь? Может, фьерденцы правы и Арелон проклят?

— Рассуждай сколько угодно, сюл, не стесняйся. — Галладон повернулся к грядке. — Я лично не вижу, какой эмпирический смысл ты надеешься извлечь из своего объяснения.

— Ладно-ладно. Я перестану болтать попусту, если ты расскажешь, где простой фермер выучил слово «эмпирический».

Галладон не ответил, но принцу послышалось, что он хмыкает себе под нос.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Позвольте проверить, правильно ли я вас понял, дорогая принцесса, — произнес Эхан, подняв вверх толстый палец. — Вы хотите, чтобы мы помогали Йадону? Как глупо с моей стороны думать, что мы его терпеть не можем.

— Не можем, — подтвердила Сарин. — Но финансовая помощь королю не имеет ничего общего с нашими личными чувствами.

— Боюсь, что мне придется согласиться с Эханом, — развел руками Ройэл. — Откуда внезапное изменение в планах? Что принесет неожиданная помощь короне?

Сарин готова была заскрипеть зубами от раздражения. Но тут она заметила, как поблескивают глаза пожилого герцога — он знал. По слухам, сеть осведомителей герцога не уступала королевской: наверняка он догадался, что затеял Хратен. Вопрос предназначался не для ссоры, а чтобы дать принцессе возможность объясниться. Сарин вздохнула, испытывая благодарность за врожденную тактичность Ройэла.

— Кто-то топит корабли Йадона, — начала она. — Об этом донесли шпионы моего отца, а здравый смысл подтверждает, что Дрейк Душитель здесь ни при чем. Большую часть его флотилии уничтожили пятнадцать лет назад, когда он попытался захватить теоданский трон, а об остатках давно ничего не слышно. За нападениями скорее всего стоит вирн.

— Хорошо, до сих пор все понятно, — откликнулся Эхан.

— Также с недавних пор Фьерден начал поддерживать деньгами герцога Телри.

— У вас нет доказательств, ваше высочество, — заметил Иондел.

— Доказательств нет, — признала принцесса.

Она расхаживала перед расставленными на мягкой весенней траве стульями. По взаимной договоренности они решили провести встречу в садах кораитской часовни, так что перед Сарин не оказалось стола, вокруг которого можно было кружить. Она сумела высидеть на месте первую половину встречи, но в конце концов не выдержала. Ей всегда казалось, что легче убедить слушателей стоя. Принцесса понимала, что потакает дурной привычке, но с другой стороны, когда она стояла в полный рост, ей становилось спокойнее.

— Но у меня есть логические заключения, — продолжала Сарин. На вояку графа слово «логика» всегда действовало положительно. — Все мы посетили праздник в доме Телри неделю назад. Судя по одним украшениям, он потратил на бал сумму, которую большинство придворных зарабатывают за целый год.

— Излишество не всегда говорит о богатстве, — возразил Шуден. — Мне доводилось видеть, как люди на грани краха пускали пыль в глаза, чтобы поддержать иллюзию благосостояния.

Шуден говорил правду — доказательством служил барон Эдан.

Сарин нахмурилась.

— Я собрала кое-какие сведения о Телри; на прошлой неделе у меня появилось много свободного времени, так как никто из вас не смог договориться о встрече, несмотря на срочность. — Дворяне старались не встречаться с ней взглядом. — Слухи гласят, что накопления герцога за последние две недели резко увеличились, а его поставки во Фьерден приносят небывалый доход, что бы он туда ни вез — лучшие специи или коровий навоз.

— Но тем не менее герцог ничем не выказал приверженности к Шу-Дерет, — вставил Иондел. — Он по-прежнему истово посещает кораитские проповеди.

Сарин задумчиво сложила на груди руки.

— Стоит герцогу открыто признать Фьерден, и его доходы начнут вызывать подозрения. Хратен слишком хитер, чтобы допустить подобную оплошность. Гораздо умнее будет не оставлять доказательств связи между Телри и Фьерденской империей и позволить герцогу сохранить иллюзию верности старой религии. Несмотря на последние усилия джьерна, приверженцу Карати будет проще получить арелонский трон, чем дереиту.

— Сначала он займет трон, а уже потом выполнит свою часть уговора с вирном, — согласился Ройэл.

— Вот поэтому нам следут убедиться, что король начнет снова зарабатывать деньги, — продолжала принцесса. — Доходы народа почти на нуле, и вполне возможно, что в следующем финансовом году Телри получит больше прибыли, чем Йадон, даже с учетом налогов. Я сильно сомневаюсь, что Йадон добровольно отречется от престола, но, если Телри поднимет смуту, знать может поддержать его.

— Как тебе такое положение дел, Эдан? — со смехом повернулся к сумрачному барону Эхан. — Может статься, не ты один потеряешь титул — к тебе присоединится сам король.

— Будьте так любезны, граф, — попросила Сарин. — Наш долг — не допустить подобного оборота дел.

— Чего вы от нас добиваетесь? — нервозно спросил Эдан. — Послать королю подарки? У меня нет лишних денег.

— Ни у кого нет. — Эхан сложил руки на внушительном животе. — Если бы в стране существовали лишние деньги, то у короля не возникало бы нужды в подарках.

— Ты знаешь, что он имеет в виду, — пристыдил его Ройэл. — И я сомневаюсь, что принцесса задумала посылать подарки.

— Если честно, я жду ваших предложений. — Сарин развела руками. — Я разбираюсь в политике, а не торговле. Сразу признаюсь, что понятия не имею, как зарабатывать деньги.

— Подарки не пойдут, — откликнулся Шуден, задумчиво положив подбородок на сцепленные пальцы. — У короля есть гордость, и он заслужил состояние трудом и расчетливостью. Он ни за что не станет побираться, даже ради сохранения трона. К тому же купцы, как правило, с подозрением относятся к подаркам.

— А если открыть ему правду? — предложила принцесса. — Может, тогда он примет помощь?

— Он нам не поверит, — покачал седой головой Ройэл. — Король все воспринимает буквально, еще в большей степени, чем наш дорогой лорд Иондел. Военачальникам изредка приходится мыслить отвлеченно, представляя себя на месте противника, но Йадон… Не думаю, что его хоть раз посещала творческая мысль. Король принимает окружающее таким, каким оно кажется на первый взгляд, особенно если картина совпадает с его взглядом на мир.

— Поэтому леди Сарин так легко удалось одурачить его предполагаемым слабоумием, — согласился Шуден. — Он ожидал, что она окажется глупой, а когда она повела себя согласно ожиданиям, король перестал обращать на нее внимание. Даже если порой ее притворство заходит чересчур далеко.

Сарин решила не обижаться на последнее замечание.

— Пиратов Йадон понимает, — продолжал Ройэл. — Они всегда угрожали торговым морским путям, и к тому же любой купец в душе немножко пират. Но правительства — другое дело. В глазах короля попытки другого государства затопить его коробли покажутся бессмыслицей — зачем губить ценные товары? Сам король никогда не принесет вреда торговцам, даже во время войны. К тому же Йадон считает, что мы дружим с Фьерденом. Он свободно впустил жрецов Дерети в Каи и предоставил Хратену все льготы придворного. Сомневаюсь, что мы сумеем его убедить, будто вирн старается лишить его трона.

— Мы можем подставить Фьерден, — предложил Иондел. — Оставить доказательства, которые укажут на вирна.

— Это займет слишком много времени, граф, — затряс подбородками Эхан. — К тому же у Йадона осталось не так много кораблей, и не думаю, что он решится рисковать ими в опасных водах.

Сарин кивнула.

— Доказать связь между нападениями и вирном будет трудновато. Он вполне может посылать туда свордийские военные корбли; у самого Фьердена небольшая армия.

— А Дрейк Душитель родом из Свордена? — нахмурил лоб Иондел.

— Я слышал, что он фьерденец, — ответил Эхан.

— Нет, — возразил Ройэл. — Я думал, он эйонской расы, разве нет?

— В любом случае, — нетерпеливо перебила их Сарин, — лорд Эхан сказал, что король не станет рисковать своими кораблями на тех же путях. Но ему надо куда-то их посылать?

Эхан закивал.

— Он не посмеет остановить торговлю; весна — самое прибыльное время года. За зиму люди устают от скучной, тусклой одежды и зануд-родственников. Стоит снегу растаять, и они уже готовы раскошелиться. Сейчас хорошо идут дорогие яркие шелка, а они — один из лучших товаров Йадона. Нападения стали для него катастрофой. Он потерял не только корабли и товары, но и ожидаемую выручку, а он немало в них вложил. Многие купцы тратят по весне последнюю копейку, закупая товар на весь год.

— Его величество начал жадничать, — вставил Шуден. — Он покупал все больше и больше кораблей и набивал их шелком до отказа.

— Мы все жадничаем, — откликнулся Эхан. — Не забывай, что твоя семья сколотила состояние, прокладывая торговый путь для джиндоских специй. Вы даже ничего не перевозите, вы построили дороги и собираете плату с купцов, которые ими пользуются.

— Тогда позвольте мне выразиться по-другому, лорд Эхан. Король позволил жадности ослепить себя. Хороший купец должен ожидать катастроф и никогда не рисковать товарами, потеря которых подорвет его дело.

— Неплохо сказано, — согласился толстяк.

— Ладно, — опять перебила Сарин. — Если у короля осталось мало кораблей, он захочет получить с них твердую выгоду.

— Твердая — не слишком подходящее определение, дорогая, — возразил Эхан. — Лучше будет сказать — двойную или тройную. Йадону потребуется чудо, чтобы справиться с убытками, особенно если он хочет успеть до того, как Телри погубит его репутацию безвозвратно.

— А что, если предложить ему соглашение с Теодом? — поинтересовалась принцесса. — Необычайно выгодный контракт на шелк?

— Возможно, — пожал плечами Эхан. — Умная идея.

— Но невыполнимая, — закончил Ройэл.

— Почему? Теод не разорится.

— Потому, — объяснил герцог, — что Йадон не согласится на подобный контракт. Он опытный купец и не пойдет на сделку, где выгода слишком высока, чтобы быть достоверной.

— Согласен, — кивнул Шуден. — Король не станет возражать против того, чтобы обобрать Теод, но только в том случае, если решит, что сам вас надул.

Остальные согласились с его оценкой. Хотя джиндосец был самым младшим среди собравшихся, он обладал не менее расчетливым умом, чем Ройэл, — а может, и превосходил его. Это качество заодно с заслуженной славой честного человека заслужило ему уважение не по годам. Не каждому удается сочетать в себе откровенность и смекалку.

— Нам придется хорошенько подумать, — заключил Ройэл. — Но и не тянуть слишком долго. Необходимо разрешить эту проблему до подсчета доходов, иначе нам придется мириться с Телри вместо Йадона. И как плохо ни справлялся бы со своими обязанностями король, я твердо уверен, что Телри окажется еще хуже. Особенно если за ним стоит Фьерден.

— Как вы справляетесь с посевом? — спросил Сарин, когда дворяне собрались расходиться. — Вы последовали моему совету?

— Ему не так-то легко последовать, — признался Эхан. — Мои надзиратели и младшие дворяне протестовали изо всех сил.

— Но вы его выполнили.

— Да.

— И я, — добавил Ройэл.

— У меня нет выбора, — проворчал Эдан.

Джиндосец и Иондел молча кивнули.

— Мы начали посев на этой неделе, — произнес Эдан. — Когда ожидать результатов?

— Я надеюсь, что в течение трех месяцев, милорд, хотя бы только ради вашего блага, — ответила Сарин.

— Этого срока как раз хватит, чтобы прикинуть, какой получится урожай, — вставил Шуден.

— Я все же не понимаю, какое значение имеет для крестьян их свобода, — недовольно заявил Эхан. — Они сажают те же самые семена и собирают то же самое зерно.

— Вы еще удивитесь, милорд, — пообещала принцесса.

— Мы можем удалиться? — с намеком спросил Эдан. Его все еще задевало, что на встречах заправляет женщина.

— Последний вопрос, господа. Я размышляла над предстоящей Кручиной вдовы, и мне бы хотелось услышать ваше мнение.

Придворные переминались с ноги на ногу, неловко поглядывая друг на друга.

— Да будет вам, — недовольно нахмурилась Сарин. — Вы же взрослые люди, а страшитесь Элантриса, как дети.

— Это крайне деликатная тема в Арелоне, — ответил Шуден.

— Хратен не пытается обходить ее стороной. Вы же слышали, что он затеял.

— Он объявил кораитских жрецов виновными в попустительстве элантрийцам, — кивнул Ройэл, — и теперь настраивает против них людей.

— И если мы не вмешаемся, его план сработает. Поэтому нам необходимо пересилить суеверия и перестать делать вид, будто Элантриса не существует. Джьерн строит по поводу города далеко идущие планы.

Слушатели обменялись понимающими взглядами. Они считали, что принцесса уделяет планам джьерна незаслуженное внимание; для них главной проблемой оставался Йадон, а в религии они не видели ощутимой угрозы. Они не понимали, что для Фьердена религия и война стояли бок о бок.

— Вам придется довериться мне, господа, — сказала Сарин. — Замыслам Хратена суждено сыграть значительную роль в нашем будущем. Вы утверждали, что король смотрит на вещи буквально; что ж, значит, Хратен — его полная противоложность. Он все рассматривает с точки зрения возможной пользы или вреда, а его цель состоит в подчинении Арелона Фьерденской империи. Если он собрался использовать элантрийцев против нас, мы должны противостоять.

— Пусть этот коротышка-кораит с ним согласится, — посоветовал Эхан. — Если они окажутся на одной стороне, то Элантрис в любых руках станет бесполезным орудием.

— Омин ни за что не пойдет на подобное соглашение, милорд, — покачала головой принцесса. — Он не желает элантрийцам зла и не станет провозглашать их демонами.

— Может, он… — начал толстяк.

— Доми милостивый, Эхан, — перебил его Ройэл. — Неужели ты не ходишь на его проповеди? Он не согласится на обман.

— Я хожу! — возмутился Эхан. — Я просто подумал, что жрец захочет послужить королевству. Мы его щедро отблагодарим.

— Нет, милорд, — продолжала убеждать Сарин. — Омин — служитель церкви, и при этом искренний и доброжелательный человек. Для него правда не оспаривается и не продается. Боюсь, что нам не осталось выбора: придется принять сторону элантрийцев.

От предложения принцессы лица у заговорщиков вытянулись.

— Сарин, тебе предстоит нелегкая задача, — предостерег старый герцог. — Ты назвала нас суеверными, но на самом деле здесь собрались наиболее образованные и непредвзятые арелонцы. Если даже мы с опаской относимся к Элантрису, подумай, что скажет остальная страна.

— Придется изменить бытующие понятия, милорд. И обряд Кручины вдовы дарит нам прекрасную возможность. Я собираюсь отнести элантрийцам еду.

На этот раз ей удалось потрясти всех без исключения.

— Я не ослышался, принцесса? — дрожащим голосом переспросил Эхан. — Вы собиратесь посетить Элантрис?

— Да.

— Мне нужно выпить, — решил толстяк и откупорил флягу с вином.

— Вам не получить разрешения короля, — сказал Эдан. — Он не позволяет заходить внутрь даже солдатам элантрийской гвардии.

— Эдан прав, — поддержал барона Шуден. — Вашему высочеству никогда не прорваться сквозь эти ворота.

— Предоставьте короля мне.

— Ваша маска дурочки здесь не поможет, — предупредил Ройэл. — Ни за какие достижения глупости король не отпустит вас в город.

— Я что-нибудь придумаю. — Принцесса старалась выглядеть уверенной. — Пусть разрешение вас не заботит. Но я хочу, чтобы вы дали слово, что поможете мне.

— Поможем в чем? — вяло спросил толстяк граф.

— Поможете раздавать пищу.

Лорд Эхан выпучил глаза.

— Раздавать пищу? В Элантрисе?

— Моя цель — сорвать с города покров суеверий, — объяснила девушка. — Для этого необходимо затащить знать вовнутрь и заставить ее убедиться своими глазами, что в элантрийцах нет ничего страшного.

— Простите мое недоверие, леди Сарин, — начал Иондел. — Но что, если в них есть что-то страшное? Что, если слухи об элантрийцах правдивы?

— Я не думаю, что они опасны; я видела и город, и его жителей. В элантрийцах нет ничего ужасного, за исключением обращения с ними. Я не верю рассказам о чудовищах в человеческом обличье и поедании себе подобных. Я наблюдала всего лишь несчастных мужчин и женщин, с которыми обращаются хуже, чем с животными.

Ни Иондел, ни остальные не разделяли ее убежденности.

— Послушайте, я пойду первой. А вы присоединитесь через несколько дней.

— Почему мы? — простонал Эдан.

— Потому что надо как-то начинать. Если вы, господа, не побоитесь войти в город, тогда другие очутятся в глупом положении, если будут рьяно возражать. Аристократия строго следует модным влияниям: стоит идее получить популярность, и я затащу туда всех по меньшей мере по разу. Они убедятся, что ничего страшного в Элантрисе нет, что его жители — бедные калеки, которым не хватает пищи. Мы победим Хратена, не прибегая к обману. Немногие способны объявить демоном человека, который только что со слезами на глазах благодарил тебя за еду.

— Бессмысленно спорить, — заявил Эдан. Его пальцы подрагивали от мысли о посещении Элантриса. — Все равно король не позволит вам туда отправиться.

— А если позволит? — тут же спросила Сарин. — Тогда вы пойдете со мной?

Барон оторопело заморгал — он понял, что попался. Принцесса ждала ответа, но он упрямо держал рот на замке.

— Я пойду, — объявил Шуден.

Сарин благодарно улыбнулась джиндосцу. Уже второй раз он поддержал ее в трудную минуту.

— Если Шуден решился, то сомневаюсь, что остальным захочется показаться трусами на его фоне, — произнес Ройэл. — Сначала получите разрешение, Сарин, а потом мы обсудим детали.

— Возможно, я переоценила шансы на успех, — признала Сарин.

Она стояла перед дверьми кабинета Йадона, а неподалеку пара гвардейцев не спускала с нее глаз.

— Вы придумали, что будете делать? — спросил Эйш. Во время встречи заговорщиков сеон отказался залетать в церковный сад и висел на посту за оградой часовни.

Сарин покачала головой. Она храбрилась перед Эханом и остальными, но сейчас ее одолевали сомнения. Принцесса не представляла, как выпросить у Иадона согласие на посещение Элантриса, а уж тем более как уговорить элант-рийцев принять помощь.

— Ты говорил с отцом? — поинтересовалась она.

— Да, госпожа. Он просил передать, что предоставит вам любую денежную поддержку.

— Хорошо. Пошли. — Она сделала глубокий вдох и решительным шагом направилась к часовым. — Я желаю поговорить с отцом.

Солдаты нерешительно переглянулись.

— У нас приказ…

— Он не относится к членам семьи, — уверенно перебила Сарин. — Разве вы откажете королеве, если она решит навестить своего мужа?

Оба гвардейца наморщили лбы, пытаясь найти ответ. Скорее всего, Эшен не баловала короля частыми визитами. Сарин заметила, что болтушка-королева старалась держаться от Йадона подальше; даже ей не нравилось постоянно выслушивать колкости по поводу собственной глупости.

— Открывай двери, солдат, — приказала принцесса. — Если король не захочет меня видеть, он не постесняется меня выгнать, и тогда в следующий раз вам не придется гадать, пускать меня или нет.

Но гвардейцы продолжали колебаться, и принцессе пришлось силой протиснуться между ними и отворить дверь самой. Ее решительность настолько ошарашила охрану, непривычную к волевым женщинам, особенно в королевской семье, что они не сделали попытки ее остановить.

При звуке хлопнувшей двери Йадон поднял взгляд от рабочего стола; очки, которых Сарин никогда раньше на нем не видела, сползли от резкого движения к кончику носа. Он тут же их снял и встал, раздраженно хлопнув по столу ладонью. Пачка финансовых документов подпрыгнула, и из нее вылетело несколько листов.

— Тебе недостаточно изводить меня на людях, ты решила добраться до моего кабинета? — закричал он. — Если бы я знал, какой глупой и вертлявой девчонкой ты окажешься, я бы ни за что не подписал договор. Уходи и дай мне работать!

— Я вам вот что скажу, отец, — доверительно начала Сарин. — Я попытаюсь изобразить из себя человека, способного на членораздельную беседу, и вы займетесь тем же.

Глаза Иадона широко распахнулись, а лицо налилось краской.

— Par Доми! — За всю жизнь принцессе только дважды доводилось слышать настолько грязное ругательство. — Ты меня обманывала! Мне следует тебя обезглавить за то, что выставила меня дураком!

— Стоит начать обезглавливать свое потомство, отец, и люди станут донимать вас ненужными вопросами.

Сарин пристально наблюдала за реакцией короля в надежде, что тот выдаст участие в исчезновении Раодена, но ей пришлось разочароваться — Йадон и бровью не повел.

— Пожалуй, стоило бы отправить тебя обратно к Эвентио.

— С удовольствием, — солгала принцесса. — Только если я уеду, Арелон потеряет торговое соглашение с Теодом. Учитывая недавний успех ваших шелков на фьерденском рынке, такой оборот вряд ли вас устроит, отец.

Йадон заскрипел зубами.

— Осторожнее, госпожа, — прошептал Эйш. — Не следует его дразнить; мужчины часто ценят свою гордость выше доводов разума.

Сарин кивнула.

— Я могу протянуть вам руку помощи. У меня есть деловое предложение.

— Зачем мне заключать с тобой сделки, женщина? — резко ответил король. — Ты провела в Арелоне целый месяц, и вдруг я обнаруживаю, что все это время ты меня обманывала!

— У вас нет иного выхода, как довериться мне. Вы потеряли три четверти своего флота в стычках с пиратами, и если не прислушаетесь к моим словам, то довольно скоро потеряете в придачу и трон.

Король наградил ее оторопелым взглядом.

— Откуда тебе известны подробности моих дел?

— Они известны всем, отец. Весь двор ожидает, что следующий подсчет доходов вас доконает.

— Я так и знал! — Йадон затрясся от ярости. Он гневно сыпал проклятиями в адрес придворных, понося их упорство в желании отнять у него корону.

Принцесса удивленно заморгала: она всего лишь собиралась сбить с короля спесь и не ожидала подобного взрыва. «У него мания преследования! — поняла принцесса. — И как я раньше не заметила?» Но вскоре пришла и разгадка: Йадон так быстро взял себя в руки, что ее уже не удивляло, как королю удается скрывать свои страхи. Если бы она не выбила его из колеи в начале разговора, вряд ли бы ей удалось добиться такой сильной реакции.

— Так ты предлагаешь сделку? — требовательно вопросил Йадон.

— Да, отец. В Теоде сейчас шелк в большой цене, особенно если продавать его напрямую королю. А учитывая близкие родственные отношения, вы вполне сможете уговорить Эвентио на монопольную торговлю по всей стране.

Йадон нахмурился; гнев остыл, но его место заняла подозрительность. Опытный купец привык тщательно выискивать выгодные лазейки в любом предложении. Сарин от досады заскрипела зубами: король повел себя, как и предсказывали ее сообщники. Так просто Йадон на удочку не попадется — предложение оказалось слишком выгодным.

— Интересная мысль, — признал король. — Но боюсь…

— Конечно, я хотела бы получить кое-что взамен, — быстро вставила принцесса. — В качестве оплаты за посредничество.

Йадон задумался.

— Какую именно плату? — настороженно спросил он. Обмен его привлекал больше, он привык доверять взаимовыгодному обмену.

— Я хочу попасть в Элантрис, — решительно заявила принцесса.

— Что?!

— Мне предстоит совершить обряд Кручины вдовы. Я собираюсь накормить элантрийцев.

— Во имя всего святого, зачем тебе сдались элантрийцы?

— Из религиозных соображений, отец, — скромно объяснила девушка. — Шу-Корат учит нас помогать попавшим в беду, а уж более нуждающихся в помощи людей, чем жители Элантриса, не найти.

— Даже не помышляй, — отрезал король. — Входить в Элантрис запрещено законом.

— Который установили вы, отец, — с нажимом ответила Сарин. — Соответственно, вам и решать об исключениях. Подумайте хорошенько: от ответа может зависеть не только ваше состояние, но и корона.

Сарин слышала, как скрежещет зубами король, обдумывая свои шансы.

— Ты хочешь носить еду в Элантрис? Как долго?

— Пока я не буду убеждена, что выполнила свой долг как вдова принца Раодена.

— Ты пойдешь одна?

— Если кто-то захочет меня сопровождать, я буду рада.

Его величество фыркнул.

— Найти спутников будет нелегко.

— Это не ваша забота.

— Сперва этот фьерденский демон начал собирать мой народ в банды, а теперь и ты решила заняться тем же.

— Нет, отец, — поправила Сарин. — Я стремлюсь к обратному. Беспорядки на руку вирну, но не мне. Верите или нет, но Арелону я желаю только блага.

Йадон наконец принял решение.

— Не более десяти зараз, не считая охраны, — произнес он. — Мне не нужны массовые паломничества. Тебе разрешается зайти в Элантрис за час до полудня и выйти через час после. Никаких исключений.

— Согласна. Вы можете вызвать через моего сеона короля Эвентио и уточнить детали договора.

— Должен признать, госпожа, вы повели себя очень хитроумно. — Эйш, колыхаясь, спешил за принцессой по коридору, ведущему к ее комнатам.

Сарин осталась при разговоре арелонского короля с Эвентио и помогла им достичь соглашения. В голосе отца во время переговоров явственно слышались сомнения, но тем не менее он соглашался со всеми предложениями дочери. Эвентио был хорошим и дальновидным королем, но не обладал талантами в коммерческих вопросах: королевскими финансами ведал целый штат счетоводов. Стоило Йадону почуять слабину теоданца, как он набросился на жертву, подобно голодному хищнику; он бы легко выторговал весь годовой доход Теода, если бы не присутствие Сарин. Даже при ее вмешательстве Иадон сумел продать им шелка вчетверо дороже обычной цены. По окончании переговоров с лица арелонского короля не сходила широкая улыбка, и он даже почти простил принцессе первоначальный обман.

— Хитроумно? — невинно переспросила Сеона девушка. — Да?

Сеон хмыкнул и заколыхался.

— Часто вам встречаются люди:, которых вы не в состоянии обхитрить?

— Отец, — немедленно ответила Сарин. — Ему удается побить меня три раза из пяти.

— Он говорит то же самое о вас, госпожа.

Принцесса с улыбкой распахнула двери своей спальни.

— Мне не пришлось особо хитрить, Эйш. Нам следовало давно догадаться, что обе проблемы служат друг для друга решением. Одному требовалась сделка без обмана, другому — откровенная просьба.

Сеон с недовольным фырканьем закружил по комнате, возмущаясь беспорядком.

— Что? — Сарин неторопливо развязывала намотанную на руку черную ленту — единственный признаваемый ею знак траура.

— Вашу комнату опять не прибрали, госпожа, — откликнулся сеон.

— Потому что я не оставляю за собой беспорядка, — обиделась принцесса.

— Вы всегда очень аккуратны, госпожа. Но не следует позволять горничным пренебрегать своими обязанностями. Вы принцесса и заслуживаете должного почтения; стоит посмотреть на их лень сквозь пальцы, и они перестанут вас уважать.

— Мне все же кажется, что ты преувеличиваешь, Эйш. — Сарин сняла платье и потянулась к ночной сорочке. — Излишняя подозрительность — это моя стихия.

— Мы имеем дело со слугами, госпожа. Вы прекрасно управляетесь со знатью, но вам не чужда общая слабость аристократии: вы не обращаете внимания на мнение прислуги.

— Эйш! — возмутилась Сарин. — Я всегда обращалась с дворцовой прислугой уважительно!

— Мне следовало выразиться по-другому, госпожа. Конечно, вы не выказываете нелестных предубеждений. Но тем не менее вы не придаете значения тому, что о вас думают слуги, хотя всегда держите руку на пульсе, когда доходит до мнения хозяев.

Сарин натянула через голову ночную сорочку и постаралась не дуться.

— Я всего лишь пытаюсь быть справедливой.

— Конечно, госпожа. Но вы дочь короля и не привыкли замечать тех, кто обслуживает вас. Я всего лишь напоминаю, что если горничные перестанут вас уважать, их поведение может нанести не меньший вред, чем потеря репутации в глазах знатных лордов.

— Ладно, — со вздохом согласилась принцесса. — Не стану спорить. Позови Милу, и я спрошу, что происходит.

— Да, госпожа.

Сеон полетел к окну. Но Сарин остановила его прежде, чем он покинул комнату.

— Эйш? Люди любили Раодена, ведь правда?

— Судя по всему, да. Он славился тем, что всегда откликался на их нужды и прислушивался к советам.

— Он был добрым человеком, не то что я, — упавшим голосом продолжала девушка.

— Я бы не сказал, госпожа. Вы очень добрая женщина и всегда хорошо обращались с прислугой. Не сравнивайте себя с Раоденом: помните, что вас не готовили к управлению страной, и ваша популярность среди народа никогда не рассматривалась как важная задача. Принц Раоден был наследником трона, от него требовалось держаться в курсе настроений в стране.

— Все говорят, что он приносил им надежду, — задумчиво произнесла Сарин. — Что крестьяне терпели непомерные тяготы правления Йадона в ожидании, что рано или поздно трон перейдет к Раодену. Если бы принц не общался с народом, не обнадеживал их, Арелон давно бы пал под грузом проблем.

— А теперь он мертв, — тихо добавил сеон.

— Он мертв… Нам надо торопиться, Эйш. Меня не отпускает чувство, что королевство движется к катастрофе, чтобы я ни делала. Как будто я стою у подножия холма, сверху катится огромная глыба, а я пытаюсь ее остановить, кидая на дорогу камешки.

— Крепитесь, госпожа. Ваш бог не станет наблюдать со стороны, как вирн уничтожает Арелон и Теод.

— Я надеюсь, что принц Раоден тоже смотрит на нас. Как ты думаешь, он гордится мною?

— Очень гордится, госпожа.

— Я только хочу, чтобы меня приняли как свою, — дрожащим голосом пояснила принцесса. Она понимала, как глупо звучат ее слова: почти тридцать лет Сарин отдавала свою любовь Теоду, не получая ничего взамен. Страна уважала свою принцессу, но девушка устала от уважения. Она ждала большего от Арелона.

— Обязательно, Сарин, — пообещал Эйш. — Со временем они примут вас.

— Спасибо, Эйш, — вздохнула она. — Спасибо за терпение к моим глупым жалобам.

— Перед лицом королей и жрецов вы остаетесь несгибаемой, госпожа. Но в обычной жизни вас одолевают тревоги и неуверенность. Если запирать их внутри, они уничтожат вас, превратят в бессердечного, неспособного на чувства человека.

И мудрый сеон вылетел в окно на поиски горничной Милы.

До прихода Милы принцесса успела прийти в себя; она даже обошлась без слез. Иногда ее страхи выплескивались наружу, и ей требовалось некоторое время, чтобы вернуть уверенность в себе. Обычно ей помогало присутствие Эйша или отца, но сейчас пришлось обойтись своими силами.

— Бог мой, — сказала Мила, оглядывая покои.

Она была стройной и довольно молодой женщиной и совсем не походила на дворцовую кастеляншу. При дворе отца Сарин приняла бы ее за одного из счетоводов.

— Простите, госпожа, — с извиняющейся улыбкой продолжала Мила. — У меня совсем вылетело из головы. Сегодня мы потеряли еще одну служанку, и я забыла, что она занималась уборкой ваших комнат.

— Потеряли? — тревожно переспросила Сарин.

— Она сбежала, госпожа. Не понимаю, почему они не задерживаются — у нас условия не хуже, чем в любом другом месте. Ума не приложу, почему горничным у нас не нравится! Здесь с ними обращаются лучше, чем во многих домах.

— И скольких вы уже потеряли? — полюбопытствовала Сарин.

— За этот год — четырех. Я пришлю кого-нибудь вместо нее.

— Сегодня уборка не требуется. Но постарайся, чтобы такое не повторялось.

— Конечно, госпожа, — с поклоном ответила девушка.

— Благодарю.

— Опять! — возбужденно воскликнула Сарин и спрыгнула с кровати.

Висевший у стены Эйш тут же вспыхнул ярким светом.

— Госпожа?

— Тихо, — приказала принцесса. Она прижалась ухом к стене под окном, откуда доносилось поскребывание. — Что скажешь?

— Я думаю, что вы съели что-то несвежее на ужин, — сухо ответил сеон.

— Я точно слышала шум. — Сарин не обратила внимания на колкость.

Хотя Эйш вставал раньше нее, он не любил, чтобы его сон прерывали по ночам.

Принцесса достала с ночного столика обрывок пергамента и, не желая тянуться за пером и чернилами, сделала пометку кусочком угля.

— Смотри! — Она протянула пергамент сеону. — Шум всегда раздается по одним и тем же дням недели.

Эйш подлетел взглянуть на пометки; горящий в его центре эйон давал достаточно освещения.

— Вы слышали какие-то звуки всего четыре раза. Пока трудно сделать вывод, что шум всегда происходит по одним и тем же дням, госпожа.

— Ты все равно думаешь, что мне чудится, — отмахнулась Сарин и бросила пергамент обратно на столик. — Я думала, что сеоны обладают необыкновенно острым слухом.

— Когда мы не спим, госпожа, — ворчливый голос Эйша явно давал понять, что и сейчас он предпочел бы вернуться ко сну.

— Там должен быть проход. — Принцесса принялась без особого успеха простукивать каменную стену.

— Если вам так нравится, госпожа.

— Мне нравится. Посмотри, какие массивные здесь камни, Эйш. — Девушка поднялась и теперь осматривала оконный проем. Она едва дотягивалась до внешнего края кончиками пальцев. — Зачем во дворце такие толстые стены?

— Для защиты, госпожа.

— А еще для секретных проходов!

— Он получится очень узким, — засомневался сеон.

— Верно. — Сарин встала на колени и разглядывала подоконник. — Смотри, нижний край окна неровен, он повышается. Значит, проход идет между первым этажом и нами и забирает вверх.

— Но единственные покои в том направлении…

— Комнаты короля, — закончила принцесса. — Куда еще может вести потайной коридор?

— Если я правильно понимаю, вы предполагаете, что его величество дважды в неделю по ночам отправляется на секретные прогулки?

— Ровно в одиннадцать часов вечера, — Сарин для верности бросила взгляд на старинные часы в углу, — всегда в одно и то же время.

— Но зачем?

— Не знаю.

— Горе нам, — пробормотал Эйш. — Госпожа что-то замышляет.

— Непременно, — сладким голосом откликнулась Сарин. Она забралась в постель. — Пора тебе гаснуть, Эйш. Кое-кто из нас очень хотел спать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Хратен с облегчением опустился в кресло. Взамен полного доспеха он облачился лишь в алую дереитскую мантию, которую он часто носил в своих комнатах.

Раздался стук в дверь. Верховный жрец не удивился этому, он ждал посетителя.

— Войдите, — откликнулся он.

В дверях возник артет Теред. Он отличался высоким ростом и крепким сложением, а также характерными для коренных фьерденцев темным цветом волос и квадратными чертами лица. Сразу бросались в глаза острый нос и накачанная во время обучения в монастыре внушительная мускулатура.

— Ваша светлость, — поклонился артет. В знак почтения к верховному жрецу он не стал разгибаться, а повалился на колени.

— Артет. — Хратен сплел на груди пальцы. — За время своего пребывания в Арелоне я внимательно наблюдал за местными жрецами. Твое рвение во славу империи Джаддета произвело на меня приятное впечатление, и я решил предложить тебе пост главного артета часовни.

Теред удивленно вскинул голову:

— Ваша светлость?

— Поначалу я считал, что придется подождать с назначением нового главы, пока не прибудут фьерденские братья. Но, как я уже говорил, твое усердие приятно удивило меня, и я решил передать пост тебе.

«К тому же, — мысленно добавил джьерн, — у меня мало времени. Чтобы сосредоточиться на других задачах, мне необходимо выбрать главу часовни немедленно».

— Господин, — дрожащим голосом начал артет. — Я не могу принять назначение.

Хратен замер. Никогда еще дереитский жрец не отказывался от плывущей в руки власти.

— Что?

— Простите, господин. — Теред не смел поднять взгляд от пола.

— И по какой такой причине ты решил отказаться? — прогремел джьерн.

— У меня нет уважительной причины, ваша светлость. Просто… просто я не подхожу для должности главы. Могу я отказаться?

Хратен махнул рукой. Его тревожило, что Теред ухитрился растерять свой кураж за такой короткий срок: ведь амбициозность считалась одним из основных качеств фьерденско-го священнослужителя. Неужели Фьен настолько распустил братьев?

Или же… Вдруг за отказом артета стоит кто-то другой? Настырный внутренний голос нашептывал джьерну, что Фьен тут ни при чем. Что за внезапной скромностью Тереда скрывается Дилаф.

Возможно, его подводит излишняя подозрительность, но отказ артета толкает к немедленным действиям. С Дилафом необходимо разобраться, и быстро. Несмотря на промашку с элантрийцем, молодой жрец продолжает набирать популярность среди кайских артетов. Из ящика стола джьерн достал небольшой конверт. С Дилафом он совершил промашку и, хотя рвению арелонца еще могло найтись применение, сейчас у Хратена не хватало ни времени, ни желания возиться с ним. Будущее королевства лежало на его плечах, а присмотр за Дилафом отнимал слишком много сил.

Так продолжаться больше не могло. Превыше всего верховный жрец ценил предсказуемость и выдержку, а вера являлась для него упражнением в логических выкладках. Присутствие Дилафа разъедало его самообладание, как горшок горячей воды, выплеснутой на лед. В итоге они оба ослабнут и испарятся, как клубы дыма на ветру, а за их гибелью последует гибель Арелона.

Хратен облачился в доспех и направился в главный зал часовни. Молящиеся на коленях прихожане замерли в благочестивой тишине, а вокруг них деловито сновали жрецы. Высокие своды и царившая в часовне молитвенная атмосфера были для джьерна привычны; он всегда чувствовал себя в дереитских храмах как дома. Но в Арелоне его почему-то непреодолимо влекли стены Элантриса. Хратен убеждал себя, что его манит возможность полюбоваться с высоты на Каи, но в глубине души знал, что причина кроется в другом. Порой он возвращался к мертвому городу только потому, что знал — Дилаф ни за что не последует за ним добровольно.

Дилаф обитал в тесном алькове, очень похожем на тот, что и сам Хратен занимал в начале карьеры. Верховный жрец толкнул простую деревянную дверь, и сидящий за столом молодой артет поднял голову.

— Хроден? — удивленно спросил он, поднимаясь на ноги. Хратен редко навещал его комнатушку.

— У меня есть важное задание для тебя. Я не могу довериться никому другому.

— Конечно, хроден. — Дилаф покорно склонил голову, но в его глазах мелькнуло подозрение. — Я всегда готов преданно служить вам, ведь я — одно из звеньев цепи, ведущей к самому лорду Джаддету.

— Безусловно, — отмахнулся Хратен. — Артет, ты должен доставить письмо.

— Письмо? — недоуменно переспросил Дилаф.

— Да. Необходимо держать вирна в курсе арелонских сооытий. Я составил отчет о наших действиях, но он содержит крайне деликатные сведения. Если он попадет в чужие руки, делу будет нанесен, непоправимый урон. Так что тебе придется доставить его лично.

— Путешествие займет несколько недель, хроден!

— Знаю. Мне будет нелегко обходиться без твоих услуг, но меня утешит сознание, что мой одив выполняет важное задание.

Арелонец опустил взгляд на сложенные на столе руки.

— Я сделаю все, как прикажете.

Хратен нахмурился. У Дилафа не оставалось возможности отказаться: отношения между хроденом и одивом держали последнего в ежовых рукавицах. Господин приказывал, слуга выполнял. И все же он ожидал от артета большего. Заговора, возможно, или попытки выкрутиться.

Дилаф принял письмо с должным почтением. «Может, именно этого он и ждал? — вдруг осознал Хратен. — Возможности попасть во Фьерден?»

На Востоке положение одива при влиятельном джьерне принесет ему уважение и власть. Вполне могло оказаться, что единственной целью, ради которой Дилаф изводил верховного жреца, было покинуть Арелон.

Хратен развернулся и вышел в главный зал. Все прошло легче и менее болезненно, чем он мог надеяться. Он подавил вздох облегчения, а в походке прибавилось легкости.

До него донесся голос Дилафа. Звучал он негромко, но тем не менее верховный жрец без труда различил слова.

— Разошли гонцов, — обратился арелонец к одному из дорвенов. — Утром мы отправляемся во Фьерден.

Хратену очень не хотелось останавливаться. Он пытался убедить себя, что ему наплевать на интриги Дилафа, лишь бы тот убрался с глаз долой. Но проведенные в плетении интриг годы не позволили джьерну пропустить мимо ушей подобное заявление. Особенно из уст Дилафа.

Хратен со вздохом повернулся.

— Мы? Я приказал ехать только тебе, артет.

— Конечно, господин. Но я же не могу оставить своих одивов.

— Одивов? — переспросил Хратен. Любой представитель дереитского жречества имел право набирать одивов, продолжая цепь, связывающую людей с Джаддетом. Но ему не приходило в голову, что Дилаф решит обзавестись слугами. И когда он успел?

— Кто присягнул тебе? — резко спросил джьерн.

— Несколько человек, господин, — уклончиво отозвался артет.

— Назови их.

И Дилаф начал перечислять имена. Большинство жрецов набирали одного или двух одивов, некоторые джьерны имели около десятка. У арелонца их оказалось более тридцати. Чем дольше тянулся список, тем больше Хратена охватывали изумление и злость. Каким-то образом Дилафу присягнули почти все ценные местные сторонники, включая Варена и многих лордов.

Дилаф закончил перечисление и потупил обманчиво смиренный взгляд.

— Интересный список, — медленно произнес Хратен. — И кого же ты собираешься взять с собой?

— Всех, конечно, — невинно ответил артет. — Если письмо содержит важные сведения, мне понадобится надежная охрана.

Верховный жрец прикрыл в отчаянии глаза. Если Дилаф увезет с собой всех названных людей, то он лишится почти всех последователей в Каи. Конечно, если они согласятся уехать. С другой стороны, положение одива накладывало серьезные узы; большинство дереитов, даже многие жрецы, присягали на более свободное положение крондета. Крондет прислушивался к мнению своего хродена, но не налагал на себя обязательства беспрекословно следовать приказам.

Так что Дилаф обладал необходимой властью и при желании мог принудить своих одивов покинуть Арелон. И Хратен ничего не мог поделать; вмешаться в отношения между другим жрецом и его слугами означало серьезное нарушение правил. Но стоит Дилафу попытаться увезти их из Каи, и разразится катастрофа. Эти люди были еще новичками в Шу-Дерет и не знали, на какую зависимость рекли себя; Хратен сомневался, что они беспрекословно последуют за артетом. А когда они воспротивятся, верховному жрецу придется отлучить их всех до единого. И наступлению Шу-Дерет в Арелоне придет конец.

Арелонец продолжал приготовления к отъезду, делая вид, что не замечает внутренней борьбы джьерна. Но как ни мечись, Хратен знал, что нужно делать. Возможно, Дилаф блефовал; тем не менее артет не раз показал, что на него можно полагаться только до определенного предела, и Хратен не исключал, что тот способен уничтожить всю проделанную в Арелоне работу, лишь бы досадить ему.

Верховный жрец до скрипа стиснул зубы. Он сумел остановить публичное сожжение элантрийца, теперь Дилаф нанес ответный удар. Нет, артет вовсе не мечтал попасть во Фьерден. Может, он и был неуравновешенным фанатиком, но ловушки расставлял мастерски.

— Подожди, — выдавил Хратен, как раз когда посланник Дилафа собирался уходить. Нельзя дать известию разнестись за пределы часовни. — Артет, я передумал.

— Хроден? — Дилаф выглянул из своей комнатушки.

— Ты не поедешь во Фьерден.

— Но, господин…

— Нет. Мне не обойтись без тебя. — От явной лжи Хратена передернуло. — Найди кого-нибудь для доставки письма.

Верховный жрец развернулся на пятках и быстро зашагал к своим покоям.

— Как пожелаете, господин. Я всего лишь ваш ничтожный слуга. — Эхо часовни донесло до его ушей торжествующий шепот артета.

Хратен снова сбежал.

Ему требовалось время, чтобы собраться с мыслями. Несколько часов он кипел в своем кабинете, исходя злостью на Дилафа и себя. Наконец, не в силах больше там находиться, он вышел на улицы Каи.

По привычке он направился к элантрийской стене. Ему требовалось подняться на высокое место, как будто, если вознестись над людскими заботами, можно яснее взглянуть на жизнь.

— Подайте монетку, господин, — умоляюще протянул голос из темноты.

Хратен в удивлении остановился. Жрец настолько погрузился в свои мысли, что не заметил одетого в лохмотья нищего старика, который щурился на него подслеповатыми глазами. Хратен нахмурился — он никогда не видел в Каи попрошаек.

Из-за угла выскочил подросток, одетый в такое же тряпье, как и нищий. Заметив джьерна, мальчишка замер и побледнел, как смерть.

— Не приставай к нему, старый дурак! — зашипел он старику. Повернувшись к Хратену, мальчик быстро затараторил: — Простите, господин. Мой отец порой теряет рассудок и считает себя нищим. Пожалуйста, простите нас.

Он потянул старика за руку.

Хратен повелительно вскинул ладонь, и мальчишка остановился, побледнев еще сильнее. Жрец наклонился над стариком, а тот заулыбался ему со слабоумной радостью.

— Скажи мне, — спросил Хратен. — Почему в городе так мало нищих?

— Король запрещает нам попрошайничать в городе, добрый господин, — проскрипел в ответ он. — Мы мешаем процветанию. Если нас ловят, то отправляют обратно на фермы.

— Ты слишком много болтаешь, — предупредил подросток. По его перепуганному лицу было видно, что он готов в любую минуту бросить старика и рвануть со всех ног.

Но нищий еще не закончил.

— Да, добрый господин, мы не должны попадаться солдатам на глаза. Мы прячемся за городом.

— За городом?

— Каи — не единственный город в округе, господин. Вокруг Элантриса было четыре города, но остальные обезлюдели. Говорят, что еды не хватало на всех. А мы прячемся в их развалинах.

— И вас там много?

— Нет, не много. Только те, кто набрался смелости сбежать с ферм. — Глаза старика заволокла мечтательная поволока. — Я не всегда попрошайничал, добрый господин. Когда-то я работал в Элантрисе, ткал ковры. Я был одним из лучших! А вот фермер из меня не получился. Король ошибся, господин: он послал меня трудиться на полях, но я слишком стар для такой работы и поэтому сбежал. И пришел сюда. Иногда торговцы дают нам немного денег. Но мы попрошайничаем только по ночам и не тревожим знать. Нет, ни в коем случае, а то они расскажут королю.

Старик прищурился на Хратена, как если бы впервые осознав, чего испугался мальчишка.

— Вы не похожи на торговца, добрый господин, — нерешительно произнес он.

— Я не торговец. — Хратен уронил на колени старика мешочек с деньгами. — Это тебе. — Второй кошель он бросил на землю. — А это остальным. Доброй ночи, старик.

— Спасибо, добрый господин! — вскричал он.

— Благодари Джаддета, — ответил жрец.

— Кто такой Джаддет, господин?

Хратен склонил голову.

— Скоро узнаешь. Так или иначе, но ты скоро узнаешь.

На элантрийской стене шумел порывистый, сильный ветер; он радостно подхватил и завертел плащ Хратена. Он нес с собой соленый, прохладный запах моря. Джьерн опирался на низкий парапет между двумя горящими факелами и разглядывал Каи.

Город был не так уж и велик, особенно по сравнению с Элантрисом, и его укрепления оставляли желать лучшего. К верховному жрецу вернулось былое недовольство. Он не любил находиться в месте, которое трудно защитить в случае нападения; хотя, возможно, сейчас к его обычной тревоге примешивалось напряжение ожидания.

Каи переливался огнями; лишь в немногих домах еще светились окна, но на улицах горели фонари, в том числе и вдоль невысокой стены, отмечавшей официальную границу города. Стена образовывала идеальный круг — настолько правильный, что, увидь ее Хратен в другом месте, он бы непременно похвалил строителей. Здесь же она служила еще одним напоминанием о былой славе элантрийцев. За последние годы Каи выплеснулся за пределы этой ограды, но старая граница еще отмечалась кругом горящих факелов.

— Когда-то все было гораздо красивее, — раздался позади джьерна мечтательный голос.

Хратен удивленно обернулся. Он слышал шаги, но решил, что они принадлежат одному из часовых. Вместо солдата он обнаружил лысого коротышку-арелонца в простой серой мантии: Омина, главу кораитов Каи.

Омин подошел к парапету и остановился рядом, не отрывая взгляда от города.

— С другой стороны, тогда у власти находились элантрийцы. Так что их падение должно благодатно отразиться на наших душах. И все же я не перестаю с восторгом вспоминать те дни. Вы знаете, что в Арелоне никто не голодал? Элантрийцы умели превращать камень в зерно, а грязь — в кусок мяса. И когда меня одолевают воспоминания, я начинаю недоумевать. Как злые силы могли принести нам столько добра? И зачем?

Хратен не отвечал. Он стоял, скрестив руки на парапете, а ветер играл с его развевающимися волосами. Омин тоже замолк.

— Как ты меня нашел? — наконец нарушил тишину джьерн.

— Всем известно, что вы любите приходить сюда по ночам, — откликнулся жрец. Он едва мог положить руки на перила; Хратен считал Дилафа невысоким, но по сравнению с Омином тот выглядел великаном. — Ваши последователи говорят, что вы приходите на стену и размышляете о победе над нечестивыми элантрийцами; противники утверждают, что вас мучает вина за проклятие и без того несчастных людей.

Хратен содрогнулся, но не отвел взгляда от собеседника.

— А ты что скажешь?

— Я ничего не стану говорить. Для меня не имеет значения, почему вы поднимаетесь по этим ступеням каждую ночь, хратен. Но я не понимаю, зачем вы закладываете в умы людей ненависть к элантрийцам, когда сами жалеете их.

Джьерн ответил не сразу. Он ритмично постукивал длинными, затянутыми в перчатку пальцами по перилам.

— Это не так трудно, стоит только привыкнуть, — в конце концов произнес он. — При желании человек способен разжечь в себе ненависть, особенно если убедит себя, что ненависть поможет достигнуть большего блага.

— Преследование избранных, которое принесет спасение остальным? — с легкой улыбкой, как если бы он находил идею смешной, уточнил Омин.

— Не смей насмехаться надо мной, арелонец. Перед тобой стоит выбор, и мы оба знаем, что безболезненный путь потребует, чтобы ты поступил так же, как и я.

— Провозгласить ненависть, когда я ее не чувствую? Я никогда не пойду на это, хратен.

— Тогда ты потеряешь все.

— Значит, другого выхода нет?

— Шу-Корат слишком скромна и полна смирения, жрец. Шу-Дерет кипит жизнью, толкает на свершения. Она унесет тебя, подобно наводнению в затхлом пруду.

Омин снова заулыбался.

— Вы говорите, как будто надеетесь упорством повлиять на истину, изменить ее в свою пользу.

— Я не касаюсь правды и лжи; я всего лишь указал на неизбежное. Вам не выстоять против Фьерденской империи, а где правит Фьерден, там проповедуют Дерети.

— Мы не можем отделить правду от наших поступков, — покачал лысой головой Омин. — Что бы нам ни грозило, истина превыше всего. Она не зависит от того, у кого лучшая армия, более длинные проповеди или больше жрецов. Истину можно задавить, но со временем она все равно поднимет голову. Вам ее не подавить.

— А что, если Шу-Дерет и есть истина? — требовательно спросил Хратен.

— Тогда она победит. Но я не собирался спорить с вами.

— Неужели? — Верховный жрец поднял брови.

— Нет. Я хотел задать вам вопрос.

— Тогда спрашивай, жрец, и оставь меня наедине с моими мыслями.

— Я хочу узнать, что случилось, — начал задумчиво Омин. — Что случилось, Хратен? Что произошло с вашей с верой в бога?

— Моей верой? — потрясенно повторил Хратен.

— Да, — подтвердил арелонец. Его голос звучал так тихо, казалось, вот-вот пропадет. — Когда-то вы должны были искренне верить, иначе не прослужили бы Дерети так долго, чтобы получить звание джьерна. Но где-то по пути вы ее потеряли. Я ходил на ваши проповеди, и я встретил логику и изощренное понимание догматов, а также упорство. Но я не заметил веры, и мне интересно, куда она пропала?

Хратен с шипением втянул воздух.

— Уходи, — приказал он, не глядя на жреца.

Омин не ответил, и джьерн обернулся. Арелонец уже покинул его и теперь беззаботно спускался со стены, как если бы напрочь забыл об их разговоре.

Той ночью Хратен долго стоял на элантрийской стене.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Раоден опасливо выглянул из-за угла. Он все ждал, что его проберет пот, и постоянно вытирал лоб, хотя добился только того, что размазал по лицу элантрийскую грязь. Колени у принца слегка тряслись, и он прижался к трухлявой деревянной изгороди, оглядывая поперечную улицу в поисках неприятеля.

— Сюл, сзади!

Раоден удивленно развернулся, но поскользнулся на склизкой мостовой и упал. Падение его и спасло. Пока он пытался за что-нибудь ухватиться, принц услышал, как над головой пролетела тяжелая туша. Громила разочарованно заорал и врезался в изгородь, осыпав все вокруг сырыми щепками.

Раоден вскочил на ноги, но безумец оказался проворнее. Лысый, едва прикрытый лохмотьями одержимый яростно взвыл и проломил остатки забора; его рычание напоминало вой бешеного пса.

Доска в руках Галладона двинула громилу по лицу. Не успел тот опомниться, как дьюл подхватил с мостовой булыжник и с размаху ударил его в висок. Безумец упал и больше не поднимался.

Галладон выпрямился.

— Непонятно каким образом, но они становятся крепче, сюл. — Он бросил камень на землю. — Как будто совсем не чувствуют боли. Коло?

Раоден кивнул; вызванная нападением паника постепенно улеглась.

— Им уже несколько недель не удавалось захватить ни одного новичка. Они отчаялись и все глубже скатываются в звериное состояние. Мне рассказывали о воинах, которые во время битвы впадают в ярость и не замечают даже смертельных ран.

Галладон потыкал тело громилы палкой, чтобы убедиться, что тот не притворяется, и принц замолк.

— Наверное, они обнаружили, как остановить боль, — тихо добавил Раоден.

— Все, что им для этого нужно, — забыть о последних крохах человечности, — покачал головой дьюл.

Друзья пробирались по элантрийскому рынку, лавируя среди куч ржавого железа и глиняных черепков, расписанных эйонами. В былые дни при помощи этих черепков творили чудеса, взимая за них непомерную плату. Сейчас же Раоден старался обходить их стороной, чтобы не хрустели так громко под ногами.

— Надо было взять с собой Саолина, — негромко произнес Галладон.

Принц покачал головой.

— Саолин — прекрасный солдат и отличный товарищ, но он не умеет двигаться тихо. Даже я всегда его слышу. К тому же он бы непременно захотел взять отряд телохранителей; он не желает признавать, что я способен позаботиться о своей безопасности.

Галладон оглянулся на тело безумца и перевел иронический взгляд на друга.

— Как скажешь, сюл.

По лицу Раодена пробежала легкая улыбка.

— Ладно, — согласился он. — Саолин бы нам пригодился. И все равно его люди ни на миг не спустили бы с меня глаз. Честное слово, я думал, что оставил подобную бдительность позади вместе с отцовским дворцом.

— Люди защищают самое ценное, — передернул плечами дьюл. — Если ты против, не следовало становиться незаменимым. Коло?

— Согласен, — вздохнул принц. — Пошли.

Дальше они шагали по черепкам в тишине. Когда Раоден поделился планами проникнуть на территорию Шаора, возмущению Галладона не было предела. Темнокожий элантриец обозвал затею рискованной, бессмысленной и откровенно идиотской, но в одиночку принца не отпустил.

В глубине души Раоден соглашался с доводами друга. Банда Шаора разорвет их на кусочки без размышлений. И тем не менее за последнюю неделю люди Шаора трижды пытались захватить церковный сад. У часовых под начатом Саолина прибавилось ран, а нападения громил раз от разу становились все более жестокими и отчаянными.

Принц покачал головой. Его команда росла, но большинство новичков были слабы физически. Наоборот, сторонники Шаора были на удивление крепки, и каждый горел желанием драться. Безумие придавало им силы, так что люди принца смогут сдержать их натиск недолго.

Им ничего не оставалось, как найти Шаора. Раоден надеялся, что, если им удастся поговорить, они придут к соглашению. Все в один голос утверждали, что сам главарь никогда не принимает участия в драках. Его громил называли бандой Шаора, но никто не мог припомнить, чтобы им доводилось видеть атамана. Вполне могло оказаться, что шайкой руководит один из безумцев, который захватил власть по чистой случайности. Также вполне возможно, что сам Шаор давно пополнил ряды хоедов, а шайка продолжает бесчинствовать без главаря.

И все же что-то нашептывало Раодену, что Шаор жив. Или ему просто хотелось этому верить. Принцу требовался противник, с которым можно сразиться лицом к лицу: оез руководства безумцы начнут нападать разрозненными кучками, а их число значительно превышало отряд Саолина. Если окажется, что Шаора не существует, если его удастся уговорить, то над общиной Раодена нависнет серьезная угроза.

— Мы уже близко, — прошептал Галладон.

Их внимание привлекло движение на противоположной стороне, и друзья тревожно затаились в тени, пока все не затихло.

— Это банк. — Дьюл кивнул на просторное здание. Оно было широким и приземистым; его стены отличались более темным цветом, чем придавала остальным домам вечная грязь. — Элантрийцы построили его, чтобы местным торговцам было где хранить деньги. Банк за стенами Элантриса казался более надежным, чем тот, что существовал в Каи.

Раоден кивнул. Некоторые купцы, в том числе и его отец, не доверяли жителям Элантриса и хранили сбережения за чертой великого города. Их упорство в конце концов себя оправдало.

— Ты считаешь, что Шаор там?

Дьюл пожал плечами.

— Если бы я выбирал штаб-квартиру, то я бы обосновался здесь. Банк большой, его легко оборонять, и он внушительно выглядит. Для главаря шайки лучшего места не найти.

— Тогда пошли.

Стоило подойти поближе, и у принца не осталось сомнений, что здание обитаемо. Слизь у передних дверей пестрела многочисленными следами, и до друзей доносились звуки голосов из задней половины дома. Галладон вопросительно взглянул на него, и Раоден кивнул. Они вошли внутрь.

Внутреннее убранство оказалось не менее унылым, чем фасад; даже на фоне павшего города помещение отличалось унынием и затхлостью. Дверь в хранилище (большой круг с вырезанным эйоном Эдо) была приотворена, и голоса раздавались именно из-за нее. Принц вдохнул поглубже, готовясь к стычке с последним из элантрийских главарей.

— Принесите мне поесть! — завизжал писклявый голос.

Раоден замер на месте. Он вытянул шею, пытаясь заглянуть в хранилище, и отпрянул в крайнем удивлении. В дальнем конце комнаты на сложенных кучкой золотых слитках восседала юная девушка в чистейшем, не тронутом вездесущей грязью розовом платье. По плечам ее рассыпались длинные светлые волосы, но кожу покрывали черные пятна, как и у прочих элантрийцев. Восемь громил в обтрепанных лохмотьях подобострастно распластались перед ней на полу.

— Принесите мне еды! — снова потребовала девушка.

— Отрубите мне голову и отправьте к Долокену, — выругался позади Галладон. — Что это такое?

— Шаор, — изумленно ответил принц.

Тут его взгляд прояснился, и он увидел, что девушка смотрит прямо на них.

— Убейте их! — завопила Шаор.

— Идос Доми! — воскликнул Раоден, разворачиваясь и улепетывая из банка.

— Не будь ты мертв, сюл, — пропыхтел Галладон, — я бы тебя убил.

Раоден кивнул и устало прислонился к стене. Он заметно ослабел после прихода в Элантрис. Дьюл предупреждал его, что мышцы у пораженных шаодом к концу первого месяца начинают атрофироваться. Упражнения не помогали; хотя мозг работал, а плоть не разлагалась, тело упорно считало себя мертвым.

Старая уловка снова сработала: по осыпающейся стене они забрались на проваленную крышу и затаились. Безумцы вели себя подобно бешеным волкодавам, но, к счастью, собачье чутье им не досталось. Они проскочили мимо укрытия друзей несколько раз и даже не взглянули вверх. Да, люди Шаор отдавались погоне всей душой, но умом не отличались.

— Шаор — девчонка, — выговорил все еще пораженный открытием Раоден.

Галладон пожал плечами.

— Я сам ничего не понимаю, сюл.

— О, я-то понимаю! Только не могу поверить. Ты видел, как они валялись у нее в ногах? Эта девушка — их божество, живой идол. Они скатились до дикарского образа жизни, а заодно приняли языческую религию.

— Поосторожнее, сюл, — недовольно откликнулся дьюл. — Многие веру Джескера тоже называли языческой.

— Хорошо, хорошо. — Принц жестом предложил двигаться дальше. — Мне следовало сказать «примитивная». Они нашли что-то из ряда вон выходящее — девочку с золотистыми волосами — и решили, что будут ей поклоняться. Посадили на алтарь, а она ими помыкает. Девочка желает есть, ей приносят еду, и тогда она осеняет их благословением.

— А действительно, почему у нее сохранились волосы?

— Это парик. Я ее узнал — это дочь одного из богатейших герцогов Арелона. Она с младенчества была лысой, так что отец заказал для нее парик. Наверное, жрецы не стали отбирать у девочки последнее утешение перед тем, как зашвырнуть ее в Элантрис.

— Когда с ней случился шаод?

— Около двух лет назад, — ответил принц. — Ее отец, герцог Телри, постарался замять скандал. Он утверждал, что она умерла от болезни, но слухи гуляли разные.

— Судя по всему, слухи оказались правдивы.

— Судя по всему. — Раоден встряхнул головой, чтобы привести мысли в порядок. — Я встречался с ней всего пару раз. Даже не помню, как ее зовут, только то, что имя связано с эйоном Сои — Сойне или что-то в этом роде. Она мне всегда казалась ужасно избалованным, совершенно невыносимым ребенком.

— Значит, из нее получилась прекрасная богиня, — с гримасой заметил дьюл.

— В одном ты оказался прав, — признал принц, — беседа с Шаор делу не поможет. Она и за стенами Элантриса не желала прислушиваться к голосу разума, а сейчас наверняка стала в десятки раз хуже. Она понимает одно: ее мучает голод, а громилы приносят еду.

— Добрый вечер, господа, — поприветствовал их часовой, стоило завернуть за угол и оказаться в своей части города. Они условно называли ее Новым Элантрисом. Солдат, коренастый дюлодой парень по имени Дион, вытянулся при приближении Раодена и крепче сжал в руке копье. — Капитана Саолина очень расстроило ваше исчезновение.

Раоден кивнул.

— Я обязательно извинюсь, Дион.

Принц с Галладоном стянули ботинки и оставили их у стены, где вытянулась рядком грязная обувь; у другой стены они нашли чистые, которые оставили там при выходе в город. Также у стены стояла бочка с водой, и в ней они как смогли смыли налипшую по дороге грязь. Одежда оставалась перепачканной, но с ней ничего не поделать: ткань в Элантрисе добыть не удалось, несмотря на многочисленные пары разведчиков, высланные в свое время Раоденом.

Зато сколько всего им удалось обнаружить! Конечно, большинство находок покрывали ржавчина и гниль, но голод и впрямь оказался огромен. В ход пошли подсказки со стороны дьюла и личная заинтересованность разведчиков, и Новый Элантрис обзавелся множеством полезных вещей, начиная с железных наконечников для копий и заканчивая мебелью, способной выдерживать вес элантрийца.

При помощи Саолина принц выбрал приспособленную для обороны часть города, где и обосновалась община. К ней вело всего одиннадцать улиц, а примерно половину периметра ограждала невысокая стена, чье первичное назначение осталось загадкой. В начале каждой улицы разместили часовых, и те несли дозор на случай приближения мародеров.

Подобная система не годилась для защиты от превосходящего по численности войска. К счастью, люди Шаор предпочитали нападать небольшими бандами. До сих пор часовым удавалось предупредить об атаке вовремя и собрать силы для отпора. Но стоит Шаор отправить всю шайку и повести удар с разных направлений, катастрофы не избежать. Команда Раодена состояла в основном из женщин, детей и ослабленных болью мужчин; им не выстоять против животной ярости громил. Саолин обучал желающих началам рукопашного боя, но показывал только самые простые и безопасные приемы, иначе ученикам после тренировки придется хуже, чем после сражения с безумцами.

И тем не менее никто не ожидал, что противостояние затянется надолго. Раоден слышал, что говорят о нем люди. Они ожидают, что лорд Дух найдет способ привлечь Шаор на свою сторону, как он поступил с Аанденом и Каратой.

По приближении к часовне принца затошнило — боль дюжины синяков и царапин нахлынула разом и не желала отступать. Казалось, тело охватило пламя, и плоть, и кости, заодно с ними и душа, плавятся в невыносимом огне.

— Я подвел вас, — еле слышно прошептал он.

Галладон покачал головой.

— Не всегда задуманное удается с первой попытки. Коло? Ты справишься. Ты и так добился большего, чем я ожидал.

«Мне везло, как дураку», — горестно подумал принц, а его тело ломала настырная боль.

— Сюл, — спросил Галладон, с тревогой вглядываясь в друга, — ты в порядке?

«Нельзя сдаваться. Я нужен им сильным». С внутренним стоном Раоден подавил терзающую его боль и выдавил вялую улыбку.

— Все хорошо.

— Я тебя таким никогда не видел, сюл.

Раодену пришлось прислониться к ближайшей стене.

— Со мной все будет в порядке. Просто задумался, что нам делать с Шаор. Договориться не получится, а взять ее банду силой…

— Ты что-нибудь придумаешь. — Ради друга дьюл поступился даже своим мрачным взглядом на жизнь.

«Или мы все умрем. — Пальцы принца, цеплявшиеся за стену, сжимались все сильнее. — И на сей раз — окончательно».

Раоден со вздохом оттолкнулся от опоры. Он только сейчас заметил, что от его хватки начал крошиться камень. Принц удивленно оглядел стену: Кахар хорошо над ней потрудился, и белый мрамор сиял под солнцем незапятнанной гладью — за исключением тех мест, где остались следы от его пальцев.

— Сильнее, чем ты думал? — с усмешкой спросил Галладон.

Принц поднял брови и провел ладонью по камню. Со стены посыпались крошки.

— Камень превращается в песок!

— Это Элантрис, — откликнулся Галладон. — Здесь все тлеет очень быстро.

— Даже мрамор?

— Все. И люди тоже.

Раоден ударил по проплешине на стене подобранным камнем; на землю посыпались осколки и крошево.

— Все это как-то связано, Галладон. Эйон Дор привязана к Элантрису, но еще она привязана к Арелону.

— Но зачем Дор творить такое? — Дьюл покрутил горловой. — Зачем разрушать город?

— Возможно, здесь виновата не Дор. Возможно, причина внезапном отсутствии Дор. Элантрис построен на магии, она — его неотъемлемая часть. Помнишь, как камни горели нугренним светом? Но стоило силе исчезнуть, город опустел, как сброшенный крабий панцирь. И камни тоже опустели.

— Как камень может опустеть? — недоверчиво спросил Галладон.

Раоден отбил кусок мрамора и раскрошил его в пальцах.

— Вот так, дружище. Этот камень так долго переполняла Дор, что после реода он ослабел. Город — и вправду огромный труп, его дух умер.

Их разговор прервало приближение запыхавшегося Мареша.

— Господин Дух! — воскликнул он еще издали.

— Что случилось? — ожидая худшего, спросил принц. — Еще одно нападение?

Мареш затряс головой, его глазах округлились от недоумения.

— Нет. Мы ничего не понимаем, господин! К нам гости.

— Кто?

Ювелир расплылся в улыбке, потом пожал плечами.

— Кажется, она принцесса.

Раоден скорчился на крыше; рядом притаился Галладон. Они выбрали это здание в качестве наблюдательного пункта с первых дней охоты за новичками. С его крыши открывался прекрасный вид на привратную площадь.

На городской стене собиралась толпа, ворота стояли открытыми. Что само по себе служило поводом для удивления: обыкновенно стражники вталкивали новичков внутрь и тут же испуганно захлопывали створки.

Но полная картина оказалась еще невероятнее. Посреди площади стояла большая, запряженная лошадьми повозка, а рядом с ней сгрудилась группа хорошо одетых мужчин. Только единственная женщина среди них, высокая блондинка с длинными волосами, не выглядела перепуганной посещением Элантриса. Девушка в гладком, зарытом коричневом платье с повязанным на правом рукаве черным шарфом стояла рядом с упряжкой, похлопывая по шее и успокаивая лошадей. Ее лицо отличалось резкими чертами и острым взглядом; она рассматривала грязную, затянутую слизью площадь и что-то прикидывала. Раоден шумно выдохнул.

— Я ее видел только через сеонов, — прошептал он. — Я не подозревал, насколько она красива.

— Ты ее знаешь, сюл? — удивленно уточнил Галладон.

— Кажется… Мы женаты. Это Сарин, дочь теоданского короля Эвентио.

— Что она здесь делает?

— Важнее выяснить, что она здесь делает бок о бок с дюжиной знатнейших дворян Арелона. Тот пожилой мужчина рядом с ней — герцог Телри, и многие считают его самой влиятельной персоной королевства, после Йадона.

Дьюл согласно кивнул.

— Тогда я могу предположить, что молодой джиндосец — барон Шуден с Кайской плантации?

Принц улыбнулся.

— Я думал, что ты всего лишь простой фермер.

— Караванный тракт Шудена проходит точно посредине Дюладела. Не найти такого дьюла, который бы не слышал его имени.

— А-а-а, — только и смог протянуть Раоден. — Нас также посетили граф Эхан и граф Иондел. И что, во имя Доми, затеяла эта женщина?

Как будто услыхав его вопрос, принцесса Сарин закончила созерцание Элантриса. Она повернулась и направилась к задку повозки, отогнав нервничающих дворян нетерпеливым взмахом руки. Девушка сдернула наброшенную на повозку ткань, явив ее содержимое.

Повозка ломилась от всевозможной снеди.

— Идос Доми! — выругался Раоден. — Галладон, нам грозит беда.

Дьюл недовольно повернулся к нему; его глаза горели голодным огнем.

— О чем ты говоришь, сюл? Я вижу пищу, а интуиция мне подсказывает, что принцесса привезла ее для нас! Что тебе не нравится?

— Она, должно быть, решила устроить Кручину вдовы. Только иностранка могла додуматься прийти в Элантрис.

— Сюл — тут же посерьезнел Галладон, — скажи мне, о чем ты думаешь.

— Она пришла не вовремя. Наши люди только-только ощутили независимость, задумались о будущем и начали забывать боль. Стоит накормить их до отвала, и они забудут обо всех планах. Ненадолго они насытятся, но Кручина длится всего несколько недель. А после этого снова вернутся боль, голод и жалость к себе. Моя принцесса своим приходом уничтожит все наши труды.

— Ты прав, — осознал дьюл. — Я почти забыл о голоде, пока не увидел еду.

Раоден в ответ застонал.

— Что еще?

— Что будет, когда о еде прослышит Шаор? Ее люди набросятся на тележку, как стая волков! Я даже представить боюсь, что случится, если кто-то из них убьет дворянина. Мой отец терпит элантрийцев только потому, что давно выбросил их существование из головы. Но стоит одному из нас напасть на дворянина, и король вполне может решить уничтожить город одним махом.

Из переулков вокруг площади начали появляться люди. Громилы Шаор не показывались; пока подходили вымотанные, усталые от жизни элантрийцы, которые до сих пор жили на улицах сами по себе. С течением времени многие прибились к общине, но сейчас, с появлением доступной для всех пищи, ему ни за что не собрать остальных. Они продолжат привычное существование без смысла и цели, заблудившись в лабиринте боли и проклятий.

— Ох, милая моя принцесса, — вздохнул Раоден. — Ты хочешь помочь, но раздать этим людям еду — худшее, что ты могла придумать.

Марещ поджидал их у подножия лестницы.

— Вы ее видели? — нетерпеливо спросил ювелир.

— Видели, — нехотя ответил принц.

— Чего она хочет?

Не успел Раоден раскрыть рот, как над площадью разнесся уверенный женский голос:

— Я хочу говорить с властителями этого города — они называют себя Аанден, Карата и Шаор. Позовите их сюда.

— Как?.. — вырвалось у принца.

— Поразительная осведомленность, — заметил Мареш.

— Вот только сведения немного устарели, — добавил Галладон.

Раоден заскрипел зубами, ломая голову над новой проблемой.

— Мареш, пошли гонца к Карате. Пусть встретит нас около университета.

— Да, господин. — Ювелир взмахом подозвал ближайшего мальчишку.

— И пусть Саолин приведет на площадь половину своего отряда. Ему придется приглядывать за бандой Шаор.

— Я могу сам их позвать, господин, — предложил вечно горящий желанием услужить мастер.

— Нет. Ты у нас будешь изображать Аандена.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Иондел и Шуден оба настояли на том, чтобы сопровождать принцессу. Старый граф не спускал руки с рукояти меча (он всегда носил на поясе клинок, несмотря на мнение арелонского двора об оружии) и рассматривал и провожатого, и эскорт из элантрийских гвардейцев с равной долей подозрительности. В свою очередь, гвардейцы изо всех сил притворялись невозмутимыми, как будто посещение Элантриса считалось в их среде ежедневной прогулкой. Но Сарин прекрасно ощущала их страх.

Поначалу все до единого воспротивились ее плану. Казалось немыслимым, чтобы принцесса отправилась в недра Элантриса на встречу с тамошними самозваными правителями. Сарин же упорствовала в желании наглядно доказать, что древний город не представляет опасности. А если начать дрожать при первом посещении, то как потом уговорить дворян войти в элантрийские ворота?

— Мы почти пришли, — раздался голос провожатого.

Высокий стройный мужчина пришелся бы вровень с Сарин, будь на ней сегодня каблуки. Серые пятна на его лице казались более светлыми, чем у прочих элантрийцев, но то ли он отличался более бледной кожей, то ли попал в проклятый город недавно — принцесса не знала. До шаода его овальное лицо могло бы считаться симпатичным, и он явно не принадлежал к простонародью: его походка и осанка выдавали привычку гордо держать себя. Хотя он исполнял роль простого посланца, Сарин решила, что провожатый — один из доверенных помощников элантрийских главарей.

— Как тебя зовут? — нейтральным тоном спросила она.

Он принадлежал к одной из трех банд, которые, по сведениям Эйша, правили городом на правах захватчиков и насильно подчиняли своей власти новичков.

Он ответил не сразу.

— Меня называют Духом, — наконец произнес он.

«Подходящее имя, — подумала принцесса, — для человека, от которого остался только призрак былого».

Они приближались к стене большого здания; по словам Духа, в нем когда-то размещался университет. Сарин критически оглядела постройку. Как и весь город, ее покрывала все та же странная буро-зеленая слизь, и хотя в лучшие времена университет выглядел величественно, сейчас он сливался с прочими развалинами. Их провожатый вошел внутрь, а принцесса замялась перед дверьми. Ее не отпускало подозрение, что верхний этаж вот-вот рухнет им на голову.

Она обменялась взглядами с Ионделом. Граф тревожно оглядывался и задумчиво потирал подбородок. Наконец он передернул плечами и кивнул. Казалось, он пришел к той же мысли: «Не отступать же, если мы зашли так далеко».

Так что, стараясь не обращать внимания на просевший потолок, Сарин проследовала внутрь во главе сгрудившейся вокруг нее свиты из друзей и охраны. К счастью, в глубь здания их не повели. У дальней стены первой же комнаты ожидала группа элантрийцев, чьи темнокожие лица почти сливались с погруженной в полумрак обстановкой. Двое стояли на обломках стола, что возвышало их над остальными на несколько футов.

— Аанден? — спросила принцесса.

— И Карата, — ответила со стола вторая фигура. Сарин сразу узнала в ней женщину, хотя лысая голова и морщинистое лицо ничем не отличались от прочих. — Чего тебе от нас надо?

— Мне говорили, что вы двое — враги, — подозрительно нахмурилась Сарин.

— Недавно мы осознали выгоды сотрудничества друг с другом, — ответил Аанден. Он оказался невысоким мужчиной с осторожным взглядом и усохшим лицом, немного похожим на грызуна. Напыщенная, переполненная собственной значимостью манера держаться соответствовала ожиданиям Сарин.

— А где же Шаор?

Карата улыбнулась.

— Одна из вышеупомянутых выгод.

— Мертв?

Аанден кивнул.

— Теперь Элантрисом правим мы. Чего ты хочешь, принцесса?

Сарин замешкалась с ответом. Она собиралась сыграть на разногласиях между тремя вожаками. Перед объединенными врагами придется вести себя по-другому.

— Я хочу вас подкупить, — прямо заявила она.

Элантрийка вопросительно приподняла бровь, но коротышка возмущенно запыхтел.

— На что нам твои дары, женщина?

Сарин часто приходилось играть в подобные игры, и она распознала маску человека, непривычного к большой политике. Во время дипломатических миссий она встречала похожих людей дюжинами — и они чертовски ей надоели.

— Послушай, — произнесла принцесса. — Будем откровенны — вряд ли вы умеете вести переговоры, так что не станем тратить время. Я хочу принести элантрийцам еду, а вы собираетесь помешать мне, потому что такой дар ослабит ваше влияние в городе. Сейчас вы наверняка пытаетесь придумать, как взять в свои руки контроль над тем, кто получит мои приношения, а кто нет.

Мужчина заерзал, и Сарин улыбнулась.

— Поэтому я и собираюсь дать вам взятку. Что вы хотите за то, чтобы беспрепятственно пустить жителей к нашим дарам?

Аанден выпучил глаза, не зная, что сказать. А вот элантрийка ответила без раздумий:

— У тебя есть на чем записать наши требования?

— Есть. — Принцесса жестом приказала Шудену достать бумагу и угольный карандаш.

Список оказался пространным, гораздо длиннее, чем ожидала Сарин, и включал в себя множество странных вещей. Девушка думала, что главари потребуют оружие или золото. Но выдвинутые Каратой требования начинались тканью, потом перечисляли несколько сортов зерна, обработанные листы железа, доски, солому и заканчивались маслом. Вывод становился ясен: власть в Элантрисе основывалась не на силе или богатстве, но на предметах жизненной необходимости.

Сарин без пререканий согласилась с требованиями. Если бы она имела дело с одним Аанденом, принцесса бы оспорила количество, но Карата производила впечатление прямолинейной, несгибаемой женщины, которая вряд ли терпеливо отнесется к попытке поторговаться.

— Это все? — спросила Сарин, пока джиндоский барон записывал последнюю просьбу.

— На несколько дней хватит, — ответила элантрийка.

Принцесса презрительно посмотрела на нее.

— Прекрасно. Но я выдвигаю одно условие. Вы никому не запретите приходить на площадь. Правьте как тираны, если вам так угодно, но пусть люди страдают с набитыми желудками.

— Даю слово, — заверила ее Карата. — Я никого не стану удерживать.

Сарин кивнула, давая понять, что встреча закончена. Карата выделила провожатого на обратный путь — на этот раз им оказался не Дух. Он остался позади и, когда принцесса кидала здание, как раз приближался к двум самозванцам.

— Я хорошо сыграл, господин? — спросил Мареш.

— Прекрасно, — ответил принц, с удовлетворением наблюдая за удаляющейся девушкой.

Ювелир смущенно заулыбался.

— Я старался, господин. У меня мало опыта в актерском мастерстве, но думаю, что мне удалось изобразить решительного, внушающего страх правителя.

Раоден поймал взгляд Караты: обычно хмурая женщина изо всех сил сдерживала смех. Склонный к напыщенности мастер сыграл великолепно — он не был ни решительным, ни грозным. Люди за стенами Элантриса считали город местом угнетения, над которым властвуют жестокие, вороватые главари. Мареш и Карата показали именно то, чего ожидали принцесса и ее свита.

— Она что-то заподозрила, сюл, — заметил Галладон, выходя из затененного угла комнаты.

— Но ей не догадаться, что именно, — откликнулся принц. — Пусть она лучше подозревает, что Аанден с Каратой пытаются ее обмануть, — это не принесет нам вреда.

Дьюл покачал головой; мутный свет заиграл на его лысине.

— Но зачем? Почему ты не хочешь показать ей часовню; показать, кто мы на самом деле?

— Я бы не против, дружище. Но мы никому не должны открывать наш секрет. Арелонцы терпят Элантрис потому, что его жители — жалкие калеки. Стоит им прознать, что мы пытаемся построить крепкое общество, и их страхи снова оживут. Одно дело терпеть кучку стонущих прокаженных, но город, населенный организованными монстрами, — это совсем другое.

Карата молча кивнула. Вечный скептик Галладон покачал головой, не зная, что и думать.

— В любом случае, она очень решительно настроена. Коло? — в конце концов произнес он.

— Это уж точно, — согласился принц. С улыбкой он добавил: — И кажется, я ей не понравился.

— Она думает, что ты — лакей при одном из главарей, — заметила Карата. — Чему тут нравиться?

— Верно. И все же, на мой взгляд, следует добавить к соглашению пункт, где говорится, что я буду присматривать за раздачами. Принцесса производит впечатление человека, который ничего не делает попусту, и неизвестно, что толкнуло ее на решение провести Кручину здесь, в Элантрисе. Нам следует не спускать с нее глаз.

— Вроде все прошло неплохо, — произнес Иондел. Он наблюдал, как исчезает в дебрях Элантриса их провожатый.

— Вы легко отделались, — согласился Шуден. — Затребованные ими вещи можно найти без лишних хлопот.

Сарин кивнула и рассеянно погладила борт тележки.

— Ненавижу иметь дело с такими людьми.

— Возможно, вы судите их слишком строго, — сказал молодой барон. — Они показались мне не тиранами, а скорее людьми, которые стараются выжить в трудной ситуации.

Принцесса покачала головой.

— Вам следовало слышать, что рассказывал о городе Эйш. Часовые говорят, что когда приводят новичка, банды бросаются на него, как акулы. Та немногая снедь, что попадает в город, отбирается главарями, а остальных заставляют существовать на грани голодной смерти.

Шуден приподнял брови и оглядел солдат элантрийской гвардии. Они лениво облокотились на копья и с интересом наблюдали, как дворяне разгружают повозку.

— Ладно, — признала принцесса. Она залезла в повозку и протянула джиндосцу ящик с овощами. — Возможно, на их слова не стоит полагаться, но доказательство находится перед нашими глазами. — Она указала на толпящихся в переулках истощенных людей. — Поглядите в их пустые глаза и испуганные лица. Они живут в страхе, Шуден. я видела таких же крестьян во Фьердене, Хровелле и других местах. Я знаю, как выглядят угнетенные.

— Не спорю, — согласился барон, принимая ящик. — Но главари выглядят не лучше. Может статься, они не угнетатели, а такие же угнетенные.

— Госпожа, — вмешался Иондел, когда Сарин подняла второй ящик, — будьте добры спуститься с повозки и позволить нам заняться разгрузкой. Вам не пристало заниматься тяжелой работой!

— Со мной ничего не случится. — Принцесса передала ему ящик. — Я не зря отправилась в Элантрис без слуг; я хочу, чтобы все приняли участие в деле. Включая вас, милорд, — добавила она и кивком указала на Эхана, который отдыхал в тени у ворот.

Толстый граф вздохнул, поднялся и вышел на солнечный свет. Для ранней весны день выдался неожиданно теплый, и солнце палило нещадно, но даже его жар не мог высушить вездесущую элантрийскую слизь.

— Надеюсь, вы по достоинству оцените мою жертву, Сарин, — пробормотал Эхан. — Здешняя грязь безвозвратно испортила мой плащ.

— Так вам и надо, — ответила девушка, поднимая ящик с вареным картофелем. — Я советовала одеться попроще.

— У меня нет чего-то попроще, дорогая. — Граф с надутым видом принял из ее рук ящик.

— Ты хочешь сказать, что та мантия на свадьбе Неодена стоила денег? — со смехом спросил приблизившийся Роэйл. — Я даже не знал, что в природе существует подобный оттенок оранжевого.

Граф молча осклабился и потащил свою ношу к переду повозки. Сарин не делала попыток приставить Ройэла к разгрузке, да тот и не выражал желания помочь. Несколько дней назад кто-то из придворных заметил, что пожилой герцог прихрамывает, и двор охватила волна сплетен. В большинстве они сводились к тому, что Ройэл упал, вставая с кровати. Подвижность и живая натура герцога порой заставляли окружающих забыть о его возрасте.

Сарин втянулась в работу, передавая в протянутые руки ящики, и не заметила, когда к помощникам присоединился еще один. Она потянулась за остатками провизии, и ее взгляд упал на готового принять тяжесть человека. Принцесса от удивления едва не уронила ящик.

— Ты?! — вырвалось у нее изумленное восклицание.

Представившийся Духом элантриец улыбнулся и перехватил из ее рук груз.

— Я все гадал, когда же вы меня заметите.

— И как долго?..

— Около десяти минут. Я пришел как раз к началу разгрузки.

Дух отошел и поставил ящик в штабель к остальным. Сарин осталась онемело стоять на задке повозки; должно быть, ее смутила темная кожа, и она приняла его за Шудена.

Многозначительное покашливание вывело принцессу из оцепенения: Иондел ожидал следующего ящика. Она поспешно вернулась к работе.

— Как он здесь оказался? — спросила Сарин, опуская ящик в протянутые руки Иондела.

— Он утверждает, что господин приказал ему наблюдать за раздачей. Судя по всему, Аанден доверяет вам не больше, чем вы ему.

Сарин выгрузила два последних ящика и спрыгнула на землю, но поскользнулась на склизких булыжниках, вскрикнула и замахала руками, пытаясь восстановить равновесие.

От падения ее спасла пара сомкнувшихся на талии сильных рук.

— Осторожнее, — предупредил Дух. — К ходьбе по элантрийским мостовым надо привыкнуть.

Принцесса вырвалась из его объятия.

— Благодарю, — пробормотала она неприязненным тоном. Дух вопросительно приподнял бровь и отошел к группке арелонских лордов. Сарин вздохнула, потирая локоть: его прикосновение оказалось удивительно нежным. Она встряхнула головой, чтобы рассеять игру воображения; впереди ждали более важные дела. Элантрийцы не решались подойти к повозке. Почти полсотни жителей сгрудились в закоулках, подобно стае пугливых птиц. Некоторые казались совсем детьми, но большинство принадлежали к одному и тому же неопределенному возрасту, морщинистые лица делали всех похожими на старого герцога Ройэла. И никто не сделал ни шага к ящикам с едой.

— Почему они не подходят? — непонимающе спросила Сарин.

— Они боятся, — ответил Дух. — И не верят своим глазам. Такое количество съестного кажется им миражом, жестоким обманом, который сотни раз преподносило им воображение.

Он говорил мягко, и принцессе слышалось в его голосе сочувствие. Он совсем не походил на тирана-самодура.

Дух нагнулся и выбрал из одного из ящиков репку. Бережно поднял на ладони и смотрел на нее, как будто не верил в существование подобного чуда. В его глазах полыхал голодный огонь, как у человека, который не наедался досыта уже много недель. Сарин пронзила мысль, что этого элантрийца голод мучает наравне с прочими, несмотря на привилегированное положение. И он только что терпеливо помогал разгружать дюжину ящиков с едой.

Дух наконец поднес репу ко рту и откусил кусочек. Сочная мякоть захрустела на зубах, и Сарин четко представила себе терпкий, горьковатый вкус. Но судя по блаженному выражению на лице, элантриец в жизни не пробовал ничего вкуснее.

Его пример придал храбрости остальным, и голодная толпа ринулась вперед. Гвардейцы вскинулись, моментально окружили Сарин со свитой и угрожающе ощетинились пиками.

— Оставьте у ящиков свободное место, — приказала принцесса.

Солдаты расступились. Жители подходили поодиночке, а Сарин с придворными стояли за ящиками и клали в боязливые руки еду. Даже Эхан перестал ворчать, отмеряя продукты в суровом молчании. Принцесса видела, как он отдал мешочек маленькой девочке с лысой головой, чьи губы пересекали морщины. Девочка заулыбалась с невинной радостью и убежала; Эхан на мгновение замер, потом продолжил работу.

«Получается», — с облегчением пронеслось в голове у Сарин. Если даже толстого графа тронула судьба элантрийцев, то у нее есть надежда открыть глаза всему двору.

Пока они работали, принцесса заметила, что Дух держится в хвосте толпы. Он наблюдал за ней, задумчиво взявшись за подбородок, и казался озабоченным. Но почему? Что его тревожило? Заглянув ему в глаза, Сарин открыла для себя правду. Перед ней стоял не лакей. Он был одним из главарей, но по какой-то причине решил скрыть свое положение.

Так что девушка поступила так же, как всегда, когда от нее что-то скрывали. Она попыталась разузнать секрет самостоятельно.

— С ним что-то не так, Эйш, — заявила Сарин.

Они стояли на подъездной дорожке и наблюдали, как пустая повозка отъезжает от дворца. Не верилось, что после тяжкой работы удалось раздать еды только на три обеда. Завтра к полудню она закончится, если, конечно, ее не съели уже сейчас.

— С кем, госпожа?

Сеон наблюдал за раздачей провизии со стены, бок о бок с Йадоном. Конечно, он рвался сопровождать принцессу, но она ему настрого запретила. Эйш оставался ее главным источником информации об Элантрисе и его правителях, и Сарин не хотела, чтобы их видели вместе.

— С нашим провожатым, — пояснила девушка и медленно двинулась по завешенному гобеленами проходу королевского дворца. По ее мнению, Йадон чересчур увлекался гобеленами.

— Человеком по имени Дух?

Сарин кивнула.

— Он делал вид, что выполняет приказы повелителя, но он отнюдь не слуга. Во время переговоров Аанден постоянно поглядывал на него, как будто ожидая подтверждения. Как ты считаешь, могли мы ошибиться с главарями?

— Возможно, госпожа, — признал сеон. — Но элантрийцы, с которыми я разговаривал, назвали их без запинки. Я слышал имена Караты, Аандена и Шаора десятки раз. Никто не упоминал о Духе.

— Давно ты с ними разговаривал в последний раз?

— Сейчас меня больше интересует элантрийская гвардия.

Эйш отплыл в сторону, давая дорогу бегущему гонцу.

Люди обычно относились к сеонам настолько равнодушно, что любой слуга на его месте давно бы обиделся. Эйш не жаловался и даже не запнулся.

— Элантрийцы не выражали желания говорить о них, оспожа, только называли имена; а вот гвардейцы не стесняются во мнениях. Им нечем заняться, разве что только наблюдать за городом. Я приложил их рассказы к узнанным именам и все пересказал вам.

Сарин замедлила шаг и прислонилась к мраморной колонне.

— Он что-то скрывает.

— О, горе, — проворчал сеон. — Госпожа, вам не кажется, что вы слишком много на себя взвалили? Вы решили схватиться с джьерном, освободить придворных дам от мужского владычества, спасти финансовое положение Арелона и накормить элантрийцев. Может, стоит оставить обман этого человека нераскрытым?

— Ты прав, — согласилась принцесса. — У меня и так много дел, чтобы тратить время на Духа. Поэтому им займешься ты.

Эйш вздохнул.

— Возвращайся в город, — продолжала Сарин. — Не думаю, что тебе придется забираться вглубь: многие элантрийцы шатаются неподалеку от привратной площади. Расспроси о Духе и посмотри, сможешь ли узнать побольше о перемирии между Каратой и Аанденом.

— Хорошо, госпожа.

— Я начинаю сомневаться, вдруг мы составили об Элантрисе неверное представление?

— Не знаю, госпожа. Это жестокое место. Я лично видел несколько страшных случаев и наблюдал за последствиями многих других. Каждый житель страдает от каких-то ран, и, судя по их стонам, ранения очень серьезные. Должно быть, они постоянно сражаются друг с другом.

Принцесса рассеянно кивнула. Она никак не могла выбросить из головы Духа и то, что он ни капли не походил на жестокого варвара. Он помог дворянам чувствовать себя свободнее, влился в беседу, как будто над ним не висело проклятие и вовсе не они заперли его в городе. Под конец он почти начал нравиться принцессе, хотя она беспокоилась, что Дух всего лишь играет с ней.

Так что Сарин постаралась держаться равнодушно и даже с холодком, напоминая себе, что многие тираны и убийцы на первый взгляд кажутся дружелюбными. Но сердце подсказывало ей, что Дух ведет себя искренне. Он что-то скрывал — как и все мужчины, — но он действительно желал помочь Элантрису. И по неизвестной причине его волновало, какое мнение составит о нем Сарин.

Подходя наконец к своим комнатам, принцесса убедила себя, что ее нисколько не заботит, какое Дух составил о ней впечатление.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На ярком солнечном свете Хратен страдал от жары под тяжестью алого доспеха. Его утешало сознание того, как внушительно он должен выглядеть, возвышаясь в лучах солнца на элантрийской стене. Хотя никто не глядел в его сторону; все внимание приковывала высокая теоданская принцесса, которая раздавала пищу.

Намерение Сарин войти в Элантрис переполошило город, а последующее разрешение короля поразило жителей Каи еще больше. С раннего утра стены Элантриса наполнились людьми, и теперь дворяне и купцы сгрудились у парапета. Их лица светились азартным возбуждением, как у зрителей свордийской битвы с акулами; они нависали над ограждением, стремясь оказаться поближе к месту ожидаемой трагедии. Общее мнение заключалось в том, что элантрийские дикари разорвут принцессу на кусочки в первую же минуту, а потом позавтракают ею на месте.

Хратен обреченно наблюдал, как чудовища Элантриса послушно подходят к повозке, не трогая даже солдат, а тем более принцессу. Демоны отказывались подарить собравшимся кровавое зрелище, и на лицах толпы начало проглядывать разочарование. Теоданка сделала мастерский ход, пройдясь беспощадной косой правды по тщательно взращенным Хратеном росткам. Теперь, когда личные придворные Сарин доказали свою отвагу и вошли в Элантрис, гордость заставит остальных последовать их примеру. Ненависть к элантрийцам испарится; люди не в состоянии ненавидеть то, что вызывает жалость.

Как только стало очевидным, что принцессе ничто не угрожает, толпа потеряла к зрелищу интерес и недовольно дребезжащим ручьем потекла вниз по длинным лестницам. Хратен присоединился к исходу и, оказавшись у подножия, повернул к центру Каи, где находилась дереитская часовня. По дороге с ним поравнялась карета. Верховный жрец узнал эйон на ее боку — эйон Рии.

Карета остановилась, и дверца распахнулась. Джьерн замешкался, но все же забрался внутрь и уселся напротив герцога Телри.

Герцог излучал недовольство.

— Я предупреждал тебя об этой женщине. Теперь люди уже ни за что не станут ненавидеть Элантрис, а если они не питают ненависти к Элантрису, они не питают ненависти к Шу-Корат.

Хратен махнул рукой.

— Усилия девчонки не принесут успеха.

— Не вижу, почему бы и нет.

— Как долго она будет этим заниматься? — спросил джьерн. — Пару недель, в лучшем случае месяц? Сейчас ее похождения в диковинку, но очень скоро перестанут всех удивлять. Я сомневаюсь, что в будущем многие дворяне согласятся ее сопровождать, даже если она станет упорствовать в продолжении раздач.

— Но ущерб уже причинен, — настойчиво заметил Телри.

— Едва ли. Лорд Телри, я прибыл в Арелон всего несколько недель назад. Да, эта женщина доставляет нам некоторые хлопоты, но в итоге ее усилия пойдут прахом. Мы с вами знаем, что дворянство крайне непостоянно. Как скоро они забудут, что когда-то посетили Элантрис?

Герцог не желал успокаиваться.

— К тому же, — продолжал жрец, переходя к другой тактике, — мои хлопоты с Элантрисом — всего лишь малая толика общего плана. Неустойчивость трона, позор, который придется претерпеть королю при подсчете доходов, — вот наши основные козыри.

— Недавно Йадон заключил новую сделку с Теодом, — сообщил герцог.

— Никакой сделки не хватит на покрытие его потерь. Его состояние подорвано. Дворянство не потерпит короля, который требует, чтобы они жили в достатке, но не в состоянии выполнить свое требование сам.

Вскоре мы распространим слухи о печальном положении королевских финансов. Большинство из наиболее знатных аристократов сами занимаются торговлей и найдут способ разузнать о делах соперника. Стоит им обнаружить, в каком капкане оказался Йадон, тут же по всей стране разнесутся жалобы.

— Жалобы не возведут меня на трон.

— Вы еще удивитесь. К тому же одновременно со слухами мы станем намекать, что, если вы займете трон, Арелон получит выгоднейший торговый союз с Востоком. Я обеспечу необходимые для подтверждения документы. Деньги польются рекой, а ведь Йадону ни разу не удалось так размахнуться. Ваш народ знает, что Арелон находится на грани краха; теперь он узнает, что только Фьерден поможет из него выбраться.

Телри задумчиво кивнул.

«Да, герцог, — вздохнул про себя Хратен. — Про деньги вы понимаете. Если нам не удастся переманить на свою сторону дворянство, мы всегда можем его купить».

По правде говоря, исход представлялся далеко не таким однозначным, как хотелось бы джьерну, но его объяснение успокоит Телри, пока жрец займется другими делами. Как только станет известно, что король разорен, а Телри богаче прежнего, дополнительное давление на правительство поспособствует безболезненному, хотя и внезапному, переходу власти в нужные руки.

Принцесса вступила в борьбу не с тем заговором. Пускай радуется собственному уму и проницательности; трон Иадона падет, сколько еды ни раздавай элантрийцам.

— Я тебя предупреждаю, — внезапно выпалил Телри. — Не вздумай считать меня дереитской пешкой! Я не противлюсь твоим советам потому, что ты сдержал обещание покрыть расходы. Но я не собираюсь идти у тебя на поводу.

— Я и не помышлял ни о чем подобном, милорд, — смиренно заверил джьерн.

Герцог кивнул и приказал кучеру остановить карету. Они не проехали и половины пути до часовни.

— Мой особняк вон там, — небрежно заметил Телри, махнув рукой в сторону боковой улицы. — Ты можешь пройтись пешком до своей церкви.

Хратен сжал зубы: когда-нибудь надменному придворному придется научиться уважать представителей Дерети. Но сейчас он молча вылез из кареты. Лучше идти пешком, чем ехать в подобной компании.

— Я никогда не видел в Арелоне такого благочестия, — произнес один из жрецов.

— Согласен, — откликнулся другой. — Я прослужил в Каи больше десяти лет, и у нас ни разу не случалось более пары обращений в год.

Хратен миновал жрецов у входа в часовню. Мелкие сошки, он бы на них и не взглянул, если бы не Дилаф.

— Такого давно не случалось, — согласился арелонский жрец. — Хотя я помню времена, сразу после того, как пират Дрейк Душегуб напал на Теод, когда по Арелону прошла волна обращений.

Джьерн нахмурился. Что-то в замечании артета его насторожило. Он заставил себя не замедлить шага, но украдкой оглянулся на Дилафа. Дрейк Душегуб напал на Теод четырнадцать лет назад. Возможно, что Дилаф поделился воспоминаниями детства, но откуда ему было знать об обращениях?

Артет должен быть старше, чем поначалу решил Хратен. Намного старше. Он нарисовал перед мысленным взором лицо Дилафа, и глаза джьерна в ужасе распахнулись. При первой встрече он дал ему лет двадцать пять, но сейчас впервые разглядел намеки на куда больший возраст в лице артета. Почти незаметные черточки — жрец относился к редкой породе людей, которые казались намного моложе своих лет. «Молодой» арелонец умело изображал наивность, но разыгрываемые им интриги указывали на зрелость ума. Дилаф имел за плечами гораздо больше жизненного опыта, чем выказывал на людях. Но что это значило? Хратен покачал головой, толкнул дверь и направился к своим покоям. Пока джьерн метался, пытаясь найти подходящего и согласного принять назначение верховного артета, власть Дилафа над часовней продолжала расти. Еще трое отказались от должности. Такое поведение не могло не вызвать подозрений, и Хратен уверился, что арелонский жрец приложил руку к этим отказам.

«Он старше, чем я думал, — вернулся к недавнему откровению джьерн. — И вдобавок обладает немалым влиянием на здешних жрецов, причем довольно давно».

Дилаф утверждал, что многие из кайских последователей Дерети пришли вслед за ним из храма в южной части Арелона. Как давно попал он в Каи? При появлении Дилафа часовней руководил Фьен, но тот занимал должность очень давно.

Скорее всего, Дилаф прожил в городе много лет. И все это время он вращался среди прочих жрецов, изучал их слабые стороны и накапливал влияние. А зная истовую веру артета, следовало ожидать, что его приспешниками окажутся наиболее преданные империи и сведущие в путях Шу-Дерет.

И именно им Хратен позволил остаться в Каи после чистки. Он отослал менее рьяных, тех, кого как раз покоробило бы излишнее рвение Дилафа. Не желая того, джьерн своими руками склонил чашу весов на сторону арелонского артета.

Встревоженный, усталый джьерн уселся за стол. Неудивительно, что ему не удается найти замену главе часовни. Оставшиеся жрецы хорошо знали Дилафа и либо боялись принять звание, которое вознесет их над ним, либо их подкупили.

«Он не может запугать всех без исключения, — твердо решил Хратен. — Я продолжу поиски. В конце концов один из братьев примет назначение».

И все же его взволновал успех Дилафа. Теперь тот нависал над головой джьерна двойной угрозой. Во-первых, через клятву одива артет держал в подчинении многих из сильнейших союзников-дворян. Во-вторых, позиция Дилафа как закулисного главы церкви с каждым днем все укреплялась, отсутствие верховного артета и пользуясь тем, что Хратен все больше времени отдавал проповедям и встречам со знатью, арелонец постепенно прибирал власть к рукам.

И помимо всего прочего, помимо Кручины вдовы и махинаций Дилафа, над Хратеном нависла проблема, которую ему никак не удавалось решить. Он привык выходить победителем из сражений с внешними врагами, но внутренние колебания оказались сильнее его.

Верховный жрец покопался в столе, отыскивая небольшую книгу. Он помнил, что положил ее в один из ящиков, как всегда делал во время поездок. Она не открывалась много лет, но Хратен имел мало личных вещей, а книга никогда не обременяла его лишним грузом. После недолгих поисков он держал ее в руках. Джьерн листал пожелтевшие страницы, выискивая нужную.

«Я нашел свое место в жизни, — говорила книга. — Раньше я жил, сам не зная зачем. Теперь у меня появилась путеводная нить. Она приведет меня к славе, мои деяния запомнят надолго. Я служу империи Джаддета, и служба возвышает меня, возносит все ближе и ближе к нему. Я осознал собственную значимость».

Дереитских жрецов учили записывать духовные откровения, но Хратен не отличался особой прилежностью. Его личные записи состояли из нескольких заметок, включая только что прочитанную, которую он сделал через несколько недель после решения вступить в ряды жречества. Незадолго до того, как поступил в Дахорский монастырь.

«Что случилось с твоей верой, Хратен?»

Вопрос Омина не давал ему покоя. В его мыслях продолжал звучать шепот кораита; он требовательно вопрошал, что случилось с убеждениями верховного жреца, какая цель скрывается за его проповедями. Неужели душу Хратена разъел цинизм и он исполнял свои обязанности лишь по привычке? Неужели его проповеди превратились в состязания в логике и потеряли духовное содержание?

Он знал, что частично так и произошло. Ему нравилось оттачивать планы, нравилось противостоять противнику, и он наслаждался вызовом, который таился в обращении целого народа еретиков. Даже с помехами, творимыми Дилафом, от стоящей перед ним в Арелоне задачи у Хратена захватывало дух.

Но что случилось с мальчиком Хратеном? Куда пропала вера, та безотчетная страсть, которая когда-то переполняла его? Он едва мог ее припомнить: эта часть его жизни промелькнула быстро, и ревущее пламя веры спало до уютного тепла тлеющих углей.

Почему Хратен считал необходимым преуспеть в Арелоне? Чтобы добиться славы? Человека, которому удалось обратить Арелон, будут долго вспоминать в анналах дереитской истории. Или им двигало желание доказать свое послушание? Ведь его вел личный приказ вирна. Или же джьерн действительно считал, что обращение поможет людям? Он поставил перед собой цель обратить Арелон без бойни, подобной той, что охватила Дюладел. Но с другой стороны, вела ли его цель спасти невинные жизни или тот факт, что легкое завоевание страны являло собой более тонко проведенную операцию?

Собственная душа казалась джьерну непроглядной, как затянутая дымом комната.

Дилаф медленно прибирал кайскую церковь к рукам. Но помимо прочего Хратена беспокоило скверное предчувствие. Что, если попытки артета вытеснить его справедливы? Что, если Арелону будет лучше при Дилафе? Он не станет волноваться о лишних жизнях, унесенных кровавой революцией; он твердо уверен, что воцарение Шу-Дерет принесет здешнему народу благо, даже если обращение превратится в бойню.

Дилафа вела вера. Он истово доверял своим убеждениям. А что оставалось у Хратена?

Он не мог сказать наверняка.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Кажется, ей дополнительное питание необходимо не меньше, чем нам, — произнес Раоден, скептически разглядывая худенькую Торину.

Для посещения Элантриса дочь Эхана выбрала простое голубое платье (которое, учитывая пышные гардеробы арелонских модниц, она скорее всего одолжила у служанки), а золотисто-рыжие волосы замотала платком.

— Веди себя с ней поприветливее, — недовольно одернула его Сарин и передала Раодену следующий ящик. — Она единственная из придворных дам, кто набрался храбрости прийти сюда. Хотя подозреваю, что мне удалось ее заманить только потому, что я попросила лорда Шудена доставить ей приглашение. Если ты ее испугаешь, больше никто не осмелится.

— Конечно, ваше высочество. — Раоден вежливо поклонился.

Казалось, что неделя совместной работы несколько смягчила принцессу, но она все еще держалась с ним холодно. Отвечала на его замечания, даже поддерживала разговор, но не желала признавать его другом.

Последняя неделя совершенно выбила принца из колеи. В Элантрисе он тратил невероятные усилия на знакомство с новым и необычным окружением, а теперь его насильно вернули в прошлое. По-своему, новое мучение оказалось даже острее. Он смирился с тем, что Элантрис — источник боли, но видеть в роли мучителей своих друзей?

Как вот сейчас. Шуден поддерживал Торину под локоток и уговаривал приблизиться к раздаче. Не по годам серьезный джиндосец был одним из ближайших друзей принца, они провели вместе долгие часы, обмениваясь мыслями о проблемах Арелона. Теперь Шуден едва замечал его, и то же самое творилось с Ионделом, Киином, Ройэлом и даже Люкелом. Они дружили с симпатичным принцем Раоденом, но знать не желали отмеченное проклятием создание по имени Дух.

И все же, как ни старался, Раоден не мог обнаружить в своей душе горечи. Он не винил их за слепоту — со сморщенной коже. й и высохшим телом он сам едва узнавал себя. Длящийся изо дня в день обман мучил его гораздо сильнее. Он не мог открыться им; новость о его чудесном избавлении от смерти уничтожит Арелон. Раоден прекрасно знал, что его популярность далеко превосходила влияние отца, так что среди народа найдутся такие, что последуют за ним даже в обличье элантрийца. Гражданская война никому не принесет пользы, а при ее неудачном окончании принц вполне может оказаться на плахе.

Так что ему оставалось только держаться в тени. Если друзья узнают о его судьбе, правда не принесет им ничего, кроме горя и смятения. Внешность и голос Раодена изменились, но манеры остались прежними, так что он старался держаться подальше от тех, кто хорошо его знал, и казаться жизнерадостным и дружелюбным, но не слишком открытым.

Поэтому его притягивала Сарин. Они не знали друг друга до шаода, и рядом с ней принцу не требовалось играть чужую роль. В какой-то степени он рассматривал их новое знакомство как испытание: Раодена снедало любопытство — смогли бы они ужиться как супруги, если отбросить в сторону политическую необходимость брака.

Его первое впечатление оказалось верным. Ему нравилась принцесса. Качества, на которые письма только намекали, присутствовали в Сарин сполна. Она совсем не походила на дам при дворе отца. Сарин была сильной и упорной и не опускала глаз, когда к ней обращались мужчины, независимо от их знатности. Она раздавала приказы легко и естественно и никогда не притворялась слабой, чтобы привлечь внимание мужчины.

Тем не менее знать следовала за ней. Иондел, Шуден и даже герцог Ройэл — все прислушивались к ее суждениям и выполняли ее приказы охотнее, чем приказы Йадона, и при этом на их лицах не было недовольства. Принцесса отдавала приказания вежливо, и дворяне откликались так же непринужденно. Раодену оставалось только растерянно улыбаться. Ему потребовались годы, чтобы завоевать доверие этих людей; Сарин удалось привлечь их к себе за несколько недель.

Она поражала его силой, умом и красотой. Вот если бы ему только удалось развеять ее ненависть…

Раоден со вздохом вернулся к работе. Сегодня принцесса привела с собой новых дворян; из прежнего сопровождения оставался один Шуден. Большинство не отличались знатностью, но присутствовала и пара важных персон: например, чуть в стороне стоял герцог Телри и ленивым взглядом наблюдал за разгрузкой. Сам он участия в работе не принимал, но привел с собой слугу, который занял его место в цепочке. Судя по наросшему жирку, Телри предпочитал избегать физических нагрузок.

Раоден покачал головой — герцог никогда ему не нравился. Принц однажды попробовал приблизиться к нему и прощупать почву — посмотреть, не захочет ли тот присоединиться к оппозиции. В ответ Телри зевнул и спросил, сколько он получит за поддержку, и засмеялся, когда рассерженный Раоден повернулся к нему спиной. Принц так и не понял, стояла ли за вопросом жадность, или же транжира-придворный заранее знал, как он отреагирует на подобное требование.

Раоден повернулся к прочим дворянам. Как обычно, новички испуганно жались друг к другу и повозке, которую разгружали. Настал его черед. Он с улыбкой подошел к придворным, представился и пожал им руки — последнее было проделано в основном против их воли. Но уже через несколько минут напряженность начала спадать. Придворные убедились, что по меньшей мере один элантриец не собирается есть их живьем, а к тому же никого из прежних раздатчиков еды еще не поразил шаод, так что страх подхватить заразу уменьшался с каждым разом.

Компания вокруг повозки постепенно успокаивалась под влиянием доброжелательной болтовни Раодена. Он принял на себя задачу облегчать придворным знакомство с Элантрисом на второй день Кручины, когда стало очевидным, что среди большинства знати Сарин не обладает таким влиянием, как среди бывших приближенных принца. Не вмешайся он тогда, вторая группа посетителей так бы до сих пор и стояла столбом посреди площади. Он не получил от принцессы ни слова благодарности, но она все же слегка кивнула ему. После того дня на Раодена легла обязанность встречать ежедневно меняющуюся группу дворян.

С одной стороны, Раодена смущало, что он помогает принцессе единым махом уничтожить все вложенные им в Элантрис труды. И тем не менее устраивать грандиозный скандал он не хотел, а больше ничего сделать не мог. К тому же за сотрудничество «главарей» община получит жизненно необходимые вещи. После Кручины придется провести огромные восстановительные работы, но результаты будут того стоить. Если, конечно, он доживет до того дня.

Эта мысль безжалостно напомнила ему о боли. Она не отпускала принца ни на секунду, мучая тело и подтачивая решимость. Он перестал считать ранки и царапины, но чувствовал все до единой, как будто каждая имела собственное имя и причиняла отдельное, не похожее на другие мучение. Насколько он мог судить, его боль копилась гораздо быстрее, чем у обычных элантрийцев. Царапина на предплечье саднила как глубокий порез во всю руку до кончиков пальцев, а ушибленный палец отдавался сполохами боли в колене. Как будто Раоден пробыл в Элантрисе целый год, а не месяц.

Или же его боль не была сильнее. Может, он всего лишь слабее остальных. Но в любом случае долго ему не протянуть. Через месяц, в лучшем случае — два, придет тот день, когда принц не проснется поутру, и его отнесут в Зал павших. Тогда он наконец полностью погрузится в невыносимую агонию.

Раоден отогнал грустные мысли и заставил себя раздавать еду. Работа помогала ему немного отвлечься, но боль затаилась внутри, как рыскающий в тени зверь, и высматривала момент слабости горящими от голода красными глазами.

Каждый элантриец получал маленький мешочек, наполненный разнообразной, готовой к употреблению пищей. Сегодняшняя порция походила на предыдущие, хотя Сарин удалось где-то раздобыть джиндоские кислые мелоны. Красные фрукты размером с кулак блестели в корзине у ног Раодена, невзирая на то что сезон их еще не начался. Он клал в каждый кулек по одному плоду, а за ними следовали маис, разные овощи и небольшой ломоть хлеба. Элантрийцы принимали подношения жадно, но с благодарностью. Многие, получив свою долю, тут же пятились от повозки, предпочитая забиться в укромный угол и съесть ее в одиночестве. Они никак не хотели поверить, что никто не собирается отбирать у них драгоценную пищу.

Перед Раоденом вдруг появилось знакомое лицо. Галладон кутался в привычные лохмотья, прикрытые рваным, сшитым из грязных тряпок плащом. Дьюл протянул свой мешочек, и Раоден незаметно подменил его на другой, наполненный едой в пять раз больше, чем обычная порция. Он получился таким тяжелым, что ослабленный шаодом принц едва поднял его. Галладон принял мешок, укрыл от посторонних глаз под полой плаща и тут же исчез, растворившись в толпе. Позже по очереди придут Саолин, Мареш и Карата, и каждый получит такой же мешок. Долго хранящиеся продукты отложат про запас, а остальное отнесут хоедам. Некоторые из павших радовались еде, и Раоден надеялся, что регулярное питание поможет вернуть им разум.

Пока что не помогало…

Ворота с грохотом захлопнулись, и этотзвук напомнил Раодену о его первом дне в Элантрисе. Тогда его терзала только душевная боль, и довольно терпимая. Если бы он знал, что его ожидает, принц уже тогда свернулся бы клубком рядом с хоедами на площади и отказался двигаться с места.

Он повернулся спиной к воротам. Мареш и Галладон стояли посредине площади и разглядывали несколько оставленных по приказу Сарин ящиков, которые содержали последние требования Караты.

— Ради Доми, скажите мне, что вы придумали, как нам их дотащить, — простонал Раоден, присоединяясь к друзьям. В последний раз пришлось переносить ящики в Новый Элантрис по одному, и все равно ослабленные шаодом мускулы до сих пор ныли.

— Конечно, я придумал, — гордо заявил Мареш. — Я почти уверен, что должно получиться.

Из-под кучи обломков мастер достал тонкий железный лист. Все четыре стороны слегка загибались кверху, а к одному краю крепились три веревки.

— Сани? — изумился Галладон.

— Низ покрыт смазкой, — пояснил Мареш. — Мне не удалось отыскать ни единого годного колеса, но должно получиться и так — слизь на улицах скользкая.

Галладон крякнул, проглотив ехидное замечание. Как бы медленно ни ехали сани, это все же лучше, чем множество ходок между воротами и часовней.

Как оказалось, устройство стронулось с места довольно легко. Правда, к концу путешествия смазка стерлась, а улицы сузились, и им пришлось перетаскивать сани через многочисленные рытвины и ухабы, и, конечно, тащить по чистым улицам Нового Элантриса оказалось гораздо труднее. Но в целом даже Галладон был вынужден признать, что сани сберегли уйму времени.

— Наконец он смастерил что-то полезное, — прокряхтел дьюл, когда они остановились перед часовней.

Мареш фыркнул с деланным безразличием, но Раоден видел, что его лицо осветилось улыбкой. Дьюл упрямо отказывался признать мастерство ювелира, утверждая, что не собирается раздувать его и без того непомерное самолюбие; принц неизменно отвечал, что раздуть его сильней невозможно.

— Посмотрим, что милая принцесса прислала нам на этот раз, — сказал Раоден, открывая первый ящик.

— Берегись ядовитых змей, — предупредил Галладон.

Принц рассмеялся и бросил крышку на мостовую. Ящик был набит рулонами ткани — все как на подбор режущего глаз оранжевого цвета. Дьюл ощерился.

— Сюл, это самый отвратительный цвет, что мне доводилось видеть.

— Согласен, — с улыбкой ответил Раоден.

— Кажется, ты не очень расстроился.

— Меня переполняет должное омерзение. Но меня восхищает, с какой изобретательностью принцесса пытается нам досадить.

Галладон с ворчанием придвинул поближе второй ящик, а принц оценивающе приподнял кусок ткани. Дыол был прав: такого цвета ему еще не встречалось. Обмен требованиями и товарами между Сарин и главарями превратился в своего рода игру: Мареш с Каратой часами пыхтели, чтобы предельно точно сформулировать запросы, но Сарин всегда находила лазейку и оставляла их с носом.

— Посмотри, что здесь, тебе обязательно понравится, — произнес Галладон, заглядывая во второй ящик и качая головой.

— Что там?

— Наша сталь, — пояснил он.

В прошлый раз они попросили двадцать листов стали. Сарин без промедления доставила двадцать полос металла, раскатанного так тонко, что порывом ветра их поднимало на воздух. На этот раз они запросили сталь по весу.

Галладон запустил руку в ящик и вытащил горсть гвоздей. Гнутых гвоздей.

— Здесь их тысячи.

Раоден расхохотался.

— Уверен, что мы найдем им применение.

К счастью, кузнец Ионик пока оставался среди немногих верных ему элантрийцев.

Дьюл передернул плечами и высыпал гвозди обратно в ящик. Остальные товары оказались более приемлемыми. Продукты залежавшиеся, но Карата провозгласила их съедобными. Масло при сгорании издавало противную вонь (Раоден понятия не имел, где принцессе удалось его отыскать), а ножи были острыми, но без рукоятей.

— По крайней мере она не догадалась, зачем мы просили деревянную упаковку, — произнес принц, осматривая ящики. Они смогут без труда разобрать их на доски, а крепкое дерево ценилось в Элантрисе на вес золота.

— Меня не удивит, если по ее указу их не шлифовали, чтобы нам досталось побольше заноз, — ответил Галладон. Он копался в спутанном мотке веревки, пытаясь отыскать конец. — Если судьба прочила эту женщину тебе в жены, сюл, то Доми оказал тебе милость, заслав сюда.

— Она не так уж плоха, — возразил Раоден.

Он встал, чтобы Мареш смог заняться подсчетом полученного.

— Я подумал, милорд, — сказал ювелир, — очень странно, что она изо всех сил пытается нам досадить. Почему? Неужели она не боится расторгнуть соглашение?

— Думаю, Сарин подозревает, насколько мы бессильны, — покачал головой принц. — Она выполняет наши требования, поскольку не хочет нарушать обещания, но в ее планы не входит нас осчастливить. Она знает, что мы не можем удержать людей от получения еды.

Мареш кивнул и вернулся к списку.

— Пошли, Галладон, — позвал принц, поднимая мешки с едой для хоедов. — Надо отыскать Карату.

Новый Элантрис выглядел полностью покинутым. До появления Сарин там жило более сотни человек. Теперь их осталось около двадцати, не считая детей и хоедов. Остались в основном новички, вроде Саолина и Мареша, которых в свое время «спас» Раоден. Они не знали другой жизни и страшились покинуть ставший привычным квартал. Остальные, кто забрел в Новый Элантрис во время скитаний по городу, не испытывали глубокой приверженности делу Раодена и ушли, как только Сарин предложила им что-то получше. Теперь они слонялись по улицам у ворот, ожидая ее следующего прихода.

— Грустно. Коло? — Галладон рассматривал вылизанные до блеска пустые дома.

— Да, — согласился принц. — Мы неплохо начали, но нас хватило всего на неделю.

— Не все потеряно, сюл. Они вернутся.

— Мы старались снова сделать из них людей, а они оставили все, чему научились. Теперь они с распахнутым в ожидании ртом сидят у ворот; не знаю, понимает ли Сарин, что ее рассчитанные на три кормления свертки съедаются за несколько минут. Принцесса пытается утолить элантрийский голод, но люди проглатывают еду так быстро, что несколько часов их мутит, а остаток дня снова мучаются от голода. Тело элантрийца работает не так, как тело обычного человека.

— Ты сам говорил, что голод — иллюзия, созданная нашим умом. Мы не нуждаемся в пище, нас поддерживает Дор.

Раоден кивнул.

— По крайней мере, мы не лопаемся по швам. Поначалу принц боялся, что желудки элантрийцев не выдержат обилия пищи. К счастью, оказалось, что, когда желудок наполняется, пищеварительная система начинает работать. Как и мышцы, внутренние органы еще откликались на внешние возбудители.

На одной из улиц Нового Элантриса друзья встретили Кахара. Тот с довольным видом отскребал стену новой щеткой, которую они заказали для него у принцессы. Лицо старика выражало спокойное умиротворение, как будто он и не заметил, что помощники его покинули. При их приближении Кахар кинул на принца недовольный взгляд.

— Почему милорд не переоделся?

Раоден глянул на свои лохмотья.

— Я еще не успел, Кахар.

— Госпожа Маа трудилась, чтобы сшить вам достойное платье! — укоризненно заметил уборщик.

— Хорошо, — улыбнулся принц. — Ты видел Карату?

— Она в Зале павших, господин, с хоедами.

Принц с Галладоном последовали замечанию Кахара и переоделись, прежде чем отправиться в Зал. Раоден радовался, что послушался старика. Он забыл, какое блаженство способна подарить чистая новая одежда, не пропитанная запахами отбросов и не покрытая слоем слизи. Однако цвет оставлял желать лучшего — Сарин постаралась от души.

Принц оглядел себя в небольшой пластине отполированной стали. Желтая рубашка пестрела синими полосками, штаны были ярко-красными, а жилет — салатным. В целом он походил на тропическую птицу. Его утешало только то, что Галладон выглядел еще хуже.

Высокий темнокожий дьюл обреченно смотрел на приготовленные для него одежды в розовых и светло-зеленых тонах.

— Почему такой кислый вид? — со смехом спросил принц. — Разве дьюлы не любят яркие цвета?

— Аристократия — граждане и республиканцы — может, и любит. А я фермер, и розовый мне не к лицу. Коло? — Тут он прищурился и оглядел Раодена. — Если ты заикнешься, что я похож на фрукт катари, я тебя задушу твоей же рубашкой.

Раоден подавил смешок.

— Когда-нибудь я найду учителя, который убеждал меня, что все дьюлы отличаются ровным, добродушным нравом, и запру его наедине с тобой на неделю-другую.

Галладон крякнул, не удостоив его ответом.

— Пошли. — Принц направился к черному ходу.

Они нашли Карату у Зала павших. Она держала в руке иглу с нитью, а перед ней сидел Саолин. Его закатанный рукав обнажал длинный, глубокий порез на руке; хотя крови видно не было, края пореза казались темными и влажными. Игла без остановки двигалась в умелых руках Караты.

— Что случилось? — вырвалось у принца.

Солдат смущенно обернулся. Он ничем не выказывал боли, но порез был так глубок, что обычный человек давно потерял бы сознание от шока и потери крови.

— Я поскользнулся, господин, и меня ранили.

Раоден недовольно оглядел рану. Отряд Саолина почти не поредел: он состоял из серьезных мужчин, тех, кто не спешил бежать от ответственности. Но он никогда не отличался многочисленностью, а сейчас людей едва хватало для наблюдения за улицами, ведущими от логова Шаор к привратной площади. Каждый день, пока элантрийцы объедались приношениями Сарин, Саолин и его люди вели неравную битву, не давая безумцам Шаор прорваться к воротам. Иногда до площади доносились боевые завывания громил.

— Мне очень жаль, — произнес принц; не отрывая взгляда от мелькания иглы.

— Ничего страшного, господин, — храбро ответил воин.

Но рана казалась гораздо хуже старых, к тому же она пришлась на руку, в которой он держал меч.

— Милорд… — начал он, но запнулся и отвел глаза…

— Что?

— Мы потеряли еще одного воина. Нам едва удается их сдерживать! А без меня отряду придется туго. Ребята хорошо дерутся и теперь неплохо вооружены, но мы не сможем долго сдерживать банду.

Раоден кивнул.

— Я что-нибудь придумаю. — Саолина его слова явно обнадежили, и принца охватило чувство вины. Он продолжил: — Как ты получил порез? Я видел у них только палки и камни.

— Они меняют тактику, милорд. У некоторых появились мечи, а стоит одному из моих людей пасть, так они утаскивают его оружие.

Раоден удивленно вскинул брови:

— Правда?

— Да, господин. Это важно?

— Очень. Это означает, что люди Шаор не опустились до животного уровня, у них сохранилась способность мыслить и приспосабливаться. Их дикость — всего лишь притворство.

— Ничего себе актеры! — фыркнул Галладон.

— Ну, возможно, не совсем притворство, — поправился принц. — Они ведут себя как звери потому, что так легче забыть о боли. Есть надежда, что если предложить им другой выход, они его примут.

— Мы можем пропустить их на площадь, — предложил Саолин.

Карата закончила шов, и он закряхтел. Элантрийка знала толк в ранах — она познакомилась с мужем, когда служила лекаркой при небольшой банде наемников.

— Нет. Даже если они не тронут придворных, их убьют гвардейцы.

— А разве мы против, сюл? — В глазах Галладона вспыхнуло злое пламя.

— Ни в коем случае. Я думаю, у принцессы есть своя цель для визитов в Элантрис. Каждый день она приводит новых дворян, как будто хочет, чтобы они привыкли к городу.

— И что хорошего принесет ее затея? — впервые с момента их появления подала голос Карата.

— Пока не знаю. Но для нее это важно. А если банда Шаор нападет на дворян, они положат конец всем планам принцессы. Я пытался ей намекнуть, что не все элантрийцы тихие и послушные, но, кажется, она мне не поверила. Нам придется сдерживать громил, пока она не завершит Кручину.

— И когда это случится? — спросил Галладон.

— Одному Доми ведомо. — Раоден покачал головой. — Мне она не скажет, ее и так гложут подозрения каждый раз, когда я задаю вопросы.

— Ладно, сюл. — Дьюл многозначительно поглядел на рану Саолина. — Лучше тебе найти способ ее остановить, и поскорее. Либо так, либо готовь ее к встрече с оголодавшими маньяками. Коло?

Раоден кивнул.

Точка посередине, черта сверху и вторая черта справа — эйон Эйон, отправная точка любого эйона. Раоден продолжал рисовать, его пальцы двигались уверенно и быстро, оставляя в воздухе светящиеся линии. Он завершил квадрат вокруг центральной точки и добавил два круга. Эйон Тиа, символ путешествия.

Но принц не останавливался. Он пририсовал две длинные линии, берущие начало из углов (знак, что эйон подействует только на него), и четыре меньших эйона в стороне, чтобы определить точное расстояние, на которое хочет переместиться. Несколько черточек пересекли верх квадрата, приказывая эйону подождать, пока принц не коснется ладонью середины.

Он вычертил все фигуры с величайшей точностью — длина и толщина линий обладали крайней важностью. Даже с уточнениями эйон считался относительно простым, особенно по сравнению с невероятно запутанными символами для лечения, описанными в книге. И все же Раоден гордился успехом; у него ушло несколько дней, чтобы добиться совершенства начертания четырех эйонов, которые приказывали Тиа перенести его на десять длин его роста.

С довольной улыбкой он разглядывал светящийся узор, пока тот не вспыхнул и не пропал бесследно.

— У тебя получается гораздо лучше, сюл, — раздался за окном голос Галладона. Дьюл облокотился на подоконник и заглядывал внутрь часовни.

Раоден покачал головой.

— Мне еще многому предстоит научиться.

Дьюл пожал плечами. Он перестал убеждать Раодена, что упражняться в Эйон Дор бессмысленно. Что бы ни происходило, принц проводил несколько часов в день за вычерчиванием символов. Это занятие служило для него своего рода утешением: боль немного отступала и на ее место приходило умиротворение.

— Как наши посевы?

Галладон махнул рукой в сторону грядок. Всходы едва проклюнулись из земли, и Раоден видел, что их стебли начинают вянуть. За последнюю неделю их покинули многие из команды дьюла, и сейчас на крохотной ферме трудился только Галладон. Каждый день он ходил к колодцу за водой для полива, но много ему было не унести, да и добытое у Сарин ведро протекало.

— Пока живы, — откликнулся дьюл. — Не забудь сказать Карате, чтобы она включила в следующий запрос удобрения.

Раоден покачал головой.

— Невозможно, дружище. Королъ не должен узнать, что мы сами выращиваем пищу. Галладон сморщил в досаде нос.

— Тогда закажи навоз.

— Слишком очевидно.

— Ну тогда попроси рыбы! Утверждай, что тебе без нее жизнь не мила.

Раоден вздохнул и согласился. Надо было сразу дога--¦-¦ , * даться, что не следует разбивать огород под окнами: его совсем не прельщала перспектива дышать ароматом гниющей рыбы.

— Ты прочитал об этом эйоне в книге? — Галладон снова лениво облокотился на окно. — Что с его помощью можно сделать?

— Эйон Тиа? — переспросил принц. — Это символ перемещения. До реода такой знак мог перебросить человека из Элантриса на другой конец света. В книге говорится, что это один из самых опасных эйонов.

— Опасных?

— Нужно быть предельно точным с расстоянием. Если ты велишь ему перенести тебя на десять футов, он сделает именно так — и неважно, что там находится. Ты вполне можешь оказаться замурованным в каменной стене.

— Получается, книга тебя многому научила?

Раоден передернул плечами.

— В некоторых вещах, да. В основном в ней одни намеки. — Он пролистал том до заложенной страницы. — Как в этом случае. За десять лет до реода один иностранец привез свою парализованную жену в Элантрис. Но лекарь начертил эйон Йен слегка неточно, и вместо того, чтобы исчезнуть, символ вспыхнул и омыл бедную женщину красным светом. У нее остались темные пятна на коже, а волосы потускнели и вскоре выпали. Звучит знакомо?

Галладон заинтересованно поднял бровь.

— Женщина прожила недолго. Она бросилась с крыши с криком, что больше не в силах сносить боль.

Дьюл нахмурился.

— И в чем же ошибся лекарь?

— Он забыл одну из трех основных линий. Глупая ошибка, но она не должна была привести к такому трагичному результату. — Раоден замолк и задумчиво пробежал взглядом текст. — Похоже…

— На что, сюл?

— Получается, что эйон остался незавершенным, так?

— Коло.

— Может быть, выздоровление началось, но не дошло до конца потому, что указания получились неполными. Что, если лекарь по ошибке создал действующий эйон, который смог дотянуться до Дор, но не смог перекачать достаточно энергии, чтобы завершить начатое?

— Что ты хочешь сказать, сюл?

Глаза принца широко распахнулись.

— Мы живы, дружище!

— У нас нет сердцебиения. Мы не дышим. В нас нет крови. Я полностью с тобой согласен.

— Нет, правда! — Раоден возбужденно развивал догадку. — Разве ты не видишь: наши тела начали меняться и… застряли. Превращение началось, но что-то мешает довести его до конца, как с лечением той женщины. Дор все еще находится внутри нас, она ждет указаний и энергии, чтобы завершить превращение.

— Кажется, я перестал тебя понимать, сюл.

Раоден не слушал.

— Вот почему наши тела потеряли способность к излечению! Мы застряли в каком-то одном моменте времени, мы заморожены, как кусок льда. Боль не проходит, отому что время для нас остановилось. Волосы выпадают, а новые не растут; с началом шаода на коже появились пятна, и на этом превращение замерло.

— По мне, твои рассуждения притянуты за уши.

— Может, и так, — согласился принц. — Но я уверен, что прав. Что-то мешает Дор — я чувствую препятствие, когда рисую эйоны. Энергия пытается прорваться сквозь них, но что-то ей не дает, как будто линии эйонов не складываются в единый узор.

Раоден поглядел на друга.

— Мы живы, Галладон, и мы не прокляты. Нас просто не доделали.

— Потрясающе, сюл, — откликнулся дьюл. — Осталось догадаться почему.

Раоден кивнул. Они разгадали маленький секрет, но главная загадка — падение Элантриса — так и оставалась нетронутой.

— И все же, — дьюл отвернулся и направился обратно к грядкам, — я рад, что книга тебе помогла.

Принца посетило внезапное подозрение.

— Подожди-ка! — окликнул он друга.

Тот недоуменно повернулся.

— Тебе не интересны мои выводы, коло? — спросил Раоден. — Но ты хотел узнать, пригодилась ли книга…

— С чего бы мне из-за нее волноваться? — насупился дьюл.

— Не знаю. Но ты постоянно переживаешь из-за своего «кабинета». Никому его не показываешь, но и сам туда не ходишь. Что такого заветного таится в этих книгах?

— Ничего, — передернул плечами Галладон. — Просто хочу сохранить их в целости.

— Как ты вообще нашел ту комнату? — Теперь Раоден, как раньше Галладон, облокотился на подоконник, только изнутри. — Ты говоришь, что пробыл в Элантрисе несколько месяцев, но знаешь в нем каждый закоулок. Ты привел меня прямиком к банку, где обитает Шаор, а рынок — совсем не то место, по которому можно гулять в свое удовольствие.

Чем больше вопросов задавал принц, тем неуютнее чувствовал себя Галладон. Наконец он не выдержал:

— Может человек оставить кое-что при себе? Или тебе необходимо вытянуть из меня все?

Раоден невольно отшатнулся, удивленный внезапным порывом друга.

— Извини, — выдавил он.

Только сейчас он осознал, что любопытство заставило его накинуться на друга, как на допросе. С первого дня в Элантрисе Галладон поддерживал и помогал ему, и Раодена обуял стыд. Он отвернулся, чтобы оставить того в покое.

— Мой отец был элантрийцем, — неожиданно сказал Галладон.

Раоден замер. Уголком глаза он наблюдал за темнокожим дьюлом. Тот опустился на свежеполитую землю и слепо уставился на чахлый стебелек, оказавшийся перед его глазами.

— Я прожил с ним все детство, пока не вырос и не решил обзавестись собственным домом, — продолжал он. — Я всегда считал, что негоже дьюлу жить в Арелоне, вдали от своего народа. Наверное, поэтому Дор решила покарать меня тем же проклятием. Элантрис всегда называли благословенным городом, но мой отец не был здесь счастлив. Даже в раю есть лишние люди. Он стал ученым: кабинет, который я тебе показал, принадлежал ему. Он так и не смог позабыть Дюладел, начал изучать сельское хозяйство, хотя в Элантрисе оно было никому не нужной наукой. Зачем трудиться на ферме, если можно превратить в еду любой мусор? — Галладон вздохнул и растер в пальцах щепоть земли. — Однажды утром он проснулся и нашел мать умирающей, и с тех пор горько сожалел, что не посвятил себя врачеванию. Какая-то болезнь спалила ее так быстро, что даже элантрийцы не смогли помочь. Тогда я впервые понял, что они не боги, потому что боги не могут мучиться. Отец не имел возможности вернуться домой — как и нам, элантрийцам прошлого приходилось жить взаперти, как бы прекрасны и могущественны они ни были. Люди не хотели жить бок о бок с теми, кто превосходил их в любой мелочи, кто постоянно напоминал им о собственной неполноценности.

Отец обрадовался, когда я решил вернуться в Дюладел. Он посоветовал мне стать фермером. Уезжая, я оставил позади страдающего, одинокого бога, который мечтал только об одном: снова стать простым человеком. Через год он умер. Ты знаешь, что элантрийцы могли умереть от некоторых болезней — например, от сердечных недугов? Они жили намного дольше обычных людей, но все же иногда умирали. Особенно если хотели. Отец распознал признаки сердечного заболевания, но не пошел к лекарю, а предпочел запереться в своем кабинете и исчезнуть. Совсем как твои эйоны.

— Так ты ненавидишь Элантрис?

Раоден выскользнул в окно и подошел, к другу. Он сел напротив и него и взглянул поверх ростка на Галладона.

— Ненавижу? Нет, не ненавижу — ненависть не пристала дьюлу. Хотя я вырос в Элантрисе под крылом разочарованного жизнью отца, так что из меня получился плохой дьюл. Ты не раз замечал — я не умею относиться к жизни с легкостью, которой славится мой народ. Мне всюду мерещится подвох. В Дюладеле из-за этого на меня смотрели косо, и я почти обрадовался шаоду. Я так и не прижился на родине, хотя мне нравилось работать на ферме. Но в целом, мы с Элантрисом заслуживаем друг друга. Коло?

Раоден не знал, что сказать.

— Я думаю, что попытка поднять тебе настроение будет не к месту?

Галладон вяло ухмыльнулся.

— Ни в коем случае. Вы, оптимисты, не понимаете, что человек, привыкший к мрачному расположению духа, не желает, чтобы его веселили. Нас от этого тошнит.

— Тогда позволь мне быть откровенным, дружище. Я очень ценю твою помощь. Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь назвать Элантрис своим домом; сомневаюсь, что кто-то из нас сможет. Но твоя помощь для меня бесценна. Если Новому Элантрису суждено выжить и процветать, так это благодаря тебе, потому что только твоя дружба удерживает меня от желания броситься с крыши.

Галладон глубоко вдохнул. Осветившее его лицо выражение трудно было назвать радостным, но в нем явно читалась благодарность. Он. кивнул, встал и протянул Раодену руку, чтобы помочь подняться.

Раоден ворочался с боку на бок. До нормальной постели его спальному месту было далеко: оно состояло из кучи одеял на полу в задней комнате часовни. Но обычно неудобство не мешало ему заснуть. Сегодня его усталые мысли никак не могла покинуть смутная тревога. Он что-то упустил, что-то крайне важное. Он держал разгадку в руках, и теперь подсознание не давало ему забыться, требуя ответа.

Но что? Какой едва заметный намек ускользнул от него? После разговора с Галладоном принц вернулся к начертанию эйонов. Потом немного прошелся по городу. В Элантрисе стояли тишина и покой — банда Шаор перестала нападать на новичков и сосредоточила все усилия на прорыве к повозке с едой.

Скорее всего, ощущение потерянной отгадки исходило из беседы с дьюлом. Что-то об эйонах или отце Галладона. Интересно, на что была похожа жизнь в Элантрисе тогда? Неужели человек мог оставаться несчастным внутри этих изумительных стен? Гореть желанием променять творимые каждый день чудеса на простую жизнь фермера? Город тогда был красив, так красив…

— Доми милостивый! — Раоден с криком сел на подстилке.

Через несколько секунд в дверь влетели Саолин и Мареш, спавшие в главном зале. По пятам за ними бежали Карата и Галладон. Все они выжидающе уставились на принца, который все еще потрясенно смотрел сквозь них невидящим взором.

— Сюл? — осторожно начал Галладон.

Раоден вскочил и выбежал из комнаты. Ничего не понимающая компания последовала за ним. Принц на ходу схватил фонарь и даже не поморщился от вонючего запаха масла, присланного Сарин. Решительным шагом он вышел в ночь и направился к Залу павших. Старик был там и бормотал себе под нос, как и многие ьные хоеды. Хрупкий и усохший, изрезанный морщинами, он казался тысячелетним старцем. Его голос сипло твердил одно и то же:

— Красив… Когда-то так красив…

Не дававшая покоя мысль посетила принца вовсе не во время разговора с Галладоном. Она пришла, когда они заносили в Зал еду для хоедов. Раоден слышал бормотания старика сотни раз, но только сегодня его осенило.

Принц бережно встряхнул старого элантрийца за плечи.

— Что? Что было красивым?

— Красивый… — невнятно промямлил тот.

— Послушай, — умоляюще произнес Раоден. — Если в тебе осталась хоть капля разума, скажи мне. Что ты вспоминаешь?

— Когда-то так красив… — продолжал безумец, глядя перед собой невидящими глазами.

Раоден поднял руку и провел в воздухе первую линию. Не успел он закончить эйон Рао, как старик потянулся к символу и шумно втянул воздух, когда его пальцы прошли насквозь.

— Мы были так красивы… Мои волосы переливались на солнце, а кожа светилась здоровьем. С моих пальцев слетали эйоны… Они были такими красивыми…

За спиной Раодена раздались удивленные восклицания.

— Ты хочешь сказать, — произнесла подошедшая поближе Карата, — все это время…

— Десять лет, — подтвердил принц. Он все еще поддерживал иссохшее тело старого элантрийца. — Он жил здесь до реода.

— Невозможно, — заявил Мареш. — Слишком долго.

— А куда они могли податься? — возразил Раоден. — Мы знаем, что некоторые элантрийцы пережили падение города и правительства. Их заперли в Элантрисе. Кто-то попытался убить себя, кто-то сбежал, но остальные остались в городе и постепенно боль превратила их в хоедов.

— Десять лет, — прошептал Галладон. — Десять лет страданий.

Раоден взглянул в глаза старика. Веки обвисли, их избороздили морщины, а взгляд затуманился безумием. И в голове этого человека хранились секреты Эйон Дор.

Старик слабо сжал руку принца, и даже от малейшего усилия его начало трясти. Взгляд измученных глаз впился в лицо Раодена, и элантриец с трудом выдавил:

— Вынеси меня.

— Куда? — непонимающе спросил Раоден. — Из города?

— Озеро.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, — прошептал принц.

Старик глазами указал на дверь.

— Карата, захвати фонарь, — приказал Раоден, поднимая старика. — Галладон, ты пойдешь с нами. Мареш и Саолин останутся тут. Я не хочу, чтобы остальные проснулись и обнаружили, что никого из нас нет.

— Но… — начал солдат и замолк. Он привык подчиняться приказам.

На улице их встретила такая светлая, лунная ночь, что можно было обойтись без фонаря. Раоден бережно нес элантрийца, у того не осталось сил, чтобы указывать дорогу, так что принцу приходилось останавливаться на каждом перекрестке и следить за угасающим взглядом старика, чтобы понять, куда поворачивать.

Они двигались медленно и когда добрались до разрушенного здания на окраине Элантриса, уже начало светать. Дом ничем не отличался от прочих развалин, хотя его крыша неплохо сохранилась.

— Кто-нибудь знает, что это за дом? — спросил принц.

Галладон задумался.

— Кажется, я знаю, сюл. Он считался своего рода местом встреч для элантрийцев. Отец порой приходил сюда, но никогда не брал меня с собой.

Услышав слова дьюла, Карата вскинулась, но решила отложить выяснение до более подходящего времени. Раоден внес старика в дом. Внутри здание было пустым и абсолютно непримечательным, и он бросил вопросительный взгляд на больного элантрийца — тот смотрел на пол. Галладон опустился на корточки, смахнул мусор и внимательно осмотрел пол.

— Здесь вырезан эйон.

— Который?

— Кажется, Рао.

Раоден недоуменно нахмурил брови. Рао имел простое значение: дух или духовная энергия. Он редко упоминался в Эйон Дор, и принцу не встречались описания способностей этого символа или магической энергии, которую он должен призывать.

— Нажми на него, — посоветовал он.

— Пытаюсь, — с кряхтением ответил Галладон. — Кажется, он не работает…

Он замолчал, когда часть пола медленно ушла вниз. Тут большой каменный блок у него под ногами заскрипел, и Галладон с воплем отскочил в сторону. Карата смущенно хмыкнула и указала на символ на стене, на который только что нажала. Эйон Тае — этот древний символ означал «откройся».

— Здесь ступеньки, — сообщил дыол, заглянув в дыру.

Он начал спускаться, за ним последовала Карата с фонарем. Раоден передал им на руки старика и спустился сам.

— Хитрое устройство, — заметил Галладон. Он осматривал шестеренки, которые опускали гигантский камень. — Мареш будет в восторге. Коло?

— Меня больше интересуют стены. — Раоден не мог оторвать взгляда от прекрасных мозаик. Прямоугольное приземистое помещение, не более восьми футов в высоту, украшали переливающиеся яркими цветами росписи и двойной ряд лепных колонн. — Подними-ка фонарь.

На стенах были изображены люди с белоснежными волосами, занятые различными действиями. Некоторые стояли на коленях перед огромными эйонами, другие шли куда-то стройными рядами, склонив головы. На их лицах застыло торжественное выражение.

— Это священное место, — выдохнул принц. — Похоже на храм.

— Элантрийцы верили в богов? — недоуменно спросила Карата.

— Наверное, до какой-то степени. Возможно, несмотря на мнение арелонцев, они сомневались в собственной божественности. — Раоден вопросительно глянул на дьюла.

— Отец никогда не говорил о вере, — откликнулся тот. — Но элантрийцы хранили много тайн, даже от собственных семей.

— Вон там! — Карата указала на дальний конец комнаты где всю стену занимала мозаика. На ней изображался похожий на зеркало голубой овал, перед ним, с закрытыми глазами и раскинутыми в стороны руками, стоял элантриец. Казалось, что он летит навстречу голубому диску. Остаток стены был черным, но по другую сторону овала виднелась крупная белая сфера.

— Озеро. — Голос старика звучал тихо, но настойчиво.

— Оно нарисовано в перспективе, — догадалась Карата. — Видите, он падает в озеро.

Раоден кивнул — и правда элантриец на картине не летел, он падал. Если приглядеться, овал становился озером, а линии по краям намекали на берег.

— Похоже, будто воду рассматривали как своего рода врата. — Галладон склонил к плечу голову и вдумчиво разглядывал мозаику.

— И он хочет, чтобы мы его туда опустили, — понял Раоден. — Галладон, ты когда-нибудь видел похороны элантрийца?

— Никогда, — покачал головой дьюл.

— Пошли. — Принц опустил взгляд на лицо хоеда. Тот указал глазами на боковой проход.

За аркой им открылось еще более поразительное зрелище. Фонарь дрожал и качался в поднятой руке Караты.

— Книги! — восхищенно прошептал Раоден.

Свет фонаря заплясал на заставленных книгами полках, их ровные ряды терялись в темноте. Принц с друзьями нерешительно вошли в комнату; книги и пол покрывал толстый слой пыли, и их охватил трепет перед открывшейся им древностью.

— Сюл, ты ничего странного не замечаешь? — негромко спросил Галладон.

— Здесь нет слизи, — вдруг поняла Карата.

— Совершенно, — подтвердил дьюл.

— Ты прав, — изумленно откликнулся Раоден. Он настолько привык к чистым улицам Нового Элантриса, что почти забыл, как много сил ушло на их уборку.

— Я не нашел ни единого чистого места в этом городе, сюл, — сказал Галладон. — Даже кабинет моего отца пришлось отмывать.

— Здесь есть кое-что еще. — Раоден указал на дальнюю стену: — Посмотри.

— Фонари!

— По всей стене.

— Но почему здесь не пользовались эйонами? — спросил дьюл. — В Элантрисе повсюду полагались на них.

— Не знаю. Я удивился еще при входе: если элантрийцы умели рисовать эйоны, которые переносили их по городу, то почему камень опускается шестеренками?

— Ты прав, — задумчиво протянул Галладон.

— Должно быть, по какой-то причине в этом месте запрещено прибегать к Эйон Дор, — догадалась Карата.

— Нет эйонов — нет слизи. Совпадение? — спросил Галладон.

— Все может быть. — Раоден поглядел на старика. Тот указал на невысокую дверь в дальней стене. На ней была вырезана сцена, похожая на мозаику в первой комнате.

Галладон потянул дверь. За ней открылся длинный, уходящий в бесконечность каменный проход.

— И куда же, к Долокену, он ведет?

— Наружу, — ответил принц. — Старик попросил нас вынести его из Элантриса.

Карата первая шагнула в проход, ведя для устойчивости рукой по гладко обтесанной стене. Остальные последовали за ней. Вскоре начался подъем, и им пришлось двигаться с перерывами, так труден для ослабленных Элантрисом тел оказался путь. Когда под ногами появились ступеньки, старого хоеда понесли по очереди. Через час они уперлись в конец туннеля: простую деревянную дверь, не украшенную резьбой.

Галладон толкнул дверь, и в проем полился слабый утренний свет.

— Мы на горе! — пораженно воскликнул дьюл. Раоден переступил порог, оказавшись на высеченной в скале небольшой площадке. Склон резко уходил вниз, но на нем еще можно было разглядеть остатки спуска. Под скалой притулился Каи, а за ним величественной глыбой возвышался Элантрис.

Принца заново поразили невероятные размеры древнего города. По сравнению с ним Каи выглядел крошечной деревушкой. Элантрис окружали призрачные останки трех других Внешних городов, которые когда-то, подобно Каи, ютились в тени великого брата. Сейчас все они были заброшены, без волшебства Элантриса Арелон не мог содержать столько праздных ртов в одном месте. Жителей Внешних городов насильно переселили и заставили работать на плантациях Йадона.

— Сюл, наш друг теряет терпение.

Раоден перевел взгляд на элантрийца. Глаза старика настойчиво двигались, указывая на широкий путь, ведущий вверх.

— Снова карабкаться, — вздохнул принц.

— Осталось немного, — отозвалась сверху Карата. — Подъем заканчиватся здесь.

Раоден кивнул и из последних сил поднялся на уступ.

— Озеро, — с усталым удовлетворением прошептал старик.

Принц нахмурился — «озеро» больше походило на пруд, его глубина едва достигала десятка футов. Вода светилась кристальной голубизной, но, несмотря на прозрачность, не было видно питающих его источников.

— И что теперь? — спросил Галладон.

— Положим его в воду, — предложил принц.

Он встал на колени и осторожно опустил хоеда в пруд. Старик вытянулся на сапфировой поверхности и блаженно вздохнул. От его вздоха в Раодене проснулось томление, непреодолимое желание освободиться наконец от боли, телесной и духовной. Лицо старика разгладилось, глаза ожили.

Элантриец посмотрел на Раодена полным безмолвной благодарности взглядом и растворился в озере.

— Долокен! — вырвалось у Галладона.

Старый хоед таял в воде, как кубик сахара в чашке с горячим адолийским чаем. За считаные секунды он исчез, не оставив следа.

— На вашем месте я бы вела себе осторожнее, принц, — спокойно произнесла Карата.

Раоден глянул под ноги и только тут понял, как близко подошел к краю озера. Боль внутри исходила криком; его трясло, как будто тело понимало, что избавление совсем близко. Надо только упасть…

Он выпрямился, едва не споткнулся и попятился от манящих вод. Еще рано. Пока боль не одолела его, пока сила воли оставалась при нем, он будет бороться.

Раоден шагнул к Галладону и положил ему руку на плечо.

— Когда я стану хоедом, принеси меня сюда. Не заставляй меня мучиться.

— Ты совсем недавно в Элантрисе, сюл, — ворчливо ответил он. — У тебя впереди годы прелестей здешней жизни.

Боль взметнулась волной, так что у Раодена подогнулись колени.

— Пообещай мне, дружище. Поклянись, что принесешь меня сюда.

— Обещаю, — серьезно ответил дьюл. Он не спускал с принца встревоженного взгляда.

Раоден благодарно кивнул.

— Пойдем. До города далеко.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ворота захлопнулись, и повозка Сарин покатилась обратно в Каи.

— Ты уверен, что он один из главарей? — спросила принцесса.

Эйш закачался в воздухе.

— Вы оказались правы, госпожа, — мои сведения устарели. Этот человек в Элантрисе недавно, и его называют лордом Духом. Еще месяц назад о нем никто не слышал, хотя один элантриец утверждал, что Дух и Шаор — одно и то же лицо. Ходят слухи, что он победил Карату и Аандена, и вторая победа далась ему после великого сражения.

— Значит, люди, с которыми я встречалась, самозванцы. — Сарин задумчиво постукивала кончиками пальцев по щеке.

Она сидела на задке повозки, и хотя подобный экипаж совсем не подобал принцессе, никто из дворян не предложил подвезти ее. Она собиралась попросить Шудена, но хот как сквозь землю провалился, судя по всему, юная Торина опередила принцессу с просьбой.

— По всей видимости, госпожа. Вы сердитесь? — Было видно, что Эйшу не хотелось заново затевать старый спор; он не раз давал понять, что излишний интерес к Духу мешает делу.

— Нет, не очень. В любых политических делах следует ожидать притворства.

По крайней мере, именно в этом Сарин пыталась себя убедить. Ее бы больше устроило, чтобы Дух поступал с ней честно; принцессу беспокоило, что она начинает доверять ему.

По неизвестной причине элантриец не оставлял попыток сблизиться с ней. С прочими раздатчиками еды он вел себя доброжелательно и беспечно, но никто не мог постоянно смотреть на мир сквозь розовые очки. С Сарин он разговаривал более откровенно. От нее Дух не скрывал горя и беспокойства. Кем бы он ни был, принцесса видела, что его волнует судьба Элантриса.

Как и все элантрийцы, он больше походил на ходячий труп: иссохшая кожа, облысевшая голова и отсутствующие брови. Но с каждым проведенным в городе днем отвращение, вызываемое его внешним видом, пропадало. Никто бы не назвал элантрийцев красавцами, но принцессу перестало подташнивать при встрече с ними.

И все же Сарин заставляла себя держаться на расстоянии и не отвечать на попытки Духа наладить контакт. Слишком долго она вращалась среди власть имущих, чтобы допустить приятельские отношения с противником. А Дух, без всяких сомнений, был ее противником, пусть и располагающим к себе. Он водил ее за нос, подставил фальшивых главарей, чтобы отвлечь от себя внимание, а сам наблюдал за раздачей пищи. Сарин не имела возможности выяснить, соблюдает ли он свою часть уговора. Вполне могло статься, что на площадь дозволялось приходить только последователям Духа, а постоянная его жизнерадостность объяснялась тем, что принцесса невольно помогала укреплять его власть над городом.

Повозка подпрыгнула на ухабе, Сарин сбросило на пол и чуть не придавило пустым ящиком.

— Когда я увижу Шудена, — проворчала она, потирая бок, — напомни, чтобы я хорошенько его пнула.

— Конечно, госпожа, — покладисто согласился Эйш.

Принцессе не пришлось долго ждать. Что особенно досадно, пнуть так никого и не довелось. При желании Сарин вполне могла проткнуть джиндосца шпагой, но тогда ее возненавидят все придворные дамы. Сегодня женщины как раз собирались на урок фехтования, и Шуден по обыкновению пришел посмотреть на их успехи, хотя сам никогда не принимал участия в занятиях. К счастью, молодой барон пока воздерживался от демонстрации Чей Шан, женщины и так не давали ему проходу.

— У них получается лучше, — одобрительно заметил Иондел.

Он наблюдал за парными упражнениями. Дамы обзавелись стальными учебными клинками, а также своего рода униформой: тренировочным костюмом, похожим на костюм Сарин, но с коротким куском ткани, свисавшим с пояса и призванным изображать из себя юбку. Как бы бесполезно и глупо ни смотрелся клочок ткани, с ним дамы чувствовали себя уютнее, поэтому принцесса держала свое мнение при себе.

— Как будто вас это удивляет, Иондел, — ответила Сарин. — Или вы считаете меня плохой учительницей?

Подтянутый вояка вздрогнул и выпрямился.

— Что вы, ваше высочество! Никогда…

— Она вас разыгрывает, милорд, — раздался голос подошедшего Люкела. Он стукнул Сарин по макушке свернутым в трубку листом бумаги. — Не поощряйте ее, а то она станет вести себя еще хуже.

— Что это? — Принцесса выхватила бумагу у него из рук.

— Сведения о доходах нашего дорогого монарха. — Люкел достал из кармана ярко-красный мелон и запустил в него зубы. Он никому не признавался, где ему удалось найти фрукты за месяц до начала сезона, и конкурентов снедала жгучая зависть.

Сарин пробежалась взглядом по листу.

— Как ты думаешь, он вытянет?

— На пределе, — улыбнулся Люкел. — Теодских доходов, вкупе с налогами, еле-еле хватит на то, чтобы уберечь Йадона от позора. Поздравляю, кузина, вы спасли арелонскую монархию.

Принцесса скатала бумагу.

— Ну, одной заботой меньше.

— Двумя, — поправил молодой придворный. По подбородку у него незамеченной стекала капелька розового сока. — Наш не менее дорогой друг Эдан в спешке покинул страну.

— Что?

— Это правда, миледи, — подтвердил Иондел. — Новость разошлась сегодня утром. Земли барона Эдана на юге граничат с Разломом, а недавние дожди размыли часть его полей. Барон решил попытать счастья в другом месте и, по слухам, направился в Дюладел.

— Он вскоре убедится, что новое дюладелское правительство нашими титулами не впечатлить, — добавил Люкел. — Думаю, из него получится неплохой фермер. Согласны?

— Вытри рот. — Девушка неодобрительно глянула на кузена. — Нехорошо смеяться над чужим несчастьем.

— Несчастья приходят по воле Доми.

— Тебе с самого начала не нравился Эдан.

— Он бесхребетный, заносчивый и не постеснялся бы предать нас при первой возможности. Чему тут нравиться. — С довольной улыбкой Люкел продолжал наслаждаться мелоном.

— Кое-кто сегодня слишком полон собой, — вполголоса заметила Сарин.

— Он всегда такой после удачной сделки, ваше высочество, — серьезно ответил Иондел. — По крайней мере еще с неделю он будет совершенно невыносим.

— Подождите до Арелийской ярмарки! — воскликнул Люкел. — Вы такое увидите! Но вернемся к Йадону. Он занят поисками покупателя на баронство Эдана, так что на какое-то время оставит тебя в покое, кузина.

— Хотелось бы мне сказать то же самое о тебе. — Принцесса повернулась к купцу спиной.

Она внимательно присмотрелась к усилиям все еще сражающихся учениц. Иондел был прав: у них начало получаться, даже дамы в возрасте кипели энергией. Сарин подняла ладонь, и пары замерли на месте.

— Очень хорошо, — произнесла принцесса в воцарившейся тишине. — Я поражена — у некоторых из вас получается лучше, чем у теоданок.

Женщины довольно заулыбались.

— Но меня беспокоит одна вещь, — продолжала Сарин, начиная расхаживать перед строем. — Я думала, что вы хотите проявить свою силу, показать, что арелонские женщины годятся не только для вышивания подушек. Но пока лишь одна из вас доказала, что действительно жаждет перемен. Торина, расскажи им, где ты сегодня побывала.

Когда Сарин назвала ее имя, стройная девушка слабо пискнула и смущенно взглянула на подруг.

— Я ходила с тобой в Элантрис.

— Правильно. Я неоднократно приглашала вас всех, но только Торине хватило смелости сопровождать меня.

Сарин остановилась и оглядела смущенных дам. Ни одна не решалась поднять глаз, даже Торина; видимо, девушка чувствовала себя виноватой за компанию с остальными.

— Завтра я снова отправляюсь в Элантрис, и на этот раз из мужчин со мной будут только гвардейцы. Если вы действительно хотите доказать арелонцам, что не слабее своих мужей, то пойдете со мной.

Принцесса величаво оглядела дам. Те по очереди неуверенно поднимали головы и искали взглядом ее глаза. Сарин твердо верила, что они придут — перепуганные до смерти, но придут. Она улыбнулась.

Улыбка получилась искренней только наполовину. Стоя перед ними, как генерал перед войском, принцесса впервые кое-что поняла: история повторяется.

Сарин припомнился Теод. Как и там, сейчас в устремленных на нее глазах читалось уважение, даже арелонская королева прислушивалась к ее советам. Но как бы ею ни восхищались, Сарин никогда не стать здесь своей. Стоило ей зайти в комнату, и разговоры затихали; когда она уходила, голоса начинали звучать заново. Как будто ее считали выше незатейливых сплетен и не хотели надоедать. Сарин стала примером, которому стремились подражать, но почетное положение отделило ее от остальных.

Принцесса дала сигнал продолжать урок и поспешно отвернулась. Мужчины вели себя так же. Шуден с Ионделом относились к ней с уважением, даже считали другом, но им и в голову не придет посмотреть на нее как на предмет страсти. Несмотря на постоянно высказываемое раздражение по поводу придворных брачных игр, Шуден отвечал на попытки Торины благосклонно, но ни разу не взглянул на Сарин. Конечно, Иондел был намного старше ее, но даже не будь разница в возрасте помехой, принцессе не составляло труда угадать его чувства: уважение, восхищение, готовность служить ей верой и правдой. Казалось, граф вообще забыл, что она — женщина.

Девушка помнила, что официально она вдова и не должна забивать себе голову подобными мыслями, — вот только никак не могла осознать, что была замужем. У нее не было свадебной церемонии, и она не знала супруга. Ей недоставало сознания, что хоть кто-то из здешних мужчин находит ее привлекательной. Конечно, принцесса никогда бы не позволила себе ответить на ухаживание взаимностью. В любом случае, смысла в подобных рассуждениях не было; арелонские мужчины не только уважали, но и побаивались ее.

Сарин выросла, не зная любви за пределами семейного кРУга; со вздохом она признала, что так и проживет всю жизнь. По крайней мере, у нее оставались Киин и его семья. Судя по всему, стать в Арелоне своей ей не удастся, придется довольствоваться уважением.

Позади раздался глубокий скрипучий голос. Сарин обернулась и увидела, что к Люкелу и Ионделу присоединился Киин.

— Дядя, — спросила она, — что ты здесь делаешь?

— Я пришел домой, а дом пуст, — ответил он. — Мне известен только один человек, который осмелится украсть у меня всю семью.

— Она нас не крала, отец, — в тон ему откликнулся Люкел. — Мы прослышали, что ты опять собираешься готовить храггийский травяной суп.

Киин пристально посмотрел на своего пасынка, лучащегося довольством, и потер лишенный растительности подбородок.

— Провернул удачную сделку?

— Очень прибыльную, — ответил вместо купца Иондел.

— Доми, спаси нас, — проворчал Киин.

Он удобно устроился на стоящем у стены стуле, и Сарин села рядом.

— Ты уже слыхала о предполагаемых доходах короля, Ин?

— Да, дядя.

Киин кивнул.

— Никогда не думал, что однажды меня обрадуют успехи Йадона. Твой план по его спасению сработал, и я слышал, что Иондел с остальными ждут небывало богатого урожая.

— Тогда что тебя тревожит? — спросила Сарин.

— Я старею, Ин, а старики всегда беспокойны. Сейчас меня тревожат твои похождения в Элантрисе. Твой отец никогда меня не простит, если с тобой что-то случится.

— Он тебя и так не простит, — отмахнулась принцесса.

Киин крякнул.

— Не спорю. — Тут он запнулся и подозрительно посмотрел на нее. — Что тебе известно?

— Ничего, — признала девушка. — Но я надеюсь, что ты меня просветишь.

Киин покачал головой.

— Иногда лучше пребывать в неведении. В молодости мы с твоим отцом были гораздо глупее; из Эвентио получился прекрасный король, но брат из него никудышний. Конечно, мне титул лучшего семьянина тоже не грозит.

— Но что случилось?

— Мы поссорились.

— Из-за чего?

Киин засмеялся своим утробным, скрипучим смехом.

— Нет, Ин, меня ты не проведешь. Придется твоему любопытству подсократиться. И не дуйся на меня.

— Я никогда не дуюсь. — Сарин усилием воли согнала с лица выражение обиженного ребенка. Когда стало очевидным, что больше из дяди ничего не вытянешь, она сменила тему. — Дядя Киин, во дворце есть тайные ходы?

— Клянусь тремя Девами, есть. Йадон опасается даже своей тени. Наверняка он приказал прорыть дюжины запасных ходов в этой крепости, которую называет домом.

Сарин не стала уточнять, что дом Киина походил на крепость ничуть не меньше, чем королевский дворец. В разговоре наступило затишье, Киин повернулся к Ионделу и начал его расспрашивать о сделке пасынка. Через какое-то время принцесса достала свой сайр и вышла на середину зала. Она приняла стойку и приступила к одиночным упражнениям.

Клинок свистел и щелкал, тело изгибалось в привычных движениях, и мысли принцессы начали разбегаться. Может, стоило прислушаться к Эйшу? Может, она слишком увлеклась Элантрисом и его загадочным правителем? Не следовало терять из виду основные задачи: Хратен что-то затевал, и Телри вряд ли останется в стороне. Принцессе предстояло решить немало загадок, а по опыту она знала, как просто в них заблудиться.

И все же Дух заинтриговал ее. Редко Сарин доводилось встретить человека, настолько искушенного в политике, что ей не удавалось раскусить его с первой попытки, — а здесь, в Арелоне, она нашла сразу двоих. В каком-то смысле Дух завораживал ее даже сильнее, чем джьерн. В столкновениях с Хратеном они оба не скрывали враждебности, в то время как элантриец ухитрился обдурить ее, притворяясь другом. Самое страшное, что еще немного — и принцессе станет все равно, какими соображениями он руководствуется.

Когда Сарин вместо запрошенных товаров отправила в Элантрис ненужный хлам, она ожидала вспышки гнева, но Духа ее поступок, казалось, впечатлил. Он даже похвалил ее бережливость, заявив, что ткань, должно быть, досталась ей по дешевке, если учесть режущий глаз цвет. Элантриец неизменно оставался вежлив и дружелюбен и не обращал внимания на подначки.

И девушка отвечала ему симпатией. В недрах проклятого города ей встретился наконец человек, который принимал ее со всеми достоинствами и недостатками. Больше всего на свете Сарин хотелось смеяться над его остроумными замечаниями, соглашаться с наблюдениями и разделять заботы. Чем больше она пыталась его ожесточить, тем менее враждебно он себя вел. Как будто ему нравились ее упорство и независимость.

— Сарин, дорогая? — нарушил ее размышления тихий голос Даоры.

Сарин совершила заключительный взмах мечом и остановилась, как в тумане. С лица струился пот и затекал за воротник; она не заметила, как перешла на изнурительный темп.

Принцесса расслабила ноющие мускулы, оперлась кончиком сайра о пол и подняла глаза на Даору. У той за время тренировки из аккуратного пучка не выбилось ни пряди, а костюм оставался девственно-чистым. По своему обыкновению, жена Киина ко всему подходила с изяществом и со вкусом, даже к фехтованию.

— Хочешь поговорить, дорогая? — ласково предложила Даора.

Они отошли к дальней стене, а топот ног и звон клинков не давал любопытным ушам возможности их подслушать.

— О чем? — непонимающе спросила Сарин.

— Я видела такие взгляды, дитя. Он тебе не пара. Но ты, конечно, и сама понимаешь, правда?

Сарин побледнела. Откуда она узнала? Или Даора умела читать мысли? Но тут принцесса проследила за взглядом женщины: она не отрывала взгляд от Торины. Та показывала Шудену простые выпады, и они безмятежно смеялись.

— Я знаю, что тебе тяжело, дорогая. Ты оказалась пойманной в мертвом браке без мужа, без надежды почувствовать его любовь… Возможно, через несколько лет, когда твое положение в Арелоне станет прочнее, ты сможешь позволить себе… отношения. Но сейчас слишком рано.

Даора наблюдала, как Шуден неуклюже уронил шпагу, и ее взгляд потеплел. Обычно сдержанный джиндосец неудержимо хохотал над своей ошибкой.

— К тому же, дитя, — продолжала женщина, — он предназначен другой.

— Вы думаете… — начала Сарин.

Даора коснулась руки девушки, легонько ее сжала и улыбнулась.

— Я вижу, как сияют в последние дни твои глаза, и я вижу, как ты расстроена. Эти два признака идут рука об руку чаще, чем молодежь может себе представить.

Принцесса рассмеялась и затрясла головой.

— Могу вас заверить, тетя, — ласково, но твердо произнесла она, — что лорд Шуден меня совершенно не интересует.

— Конечно, дорогая. — Даора потрепала ее по руке и отошла.

Сарин покачала головой и направилась к кувшину с водой. Что за «знаки» углядела Даора? Обычно жена Киина отличалась наблюдательностью, почему же она промахнулась на этот раз? Джиндоский барон нравился Сарин, как друг. На ее вкус, Шуден был слишком тих и слишком непреклонен в своих убеждениях. Принцесса знала, что ей необходим мужчина, который будет понимать, что порой ей необходима свобода, но тем не менее не даст вить из себя веревки.

Она передернула плечами и выбросила недоразумение с Даорой из головы. Ей предстояло хорошенько потрудиться, чтобы обойти последние, и очень подробные, требования Духа.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Хратен долго не мог оторвать взгляд от листа бумаги. Перед ним лежал отчет о доходах короля Йадона, составленный дереитскими шпионами.

Неведомым образом Йадон сумел оправиться после потери кораблей и товаров. Исчез шанс посадить на трон Телри.

Все еще в доспехах, Хратен рухнул на стул, он не успел их снять, когда заметил записку. Онемевшие пальцы мертвой хваткой сжимали лист бумаги. Возможно, если бы верховного жреца не одолевали другие беспокойные мысли, новость об успехе короля его бы так не взволновала; за свою карьеру Хратену не раз приходилось сталкиваться с неудачным оборотом дел. Но под отчетом лежал список местных артетов. Он предложил должность главы часовни каждому из них, и все отказались. Оставался единственный жрец, способный принять сан верховного артета.

Необъяснимое спасение Йадона оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения Хратена. Дилаф теперь в открытую заправлял часовней и перестал сообщать джьерну о большей части проводимых собраний и проповедей. Верховному жрецу в действиях Дилафа чудилась немалая толика мстительности — возможно, тот еще злился, что ему не дали расправиться с пойманным элантрийцем, или же просто вымещал таким образом раздражение от визитов Сарин в Элантрис.

В любом случае Дилаф медленно, но верно забирал власть в свои руки. Он действовал исподтишка, неумолимо продвигаясь к своей цели. Шустрый артет утверждал, что обыденные дела дереитской общины «ниже достоинства его хродена», и в чем-то он был прав. Джьерны редко вникали в ежедневное существование часовни, и Хратен не мог заниматься всеми вопросами лично. Дилаф взял на себя немалую часть работы. Даже если верховный жрец не сломается и не назначит его главой церкви, результат будет тот же самый.

Хратен терял власть над Арелоном. Теперь дворяне шли к Дилафу, и дереитская община разрасталась, хотя и недостаточно быстро. Сарин каким-то образом разрушила замысел возвести Телри на престол; а после посещения Элантриса жители Каи перестали считать его обитателей демонами. В обращении Арелона Хратен показал себя не с лучшей стороны.

И в довершение всего прочего первый пункт в списке неудач занимала подорванная вера джьерна. Хратен понимал что сейчас не время пересматривать свои убеждения. Но понимание, в отличие от искренней страсти, и являлось корнем его проблем. Сомнения уже пустили всходы его душе, и вырвать их оказалось не так-то просто.

Внезапно вес многих неразрешенных проблем обрушился на Хратена. Ему начало казаться, что стены кабинета давят на него. Они смыкались все ближе и ближе, как будто собирались сокрушить его своим весом. Верховный жрец пошатнулся на стуле и упал на мраморный пол. Его охватила уверенность, что все кончено и помощи ждать неоткуда.

Он застонал от боли: от неудобного положения доспех врезался в тело. Хратен перекатился на колени и начал читать молитву.

Как жрец Шу-Дерети, джьерн каждую неделю проводил несколько часов в молитвах. Обычно его обращения к Джаддету помогали выстроить и успокоить свои мысли, напоминая скорее медитацию, чем воззвание к божеству. Сейчас он молил о помощи.

Первый раз за последние годы Хратен просил послать ему знак. Он тянулся к богу, которому служил так долго, что почти забыл о его существовании. Задвинул в дальний угол ума, отгородив стеной логики и понимания, изгнал из своей жизни, хотя и служил его дальнейшему продвижению по миру.

Впервые в жизни Хратен посчитал себя неспособным справиться с задачей. Впервые он попросил о поддержке.

Он не знал, как долго простоял на коленях, с жаром испрашивая указаний, жалости и пощады. Из забытья его вырвал стук в дверь.

— Войдите, — рассеянно откликнулся джьерн.

— Прошу прощения, что побеспокоил вас, господин. — Один из служек боязливо протиснулся в дверь. — Но для вас прибыл пакет.

Служка оставил на полу небольшой ящичек и выскочил из кабинета.

Хратен с трудом поднялся на ноги. За окном стемнело, хотя он начал молитву около полудня. Неужели он провел на коленях так долго? Ошеломленный, он поднял ящик на стол и отодрал кинжалом крышку. Внутри, обложенные сеном, его ожидали четыре маленьких флакона.

«Господин мой Хратен, — говорилось в записке. — Это заказанный вами яд. Жидкость нужно выпить, первые признаки появятся у жертвы примерно через восемь часов.

Хвала лорду Джаддету за все, что он изволит ниспослать нам.

Фротон, аптекарь и верный слуга вирна».

Верховный жрец вынул один из флаконов, восхищенно рассмотрел на свет темную жидкость внутри. Он успел позабыть ночной разговор с Фротоном. Он смутно припоминал, что собирался отравить Дилафа, но этот план теперь не сработает. Нужно что-то более масштабное.

Хратен поболтал флакон, вытащил пробку и залпом выпил содержимое.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗОВ ЭЛАНТРИСА

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Труднее всего оказалось решить, что читать в первую очередь. Книжные полки тянулись, насколько хватало глаз, до отказа набитые знаниями по всем предметам. Раоден был уверен, что нужные ему сведения хранятся в раскинувшемся перед ним океане страниц, но вот как их найти?

Открытие совершила Карата. Именно она обнаружила низкую полку на противоположной от двери стене. Там стояло около тридцати запыленных томов. Они содержали картотеку, где указывался номер и положение каждой книги на полке. С их помощью принц быстро отыскал книги по Эйон Дор, выбрал том попонятнее и принялся за работу.

Раоден принял решение, что о библиотеке будут знать только он, Галладон и Карата. Многочисленные посетители уничтожат царящий в зале покой, а грубые, неосторожные пальцы перепутают и попортят книги.

Об озере они тоже никому не сказали; только Мареш и Саолин услышали упрощенную версию событий. Раоден на собственном примере испытал, как силен соблазн для измученного болью тела. В глубине души его не отпускало желание забыться в смертоносном объятии вод, найти вечный покой. Стоит элантрийцам прознать, что их ожидает — легкий, безболезненный способ избежать страданий, многие воспользуются им не раздумывая. За пару месяцев город опустеет.

С другой стороны, может, стоило открыть людям правду. Какое он имел право отказывать им в избавлении? И все же Раоден считал, что Элантрису рано сдаваться. Пока Сарин не начала раздавать еду, алантрийцы сделали первые шаги по пути, ведущему к иной, свободной от голода и боли жизни. Если они научатся держать свои порывы в узде, у них появится надежда.

Но не для него. Его боль нарастала день ото дня. Боль вытягивала силу из Дор и с каждым приступом все ближе подталкивала его к обрыву. К счастью, Раоден нашел забвение в книгах. Он зачарованно изучал пожелтевшие страницы и наконец нашел понятные объяснения, к которым стремился так долго.

Он прочитал, как взаимодействуют составные части сложных эйонов. Если вычертить одну из линий чуть длиннее по отношению к остальным частям символа, результат будет разительно отличаться. Все эйоны начинались с одинаковой основы, но, как катящиеся по соседним тропкам камни, заканчивали свои путь в разных местах, стоило лишь изменить длину нескольких линий.

Раоден начал понимать теорию Эйон Дор. В книгах Дор соответствовала описанию Галладона: могущественный тайник силы за пределами человеческих чувств. В трудах говорилось, что место, в котором существует Дор, слишком тесно, поэтому энергия стремится вытечь по любому открытому для нее пути, перетекая из участков с высоким давлением и содержанием силы в участки с меньшим давлением.

Из-за природы Дор она могла проявляться в материальном мире только через врата определенного размера и формы. Элантрийцы научились открывать ей путь с помощью эйонов, которые диктовали Дор, в каком виде она возникнет. Но если совершить ошибку в длине одной из линий магического символа, Дор не сможет прорваться, как не сможет квадрат протиснуться в круглую дыру. Некоторые из ученых описывали процесс, используя незнакомые принцу слова вроде «частоты» и «длины колебаний». Теперь Раоден начал осознавать, сколько гениальных открытий хранит библиотека.

Но несмотря на усиленное штудирование, он так и не сумел понять, почему Эйон Дор перестала действовать. Он мог только предполагать, что изменилась природа Дор. Возможно, из «квадрата» она превратилась в «треугольник» — и сколько ни рисуй созданных для «квадратной» силы эйонов, энергия не могла сквозь них протиснуться. Раоден до пор не представлял, что привело к изменениям в Дор.

— Как он сюда попал? — прервал его размышления голос Галладона.

Дьюл указал на висящего над полкой сеона, чей свет мирно играл на покрытых пылью книгах.

— Не знаю, — задумчиво ответил принц, рассматривая кружащегося Йена.

— Должен сказать, сюл, от твоего сеона у меня мурашки по коже.

Раоден пожал плечами.

— Все потерявшие разум сеоны так себя ведут.

— Да, но остальные держатся вдалеке от людей. — Галладона пробрала дрожь. Йен не обращал на него внимания, хотя ему вроде бы нравилось находиться рядом с хозяином. — Ладно, я пришел не за этим, — продолжал дьюл. — Тебя ищет Саолин.

Раоден кивнул, закрыл книгу и встал из-за стола у задней стены библиотеки. Он подошел к другу, и Галладон, бросив прощальный взгляд на сеона, захлопнул дверь и оставил того в темноте.

— Даже не знаю, Саолин, — с запинкой произнес Раоден.

— Милорд, у нас нет выбора! Мои люди изранены. Попытка остановить Шаор сегодня будет бессмысленной жертвой — его дикари играючи сметут нас с пути!

Раоден со вздохом кивнул. Солдат был прав: они больше не могли скрывать банду Шаор от Сарин. Хотя Саолин приспособился сражаться левой рукой, у них недоставало воинов для защиты площади. К тому же бойцы Шаор становились все опаснее и беспощаднее. Шестым чувством они чуяли, что на площади появилась еда, и неспособность дорваться до нее лишила их остатков разума.

Принц пытался оставлять пищу поблизости от их обиталища, но отвлекающий маневр не сработал: они набивали рты, а потом еще яростнее рвались за добавкой. Ими правило единственное незамысловатое желание — добраться до повозки на площади.

«Если бы у нас было больше воинов!» — с досадой повторял про себя Раоден. Стараниями Сарин он потерял почти всю общину, в то время как силы Шаор не уменьшались. Принц и Галладон оба хотели вступить в отряд Саолина, но покрытый шрамами вояка и слушать их не захотел.

— Вожди не сражаются, — упрямо твердил он. — Вы слишком ценны для нас.

Принц понимал, что Саолин прав. Они с Галладоном не годились в солдаты; все, что они могли сделать, — это внести беспорядок в ряды прекрасно обученных бойцов. У них не оставалось выбора, а план Саолина казался наименьшим злом.

— Ладно, — наконец согласился Раоден. — Так и сделаем.

— Очень хорошо, милорд, — с поклоном ответил солдат. — Я начну приготовления; до прибытия принцессы осталось несколько минут.

Раоден кивком отпустил Саолина. Его план состоял в последней отчаянной попытке устроить ловушку. Каждый день громилы Шаор начинали наступление по одной и той же улице, а потом разделялись и пытались пробиться на площадь небольшими группками, и Саолин собирался напасть, пока они оставались вместе. Рискованная затея, но единственный возможный шанс на успех. В затянувшейся войне отряду Нового Элантриса дольше не выстоять.

— Пора идти, — произнес принц.

Дьюл молча кивнул. Пока они шагали к площади, Раодена мучили сомнения. Если Саолин проиграет битву, безумцы прорвутся на площадь. Если Саолин победит, ценой победы станет смерть или увечья десятков элантрийцев с обеих сторон, — людей, которых Раоден поклялся защищать.

«Что бы ни случилось, меня ждет провал», — горько подумал принц.

Сарин сразу почувствовала, что что-то не так, но не могла определить, что именно. Дух нервничал, и даже его дружелюбная болтовня звучала скованно. Принцесса чуяла, что причина не в ней, а в чем-то другом, возможно, какие-то внутренние городские проблемы.

Ей очень хотелось спросить, в чем дело. Сарин пыталась отвлечься от беспокойства, погрузившись в привычный ритм раздачи еды, но тревога Духа передалась и ей Каждый раз, когда он подходил к повозке, девушка заглядывала ему в глаза и читала в них напряжение. И каждый раз принцесса оказывалась не в состоянии переломить себя и задать вопрос: слишком долго она разыгрывала холодность и обрывала попытки элантрийца наладить дружеские отношения. Как и в Теоде, она оказалась пойманной в собственную ловушку и кляла себя, не зная, как вырваться из круга самой себе навязанной безучастности.

К счастью, Дух не страдал подобными сомнениями. Стоило дворянам собраться вокруг повозки, он отозвал Сарин в сторону.

Она с любопытством посморела на него:

— Что такое?

Дух оглянулся на придворных, которые с едой наготове поджидали прихода элантрийцев, и повернулся к девушке:

— Сегодня может кое-что произойти.

— Что именно? — нахмурилась Сарин.

— Помните, что я говорил вам об элантрийцах? Не все такие смирные, как те, что обычно приходят на площадь?

— Да, — медленно выговорила Сарин.

Про себя она пыталась вычислить, какую игру он ведет. Казалось, Дух говорит искренне, но принцесса все равно опасалась, не ждет ли ее подвох.

— Просто… Будьте наготове. Не отпускайте охрану ни на шаг.

Сарин внимательно оглядела его и увидела новое, незнакомое выражение — чувство вины.

Элантриец вернулся к раздаче, а в ее голове все звучали тревожные слова, и теперь она радовалась, что держала его на расстоянии. Он что-то скрывал, и секрет был значительным. Приобретенное за годы в политике шестое чувство своевременно предупредило ее.

Но обещанная катастрофа не наступала. Когда началась раздача еды, Дух немного успокоился, и к нему вернулось прежнее шутливое настроение. Сарин начала было думать, что он делал из мухи слона.

И тут до нее донеслись первые вопли.

Раоден выругался и уронил сверток с едой. Крики раздавались совсем близко — слишком близко. В следующее мгновение в переулке появился разъяренный Саолин, он размахивал мечом, отбиваясь сразу от четырех противников. Один из громил подсек его дубиной под коленки, и солдат упал.

Банда Шаор ворвалась на площадь.

Почти две дюжины безумно завывающих дикарей высыпали из боковых улочек. Солдаты элантрийской гвардии, которые до того лениво болтались у ворот, встрепенулись и схватились за оружие, но недостаточно быстро. С распахнутыми в крике ртами громилы наступали на дворян и элантрийцев около повозки.

Из группы придворных выступил Иондел. По счастливой случайности, именно он решил сегодня сопровождать принцессу, и, как всегда, на его боку висел меч. Сегодня его врожденная осторожность оправдала себя.

Люди Шаор не ожидали встретить сопротивление и замешкались при виде направленного на них клинка. Несмотря на почтенные годы, Иондел сражался с юношеской резвостью и гибкостью, одним ударом обезглавив сразу двоих. Направляемый умелой рукой клинок легко втыкался в элантрийскую плоть. Его атака замедлила натиск дикарей; тут подоспели гвардейцы и растянулись шеренгой, защищая дворян.

Те наконец поняли, что им угрожает опасность. Группа около повозки разразилась криками. К счастью, от ворот их отделяло всего несколько шагов, и придворные в панике рванулись наружу; в хаосе битвы громилы не стали их преследовать. Вскоре кроме сражающихся на площади остались только Раоден и принцесса, застывшие друг напротив друга.

Один из людей Шаор растянулся у их ног, опрокинув коробку с пшеном. Его живот был распорот, а руки беспомощно скребли по мостовой, мешая белую крупу с грязью. Раненый уставился в небо, его трясущиеся белые губы твердили одно и то же.

— Еда. Мы только хотели есть. Еда… — затянул он бесконечную мантру хоеда.

Сарин оторопело взглянула на лежащего у ее ног раненого, вздрогнула и шагнула назад. Потом перевела взгляд на Раодена, и в ее глазах горели ненависть и обида.

— Ты не пускал их на площадь, да? — сухо спросила принцесса.

Раоден кивнул; он не стал оправдываться.

— Да.

— Ты тиран! — прошипела девушка. — Бессердечный деспот!

Принц посмотрел вниз, на стонущего в отчаянии элантрийца. Сарин была права.

— Да. Я тиран.

Сарин отшатнулась от него и оступилась. Раоден протянул руку, чтобы подхватить ее, но тут увидел препятствие, о которое она споткнулась. Это был набитый до отказа мешок — один из тех, что готовили для хоедов. Принцесса проследила за его взглядом. Ее лицо озарилось внезапным пониманием.

— Я начала доверять тебе, — горько произнесла она и бросилась к воротам.

Как только принцесса покинула Элантрис, гвардейцы отступили, но банда больше не хотела драться. Громилы накинулись на брошенную у повозки добычу.

Раоден отошел подальше от перевернутых и разбросанных по мостовой ящиков; люди Шаор не замечали его, они были слишком заняты набиванием ртов. Принц устало наблюдал за ними. Все кончено. Никогда больше дворяне не ступят за ворота Элантриса. Его утешало только то, что никого из придворных не убили.

Внезапно он вспомнил о Саолине и бросился к другому концу площади, упал на колени рядом с раненым другом. Старый солдат смотрел перед собой широко распахнутыми, невидящими глазами, его голова перекатывалась из стороны в сторону, и Раоден пригнулся, чтобы различить его бормотание:

— Я подвел моего господина. Я подвел лорда Духа. Я подвел, подвел, подвел…

Принц застонал, склонив в отчаянии голову. «Что я наделал?» — снова и снова проносилось у него в голове. Он беспомощно прижал к груди новоявленного хоеда.

Погруженный в горе, Раоден продолжал сидеть на мостовой долго после того, как громилы Шаор подобрали последние рассыпанные крохи и убежали. Из забытья его вырвал знакомый звук.

Ворота Элантриса открывались второй раз за день.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Госпожа, вы ранены? — Глубокий голос Эйша дрожал от беспокойства.

Сарин попыталась утереть глаза, но слезы не желали высыхать.

— Нет, — сквозь всхлип выдавила она. — Все хорошо.

Сеона не убедил ответ, и он медленно облетел ее по кругу, выискивая раны. За окном несущейся кареты мелькали дома и лавки Каи. Иондел, которому принадлежал экипаж, остался у ворот Элантриса.

— Госпожа, — снова попытался Эйш, — что с вами?

— Я не ошибалась. — У принцессы вырвался горький смешок над собственной глупостью. — Мне нужно радоваться: я была права с самого начала.

— Дух?

Сарин кивнула и откинулась на изголовье сиденья, уставившись в потолок.

— Он прятал от людей еду. Ты бы видел их, Эйш, — они потеряли от голода разум! Солдаты Духа не пускали их к повозке, но они оголодали до такой степени, что решили прорваться с боем. Я даже не представляю, как они сумели напасть, у них не имелось ни доспехов, ни оружия — только голод. А он стоял там с битком набитым мешком ворованной еды и спокойно наблюдал, как проваливается его замысел!

Сарин в отчаянии уткнулась лицом в ладони.

— Почему я так глупа?!

Сеон сочувственно замерцал.

— Я знала, что что-то нечисто. Почему меня не радует, что я оказалась права?

Принцесса попыталась глубоко вдохнуть, но у нее перехватило горло. Надо было слушаться Эйша: она уделяла чересчур много внимания Духу и Элантрису. Чувства помешали ей проверить зародившиеся подозрения.

И как результат разразилась катастрофа. Ей удалось заставить дворян откликнуться на боль и несчастную судьбу элантрийцев. Давние предубеждения постепенно теряли вес, а кораитское учение о терпимости проникало в души придворных. Но теперь они будут помнить только о том, как на них напали. Сарин благодарила Доми, что хотя бы никого не ранили.

Мысли принцессы прервало громкое клацанье доспехов на дороге, по которой неслась карета. Сарин взяла себя в руки и выглянула из окна — узнать, что происходит. Двойная шеренга солдат в кольчугах и кожаных доспехах маршировала по дороге к Элантрису. Их плащи развевались на ветру красными и черными всполохами: личная гвардия Йадона.

При виде сумрачных воинов Сарин охватил озноб.

— Идос Доми, — прошептала девушка.

В глазах гвардейцев застыла мрачная решимость: они шли убивать.

Поначалу кучер не хотел слушаться приказа погонять изо всех сил, но немногие могли успешно противиться упрямой теоданской принцессе. Вскоре они уже въезжали по подъездной дорожке к дворцу, и Сарин на ходу выпрыгнула из кареты, не дожидаясь, пока кучер опустит подножку.

Дворцовая прислуга за последнее время прониклась к ней уважением и поспешно уступала дорогу спешащей по коридорам принцессе. Часовые у кабинета короля тоже привыкли к ней и только вздохнули, послушно распахивая двери.

При виде ее лицо Йадона вытянулось.

— Не знаю, чего тебе надо, но твое дело подождет. У нас кризис…

Сарин с размаху опустила руки на стол, так что тот содрогнулся, а стакан для карандашей свалился на пол.

— Во имя святого Доми, могу я узнать, что вы творите?

Король от ярости залился краской и выпрямился во весь рост.

— На моих придворных напали! Мой долг ответить ударом на удар.

— Не надо вещать мне о долге, Йадон, — прорычала принцесса. — Ты десять лет искал повод уничтожить элантрийцев! Если бы тебя не удерживали народные суеверия, ты бы давно убил всех до единого.

— И что? — холодно спросил он.

— Я не позволю использовать мою Кручину как повод! Отзови солдат.

Йадон фыркнул.

— Тебе следует поблагодарить меня за быстрые ответные действия, принцесса. Сегодняшнее нападение поставило под угрозу твою честь.

— Я сама способна позаботиться о своей чести, Йадон. Твои войска разрушат все, что удалось достигнуть за последние недели.

— Все равно твоя Кручина была идиотской задумкой, — выпалил король, роняя на стол стопку бумаг. Верхний лист колыхнулся от падения, и внимание Сарин приковалось к написанному на нему. Слова «Элантрис» и «уничтожение» бросились в глаза, страшные и беспощадные. — Иди в свою комнату, Сарин, — продолжал король. — Через несколько часов все будет кончено.

Только сейчас принцесса осознала, как она выглядит: красное, заплаканное лицо, простое однотонное платье перепачкано пятнами пота и элантрийской слизи, а растрепанные волосы кое-как собраны в спутанную косу.

Но момент неуверенности миновал, стоило ей увидеть светящиеся удовлетворением глаза Йадона. Он без раздумий обрек на смерть беспомощных, голодающих жителей Элантриса. Он без единого сожаления подписал приказ о гибели Духа. И все из-за нее.

— Слушай меня, Йадон, — холодным, твердым голосом отчетливо выговорила Сарин. Она вытянулась во весь свой шестифутовый рост и нависала над коротышкой-королем, сверля его взглядом. — Ты отзовешь солдат из Элантриса. Ты оставишь жителей города в покое. Или я всем расскажу твои секреты.

Йадон фыркнул.

— Не веришь? — продолжала она. — Я думаю, что ты запоешь по-другому, когда арелонцы услышат правду. Ты сам знаешь, что тебя и так считают глупцом. Они делают вид, что охотно выполняют приказы, но в глубине души ты знаешь, что за покорностью кроется насмешка. Думаешь, никто не слыхал о потопленных кораблях? Думаешь, они не посмеивались за твоей спиной, представляя, как скоро их король станет беднее барона? Конечно, они знают. И как ты покажешься перед двором, когда они узнают, каким образом тебе удалось выкрутиться? Когда я расскажу, что это я спасла твои доходы, я выпросила для тебя сделку с Теодом, что не кто иной, как я сохранила под тобой трон?

Каждый вопрос принцесса заканчивала тем, что тыкала пальцем в грудь Йадона. На лбу короля собрались бусины пота; его наигранное равнодушие трещало по швам под неотрывным взглядом Сарин.

— Ты дурак, Йадон, — прошипела девушка. — Я знаю, что ты глуп, и дворянство знает, и весь мир знает это. В твои жадные руки перешло правление великой страной, а ты смешал ее с грязью. Ты растоптал честь Арелона, превратил его жителей в рабов. И даже после подобного унижения страна нищает на глазах. Даже ее монарх так опустился, что только теоданские подачки способны удержать его на троне.

Йадон в ужасе отшатнулся от ее слов. Королевская надменность не выдержала направленной на него ярости.

— Как тебе это понравится, Йадон? — прошептала Сарин. — Когда вся страна узнает, что ты увяз в долгах, и у кого? У женщины, у безмозглой девчонки? Твоей игре в короля придет конец; все узнают, кто ты на самом деле: неуверенный в себе, глуповатый, ни на что не способный человечишка.

Йадон плюхнулся на стул, и принцесса протянула ему ручку.

— Отмени приказ, — потребовала она. Трясущейся рукой король накарябал внизу листа слово «отменить» и приложил личную печать.

Сарин выхватила бумагу и выскочила из кабинета.

— Эйш, останови войско! Скажи им, что поступил новый приказ!

— Да, госпожа. — Сеон без промедления вылетел в окно. На полной скорости он мог обогнать несущуюся галопом лошадь.

— Ты! — продолжала принцесса, хлопнув свернутым в трубку приказом по нагрудному доспеху часового, — доставь это в Элантрис.

Тот неуверенно взял бумагу.

— Бегом!

Он послушно тронулся с места.

Сарин сложила на груди руки и наблюдала, как гвардеец вихрем несется по коридору. Потом повернулась ко второму часовому. По лицу того пробежала нервная судорога.

— Э-э… я прослежу, чтобы он добрался до Элантриса, — запинаясь, предложил солдат и рванул следом за товарищем.

Принцесса секунду постояла в задумчивости и захлопнула двери кабинета. В ее памяти запечатлелась картина, как Йадон сгорбился на стуле, положив голову на сложенные на столе руки. Король тихо плакал.

К тому времени как Сарин добралась до Элантриса, новый приказ давно уже доставили и часовой Йадона переминался с ноги на ногу перед воротами. Она велела войску отправляться домой, но капитан отказался уходить, утверждая, что получил команду не нападать, но ему ничего не говорили о возвращении. Вскоре прибыл курьер с указаниями отходить. Капитан бросил на принцессу раздраженный взгляд и увел гвардию во дворец.

Сарин осталась и предприняла утомительный подъем по бесконечной лестнице, чтобы взглянуть со стены на площадь. Ее повозка так и стояла посреди площади, а опрокинутые ящики образовывали перед ней ломаную линию. Рядом лежали тела нападавших, брошенные в грязи.

Принцесса замерла на месте, окаменев от ужаса. Один из трупов еще шевелился. Она перегнулась через каменный парапет, всматриваясь в него. Расстояние не позволяло ей рассмотреть детали, но она четко видела его ноги — в дюжине футов от тела. Мощный удар разрубил элантрийца пополам, никто не выжил бы после подобной раны. И тем не менее, как ни безумно это звучало, руки трупа периодически дергались и беспомощно хватали воздух.

— Доми милостивый, — прошептала Сарин.

Ее рука взлетела к шее, нащупывая небольшой амулет Корати. Не веря своим глазам, она обвела взглядом площадь. Другие тела тоже шевелились, несмотря на ужасные раны.

«Все говорят, что элантрийцы мертвы, — осенило ее. — Что они мертвецы, чей разум отказывается упокоиться». Впервые принцесса поняла, как элантрийцы живут без пищи. «Потому что они в ней не нуждаются».

Но зачем тогда они приходили за едой?

Сарин потрясла головой, пытаясь избавиться от смятения и вида живых трупов внизу. И тут ее внимание привлекла другая фигура. В тени элантрийской стены на коленях стоял мужчина. Его поза излучала невыносимое горе. Девушка двинулась по дорожке на стене, ее как будто притягивало к нему. Она остановилась прямо над ним.

Каким-то чутьем принцесса поняла, что это Дух. Он прижимал к груди неподвижное тело и раскачивался взад-вперед с опущенной головой. Картина с предельной ясностью показала Сарин, что даже деспот умел любить и горевал по убитым товарищам.

«Я спасла тебя, — подумала она. — Король хотел уничтожить город, но я спасла тебе жизнь. Не ради тебя, Дух. Ради всех бедолаг, над которыми ты властвуешь».

Дух не замечал ее.

Принцесса хотела разозлиться на него. Но, глядя сверху вниз и видя его горе, она не могла лгать себе. Утренние события потрясли ее по многим причинам: она жалела, что оольше не сможет кормить элантрийцев. Тревожилась о том, как изменится мнение дворян об Элантрисе.

Но также грустила оттого, что никогда больше не увидит Духа. Тиран или нет, он производил впечатление хорошего человека. Возможно… возможно, только тиран мог управлять таким местом, как Элантрис. Возможно, жители города не имели лучшего выбора.

Как бы там ни было, она видела его в последний раз. Принцессе никогда больше не взглянуть в его глаза. Несмотря на ослабленное шаодом тело, взгляд Духа сохранил живость и яркость. В нем таились секреты, которые ей теперь никогда не разгадать.

Все кончено.

В поисках прибежища Сарин оказалась в единственном месте в Каи, где она чувствовала себя в безопасности. Киин впустил ее в дом и крепко сжал, когда она упала ему в объятия. Это был подходящий, хотя и унизительный, конец насыщенного переживаниями дня. Но объятие того стоило. Еще в детстве принцесса решила, что ее дядя умеет обниматься лучше всех: крепкие руки и широкая грудь позволяли ему полностью обхватить даже такую высокую, нескладную девочку, как она.

В конце концов Сарин отпустила дядю, вытерла глаза и мысленно обругала себя за слезы. Киин положил ей на плечо широкую ладонь и повел в столовую, где вся семья, включая Адиена, сидела за столом.

Люкел что-то оживленно рассказывал, но, завидев ее, оборвал речь на полуслове.

— Вспомни о голодном льве, — процитировал он джин-доскую поговорку, — он и появится.

Затуманенные, грустные глаза Адиена нашли лицо Сарин.

— Шесть тысяч семьдесят два шага отсюда до Элантриса, — прошептал он.

На мгновение за столом воцарилась тишина. Ее нарушила Кэйс, девочка подпрыгнула на стуле и громко воскликнула:

— Сарин! Они правда пытались тебя съесть?

— Нет. — Принцесса опустилась на свое место за столом. — Они всего лишь хотели получить немного еды.

— Кэйс, оставь кузину в покое, — твердо приказала Да-ора __ у нее был трудный день.

— Я все пропустила, — надулась девочка. Она сердито посмотрела на брата. — И почему ты заболел?

— Я не виноват! — запротестовал Даорн. Он не выглядел, как будто жалеет, что пропустил схватку.

— Цыц, дети! — прикрикнула Даора.

— Ничего страшного, — сказала Сарин. — Я могу рассказать.

— Тогда рассказывай, — откликнулся Люкел. — Это правда?

— Да. На нас напала группа элантрийцев, но никто не пострадал. С нашей стороны.

— Нет, — настаивал Люкел. — Я имел в виду короля. Правда, что ты кричала на него, пока он не сделал по-твоему?

Сарин стало нехорошо.

— Нас слышали?

В ответ Люкел рассмеялся.

— Ходят слухи, что тебя слышали даже в главном зале. Йадон до сих пор носа не показывает из кабинета.

— Я немного увлеклась.

— Ты поступила правильно, дорогая, — заверила ее Даора. — Йадон привык, что двор встает навытяжку, стоит ему чихнуть. Скорее всего он даже не знал, как поступить, когда кто-то наконец решился дать ему отпор.

— Дать ему отпор совсем не трудно, — покачала головой принцесса. — Под фасадом грубияна он очень неуверен в себе.

— Многие мужчины таковы, — согласилась Даора.

Люкел хмыкнул.

— И как мы без тебя обходились, кузина? Жизнь была такой скучной, но тут приплыла ты и решила ее разнообразить.

— Я бы предпочла, чтобы жизнь оставалась менее разнообразной, — пробормотала себе под нос Сарин. — Когда Йадон немного отойдет, он будет в ярости.

— Если он будет плохо себя вести, ты всегда можешь накричать на него заново, — посоветовал Люкел.

— Нет, — серьезно вмешался Киин. — Она права. Король не потерпит, чтобы ему публично читали выговор. Возможно, нам грозят неприятности.

— Либо же он решит отречься от престола в пользу Сарин, — со смехом возразил ему пасынок.

— Страхи вашего отца сбываются, госпожа, — донесся от окна голос Эйша. — Он всегда боялся, что Арелону с вами не справиться.

Сарин кисло улыбнулась.

— Они вернулись?

— Вернулись, — ответил сеон. Принцесса посылала его убедиться, что гвардия послушалась королевского приказа и вернулась во дворец. — Капитан тут же отправился к королю, но ему пришлось уйти ни с чем, когда его величество отказался впустить его.

— Негоже солдату видеть, как его король рыдает навзрыд, — вставил Люкел.

— В любом случае, — продолжал Эйш, — я…

Его прервал стук в дверь. Киин вышел из столовой и вернулся с горящим нетерпением лордом Шуденом.

— Миледи, — поклонился тот принцессе и повернулся к Люкелу. — Я только что слышал очень интересную новость.

— Все верно, — немедленно заверил его друг. — Мы спросили у Сарин.

Шуден покачал головой.

— Другая новость.

Сарин в тревогой вскинула голову.

— Что еще могло сегодня произойти? Глаза джиндосца заблестели.

— Вы ни за что не угадаете, кого забрал шаод.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Хратен не пытался скрыть превращение. Он строго и торжественно вышел из покоев и представил свое проклятие на обозрение всей часовни. Дилаф как раз вел утреннюю службу. Верховный жрец подумал, что потеря волос и покрытая пятнами кожа стоят того, чтобы увидеть, как коротышка-артет, спотыкаясь, в ужасе пятится от него.

Вскоре за Хратеном пришли кораитские жрецы. Они накинули на него просторную белую мантию, чтобы скрыть уродство, и увели из опустевшей часовни. Джьерн подавил усмешку, когда увидел, как из ниши за ним в смятении наблюдает Дилаф; впервые артет не потрудился скрыть свою ненависть.

Кораитские жрецы отвели его в свою церковь, раздели, обмыли покрытое темными пятнами тело водой из реки Аредель. Потом обрядили в другую белую мантию, сотканную из толстых нитей, похожих на лоскутья. После омовения и одевания они расступились и дали дорогу Омину. Невысокий лысеющий глава арелонских кораитов тихо благословил Хратена и начертил на его груди эйон Оми. Глаза арелонца выдавали намек на удовлетворение.

После джьерна под монотонный речитатив повели по городским улицам. У самого Элантриса путь им преградил полк в плащах королевской гвардии. Солдаты не выпускали из рук оружия и приглушенно переговаривались. Хратен удивленно их разглядывал — по собственному опыту он узнал людей, готовых к битве. Омин какое-то время спорил с капитаном элантрийских гвардейцев, а другие жрецы отвели джьерна в приземистое здание рядом с караулкой, с вырезанным на стенах эйоном Оми: дом ожиданий.

Через маленькое окошко верховный жрец наблюдал, как бегом появились двое усталых солдат и передали войску Иадона свернутый в трубку лист бумаги. Капитан прочитал его, нахмурился и затеял спор с одним из посланцев. Тут вернулся Омин и объяснил, что им придется подождать.

И они ждали почти два часа. Солнце опустилось к самому горизонту, когда элантрийские гвардейцы наконец согласились впустить Хратена в город. Жрецы сунули ему в руки корзинку с приношениями, прочитали последнюю молитву и впихнули в ворота.

Хратен оказался в великом городе. Он стоял на проклятой площади, его голова облысела, а кожу покрывали крупные черные пятна. Он стал элантрийцем.

Изнутри город почти ничем не отличался от вида со стены: грязный, дотлевающий и полный скверны. Джьерну там было не место. Он повернулся лицом к воротам, отбросил в сторону корзинку и повалился на колени.

— О Джаддет, властелин всего сущего, — начал Хратен. Его твердый голос звучно разносился над площадью. — Услышь мольбу слуги твоей империи. Сними проклятие, отравившее мою кровь. Верни меня к жизни. Я обращаюсь к тебе властью своего положения, как святейший джьерн.

Ответа не последовало. Тогда он повторил молитву. Потом повторил снова, и снова, и снова…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Когда Саолина опустили в озеро, веки хоеда вздрогнули, но не открылись. Его монотонное бормотание стихло. Несколько мгновений он покачивался на поверхности воды, потом глубоко вдохнул, вскинул к небесам руки и растворился в прозрачной синеве.

Раоден с грустью наблюдал за уходом друга. Они ждали три дня, вопреки всему надеясь, что к закаленному боями солдату вернется разум. Чуда не произошло. Они отнесли его к озеру не столько из-за ужасной раны, сколько потому, что Раоден знал: он никогда не сможет переступить порог Зала павших, если там будет лежать Саолин. Ему не хватит мужества раз за разом выслушивать: «Я подвел господина Духа».

— Пошли, сюл, — сказал Галладон. — Его больше нет.

— Я знаю.

«И это моя вина», — подумал Радеон. Сейчас боль, терзающая тело, казалась ничтожной в сравнении с болью душевной.

Они возвращались. Поначалу Новый Элантрис заполнялся тоненьким ручейком, но через несколько дней сомнений люди окончательно убедились, что Сарин не вернется. Больше не будет раздач еды, не будет томительного ожидания следующей порции и краткого избавления от голода. И они вернулись, как будто очнулись от странного сна и вспомнили, что не так давно их существование было осмысленным.

Раоден приставил их к прежним работам: уборке, уходу за посевами и починке. Теперь, когда у них появились настоящие инструменты, труд перестал быть изнурительной борьбой и начал приносить ощутимые плоды. Латанные, собранные из подручных материалов крыши заменили на более прочные. Полученные от принцессы семена засеяли под второй урожай, гораздо больше первого. Низкую ограду вокруг Нового Элантриса укрепили и расширили, хотя после нападения на повозку о банде Шаор пока ничего не слышали. Но принц понимал, что добытая громилами пища когда-нибудь закончится и они придут за добавкой.

После ухода Сарин община разрослась, пополнилась новыми жителями. Раодену пришлось признать, что, несмотря на временные неприятности, Кручина вдовы благоприятно сказалась на его планах. Не желая того, девушка наглядно продемонстрировала элантрийцам, что, как бы ни мучил их голод, набивать желудки без мысли о завтрашнем дне еще недостаточно. Чтобы получать от жизни удовлетворение, одного отсутствия неудобств мало.

Так что когда элантрийцы вернулись к принцу, они работали не за еду. Они работали потому, что страшились узнать, во что превратит их безделье.

— Ему здесь не место, — задумчиво произнес Раоден, изучая фьерденского жреца с излюбленной плоской крыши.

— Ты уверен, что это джьерн?

— Так он называет себя на молитве. К тому же он определенно из Фьердена. Для эйонца он слишком высок.

— Фьерденцам не страшен шаод, — упрямо заявил Галладон. — Он грозит только арелонцам, теоданцам и изредка дьюлам.

— Я знаю. — Принц раздраженно откинулся на перила. — Возможно, все дело в вероятности. В Арелоне живет очень мало фьерденцев — может, поэтому шаод их никогда не затрагивал.

Дьюл покачал головой.

— Тогда почему никогда не страдают джиндосцы? Они расселились вдоль всего караванного пути.

— Не знаю.

— Послушай, как истово он молится, — насмешливо протянул Галладон. — Можно подумать, до него не испробовали все возможное.

— Интересно, сколько он продержится?

— Он здесь уже три дня. Наверное, проголодался. Коло?

Принц кивнул. Даже после трех суток непрерывной молитвы голос жреца звучно разносился над площадью. Несмотря на личную неприязнь к джьернам, Раоден не мог не восхищаться его упорством.

— Когда он наконец поймет, что избавления ждать не приходится, пригласим его в общину, — решил Раоден.

— Смотри, сюл! — вдруг воскликнул дьюл.

Принц проследил за его пальцем и увидел, как из переулка на площадь крадутся громилы Шаор. Он чертыхнулся: судя по всему, запасы подъели раньше, чем он ожидал. Теперь они вернулись на площадь в надежде подобрать рассыпанные крохи, но наткнулись на гораздо более заманчивую добычу — все еще полную корзинку у ног фьерденца.

— Пошли, — скомандовал Раоден и, не ожидая ответа, начал спускаться с крыши.

Месяц назад банда сразу накинулась бы на еду. Но недавние события кое-чему научили громил. Они поняли, что чем меньше в Элантрисе ртов, тем больше достанется им, и нападали на всех без разбору.

— Да спалит меня Долокен за помощь джьерну, — бормотал позади Галладон.

Им не повезло. Они спускались слишком медленно и опоздали. То есть опоздали спасти бандитов.

Принц завернул за угол дома, как раз когда первый безумец прыгнул на спину жрецу. Одним движением фьерденец вкочил на ноги, нечеловечески быстро развернулся, обхватил обеими руками голову противника и с силой повернул. Раздался хруст, и обмякшее тело громилы отлетело к воротам. Тут же на джьерна разом прыгнули двое других. Одного встретил мощный пинок, отбросивший его на другой край площади, как тряпичную куклу. Другой получил один за другим три удара в лицо и коленом в живот. Безумец завыл от ярости, но вопль прервался, когда жрец завершил бой ударом ноги в висок.

Раоден замер посреди площади с открытым ртом.

Галладон фыркнул.

— Надо было догадаться. Жрецы Дерети умеют позаботиться о себе. Коло?

Принц потрясенно кивнул, а джьерн снова опустился на колени и вернулся к молитве, как будто ничего не произошло. Раоден слышал, что всех дереитских жрецов обучают в печально известных монастырях, где заставляют — - пройти напряженную физическую подготовку. Но он не представлял, что среднего возраста джьерн сохранит полученные навыки.

Двое громил, которые еще могли передвигаться, кое-как уползли с площади, а третий, со сломанной шеей, остался лежать, где упал, и жалобно поскуливал.

— Какое варварство, — прошептал принц. — Они бы пригодились нам в Новом Элантрисе.

— Не вижу, как мы могли что-то изменить, — пожал плечами Галладон.

— Зато я вижу. — Раоден развернулся и решительно зашагал к старому рынку.

Они проникли на территорию Шаор быстро и беспрепятственно, их заметили уже у самого банка. Принц встретил вой безумцев молчанием и продолжал решительно идти вперед. Галладон, Карата и Дэйш (который после Саолина считался самым опытным бойцом общины) не отставали. Каждый нервно сжимал в руках средних размеров мешок.

Люди Шаор следовали за ними по пятам, отсекая дорогу к отступлению. После понесенных за последние дни потерь банда насчитывала около пары дюжин человек, но сейчас, когда они скользили в тенях заброшенных зданий, , казалось, что их гораздо больше.

Галладон обменялся с другом тревожным взглядом. Раоден без труда догадался, о чем тот думает: «Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязался, сюл…»

Принц упрямо сжал зубы. Его вела единственная надежда: твердая вера в то, что любой человек обладает хоть каплей здравого смысла.

Шаор не изменилась с прошлого посещения. Наверняка громилы поделились с ней добытой у повозки провизией, но на поведении сумасшедшей это не сказалось.

— Принесите мне еды! — донеслись до них вопли, едва компания приблизилась к банку. — Я хочу есть!

Во главе крошечной армии принц вошел в здание. Остатки банды набились следом в хранилище, ожидая неминуемого приказа богини убить чужаков.

Раоден успел сделать первый ход. Он кивнул остальным, и мешки полетели к подножию трона. По неровному полу веером рассыпалось зерно, мешаясь с грязью и забиваясь в щели. Громилы за спиной взорвались воем, и принц взмахом руки приказал своим людям дать дорогу обезумевшей банде.

— Убейте их! — запоздало взвизгнула Шаор, но ее поклонники были слишком заняты, набивая рты.

Раоден с друзьями покинули комнату так же молча, как и вошли.

Первый перебежчик пришел в Новый Элантрис через несколько часов. Принц стоял у большого костра, который они развели на крыше самого высокого дома. Пламя пожирало бесценные запасы дерева, и Галладон уже не раз высказал свое недовольство, но Раоден отвечал на его жалобы молчанием. Чтобы вернуть остатки разума, людям Шаор потребуется огонь.

Безумец бесшумно возник из вечерней темноты. Он боязливо приблизился к костру, подрагивая и оглядываясь по сторонам, как испуганное животное. В руках он сжимал порванный мешок с пригоршней зерен.

Принц жестом приказал своим бойцам расступиться.

— Чего ты хочешь? — спросил он пришедшего.

Тот тупо уставился на него.

— Я знаю, что ты меня понимаешь, — продолжал Раоден. — Ты пробыл здесь не так долго, не больше полугода. За такое короткое время невозможно забыть человеческую речь, даже если ты постарался убедить себя в обратном.

Пришедший беззвучно поднял мешок в перемазанных слизью руках.

— Чего ты хочешь? — повторил принц.

— Готовить, — проскрипел тот.

Зерно, которое они принесли Шаор, готовили к весеннему посеву, и оно основательно затвердело за зиму. Громилы наверняка исцарапали себе десны, когда пытались жевать его сырым.

Вот почему у Раодена зародилась надежда, что где-то в глубине больных умов еще живы воспоминания о лучшей доле. И они вспомнят, что когда-то были людьми, умели готовить. Он надеялся вернуть их к человеческому образу жизни.

— Я не буду готовить за тебя, — произнес принц. — Но я разрешаю тебе попробовать самому.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Итак, вы решили вернуться к черному, дорогая? — спросил герцог Ройэл, подсаживая принцессу в карету.

Сарин бросила взгляд на свое платье. Она не стала надевать выбранные королевой Эшен траурные наряды, но попросила Шудена привезти ей платье с караваном из Дюладела. Плотно облегающее, оно мало соответствовало пышной арелонской моде. Мягкий вельвет украшали крохотные, вышитые серебром узоры, а вместо плаща к нему прилагалась короткая накидка, которая закрывала плечи и руки до локтя.

— На самом деле оно синее, ваша светлость, — ответила девушка. — Я не ношу черный цвет.

— Вот как.

Старый герцог облачился в белоснежный камзол и плащ, подбивка которого отливала сочным бордовым цветом. Наряд очень шел к его тщательно уложенным седым волосам.

Кучер закрыл дверцу, вскарабкался на козлы, и карета тронулась.

Сарин рассматривала из окошка темные улицы Каи; ее охватило чувство спокойствия, чуть приправленного грустью. Она не могла отказаться от приглашения на праздник: Ройэл давал бал по ее настоянию. Но принцесса собиралась появиться в обществе неделю назад, до событий в Элантрисе. Последние три дня она посвятила раздумьям, пытаясь разобраться в своих чувствах и определить дальнейшие действия. Сейчас ее не тянуло провести ночь в праздном веселье, даже если она подготовила его с определенной целью.

— Вы выглядите печальной, выше высочество, — заметил Ройэл.

— Я еще не оправилась от недавних потрясений, — ответила девушка, откидываясь на спинку сиденья.

— Да, прошедшая неделя была для вас довольно насыщенной, — согласился герцог. Он выглянул в окошко и осмотрел небо. — Прекрасная ночь для нашей затеи.

Сарин рассеянно кивнула: для нее уже не имело значения, будет ли видно затмение. После ссоры с Йадоном двор ступал вокруг нее на цыпочках, затаив дыхание. Вместо того чтобы разозлиться, как предсказывал Киин, король всячески избегал встреч с невесткой. Когда Сарин входила в комнату, все головы отворачивались от нее, а взгляды не поднимались от пола. Как будто она превратилась в чудовище, гневного свракисса, посланного им на погибель.

Слуги вели себя еще хуже. Если раньше они раздражали девушку подобострастием, то теперь при виде нее содрогались от ужаса. Обед сегодня подали с опозданием, и хотя повариха клялась, что задержка случилась потому, что опять сбежала одна из служанок, Сарин была уверена, что на самом деле никто не хотел попадаться на глаза ужасной принцессе. Подобное положение дел сильно угнетало ее. «Почему, во имя Доми милостивого, — недоумевала она, — всех в этой стране так пугает самостоятельная женщина?»

Конечно, на сей раз Сарин пришлось признать, что скандал с Йадоном бьш недопустимой вольностью. Теперь она расплачивалась за потерю привычной сдержанности.

— Ладно, Сарин, — нарушил тишину Ройэл. — Уже хватит.

Сарин вздрогнула от неожиданности и повернулась к спутнику. Герцог смотрел на нее с серьезным, строгим выражением.

— Простите, ваша светлость?

— Я сказал, хватит. Всем известно, что вы провели последние три дня взаперти, предаваясь самобичеванию. Меня не заботит, как сильно вас потрясло нападение элантрийцев, но пора уже о нем забыть, и поскорее. Мы почти приехали.

— Простите? — непонимающе повторила принцесса.

— Сарин, — голос старого герцога смягчился, — мы не просили вас возглавлять наш заговор. Вы хитростью ворвались на собрание и перехватили руководство в свои руки. И теперь вы не имеете права все бросить из-за расстроенных чувств. Если вы взяли на себя ответственность, то обязаны нести ее до конца, даже когда вам не по себе.

Пристыженная проницательностью придворного, Сарин опустила глаза.

— Извините.

— Ах, принцесса! Мы привыкли полагаться на вас. Вы нашли путь к нашим сердцам и сделали то, чего не удалось даже мне: объединили нас. Шуден с Ионделом готовы целовать землю, по которой вы ступаете, Люкел и Киин стоят за вас горой, я с трудом способен разобраться в сетях, которые вы плетете, и даже Эхан неустанно твердит, что никогда не встречал такой чудной девушки. Не покидайте нас — вы нам нужны.

Принцесса залилась краской, не зная, что ответить, но тут карета остановилась у особняка герцога.

— Но разве кризис не миновал, ваша свелость? — выговорила наконец Сарин. — Дереитский джьерн выбыл из игры, причем без моего участия, а Йадон вроде бы успокоился. Можно считать, что опасность позади.

Ройэл приподнял мохнатую седую бровь.

— Возможно. Но Йадон гораздо хитрее, чем кажется с первого взгляда. Король слеп ко многим арелонским бедам, но не забывайте, что десять лет назад он ухитрился захватить трон и с тех пор успешно натравливает знать друг на друга. Что касается джьерна…

Герцог хмуро указал из окошка кареты на подъехавший экипаж. Внутри сидел затянутый в алое коротышка; Сарин узнала молодого арелонского артета, помощника Хратена.

— Кажется, взамен фьерденца на нас свалилась новая головная боль.

— Вы имеете в виду его? — изумилась принцесса. Она видела, как артет повсюду сопровождает Хратена, даже обратила внимание на бросающийся в глаза фанатизм арелонца. Но вряд ли он окажется опаснее расчетливого, опытного джьерна.

— Я наблюдал за ним, — ответил герцог. — Его зовут Дилаф, он из Арелона и, можно предположить, был воспитан в духе Корати. Я не раз замечал, что отрекшиеся от старой веры часто ненавидят ее гораздо сильнее, чем чужаки.

— Возможно, вы правы, ваша светлость. Тогда придется изменить планы. Мы не сможем помешать ему теми же методами, какие использовали против Хратена.

Ройэл улыбнулся, в его глазах загорелись довольные искорки.

— Вот сейчас я вижу принцессу, к которой мы привыкли. Пойдемте, не пристало опаздывать на собственный праздник.

Герцог устраивал вечеринку для наблюдения за затмением в обширном парке позади особняка; такое решение вытекало также из относительной, по меркам арелонской знати, скромности его жилища. Для третьего по богатству человека в Арелоне он отличался заметной бережливостью.

— Я получил титул десять лет назад, Сарин, — объяснил он, когда девушка впервые навестила его дом. — Но занимался торговлей всю жизнь. Нельзя скопить состояние, если все тут же спускаешь на роскошь. Мой дом мне подходит, в большом особняке я потеряюсь.

Зато прилегающие к усадьбе земли тянулись, насколько видел глаз; Ройэл сам признавал, что в этом отношении он позволил себе предаться излишеству. Он страстно любил сады и проводил большую часть времени, прогуливаясь по ним.

К счастью, погода способствовала планам герцога: дул теплый южный ветерок, а небо не омрачалось ни единым облачком. Звезды усеяли черный бархат брызгами переливающегося серебра, и взгляд Сарин поневоле притягивался к маленьким точкам света, выискивая очертания созвездий-эйонов. Прямо над головой сиял Рао: большой квадрат с четырьмя кругами по углам и точкой в середине. Ее эйон, Ин, едва показался над горизонтом. Круглая луна медленно приближалась к зениту; если верить астрономам, через пару часов она полностью исчезнет с небес.

— Итак, — произнес Ройэл. Он предложил ей руку, и они пошли рядом. — Вы расскажете мне, что задумали?

— О чем вы?

— О сегодняшнем бале. Вы же не станете утверждать, что это всего лишь женский каприз? Учитывая, что вы особенно настаивали на точной дате и месте его проведения. В чем же дело?

Сарин довольно улыбнулась, вновь проворачивая в голове планы на сегодняшний вечер. Она почти забыла о празднике, но сейчас чем больше думала о нем, тем больше радовалась. Принцесса надеялась найти разгадку к тайне, которая мучила ее с первых дней пребывания в Арелоне.

— Давайте считать, что я хотела посмотреть на затмение в приятной компании, — хитро улыбнулась она.

— Ах, Сарин, в вас сильно выражена тяга к драматическим жестам. Вы напрасно посвятили себя политике — в вас пропадает великая актриса.

— Я и собиралась стать актрисой. Когда мне было одиннадцать, в Теоин прибыла труппа актеров. После представления я заявила родителям, что мне надоело быть принцессой и я хочу посвятить себя театру.

Ройэл рассмеялся.

— Хотел бы я поглядеть на лицо Эвентио, когда его драгоценная дочка объявила, что хочет стать странствующей актрисой.

— Вы знакомы с отцом?

— Доми ради, Сарин, — возмущенно воскликнул герцог. — я же не всегда был слабоумным стариком! В молодости я много путешествовал, а у любого уважающего себя купца найдется пара торговых партнеров в Теоде. Я дважды получал аудиенцию у вашего отца, и оба раза он насмехался над моим нарядом.

Сарин хихикнула.

— Он всегда безжалостно издевается над заезжими купцами.

В центре парка находилась большая лужайка с павильоном для танцев. Обнесенные низкой живой изгородью дорожки разбегались от деревянного строения и вели к пышным, недавно распустившимся клумбам, крохотным прудам с перекинутыми через них изящными мостиками и спрятанным в неожиданных уголках статуям. Павильон ярко освещали факелы; перед затмением их погасят. Хотя, если планы Сарин не сорвутся, ее к тому времени здесь уже не будет.

— Король! — вдруг воскликнула девушка. — Он приехал?

— Конечно, — заверил ее герцог, указывая на укромный садик в стороне от павильона.

Сарин с трудом разглядела через просветы в изгороди Йадона и Эшен.

Она облегченно вздохнула. Сегодняшний праздник она затеяла только ради арелонского монарха. Конечно, королевская гордость не допустит, чтобы он пропустил бал, заданный одним из герцогов. Если Йадон посетил званый вечер у Телри, то никак не мог отказаться от приглашения Ройэла.

— И зачем милой принцессе понадобилось, чтобы сегодня вечером король непременно покинул дворец? — размышляя вслух, протянул старый герцог. — Может, она подослала кого-то осмотреть его покои? Например, сеона?

Но в ту же секунду в некотором отдалении от пары пролетел Эйш. Сарин кинула на Ройэла задорный взгляд.

— Хорошо, тогда не сеона, — поправился он. — Все равно про сеона нетрудно догадаться.

— Госпожа. — Эйш подплыл к хозяйке и закачался в приветствии.

— Что ты выяснил?

— Повара утверждают, что одна из служанок действительно пропала сегодня днем. Они думают, что она сбежала к любовнику, которого недавно перевели в одну из королевских усадеб в провинции. Но тот клянется, что не видел подружки.

Принцесса нахмурилась. Выходит, она зря обвиняла поваров в задержке обеда.

— Хорошо. Ты отлично справился, Эйш, спасибо.

— Что происходит? — подозрительно спросил Ройэл.

— Ничего, — на сей раз абсолютно честно ответила девушка.

Но герцог понимающе закивал.

«Если человек умен, — вздохнула про себя Сарин, — все постоянно думают, что он что-то затевает, вот в чем беда».

— Эйш, я хочу, чтобы ты понаблюдал за королем, — вслух произнесла она. Краем глаза Сарин заметила полную любопытства усмешку Ройла. — Скорее всего, он проведет вечер в закрытом садике, но если Йадон куда-то направится, немедленно сообщи мне.

— Да, госпожа. — Сеон покачнулся и отлетел к одному из факелов, где растворился в отбрасываемом ореоле света.

Ройэл снова закивал. По блаженному удовольствию на его лице становилось понятно, что придворный наслаждается попытками разгадать интригу Сарин.

— Ваша светлость не против того, чтобы присоединиться к избранному королевскому кругу? — спросила принцесса, пытаясь отвлечь его внимание.

Герцог покачал головой.

— Мне бы доставило немалую радость понаблюдать, как коробит Йадона в вашем присутствии, но сегодня его манера держаться в стороне мне не по нутру. Благодаря вам, праздник устраиваю я, а хозяин не должен покидать гостей. К тому же сегодня общество короля обещает быть невыносимым: он ищет замену Эдану, и вокруг него проходу не будет от лизоблюдов.

— Как пожелаете. — Сарин позволила герцогу увести е к открытому, без стен, павильону, где играл небольшой оркестр и несколько пар уже танцевали, хотя большинство гостей стояли у стен, занятые разговорами.

Ройэл издал негромкий смешок, и девушка проследила за его взглядом. В середине площадки, целиком поглощенные друг другом, кружились Шуден и Торина.

— Чему вы смеетесь? — Сарин не могла оторвать взгляд от огненно-рыжей девушки и молодого джиндосца.

— Одна из немногих радостей преклонного возраста — наблюдать, как юношей вынуждают переступить через взлелеянные убеждения, — с хищной усмешкой ответил герцог. — Шуден годами клялся, что не попадется в женские сети; не проходило ни единого бала, где бы он не жаловался на излишнее внимание женщин, и вот — растаял без малейшего сопротивления.

— Вы очень вредный старикан, ваша светлость.

— Как тому и полагается быть, — самодовольно заявил он. — Вредная молодежь встречается на каждом шагу, а добрые старички навевают тоску. Позвольте мне предложить вам вина.

Герцог отошел, оставив Сарин наблюдать за танцующими. Шуден смотрел на свою пару таким мечтательным, затянутым поволокой взором, что принцессе пришлось отвернуться. Похоже, слова Даоры попали в точку, хотя ей не хотелось признавать правоту тети. Девушку мучила ревность, но не потому, что она рассчитывала на романтические отношения с Шуденом. С момента приезда в Арелон джиндоский барон преданно поддерживал все ее начинания, а тут его внимание переключилось на другую женщину, пусть с совершенно иной целью.

Но если признаться начистоту, у Сарин имелся еще один повод для зависти. При виде горящей в глазах молодого человека радости она завидовала открытой для Шудена возможности ухаживать, влюбляться и терять голову г в буре чувств.

С юности принцесса мечтала о подобной возможности. Вырастая, Сарин осознала, что для нее подобные вольности находятся под запретом. Поначалу она пыталась взбунтоваться, виня во всех неудачах собственный жесткий характер. Она знала, что придворные ее побаиваются, так что на время заставила себя измениться, стать более мягкой и подпетой, результатом стала близящаяся к свадьбе помолвка с молодым графом Грайо.

Принцесса все еще с жалостью вспоминала о нем, почти мальчишке. Только Грайо рискнул попытать счастья с новой, более женственной Сарин, не обращая внимания на насмешки придворных. Их не связывала любовь, но принцессе нравился юный граф, даже несмотря на некоторую слабовольность. Его отличала какая-то детская неуверенность, постоянное замешательство, вызванное желанием поступать правильно и преуспеть в мире, где большинство людей понимали в жизни больше него.

В конце концов принцесса разорвала помолвку: она понимала, что совместная жизнь с недалеким Грайо сведет ее с ума, но также Сарин осознала, что поступает нечестно. Она воспользовалась простотой и искренностью юноши, прекрасно зная, что тот не подозревает, что его ждет. Лучше потерпеть издевки за сбежавшую невесту, чем прожить до конца дней с женщиной, которая будет держать тебя под каблуком.

Это решение закрепило за ней славу старой девы. Разошлись слухи, что принцесса нарочно водила Грайо за нос, чтобы выставить его дураком, и юноша, обьятый стыдом, покинул двор и три года прожил в своей усадьбе отшельником. После того случая никто не отваживался ухаживать за королевской дочерью.

Сама Сарин уехала из Теода и погрузилась в дипломатическую работу. Она представляла отца в теоданских посольствах по всему Опелону, в том числе во Фьердене и свордийской столице Серавене. Ее всегда интересовала возможность посетить Арелон, но Эвентио категорически запретил поездку в Каи. Он нехотя отправлял туда даже шпионов, не говоря уже о любимой дочери.

«И все же, — со вздохом подумала Сарин, — я сюда добралась». Она решила, что не прогадала, предложив Раодену брак, несмотря ни на что. Пока они обменивались письмами, в сердце принцессы снова зародилась надежда; она прожила недолго, но оставила приятные воспоминания. Принцесса не ожидала большего.

— Вы выглядите, как будто только что похоронили лучшего друга, — заметил Ройэл, вручая девушке бокал голубого джадорианского вина.

— Нет, всего лишь мужа, — вздохнула Сарин.

— Понятно. Может, мы переместимся куда-нибудь, где нас не будет преследовать столь красочный вид на блаженство юного барона?

— Прекрасная идея, ваша светлость.

Они прохаживались вдоль низкой ограды павильона, Ройэл кивком отвечал на похвалы в адрес устроенного вечера. Сарин шла рядом и недоумевала, почему многие встреченные дамы бросают на нее мрачные взгляды. Только через несколько минут она поняла причину: принцесса совсем забыла о том, что Ройэл считается самым завидным женихом Арелона. Незамужние дамы рассчитывали, что он прибудет на вечер без пары, и, наверное, долго прикидывали, как приблизиться и очаровать старика, а Сарин похоронила их надежды.

Ройэл вгляделся в ее лицо и хмыкнул.

— Вы уже догадались, ваше высочество?

— Поэтому вы никогда не устраиваете праздников?

Герцог кивнул.

— От них трудно отвязаться даже на чужом балу, но на своем собственном, где меня связывает роль хозяина, избавиться от этих гарпий невозможно.

— Будьте осторожнее, ваша светлость. На моем первом балу Шуден тоже жаловался, а посмотрите, что с ним случилось.

— Шуден подходил к делу неправильно. Он пытался убежать, а каждому известно, что как ни беги, всегда найдется бегун пбрезвее. Я же не пытаюсь скрываться. Мне доставляет несравненное удовольствие кружить их жадные головы.

Очередная колкость замерла у Сарин на губах, когда перед ними возникла знакомая пара. Люкел нарядился по последней моде в синий, отделанный золотом жилет и бежевые брюки, но на темноволосой красавице Джалле было простое сиреневое платье, судя по закрытому вороту, привезенное из Джинды.

— Самая неравная пара за сегодняшний вечер, — заулыбался во весь рот Люкел и поклонился герцогу.

— Почему? — возмутился Ройэл. — Скрипящий старикашка герцог и юная красавица-принцесса?

— Я имел в виду разницу в росте, ваша светлость, — засмеялся молодой купец.

Ройэл с приподнятой бровью полуобернулся к Сарин: она была выше его на голову.

— В моем возрасте выбирать не приходится.

— Думаю, это верно в любом возрасте, — возразил Люкел, глядя сверху вниз на жену. — Нам остается только смириться с желаниями женщины и благодарить судьбу за удачу.

Сарин замутило — сначала Шуден, теперь Люкел. У нее напрочь пропало настроение смотреть на влюбленные пары.

Видимо, герцог почувствовал ее огорчение и поспешно распрощался с молодыми супругами под тем предлогом, что ему необходимо проверить, обеспечены ли гости в саду угощением. Люкел с Джаллой вернулись в павильон, а Ройэл повел принцессу наружу, под темное небо и мерцающий свет факелов.

— Вам нужно взять себя в руки, ваше высочество, — твердо посоветовал он. — Вы не можете убегать каждый раз, когда встречаете людей в прочном, счастливом браке.

Сарин воздержалась от замечания, что молодую любовь вряд ли можно назвать прочной.

— Я не всегда так привередлива. У меня выдалась тяжелая неделя; подождите несколько дней, и каменное сердце снова затвердеет.

Старый придворный мудро решил не отвечать на горькие слова. Тут в стороне послышался знакомый смех, и пара обернулась на звук.

Герцог Телри не соизволил присоединиться к королевскому кругу почета. Наоборот, он собрал вокруг себя группу знати на обнесенной живой изгородью лужайке напротив садика Йадона. Казалось, он дает собственный вечер для избранных.

— Плохой знак, — вполголоса произнес Ройэл.

— Согласна.

Сарин наскоро подсчитала прихлебателей Телри, пытаясь заодно определить их титулы, и перевела взгляд на свиту Йадона. Обе группы были примерно равны по численности, но при короле оставались более влиятельные дворяне — по крайней мере пока.

— Еще одно непредвиденное последствие вашей ссоры с королем. Чем больше расшатывается власть Йадона, тем заманчивее становится уйти в оппозицию.

Телри снова залился мелодичным, беззаботным смехом, и принцесса нахмурилась. Казалось, герцога не волнует, что джьерн Хратен, его самый ярый сторонник, выбыл из игры.

— Что он затевает? — вслух поинтересовалась девушка. — Каким образом надеется получить трон?

Ройэл лишь покачал головой. После минуты раздумий он посмотрел вверх и обратился к пустому воздуху:

— Да?

Из теней выплыл Эйш, и Сарин вздрогнула. Она вздрогнула еще раз, когда, к своему немалому удивлению, поняла, что это не Эйш, а другой сеон.

— Садовники сообщают, что один из гостей свалился в пруд, милорд, — произнес сеон, опускаясь почти до земли. Его голос звучал отрывисто и безучастно.

— Кто? — усмехнулся герцог.

— Лорд Ридим, ваша светлость. По-видимому, он слишком увлекся вином.

Принцесса прищурилась, всматриваясь в шар света, чтобы разглядеть эйон в центре. Ей показалось, что там горит эйон Опа.

Ройэл вздохнул.

— Наверняка распугал всю рыбу. Спасибо, Опа. Проследи, чтобы Ридима просушили и, если это необходимо, отправили домой. В будущем он станет держаться подальше от прудов, когда напьется.

Сеон чинно качнулся и полетел выполнять приказание господина.

— Вы никогда не упоминали, что имеете сеона, милорд, — заметила Сарин.

— Они есть у многих дворян, но в последние годы показывать их на людях вышло из моды. Сеоны — лишнее напоминание об Элантрисе.

— Он постоянно находится при усадьбе?

Герцог кивнул.

— Опа присматривает за садовниками. Ему подходит такое занятие, ведь его имя означает «цветок».

Принцесса постукивала пальцами по щеке и размышляла о строгом, безразлично-вежливом тоне Опы. Теоданские сеоны разговаривали с господами гораздо теплее. Возможно то, что здесь к ним относятся с подозрением и неприязнью, отучило арелонских сеонов от фамильярности.

— Пойдемте. — Ройэл взял ее под руку. — Я и вправду хочу проверить, хватает ли угощения в саду.

Сарин позволила увести себя прочь.

— Ройэл, старый мошенник, — раздался рев у расставленных под открытым небом столов. — Я потрясен — ты умеешь устраивать балы! Я боялся, что ты попытаешься загнать нас в крошечную конуру, которую называешь домом.

— Эхан, — недовольно отозвался герцог. — Надо было догадаться, что найду тебя возле еды.

На толстяке графе красовалась необъятная желтая мантия, а в руке он держал тарелку, доверху наполненную сухим печеньем и крабами. На тарелке его супруги, однако, было лишь несколько ломтиков фруктов. За несколько недель уроков фехтования Сиден значительно похудела.

— А как же! Лучшая часть праздника, — со смехом согласился Эхан. Кивнув в сторону Сарин, он продолжал: — Ваше высочество. Я бы предостерег вас от влияния старого негодяя, но только боюсь, что вы влияете на него еще хуже.

— Я! — с притворным негодованием воскликнула принцесса. — Что я могу натворить?

Эхан фыркнул.

— Спросите короля. — Он засунул в рот целого вафера. — А не то — спросите меня. Посмотрите, что вы сотворили с моей женой! Она отказывается есть!

— Мне нравятся фрукты, Эхан, — возразила Сиден. — Тебe тоже не мешает попробовать.

— Может, я и попробую блюдо-другое, когда покончу с этим, — пропыхтел граф. — Видите, что вы натворили, арин? Я бы никогда не дал согласие на это ваше фехтование, если бы знал, что оно испортит фигуру моей жены.

— Испортит? — удивленно переспросила принцесса.

— Я из южного Арелона. Для нас, чем пышнее, тем краше. Не все предпочитают женщин, похожих на изголодавшихся мальчишек-школяров. — Тут Эхан сообразил, что забылся и прибавил: — Не хотел вас обидеть, ваше высочество.

Сарин нахмурилась. Ей нравился Эхан, но толстяк граф часто сначала говорил, а потом думал. Не зная, как отреагировать, девушка замешкалась.

Ей на выручку пришел герцог Ройэл:

— Ну, Эхан, нам пора идти: мне нужно поздороваться со всеми гостями. И кстати, тебе стоит приказать каравану поторопиться.

Граф поднял голову, но герцог уже уводил Сарин прочь.

— Каравану? — серьезно переспросил граф. — Какому каравану?

— Ну как же — караван, который везет мелоны из Дюладела в Свордан, конечно, — небрежно, через плечо ответил Ройэл. — Я сам послал туда груз фруктов неделю назад. Они должны прибыть завтра утром. Боюсь, мой друг, что твой товар встретит переполненный рынок, не говоря о том, что мелоны слегка перезреют в пути.

Эхан чертыхнулся, тарелка наклонилась в пухлых руках, и крабы посыпались на траву.

— Как тебе удалось меня обойти, во имя Доми?

— Разве ты не знаешь? Я получил долю в авантюре Люкела. Мне достались неспелые плоды, но они как раз должны дозреть за время дороги.

Толстяк граф с утробным смешком покачал головой.

— Ты снова меня обставил. Но гляди в оба — однажды мне удастся побить тебя, и ты так удивишься, что неделю не сможешь смотреть себе в глаза.

— Буду ждать с нетерпением, — с этими словами Ройэл удалился от столов.

Сарин засмеялась, когда до них донесся голос Сиден, распекающей супруга.

— Ваша слава удачливого купца вполне заслужена, милорд.

Ройэл скромно развел руками. Но тут же самодовольно подтвердил:

— Да. До последней капли.

Принцесса расхохоталась.

— Тем не менее, — продолжал герцог, — ваш юный кузен легко заткнет меня за пояс. Я понятия не имею, как ему удалось сохранить поставку мелонов в тайне от моих агентов в Дюладеле. Я вошел в долю только потому, что Люкел попросил у меня взаймы.

— Тогда хорошо, что он не обратился к Эхану.

— Не спорю. Пойди Люкел к нему, не видать мне покоя до конца моих дней. Эхан пытается обставить меня уже лет двадцать; в один прекрасный день он поймет, что я только притворяюсь всеведущим, и тогда жизнь перестанет быть занимательной.

Они продолжали неторопливо идти по дорожкам, иногда останавливаясь, чтобы переброситься парой слов с гостями, и наслаждаясь прогулкой по чудесному парку. Засаженные первоцветами клумбы освещались затейливо расположенными факелами, фонарями и даже свечами. Сарин поразили крестовые деревья: на их ветвях, покрытых белыми и розовыми бутонами, играли отблески света от прикрепленных к стволам фонарей. Девушка целиком отдалась удовольствию от прогулки и даже не заметила, как пролетело время, пока появление Эйша не напомнило ей о сегодняшней цели.

— Госпожа! — вскричал сеон. — Король покидает бал!

— Ты уверен? — Она тут же позабыла про игру света на бутонах.

— Да, госпожа. Он ушел незаметно, сказав, что отправляется в мужскую комнату, но тайком подозвал экипаж.

— Прошу меня извинить, ваша светлость, — кратко бросила принцесса. — Мне нужно идти.

— Сарин? — удивленно позвал Ройэл. Девушка продолжала торопиться к особняку, и он прокричал более настойчиво: — Сарин! Вы не можете уйти.

— Извините, но это очень важно.

Герцог попытался догнать ее, но длинные ноги принцессы несли ее гораздо быстрее. К тому же Ройэл не мог оросить гостей и исчезнуть в разгар бала.

Сарин завернула за угол особняка как раз вовремя, что-ы увидеть садящегося в карету короля. Девушка тихо выругалась — почему она не додумалась подозвать экипаж? Она лихорадочно оглянулась, выискивая подходящее средство передвижения, и приглядела одну из ожидающих карет, но тут кучер короля щелкнул кнутом, и копыта лошадей зацокали по мостовой.

— Госпожа! — остановил ее голос Эйша. — Короля нет в карете.

Сарин замерла на месте.

— Что?

— Он вышел через противоположную дверцу и скрылся в тени на той стороне подъездной дорожки. Карета — всего лишь уловка.

Принцесса не сомневалась в достоверности слов сеона; его органы чувств намного превосходили человеческие.

— Пошли. — Она решительно направилась к аллее. — Я не одета для выслеживания; тебе придется проследить за ним и сообщить, куда он пошел.

— Конечно, госпожа.

Эйш приглушил свое сияние до почти невидимого уровня и полетел за королем. Сарин медленно последовала за сеоном.

Какое-то время они продвигались таким образом: Эйш держался около короля, а принцесса следовала на расстоянии и старалась не выглядеть подозрительно. Вскоре они покинули земли Ройэла и вышли на улицы Каи. Иадон держался в тени глухих переулков, и девушка впервые осознала, что ей может угрожать опасность. Женщине не следовало ходить в темноте без сопровождения даже в Каи, который считался одним из самых спокойных городов Опелона. Не раз ей хотелось повернуть обратно, а однажды Сарин едва не сбежала с криком, когда в темноте на мостовой заворочался пьяный мужчина. И все равно она продолжала преследование; ей представился редкий шанс выяснить, что затеял Иадон, и на данный момент любопытство пересилило страх.

Эйш, понимая опасность, предложил отправиться за королем в одиночку, но принцесса упрямо отказалась. Привычный к ее упорству сеон не стал спорить. Он метался между ней и королем, пытаясь одновременно присматривать за госпожой и не потерять из виду Йадона.

В конце концов сеон остановился, вернулся к Сарин и тревожно закачался в воздухе.

— Король только что спустился в канализацию.

— В канализацию? — не веря своим ушам, переспросила девушка.

— Да, госпожа. И он не один: сразу на границе усадьбы его встретили двое закутанных в плащи мужчин, а перед спуском в канализацию к ним присоединилось еще полдюжины.

— Почему ты не полетел за ними? — разочарованно упрекнула принцесса. — Так мы их никогда не отыщем.

— К несчастью, вы правы.

Сарин сжала зубы, борясь с досадой.

— Они должны оставить следы на грязном полу. Ты сможешь идти по ним.

Эйш замялся.

— Госпожа, я вынужден настоять, чтобы вы вернулись в усадьбу герцога.

— Ни за что.

— На мне лежит обязанность защищать вас любой ценой. Я не могу позволить вам бродить посреди ночи в грязном подземелье; я и так зря позволил вам принять участие в сегодняшней слежке. Мой долг остановить вас.

— И как ты собираешься мне помешать? — нетерпеливо поинтересовалась принцесса.

— Я вызову вашего отца.

— Отец в Теоде, Эйш. Что он может сделать?

— Я могу позвать лорда Иондела или одного из верных придворных.

— И оставить меня разыскивать след короля в одиночку? Чтобы я заблудилась в канализации?

— Вы никогда не совершите подобной глупости, госпожа, — уверенно заявил сеон. Потом задумался, повисел нерешительно, эйон в его центре побледнел и казался почти прозрачным. — Хорошо, — наконец признал он. — Вы вполне способны на такое.

Сарин улыбнулась.

— Пошли — чем свежее следы, тем проще по ним идти.

Эйш обиженно полетел вдоль улицы, которая вскоре окончилась грязной, покрытой плесенью аркой. Принцесса решительно направилась ко входу, не выказывая ни малейшего беспокойства по поводу испорченного слизью платья.

Лунный свет сопровождал их до первого поворота. Завернув за угол, Сарин оказалась в удушающей влажной тьме и поняла, что даже она никогда бы не сглупила настолько, чтобы отправиться в путешествие по бесконечному лабиринту без проводника. К счастью, ей удалось припугнуть Эйша, хотя девушка не знала, обижаться ей или нет, что он счел ее способной на такую идиотскую выходку.

Сеон усилил свечение. Канализация представляла собой полую трубу — память о тех днях, когда элантрийская магия обеспечивала каждый дом в Каи проточной водой. Теперь ее использовали как отстойник для мусора и экскрементов. Время от времени отходы смывали направленным потоком из Аредели, но последний смыв проводили давно: мокрая дрянь на дне трубы доходила Сарин до колена. Ей не хотелось задумываться, что плавает в этой склизкой массе, но невыносимая вонь не оставляла места для предположений.

Все туннели выглядели одинаково. Принцессу утешало только присущее сеонам чувство направления. С Эйшем она не боялась потеряться. Он всегда знал, где находится, и мог указать направление к любому месту, где хоть единожды побывал.

Эйш указывал дорогу, летя совсем низко над полом.

— Госпожа, могу я поинтересоваться, как вы узнали, что король собирается покинуть праздник у Ройэла?

— Ты и сам можешь догадаться, Эйш, — пристыдила девушка.

— Позвольте вас заверить, я пытался.

— Какой сегодня день недели?

— Медал? — ответил сеон, заворачивая за угол.

— Правильно. И что происходит каждый Медал?

Эйш ответил не сразу.

— Ваш отец играет в Шин Ду с лордом Иоденом? — Голос сеона окрасило не свойственное ему раздражение. События ночи, особенно своеволие Сарин, истощили даже его бесконечное терпение.

— Нет. Каждый Медал ровно в одиннадцать часов вечера я слышу шорохи в проходе, что идет из королевских покоев мимо моей комнаты.

Сеон вполголоса понимающе ахнул.

— Иногда в проходе шумят и в другие дни, — пояснила принцесса. — Но в Медал шорохи раздаются обязательно.

— Значит, вы уговорили Ройэла устроить праздник сегодня в надежде, что король не отступит от привычного расписания.

— Правильно. — Сарин прилагала все усилия, чтобы не поскользнуться и не шлепнуться в грязь. — И мне пришлось придумать повод, чтобы бал начался как можно позже и гости задержались до полуночи; затмение подвернулось очень кстати. Гордость не позволила Йадону отказаться от приглашения, а то, что он все же покинул вечер, означает, что король очень дорожит еженедельными отлучками.

— Госпожа, мне не нравится сложившаяся ситуация. Зачем королю бродить в полночь по канализации?

— Именно это я и хочу узнать.

Сарин смахнула перед собой паутину. Ее вела единственная мысль, в которой она боялась признаваться даже наедине с собой: принц Раоден жив. Возможно, Йадон не стал сажать его в темницу, а спрятал в канализации. Вдруг она еще не вдова.

Впереди послышался слабый шум.

— Приглуши свет, Эйш. Кажется, я слышу голоса.

Сеон послушался и стал почти невидим. Прямо перед ними трубу пересекала другая, в правом туннеле мигал факел. Сарин медленно приблизилась к повороту, собираясь незаметно заглянуть за угол. К сожалению, она не заметила, что пол пошел под уклон, и поскользулась. Принцесса отчаянно замахала руками, выровнялась и, не в силах остановиться, заскользила вниз.

Конец спуска принес ее ровно на середину перекрестка. Сарин, как во сне, медленно подняла голову.

На нее в упор уставился король Йадон; на его лице застыло не менее потрясенное выражение.

— Доми милостивый, — прошептала принцесса.

Король стоял у алтаря и сжимал в руке окровавленный нож. Он был абсолютно голым, если не считать размазанной по груди крови. На алтаре лежали останки связанной и расчлененной молодой женщины; ее тело вскрыли от паха до шеи.

Нож выскользнул из руки Иадона, с приглушенным хлюпающим звуком ушел в грязь под ногами. Только тогда Сарин заметила дюжину мужчин, одетых в расшитые дюладелскими рунами мантии. Каждый сжимал в руке длинный кинжал, и они приближались к ней быстрыми шагами.

Принцесса колебалась между позывом к рвоте и настойчивым желанием закричать. Ужас победил.

Она отшатнулась и упала, расплескивая вокруг себя мокрую дрянь. Мужчины в черных мантиях торопились к ней, не спуская горящих в отверстиях капюшонов глаз. Девушка лихорадочно пыталась встать на ноги, скользя и брыкаясь. За собственными истошными криками она едва расслышала приближающиеся справа шаги.

И тут ее заслонил Иондел.

В полумраке сверкнул меч пожилого генерала, отсекая руку, что потянулась к лодыжке Сарин. Из правого прохода появились еще люди в плащах легиона Иондела. С ними был коротышка в красной рясе — дереитский жрец Дилаф. Он не полез в схватку, а отошел в сторону и завороженно наблюдал за происходящим.

Ничего не понимающая принцесса попыталась подняться, но не могла найти опору в жиже скользких отходов. Чья-то рука ухватила ее за локоть и поставила на ноги. Перед Сарин появилось морщинистое лицо Ройэла, он облегченно улыбнулся девушке.

— В следующий раз вам лучше не скрывать от меня своих замыслов, — посоветовал герцог.

— Ты рассказал ему, — принцесса метнула на Эйша испепеляющий взгляд.

— Конечно, рассказал, госпожа, — ответил он. По нему пробежала волна света; казалось, сеон подчеркивает свою правоту.

Сарин сидела в кабинете Ройэла в компании сеона и Люкела. Одна из горничных герцога уступила ей свою мантию, она едва доставала принцессе до колен, но лучше короткая мантия, чем измазанное слизью платье.

— Когда?

Сарин откинулась на спинку мягкого плюшевого дивана и завернулась поплотней в одеяло. Герцог приказал наполнить для нее ванну, волосы еще не высохли, и ее знобило от ночной прохлады.

— Он связался с Опой, как только вы покинули усадьбу, — вмешался Ройэл.

Он вошел в дверь, неся на подносе три дымящиеся чашки, и протянул одну ей, а другую Люкелу, прежде чем усесться самому.

— Так скоро? — удивилась Сарин.

— Я знал, что уговоры вернуться на вас не подействуют.

— Ты меня слишком хорошо изучил, — проворчала девушка, отпивая глоток горячего напитка.

— Не стану возражать, госпожа, — ответил Эйш.

— Тогда зачем ты пытался остановить меня по дороге?

— Я хотел выиграть время. Герцог настоял на личном присутствии, и они двигались медленно.

— Я не могу похвастаться резвостью, но и не собирался упускать возможности узнать, что вы задумали, — откликнулся Ройэл. — Говорят, с возрастом приходит мудрость, но мне старость принесла только неистребимое любопытство.

— А солдаты Иондела?

— Они были на празднике с самого начала, — подал голос Люкел. Он настоял на объяснениях, когда увидел, как покрытая грязью Сарин незаметно пробирается в дом герцога. — Я видел их среди гостей.

— Я пригласил офицеров легиона, — пояснил герцог. — Тех, что оказались в городе.

— Ладно, — произнесла Сарин. — Значит, после моего ухода Эйш связался с вашим сеоном и рассказал, что мы идем по следу короля.

— «Глупая девчонка решила себя прикончить» — вот что он сказал, — с усмешкой поправил герцог.

— Эйш!

— Простите, госпожа. — Сеон смущенно замерцал. — я очень волновался.

— В любом случае Эйш сообщил Ройэлу, а тот собрал Иондела и его солдат. Вы все спустились в канализацию, где ваш сеон помог разыскать дорогу.

— Пока Иондел не услышал ваши крики, — закончил за нее Ройэл. — Вам очень повезло, что граф отдал свой меч вам, Сарин.

— Я знаю. Его меч спас мою жизнь уже дважды. Подождите, когда я увижу Йадона, — непременно устрою ему скандал за то, что убедил знать отказаться от военного обучения.

Герцог рассмеялся.

— Вам придется занять очередь, чтобы нарваться на скандал, принцесса. Сомневаюсь, что жрецы Каи — что кораиты, что артеты Шу-Дерет — простят короля за участие в мистериях Джескера.

— И принесение в жертву той несчастной женщины, — тихо добавил Эйш.

Разговор прервался; нахлынули живые воспоминания о кошмаре прошлой ночи. Сарин содрогнулась, когда перед мысленным взором вновь возник омытый кровью алтарь и труп жертвы. «Эйш прав, — грустно подумала она. — Сейчас не время шутить».

— Так вот во что ввязался Йадон? — спросил Люкел.

Сарин кивнула.

— Мистерии порой требуют жертвоприношений. Должно быть, Йадон очень сильно чего-то хотел.

— Наш дереитский друг утверждает, что обладает некоторыми познаниями в этой области, — произнес герцог. — Он считает, что король просил у Джескера чьей-то смерти.

— Моей? — Сарин под одеялом покрылась мурашками.

Ройэл кивнул.

— Артет Дилаф сказал, что на алтаре кровью жертвы были написаны указания.

Принцесса задрожала.

— Теперь мы знаем, что случилось с пропавшими горничными.

— Думаю, король давно участвует в мистериях, чуть ли не со времен реода. Он, несомненно, возглавлял преступников.

— А кто остальные?

— Мелкие дворяне. Йадон не стал бы впутывать того, кто поставит под угрозу его положение.

— Подождите. — Сарин нахмурила лоб. — Откуда там появился дереит?

Ройэл со смущенным вздохом заглянул в чашку.

— Моя вина. Он видел, как я собираю людей Иондела — я сильно торопился — и выследил нас. У нас не было времени объясняться с ним.

Принцесса с недовольным видом потягивала напиток. Ее планы на ночь определенно пошли прахом. Внезапно в двери ввалился Эхан.

— Ради Доми, Сарин! Сначала вы ругаетесь с королем, потом спасаете его, а теперь лишаете трона. Определитесь!

Принцесса подтянула колени к груди и со стоном уткнулась в них лбом.

— Неужели нет шанса замять дело?

— Нет, — ответил Ройэл. — Дереитский жрец постарался на славу: о преступлении короля знает уже полгорода.

— Теперь власть точно перейдет к Телри, — горестно покачал головой Эхан.

— Где Иондел? — внезапно встревожилась Сарин.

— Провожает короля в тюрьму.

— А Шуден?

— Кажется, развозит по домам перепуганных дам, — ответил Люкел.

— Хорошо. — Сарин подняла голову и смахнула со лба волосы. — Придется начинать без них. Господа, боюсь, что мне удалось положить конец краткому моменту мира и спокойствия в Арелоне. Нам предстоит продумать дальнейшие действия и, самое главное, по возможности сократить нанесенный королевству ущерб.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Что-то изменилось. Хратен заморгал, избавляясь от последних отстатков страшного сна наяву. Он не знал, сколько прошло времени: его окружала неприницаемая тьма, которую нарушала только пара одиноких факелов на элант-рийской стене. Даже луна не показывалась на черных небесах.

Джьерн все чаще впадал в полубессознательное состояние, его разум засыпал, отключался, пока тело стояло на коленях в извечной позе кающегося грешника. Он провел в молитве трое суток.

Хратена мучила жажда. И голод. Он умел подавлять требования тела; он постился и раньше. Но сейчас эти лишения ощущались по-другому. Голод терзал его сильнее обычного, как будто тело готовилось к переменам. Жрец понимал, что отчасти причина его страданий кроется в самом городе: в Элантрисе каждый грязный, потрескавшийся камень излучал отчаяние и тревожное ожидание.

Внезапно небо озарилось ровным сиянием. Хратен благоговейно поднял усталые, слезящиеся глаза: из темноты медленно выплывала луна. Сперва показался тоненький изогнутый ломтик серебристого света и постепенно стал разрастаться до полного круга. Хратен не знал, что сегодня лунное затмение, он перестал следить за астрономическими явлениями после отъезда из Дюладела. Старая языческая вера дьюлов придавала особое значение небесным явлениям, и для мистерий часто выбирались подобные ночи.

Сейчас, стоя на коленях на элантрийской площади, джьерн наконец осознал, что заставило последователей Джескера благоговейно поклоняться силам природы. Бледнолицая богиня небес завораживала своей красотой, окутывала зрителей тайной затмения. Казалось, что она действительно пропадала на время, улетала в неведомые края, а не погружалась в тень другой планеты, как утверждали ученые Свордана. Хратена тронуло ее волшебство.

Почти. Он понял, почему примитивные народы поклонялись луне, но не разделял их восторга. И все же его заинтересовало — это и есть благоговение, с которым он должен взирать на своего бога? Может, его вера подкосилась, потому что мысль о Джаддете не вызывала у него смешанного чувства любопытства и восхищения, подобного тому, с каким поклонники Джескера относились к луне?

Верховный жрец никогда не был склонен к неизъяснимому почитанию, он всегда выбирал понимание. Хотя он завидовал людям, которые возносили хвалу божеству, не понимая ни слова из его учения, Хратен не умел отделять веру от фактов. Джаддет наделял людей способностями по своему разумению, и джьерну достался холодный интеллект. Его не устраивала бездумная преданность.

Жреца не обрадовало подобное объяснение, но оно было единственным, и в нем он находил силу и утешение. Страсть и фанатизм не для него; Хратен следовал учению Джаддета, потому что понимал и принимал его. И этого было достаточно.

Джьерн облизнул пересохшие губы. Он не знал, сколько еще придется провести в Элантрисе: изгнание могло растянуться на несколько дней. Ему не хотелось поддаваться слабостям тела, но все же необходимо подкрепить силы. Он потянулся к корзинке с подношениями. Продукты начали портиться, их уже успела затянуть вездесущая патина грязи, но Хратен, проглотив первый кусок, не мог остановиться. Он съел все: вялые овощи, черствый, покрытый плесенью хлеб, мясо, даже зерно, немного смягченное многодневным вымачиванием в элантрийской слизи. И в один глоток запил пиршество маленькой фляжкой вина.

Жрец отбросил корзинку в сторону. По крайней мере, теперь не придется волноваться о стервятниках, жаждущих стащить его запасы. Хотя после первого нападения его никто не беспокоил. Джьерн поблагодарил Джаддета за небольшую милость; он так ослаб, что вряд ли сумел бы отразить еще одну атаку.

Луна показалась почти целиком. Хратен с обновленной решимостью встал на колени, облизнул уже не такие пересохшие губы и вернулся к молитве. Может, ему не хватало слепой веры, но упорства джьерну не занимать. Он продолжит свой путь преданного слуги Джаддета, отдавая все силы на укрепление империи.

Кроме этого, он не мог ничего предложить своему народу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Надежды Раодена не оправдались. Некоторые из людей Шаор пришли к нему той ночью с просьбой позволить приготовить пищу, и в их глазах даже появились проблески разума. Но большая часть банды не появилась.

Они пришли позже, по иной причине.

Принц наблюдал, как несколько громил грузили огромный камень на сани Мареша. Приходилось признать, что их разум погиб безвозвратно, потонул в животном безумии, в котором они существовали с момента прихода в Элантрис. Некоторым частично полегчало, но остальным уже не помочь. Они так и не сумели установить связь между огнем и пищей; они стискивали в горстях зерно и завывали от ярости и недоумения, не понимая, почему не могут его съесть.

Нет, ему не удалось приманить их огнем. Они пришли потому, что Раоден сбросил их богиню с пьедестала.

Ему удалось войти на территорию Шаор и выйти оттуда невредимым. Он обладал властью над пищей: делал ее вкусной для одних и несъедобной для других. Его воины раз за разом побеждали в боях. В примитивных умах громил твердо жила единственная мысль: надо служить сильнейшему богу.

Они пришли наутро после попытки принца вернуть им разум. Он обходил укрепленную границу Нового Элантриса и заметил собирающихся на одной из главных улиц города безумцев. Раоден тут же поднял тревогу, думая, что они наконец решили попытать счастья и напасть всей шайкой.

Но бандиты пришли не сражаться. Они принесли принцу подарок: голову свергнутой богини. Вернее, ее волосы. Возглавлявший толпу громила бросил к его ногам золотистый парик, запятнанный у корней темной элантрийской кровью.

Как люди Раодена ни старались, они не нашли тела.

И там, перед лежащим в грязи золотым руном павшей богини, безумцы распластались на земле перед Раоденом. С тех пор они подчинялись ему беспрекословно. В награду он время от времени поощрял их послушание кормежкой, как смышленых домашних животных.

Ему претило обращаться с ними, как со зверьем. Принц не оставлял попыток излечить их, но уже через пару дней понял, что надеяться бессмысленно. Они добровольно уничтожили свое сознание, и, по вине ли магии Дор или свойств человеческой психики, оно погибло навсегда.

Безумцы неожиданно хорошо прижились в общине и показали себя послушными и понятливыми помощниками. Казалось, что боль их не беспокоит, и они охотно исполняли любую тяжелую, нудную работу. Если на постройках Раоден приказывал им толкать стену, пока та не упадет, он мог вернуться через несколько дней и обнаружить их на том же месте, терпеливо сражающихся с упрямым камнем. И все же принц им не доверял. Они убили Саолина и подняли руку на собственную богиню. Сейчас безумцы вели себя мирно и спокойно только потому, что таковым был приказ нового господина.

— Каяна, — заявил Галладон, подходя к другу.

— У них в голове немного осталось, — согласилась Карата.

Дьюл называл громил Шаор «каяна», — слово означало «лишенные разума».

— Бедняги, — прошептал Раоден. Галладон согласно кивнул.

— Ты звал нас, сюл?

— Да. Пойдемте со мной.

Получив в помощники физически сильных и нечувствительных к боли каяна, Мареш с командой приступил к ремонту и созданию каменной мебели, чтобы сохранить жалкие запасы дерева. Теперь у Раодена появился собственный стол — тот самый, при помощи которого он напомнил Таану о прошлом скульптора. Трещину посередине замазали раствором, и стол выглядел почти как новый, даже резьба прекрасно сохранилась.

На столе лежало несколько книг. Работы в Новом Элантрисе требовали постоянного присутствия принца, и ему редко удавалось добраться до потайной библиотеки, так что он принес некоторые книги домой. Элантрийцы привыкли видеть его сидящим над книгами и не беспокоили вопросами, хотя на томах даже сохранился съедобный кожаный переплет. С растущей настойчивостью принц изучал Эйон Дор. Боль усиливалась день ото дня; порой она набрасывалсь на него с такой жестокостью, что Раоден едва не терял сознание. Пока приступы оставались терпимыми, но он понимал, что балансирует на грани. Принц попал в Элантрис всего полтора месяца назад, но он сомневался, что протянет еще месяц.

— Не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы посвящать нас в мельчайшие подробности Эйон Дор, — пожаловался Галладон, когда Раоден потянулся к открытой книге. — Я не понимаю и половины твоих рассуждений.

— Ты обязан заставить себя слушать внимательно и запоминать, Галладон. Что бы ты ни говорил, я знаю, что ума тебе не занимать.

— Может быть. Но мне возня с Эйон Дор не доставляет удовольствия. Это твое увлечение, а не мое.

— Послушай, дружище. Я уверен, что секрет нашего проклятия кроется в Эйон Дор. Приложив время и усилия, мы найдем разгадку. Но, — принц поднял палец, — если со мной что-то случится, поиски придется продолжить вам.

Дьюл фыркнул.

— Скорее я превращусь во фьерденца, чем ты станешь хоедом.

«Оказывается, я хорошо скрываю боль».

— Неважно, — вслух ответил Раоден. — Глупо не иметь запасного варианта. Я запишу все открытия, но вам двоим необходимо внимательно меня слушать.

Галладон мученически вздохнул.

— Ладно, сюл. Что ты обнаружил? Еще один фактор, влияющий на зону действия эйона?

Принц улыбнулся.

— Нет, гораздо интереснее. Я знаю, почему Элантрис затянуло слизью.

Карата с Галладоном оживились.

— Правда? — спросила элантрийка и заглянула в открытую книгу. — Здесь написано почему?

— Нет, слизь появилась по нескольким причинам. Но основная разгадка вот здесь. — Он указал на иллюстрацию.

— Эйон Эйш? — спросил дьюл.

— Правильно. Вы помните, что кожа прежних элантрийцев отливала серебром? Люди даже говорили, что она светится.

— Правда, — подтвердил Галладон. — Неярко, но когда отец входил в темную комнату, его силуэт чуть светился.

— Потому что тело каждого элантрийца постоянно ощущало Дор, — объяснил принц. — Между нами существует связь. Такая же связь имелась между самим Элантрисом и Дор, хотя ученые не понимали почему. Дор пропитывала город, и камни домов и мостовой сияли, как будто внутри них горело пламя.

— Наверное, жителям было трудно засыпать, — трезво рассудила Карата.

— Можно было чем-то завесить стены комнаты, — ответил Раоден. — Но впечатление от сияющего города поражало, впрочем, многие элантриицы принимали его за должное и научились спать при свете.

— Потрясающе, — безучастно произнес Галладон. — Так что там со слизью?

— Существуют плесень и мхи, которые питаются светом. Свечение Дор отличалось от обычного солнечного света и притягивало особый вид плесени. Тончайший, почти прозрачный слой грибка покрывал все вокруг; элантрийцы не пытались с ним бороться — его почти не замечали, и к тому же сияние от него усиливалось. Плесень никому не мешала, пока не погибла.

— Свечение пропало… — начала Карата.

— И плесень начала гнить, — закончил принц. — А поскольку грибок покрывал весь Элантрис, то теперь его заменила слизь.

— И в чем смысл лекции? — с зевком спросил дьюл.

— Еще одна нить, еще одна догадка о том, что случилось во время реода. Приходится распутывать клубок с конца, дружище. Мы пытаемся выяснить, что произошло десять лет назад; возможно, если понять, что натворил реод, мы узнаем, что его вызвало.

— Ваше предположение звучит разумно, милорд, — произнесла Карата. — Элантрийская грязь всегда казалась мне неестественной. Я однажды видела, как дождь хлестал по стене и не размыл ни пятнышка.

— Слизь маслянистая и отталкивает воду. Вы же слышали возмущение Кахара, как трудно ее отскрести?

Карата закивала и принялась листать толстый том.

— В этих книгах множество сведений.

— Да. Хотя написавшие их ученые порой изъясняются до умопомрачения запутанно. В поисках ответа на определенный вопрос приходится копаться часами.

— Например?

Раоден нахмурился.

— Например, я не нашел ни одного намека на то, как создавали сеонов.

— Ни одного? — удивленно переспросила элантрийка.

Принц покачал головой.

— Я всегда считал, что сеонов создала Эйон Дор, но если так, книги ничего не говорят о процессе. Много написано о переходе знаменитых сеонов, но больше ничего.

— Переходе?

— Передача сеона от одного человека к другому. Если у тебя есть сеон, ты можешь его кому-нибудь отдать или завещать после смерти.

— Значит, даже обычные люди могут иметь сеона? — спросила Карата. — Я думала, они только для дворян.

— Все зависит от предыдущего хозяина.

— Хотя не думаю, что кто-то из дворян отдаст сеона первому встречному крестьянину, — добавил Галладон. — Сеона, как и деньги, стремятся сохранить в семье. Коло?

Карата нахмурилась.

— А что случается, если хозяин умрет и не скажет сеону, к кому тот должен отправиться?

Раоден задумался, пожал плечами и вопросительно взглянул на дьюла.

— Не смотри на меня, сюл, — откликнулся тот. — У меня никогда не было сеона.

— Не знаю, — признался принц. — Наверное, сеон сам выберет нового господина.

— А если он не захочет?

— Не думаю, что у сеонов есть выбор. Между ними и хозяевами существует некая связь. Например, если господина забирает шаод, сеон сходит с ума. Мне кажется, служение людям заложено в основу их волшебства.

Карата кивнула.

— Господин Дух! — послышался быстро приближающийся голос.

Принц вопросительно приподнял бровь и захлопнул книгу.

— Господин! — В двери ворвался Дэйш. Высокий элантриец выглядел скорее пораженным, чем встревоженным.

— Что случилось?

— Джьерн, милорд! — возбужденно выкрикнул Дэйш. — Он излечился!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Ты провела в Арелоне всего полтора месяца и уже ухитрилась свергнуть короля. Шустро, не поспоришь. — Голос Эвентио звучал весело, но светящееся в сеоне лицо искажала забота. Он не хуже принцессы знал, что в стране, охваченной смятением после падения правительства, опасности поджидают и чернь, и знать без разбору.

— Я не нарочно! — запротестовала Сарин. — Доми милостивый, я пыталась спасти идиота! Зачем он связался с мистериями?

Отец откровенно посмеивался.

— Мне не следовало посылать тебя в Каи. Я и врагам сочувствовал, когда мы тебя к ним отправляли.

— Ты меня сюда не посылал, отец. Замужество было моей идей.

— Рад слышать, что дочь так высоко ценит мое мнение.

Сарин охватило раскаяние.

— Прости, отец, — вздохнула она. — Я никак не могу успокоиться после… Ты не представляешь, какой ужас я видела!

— Ин, милая, я представляю. К сожалению. Только не могу понять, как миролюбивая вера Джескера породила подобный этим мистериям кошмар.

— Так же как Шу-Дерет и Шу-Корат появились из учения старика джиндосца.

Настала очередь Эвентио вздохнуть.

— Значит, Йадон мертв?

— Ты уже слышал?

— Я заслал в Арелон осведомителей, Ин. Я не собираюсь бросать единственную дочь на произвол судьбы в чужой стране.

— И кто твои осведомители? — с любопытством спросила принцесса.

— Тебе знать необязательно.

— У них должен быть сеон, — размышляла Сарин. — Иначе ты не мог узнать про Йадона так скоро — он повесился прошлой ночью.

— Я тебе ничего не скажу, — развеселился Эвентио. — Если ты узнаешь, кто он, то непременно решишь переманить у меня из-под носа.

— Ладно. Но когда все закончится, лучше тебе во всем покаяться.

— Ты все равно с ним незнакома.

— Ладно, — с деланным равнодушием повторила девушка.

Король засмеялся.

— Расскажи мне о Йадоне. Как он умудрился достать веревку, во имя Доми?

— Думаю, ему помог лорд Иондел, — предположила Сарин. Она с удобством облокотилась на стол. — Наш граф всегда мыслит, как генерал на поле боя, а повешение оказалось весьма стратегическим решением. Нам не придется отлучать короля от трона, и самоубийство сохранит монархии капельку достоинства.

— Ты сегодня очень кровожадна, Ин.

Принцесса содрогнулась.

— Тебя там не было, отец. Король не только убил ту женщину, он наслаждался ее мучениями!

— Понятно. Мои источники предполагают, что трон займет герцог Телри.

— Только через мой труп, — отрезала Сарин. — Телри еще хуже Йадона; даже если он откажется плясать под дудку дереитов, хорошего короля из него не выйдет.

— Ин, гражданская война — это не решение.

— До войны не дойдет, — пообещала принцесса. — Ты не представляешь, насколько арелонцы невоинственны. Они столетиями жили под защитой Элантриса и считают, что полк разжиревших от безделья гвардейцев — надежная защита от захватчиков. Единственная реальная военная сила находится под командованием графа Иондела, и он созывает легионеров в Каи. Никто и глазом моргнуть не успеет, как мы коронуем Ройэла.

— Знать его поддержит?

— Он достаточно богат, чтобы бросить вызов Телри, — объяснила Сарин. — У меня не хватило времени, чтобы разобраться со здешней глупой системой денежного дворянства. Люди к ней привыкли, так что мы воспользуемся ее преимуществами.

Раздался стук в дверь, и вошла горничная с подносом. После ночи, проведенной в усадьбе Ройэла, Сарин вопреки опасениям друзей вернулась во дворец. Королевский дворец представлял из себя символ власти, и она не собиралась уступать его без боя. Горничная поставила поднос на стол, поклонилась и вышла.

— Тебе принесли ужин? — Казалось, Эвентио обладает шестым чувством, когда дело касается еды.

— Да. — Принцесса отрезала ломтик кукурузного хлеба.

— Вкусный?

— Не спрашивай. Ты только расстроишься, — с улыбкой ответила девушка.

Отец вздохнул.

— Знаю. Твоя мать теперь увлекается храггийским пшеничным супом.

— Ну и как? — поинтересовалась Сарин.

Ее мать родилась в семье теоданского посла и выросла в Джиндо. В детстве она пристрастилась к странным диетическим блюдам, а королевские повара не смели ей противиться.

— Омерзительно.

— Жалко. Куда я поставила масло?

Эвентио застонал.

— Отец, — пристыдила Сарин. — Ты знаешь, что тебе необходимо похудеть.

Хотя теоданскому королю было далеко до брата и в сложении, и в весе, но за последние годы он начал раздаваться и нарастил живот.

— Вовсе нет, — возразил отец. — Например, в Дюладеле толстых считают привлекательными. Им дела нет до джиндоских понятий о здоровье, и лишний вес не мешает им жить. К тому же кто сказал, что от масла толстеют?

— Вспомни, что говорят в Джиндо: «Если продукт горит, он не приносит пользы».

— Я не пробовал вина уже десять лет, — пожаловался Эвентио.

— Я помню, отец. Я же уехала от вас не так давно.

— Да, но тебя не заставляли воздерживаться от спиртного.

— Потому что я худая. А спиртное горит.

— Храггийский суп тоже горит, — с озорным огнем в глазах заметил отец, — если его сначала высушить. Я пробовал.

Сарин расхохоталась.

— Сомневаюсь, что мама благосклонно отнеслась к твоему эксперименту.

— Она наградила меня таким взглядом… Ты помнишь ее взгляды.

— Да.

Перед мысленным взором принцессы возникло лицо ее матери. Девушка привыкла надолго уезжать с посольствами, так что не страдала от тоски по дому, но ей вдруг страстно захотелось оказаться в Теоде, где ее не преследовала бесконечная череда катастроф и неприятностей, как в последнее время.

— Ладно, Ин, мне пора ко двору, — с сожалением произнес Эвентио. — Я рад, что ты изредка находишь минутку поболтать со стариком отцом, особенно чтобы сообщить ему, что только что свергла короля дружественный нации. О, и еще кое-что. Как только мы узнали о самоубийстве Йадона, Сейналан потребовал самый быстрый корабль и отплыл в Арелон. Он должен прибыть через несколько дней.

— Сейналан? — удивилась Сарин. — Зачем патриарх решил отправиться к нам?

— Не знаю, он ничего не объяснил. Но мне пора идти. -Я очень люблю тебя, Ин.

— Я тоже тебя люблю, отец.

— Я никогда не встречался с патриархом, — признался Ройэл. Они сидели за обеденным столом у Киина. — Он похож на отца Омина?

— Нет, — без колебаний ответила принцесса. — Сейналан — заботящийся только о себе эгоист и перещеголяет гордыней любого джьерна.

— Принцесса! — возмущенно воскликнул Иондел. — Вы говорите об отце нашей церкви!

— Это не означает, что я должна его любить.

Граф побелел и потянулся к висевшему на шее амулету с эйоном Оми. Шуден мудро промолчал. Сарин насупилась.

— Вам нечего опасаться нечистой силы, Иондел. Я не собираюсь отрекаться от Доми потому, что он позволил дураку возглавлять церковь; дуракам тоже надо давать возможность послужить богу.

Иондел посмотрел на свою руку и пристыженно опустил глаза. Ройэл тихо посмеивался.

— Что? — сурово спросила Сарин.

— Мне просто кое-что пришло в голову, — улыбнулся старый герцог. — Я никогда не встречал человека, который бы обладал твердым мнением по любому вопросу и высказывал его более решительно, чем вы, принцесса.

— Можно подумать, что вы провели жизнь в монастырской келье, — едко ответила девушка. — И где Люкел?

Столовая Киина не очень подходила для деловых разговоров, но почему-то все чувствовали себя там наиболее уютно. Многие люди вкладывали частичку себя в кабинеты и гостиные, но страстью Киина была вкусная еда, и его талант раскрывался за обеденным столом. Комната ломилась от сувениров из путешествий дяди, начиная с засушенных диковинных фруктов и заканчивая затейливо украшенным топором, и навевала уют и покой. Тесный круг дворян, не сговариваясь, по приходе в дом Киина всегда направлялся в столовую.

Им пришлось подождать возвращения Люкела. Наконец хлопнула входная дверь и в проеме появилось дружелюбное лицо молодого купца. Его сопровождали Эхан и Киин.

— Ну? — спросила принцесса.

— Телри точно собирается занять трон, — доложил Люкел.

— Если мой легион выступит в поддержку Ройэла, у него ничего не выйдет, — ответил Иондел.

— К сожалению, дорогой генерал, — Эхан удобно устроил массивное тело в кресле, — вашего легиона нет в городе. Вы едва наскребете дюжину солдат.

— У Телри нет даже этого, — возразила Сарин.

— Ошибаетесь. Солдаты элантрийской гвардии установили пост и встали лагерем у особняка Телри.

Иондел презрительно фыркнул.

— Элантрийская гвардия состоит из вторых сыновей мелких дворян, которые строят из себя важных персон.

— Верно, — согласился Эхан. — Но их шесть сотен. И даже я не побоялся бы выступить против легионеров с перевесом в полсотни на одного. Боюсь, Телри перетянул чашу весов в свою пользу.

— Плохо, — согласился Ройэл. — Богатство Телри и так давало ему преимущество, а теперь…

— Должен быть способ, — подался вперед Люкел, — помешать Терли.

— Я ничего не могу придумать, — признался герцог. Придворные хмуро задумались. Но они бились над этой проблемой второй день: даже при поддержке легиона аре-лонские дворяне могут отказаться признать Ройэла королем из-за меньшего состояния.

— Сарин по очереди рассматривала дворян, и ее взгляд пал на Шудена. Тот казался скорее нерешительным, чем расстроенным.

— Что? — тихо спросила принцесса.

— Кажется, я нашел способ, — неуверенно ответил он.

— Говори, — приказал Эхан.

— Сарин довольно богата, — начал джиндосец. — Раоден оставил ей по меньшей мере пять тысяч део.

— Мы уже рассматривали этот вариант, Шуден, — вмешался Люкел. — У нее неплохое состояние, но ей не тягаться даже с Ройэлом.

— Верно. Зато вместе они легко обойдут Телри.

В комнате воцарилась тишина.

— Строго говоря, ваш брачный контракт аннулирован, — раздался позади голос Эйша. — Смерть Йадона положила ему конец, поскольку трон больше не принадлежит его роду. Как только королем станет кто-то другой, договор с Теодом будет расторгнут и вы потеряете титул арелонской принцессы.

Шуден согласно кивнул.

— Но если вы объедините состояние с лордом Ройэлом, то не только увеличите его доходы, но и придадите притязаниям герцога законный характер. Не думайте, что родословная в Арелоне ничего не значит. Дворяне охотнее присягнут на верность родственнику Йадона.

Ройэл не отрывал от девушки взгляда, лучащиеся глаза делали его похожим на доброго дедушку.

— Должен признать, что юный Шуден рассуждает здраво. Наш брак будет носить строго политический характер, Сарин.

Принцесса глубоко вдохнула; все менялось так быстро, что у нее закружилась голова.

— Я понимаю, милорд. Мы поступим так, как будет лучше для страны.

Вот так Сарин оказалась помолвлена во второй раз за последние два месяца.

— Боюсь, у меня не получилось романтического предложения, — извинился Ройэл.

Встреча закончилась, и старый герцог как бы невзначай предложил подвезти Сарин во дворец. Остальные, включая Эйша, поняли, что им необходимо поговорить наедине.

— Все хорошо, милорд, — слабо улыбнулась принцесса. — Политические союзы должны заключаться именно так: сухо и на трезвую голову.

— Вы очень практичная женщина.

— Приходится, милорд.

Герцог нахмурился.

— Неужели нам необходимо возвращаться к «милорду», Сарин? Я думал, мы оставили формальности позади.

— Простите, Ройэл. Я порой забываю, что мы не на публике.

— Вам нечего бояться. Я не отступлюсь от обещанного: наш брак не переступит рамок взаимного уважения. Вам не следует считать себя обязанной на большее.

Какое-то время принцесса смотрела в окно, молчание в карете нарушал только мерный цокот копыт по мостовой.

— А как же наследники?

Ройэл негромко засмеялся.

— Нет, Сарин. Спасибо, но нет. Даже будь это физически возможно, я не собираюсь иметь детей. Я уже стар, мне осталось от силы несколько лет. На сей раз брачный контракт не запретит вам выходить замуж после моей смерти. И когда меня не станет, вы наконец сможете выбрать себе супруга по любви; к тому времени мы заменим нелепую систему с титулами на что-то более стабильное, и ваши дети от третьего мужа унаследуют трон.

Третий муж. Ройэл говорил так, как будто уже умер и снова оставил ее вдовой.

— Ну, — протянула девушка, — если все пойдет по вашему плану, мне будет нетрудно найти нового супруга. Трон послужит заманчивой приманкой, даже со мной в придачу.

Лицо герцога посуровело.

— Я хотел кое-что с вами обсудить.

— Что?

— Вы слишком требовательны к себе. Вы говорите так, как будто уверены, что никто вас никогда не полюбит.

— Так и есть, — без выражения ответила принцесса. — Поверьте мне.

Ройэл покачал головой.

— Вы прекрасно разбираетесь в людях, но совсем не знаете себя. Очень часто наша самооценка далека от истины. Вы зря считаете себя старой девой, дитя, — вы молоды и привлекательны. До сих пор вам не везло, но не следует оставлять надежду на лучшее.

Мудрые старые глаза заглянули ей в душу. Несмотря на неподобающую возрасту склонность к розыгрышам, герцог разбирался в жизни.

— Вы обязательно найдете любовь, Сарин, — серьезно пообещал он. — Вы станете подарком для любого мужа — гораздо большей наградой, чем занимаемый вами трон. Независимый дух и острый ум не устрашат достойного вас мужчину, сильного и уверенного в себе; он оценит подобные качества.

Сарин покраснела и отвела взгляд. И все же слова Ройэла обнадежили ее. Возможно, не стоило пока ставить на мечтах крест. Ей будет за тридцать, но у нее появится еще один шанс найти себе спутника жизни.

— В любом случае, — сменил тему герцог, — наша свадьба должна состояться как можно скорее, иначе Телри не остановить.

— Что вы предлагаете?

— День похорон Йадона. По закону его правление закончится в момент похорон.

Через четыре дня — помолвка получилась рекордно короткой.

— Мне жаль, что вам придется пройти через подобное испытание, — продолжал Ройэл. — Вам, должно быть, неприятно думать о замужестве с дряхлым старикашкой.

Сарин невольно улыбнулась ласковому тону и положила ладонь ему на руку.

— Честно говоря, я считаю, что мне повезло. Немного найдется в мире людей, брак по расчету с которыми я почла бы за честь.

Морщинистое лицо старого придворного расплылось в озорной улыбке.

— Какая жалость, что Эхан уже женат.

Сарин убрала руку и хлопнула его по плечу.

— Я пережила достаточно потрясений, Ройэл, не провоцируйте у меня несварение желудка.

Герцог от души рассмеялся. Но не успело его веселье улечься, как тишину в карете нарушили громкие вопли с улицы. Принцесса вздрогнула, но кричали не от боли или ярости: крики звучали радостно. Она выглянула из окна и увидела собирающуюся на поперечной улочке толпу.

— Что происходит? — забеспокоился Ройэл.

Карета поравнялась с толпой, и Сарин безошибочно узнала высокую фигуру в центре. Она онемела от изумления.

— Но… но это невозможно!

— Что там?

— Хратен. — Принцесса не могла оторвать от жреца взгляда широко распахнутых глаз. — Он сбежал из Элантриса!

Тут она поняла, что лицо джьерна больше не уродовали темные пятна.

— Доми милостивый, он излечился!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

На рассвете пятого дня изгнания Хратен понял, что ошибался. Он умрет в Элантрисе. Пять дней — слишком долгий срок, чтобы прожить без питья, а он знал, что в проклятом городе нет воды.

Он не сожалел о своей ошибке; он поступил так, как подсказывала логика. Пусть его вела логика отчаяния, но он все продумал. Останься он в Каи, с каждым днем его беспомощность только возрастала бы. Лучше умереть от жажды.

К концу пятого дня приступы бреда посещали его все чаще. Временами джьерну казалось, что он слышит, как над ним насмехается Дилаф, иногда место артета занимала теоданская принцесса. Однажды ему почудилось, что его посетил сам Джаддет; лицо бога горело алым огнем разочарования, и он свысока презрительно рассматривал Хратена. Вскоре видения изменились. Он больше не видел знакомых лиц, не чувствовал унижения и не слышал насмешек. Их сменило кое-что более ужасное.

Воспоминания о Дахоре.

Он снова очутился в темной пустой келье монастыря. — По высеченным из черного камня коридорам эхом разно-сились крики, животная мука мешалась со строгим речитативом, усиливающим странные, нечеловеческие способности. Мальчик Хратен послушно стоял на коленях в крохотной, не больше чулана, келье; пот заливал распахнутые в ужасе глаза. Он знал, что скоро за ним придут.

Рэтборский монастырь обучал убийц, Фьелдор — шпионов. Дахор… Дахор готовил демонов.

Беспамятство джьерна прояснилось около полудня, отступив на время шаловливой кошкой, которая позволила добыче побегать перед последним, смертельным ударом. Хратен настолько ослабел, что с трудом поднялся с твердой мостовой; его покрытая слизью одежда прилипла к камням. Он не помнил, как свернулся клубком на булыжниках площади. С усталым вздохом он провел рукой по безволосой голове в бесполезной попытке вытереть грязь. Пальцы укололись о что-то жесткое: щетина.

Хратен выпрямился, удивление прибавило ему сил. Он нашарил трясущимися пальцами фляжку из-под жертвенного вина, протер грязным рукавом. Стеклянный бок искажал мутное отражение, но джьерн разглядел, что с лица исчезли пятна, оставив пусть грязную, но нормального цвета кожу.

Действие снадобья Фротона наконец-то закончилось.

Жрец начал бояться, что оно никогда не прекратится, что Фротон забыл сделать симптомы временными. Хратена и так поражало, что безвестный хровел способен создать зелье, которое награждало человека признаками шаода. Но он недооценил аптекаря: тот исполнил заказ в точности, хотя время действия снадобья оказалось чуть больше ожидаемого.

Но если он в скором времени не выберется из Элантриса, то все равно умрет. Хратен собрал остаток сил и набрал воздуха в легкие.

— Узрите! — прокричал он, задрав голову к караулке на стене. — Станьте свидетелями мощи и славы лорда Джаддета! Я излечился!

Ответа не последовало. Возможно, голос не долетал до стены. Но тут джьерн заметил некую странность: на стене не было солдат. Ни патрулей, ни часовых, ни сверкающих на солнце наконечников копий. Он видел их вчера… или позавчера? Последние трое суток слились воедино в спутанный клубок из молитв, видений и редкого провала в усталый сон.

Куда пропали часовые? Они считали святым долгом наблюдать за Элантрисом, как будто им могло что-то угрожать из недр догнивающего города. Элантрийская гвардия занималась бессмысленным делом, но позиция защитников от ужасных чудовищ придавала им вес в обществе. Гвардейцы никогда бы не покинули своих постов.

И все же они ушли. Хратен снова закричал, но силы покидали его. Если ворота не откроются, он обречен. От него не ускользнула ирония ситуации: единственный исцеленный элантриец умрет по вине нерадивых часовых.

Створки ворот со скрипом поползли в стороны. Снова галлюцинации? Но тут в щель просунулась голова падкого на деньги капитана, которого он прикармливал.

— Господин? — неуверенно спросил капитан. Он оглядел Хратена с ног до головы и задохнулся от удивления. — Доми великодушный! Вы действительно вылечились!

— Лорд Джаддет откликнулся на мои молитвы, — провозгласил джьерн. — Элантрийская чума покинула меня.

Голова капитана исчезла, и ворота медленно распахнулись, явив группу настороженных охранников.

— Выходите, милорд.

Хратен встал (он не заметил, когда снова рухнул на колени) и на подгибающихся ногах пошел к воротам. В проеме он обернулся, положил руку на дерево — одна сторона покрыта слизью, другая светлая и чистая — и окинул взглядом площадь. С плоской крыши одного из домов за ним наблюдали несколько элантрийцев.

— Наслаждайтесь вечным проклятием, друзья мои, — прошептал жрец и жестом приказал гвардейцам закрывать ворота.

— Я поступаю против правил, господин, — проговорил капитан. — Когда человек попадает в Элантрис…

— Джаддет щедро вознаграждает послушание. Часто руками своих слуг.

Глаза капитана заблестели, и Хратен порадовался, что в свое время приучил его к подачкам.

— Где твой отряд, капитан?

— Охраняет нового короля, — гордо ответил он.

— Нового короля?

— Вы многое пропустили, милорд. Теперь Арелоном правит лорд Телри — или будет править, как только похоронят Йадона.

У жреца не оставалось сил на удивление. «Йадон умер? Телри станет королем?» Как пять дней принесли столько изменений?

— Пойдем, — твердо произнес Хратен. — Ты все расскажешь по пути в часовню.

По дороге вокруг него собралась толпа. Капитан не имел экипажа, а Хратен не захотел ждать, пока вызовут карету из города. Переполнявшее его упоение от удачного плана отодвинуло слабость на второй план.

Радостные крики толпы тоже придавали бодрости. Новость разлетелась по городу, и слуги, торговцы, дворяне сбегались посмотреть на излеченного элантрийца. Люди расступались перед ним, провожали полными удивления и благоговения взглядами, а некоторые искали прикосновения к грязной элантрийской мантии.

Дорога до часовни прошла шумно, но спокойно, за исключением момента, когда джьерн заметил на боковой улочке выглядывающую из окна кареты теоданскую принцессу. При виде ее жреца охватило чувство удовлетворения, какого он не испытывал даже в тот день, когда стал полным джьерном. Его исцеление казалось не только неожиданным, оно было невероятным, немыслимым. Сарин никак не могла подготовиться к подобному обороту событий; Хратен получил полное и безоговорочное преимущество в войне с принцессой.

Около часовни он обернулся к толпе и воздел руки. Его мантию покрывала слизь, но джьерн показывал ее с гордостью. Грязь оповещала о пережитых страданиях, служила доказательством, что он опустился до самых глубин проклятия и вернулся с чистой душой.

— Люди Арелона! — выкрикнул Хратен. — Сегодня вы познали, кто правит вами! Обратите сердца и души к вере, где вас ждет высшая поддержка. Лорд Джаддет — единый бог на Сикле. Если вам необходимо доказательство, смотрите! Мои руки очистились от гнили, с кожи исчезли пятна, а на голове растут волосы. Я выдержал посланное лордом Джаддетом испытание, и он вознаградил меня. Я исцелился!

Он опустил руки, толпа взревела в одобрении. Многие усомнились после падения джьерна, но теперь их вера вернется сторицей. Дереиты Каи будут самыми преданными из когда-либо обращенных им.

Хратен вошел в часовню, а горожане остались шуметь и волноваться снаружи. Он слабел с каждым шагом, радость освобождения из Элантриса отступала под напором пятидневной усталости. Перед алтарем он опустился на колени и склонил голову в искренней молитве.

Джьерна не смущало, что «чудо» случилось благодаря снадобью Фротона; он всегда считал, что большинство чудес являлись либо естественными явлениями, либо делом человеческих рук. В любом случае за ними стоял Джаддет, как и за всем происходящим в мире, и он не упустит случая укрепить веру людей в творца всего сущего.

Он вознес благодарение Джаддету за то, что тот даровал ему идею и средства к ее успешному исполнению. Своевременное появление капитана безошибочно указывало на божественное вмешательство; случайностью не объяснить того, что именно сегодня тот решил прогуляться от особняка Телри до Элантриса и услышал через толщу стен крики Хратена. Джаддет не насылал на Хратена шаод, но успех плану принесло его благословение.

Опустошенный, верховный жрец закончил молитву и, пошатываясь, поднялся на ноги. За ним с шумом распахнулась входная дверь, и в часовню ворвался Дилаф. Хратен обреченно вздохнул: он надеялся отложить объяснения до того момента, когда отдохнет.

Дилаф смиренно упал к его ногам.

— Хроден, — прошептал он.

Джьерн вздрогнул от удивления.

— Да, артет?

— Я усомнился в вас, хроден, — признался арелонец. — Я думал, что лорд Джаддет проклял вас, что вы не знаете, что творите. Но теперь я вижу, что ваша вера сильнее, чем я полагал. Я понял, почему вас почтили званием джьерна.

— Извинение принято, артет. — Хратен старался, чтобы голос не дрожал от усталости. — Каждый может усомниться в трудные времена, ведь вам с братьями пришлось нелегко после моего изгнания.

— Нам не следовало терять веры.

— Тогда учись на прошлых ошибках и в следующий раз не позволяй сомнениям смутить тебя. Можешь идти, артет.

Дилаф поднялся и попятился к выходу; Хратен внимательно изучал его лицо. На нем читалось искреннее уважение, а вот раскаяние арелонца казалось показным. Взгляд переполняла смесь восхищения и беспокойства, но удовольствия по поводу возвращения джьерна он не испытывал. Война между ними еще не закончилась.

Хратен был слишком измучен, чтобы волноваться насчет Дилафа, так что он доковылял до своих покоев и, собрав остатки сил, распахнул дверь. Его вещи лежали грудой в углу комнаты, дожидаясь, пока их выкинут. В панике джьерн ринулся к куче. Он нашел сундук с сеоном под ворохом одежды; замок был сломан. Вытащил из сундука стальной ящик и осмотрел со всех сторон: дверцу покрывали царапины и вмятины.

Жрец поспешно открыл ящик. Некоторые рычаги погнулись, а колесо заклинило, так что он испытал облегчение, когда замок наконец щелкнул. С замирающим сердцем Хратен откинул крышку — внутри невозмутимо парил сеон. Там же лежали три флакона со снадобьем Фротона; два треснули, и содержимое вытекло на дно ящика.

— Кто-нибудь открывал ящик после того, как я в последний раз вызывал тебя?

— Нет, господин, — мелодичным голосом ответил сеон.

— Хорошо. — Хратен захлопнул крышку.

Потом рухнул на кровать и заснул.

Проснулся он в темноте. Тело еще стонало от усталости, но жрец заставил себя подняться. Ему осталось привести в исполнение самую важную часть плана. Он послал за одним из жрецов, и вскоре тот появился в дверях. Артет Дофген отличался мощным сложением фьерденца и выпирающими из-под дереитской мантии мускулами.

— Вы звали, господин? — спросил Дофген.

— Ты обучался в Рэтборском монастыре, не так ли?

— Да, господин.

— Хорошо. — Хратен протянул ему последний флакон. — Мне потребуются твои услуги.

— Для кого это, господин?

С выпускником Рэтбо не мог равняться ни один наемный убийца. Его обучение намного превосходило навыки, которые Хратен получил в монастыре Гаджан после того, как Дахор чуть не убил его. Только джьерн или рагнат имел право воспользоваться услугами рэтборского монаха без специального разрешения вирна.

Хратен улыбнулся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Приступ случился во время занятий. Раоден не слышал своего сдавленного вскрика, не понял, что в судорогах свалился со стула на пол. Он ощущал только внезапно нахлынувшую агонию. Миллионы крохотных игл вонзились в него изнутри и снаружи, разрывая на части. Он перестал чувствовать свое тело — его поглотила боль. Она заполняла все чувства, исходя изо рта захлебывающимся криком.

И тут он увидел, как перед его мысленным взором поднялась неоглядная скользкая поверхность, без единой трещины или выступа. Она напирала, гнала перед собой волну невыносимой боли. Поверхность казалась огромной; перед ее размерами терялись целые миры. Она не желала ему зла, не имела разума. Она не волновалась и не пенилась, а застыла неподвижно, замороженная собственным давлением. Ей хотелось двигаться, хотелось перетечь куда-нибудь, лишь бы освободиться от накопившегося напряжения. Но у нее не имелось выхода.

Давящая мощь отступила, и зрение Раодена постепенно прояснилось. Он лежал под столом на холодном мраморном полу часовни. Над ним нависали встревоженные лица.

— Сюл? — настойчиво спрашивал знакомый голос. — Долокен! Раоден, ты меня слышишь?

Взгляд принца сфокусировался. Обычно суровое лицо Караты искажало беспокойство, а Галладон был вне себя.

— Все хорошо, — выдавил Раоден.

Его охватил стыд: теперь они узнают, насколько он слаб, если всего один месяц в Элантрисе сломил его.

Друзья помогли ему принять сидячее положение. Он жестом попросил помочь ему добраться до стула и со стоном рухнул на жесткое каменное сиденье. Тело ломило, как будто принц весь день перетаскивал тяжести.

— Сюл, что случилось? — взволнованно спросил Галладон.

Он неуверенно подошел к другому стулу, но не торопился присесть.

— Боль нахлынула слишком сильно. — Принц сложил на столе руки и опустил на них голову. — Уже все прошло.

Дьюл нахмурился:

— О чем ты говоришь?

— О боли, — вспылил Раоден. — Боль от порезов и синяков, которая отравляет жизнь элантрийцам.

— Сюл, боль не приходит волнами. Она все время с тобой.

— Ко мне она приходит волнами.

Галладон покачал головой:

— Так не бывает. Коло? Когда боль накопится до определенного предела, ты ломаешься и теряешь разум. Так всегда было. К тому же для хоеда тебе синяков еще копить и копить.

— Это ты уже говорил, но со мной происходит иначе. Боль приходит внезапно, как будто пытается поглотить меня, а потом отступает. Может, я просто не умею терпеть.

— Принц, — в замешательстве произнесла Карата, — вы светились.

Раоден оторопело уставился на нее:

— Что?

— Все верно, сюл. Ты упал и начал светиться, как эйон. Как будто…

Раоден изумленно продолжил:

— Как будто Дор пыталась пройти сквозь меня? Получалось, что сила искала выход и хотела использовать его как эйон.

— Почему я?

— Некоторые люди ближе к Дор, сюл. Одни элантрийцы умели создавать более мощные эйоны, а других, казалось, магия слушалась по мановению руки.

— К тому же, — добавила Карата, — вы знаете эйоны лучше всех. Вы же занимаетесь каждый день.

Раоден медленно кивнул, позабыв про боль.

— Говорят, что во время реода первыми пали сильнейшие элантрийцы. Они даже не пытались сопротивляться, когда их сжигали.

— Как будто все их силы сосредоточились на чем-то другом. Коло?

Раодена охватило внезапное облегчение: как бы ни мучила боль, он сильнее страдал от неуверенности. И все же его положение не улучшилось.

— Приступы ухудшаются. Если так пойдет дальше, скоро они сломают меня. Тогда…

Галладон понимающе и серьезно кивнул:

— Ты станешь хоедом.

— Дор уничтожит меня, разорвет на куски в бесплодной попытке вырваться на свободу. Она не живая — это всего лишь сила, и ее не остановит то, что я не могу предоставить проход. Когда она меня пересилит, вспомните свое обещание.

Галладон и Карата кивнули. Они поклялись отнести его к горному озеру. Сознание, что друзья его не бросят, придавало принцу решимости переносить приступы и в то же время желать, чтобы конец пришел поскорее.

— Может, все обойдется, сюл, — прервал его мысли дьюл. — Ведь джьерн излечился. Кто знает, все еще может измениться.

Раоден встрепенулся.

— Если он действительно вылечился.

— Что вы имеете в виду? — спросила Карата.

— Его выпустили из города с большой шумихой. На месте вирна я бы не потерпел, чтобы дереит оставался в Элантрисе и позорил мою религию. Я бы послал за ним своих людей, объявил о чудесном исцелении, а потом укрыл во Фьердене подальше от ненужных глаз.

— Правда, нам даже не удалось его хорошенько разглядеть после исцеления, — согласилась Карата.

От такого поворота дел Галладон выглядел подавленным. Как и прочие элантрийцы, после освобождения Хратена он воспрял духом. Раоден молчал, потому что не хотел разбивать родившуюся в людях надежду, но его одолевали подозрения. После ухода джьерна никто из остальных жителей города не выздоровел.

История с Хратеном казалась началом новой жизни, но принц сомневался, что в их существовании произойдут перемены. Они должны трудиться и заслужить лучшую долю своими руками, а не ждать чудес.

Он вернулся к занятиям.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Сарин недовольно наблюдала за джьерном. Хратен больше не проповедовал в часовне: прихожане туда не помещались. Он проводил собрания на окраине Каи, где поднимался на пятифутовую городскую стену, а завороженные слушатели рассаживались у его ног. Теперь его проповеди отличались живостью и энтузиазмом. Джьерна называли святым — он пострадал от шаода и победил проклятие.

Принцессе пришлось признать, что она схватилась с достойным противником. Затянутый в алые доспехи, Хратен возвышался над толпой, как омытая кровью стальная статуя.

— Может, его исцеление — обман, — заметила она.

— Конечно, обман, кузина, — откликнулся Люкел. — Если мы решим иначе, то ничего не останется, как обратиться в Шу-Дерет. А лично мне не идет красный цвет.

— У тебя лицо слишком розовое, — рассеянно откликнулась девушка.

— Если нас обманули, — сказал Шуден, — то я не представляю, каким образом.

Они стояли на задворках собравшейся к утренней проповеди толпы, чтобы своими глазами убедиться, как растет число последователей Дерети, даже в день королевских похорон.

— Может, ему наложили грим, — высказала предположение Сарин.

— Который выдержал ритуальное омовение?

— А если жрецы с ним заодно? — спросил Люкел.

— Ты когда-нибудь пробовал подкупить кораитского жреца?

Молодой купец стрельнул глазами по сторонам.

— Я предпочитаю не отвечать на подобные вопросы, благодарю покорно.

— Можно подумать, что ты веришь в чудесное исцеление, Шуден, — сказала принцесса.

— Я не исключаю его. Почему бы богу не отблагодарить преданного слугу? Разделение религий придумали Шу-Дерет и Шу-Корат; Шу-Кесег признает всех без исключения.

Сарин вздохнула и начала пробираться сквозь толпу к ожидающей ее карете, дав знак друзьям следовать за ней. Обманом или нет, но Хратен получил неоспоримую власть над жителями Каи. Если ему удастся посадить на трон своего протеже, все будет кончено. Арелон станет частью дереитской империи, и останется лишь Теод — и то, скорее всего, ненадолго.

Мысли Шудена и Люкела текли в том же направлении, потому что оба помрачнели и глубоко задумались. Они расселись в тягостном молчании, которое наконец нарушил Люкел, повернувшись к ней с тревожным выражением на узком ястребином лице.

— Почему ты считаешь, что у меня розовое лицо? — обиженно спросил он.

Мачту корабля украшал королевский герб Теода: золотой эйон Тео на синем фоне. Вытянутый и хищный, теодский парусник считался самым быстроходным судном. Он никак не мог добираться до Арелона целых шесть дней; даже пузатый купеческий корабль доплыл бы быстрее.

Сарин посчитала своим долгом устроить патриарху более достойную встречу, чем получила по прибытии в Каи сама. Он ей не нравился, но принцессе с детства внушили, что неприязнь не является достаточным поводом для того, чтобы вести себя невоспитанно, поэтому в доки она прибыла в сопровождении Шудена, Иондела, Люкела и небольшого отряда легионеров в качестве почетной стражи.

Узкий корабль легко вошел в док, и, как только якорь коснулся дна, матросы перекинули трап. Одетый в синюю мантию патриарх проследовал на берег в сопровождении свиты жрецов; он любил, когда ему прислуживали. При появлении Сейналана принцесса напустила на себя выражение вежливого внимания.

Лицо высокого патриарха поражало утонченностью черт. Светлые, рассыпанные по плечам волосы сливались с золотистым плащом. Золотое шитье украшало синюю мантию так густо, что ткань едва проглядывала. На губах патриарха играла снисходительная улыбка бесконечного терпения к окружающим его глупцам.

— Выше высочество! — произнес Сейналан. — Как долго ваши милые черты не радовали моих старых глаз.

Сарин выдавила улыбку и присела в поклоне под взглядом «старых» глаз патриарха. Ему было около сорока, но Сейналан старался производить впечатление человека старше и мудрее своих лет.

— Ваша святость, — ответила девушка, — вы освятили землю Арелона своим приездом.

Он кивнул, соглашаясь, что Арелону крупно повезло, и бросил взгляд на придворных.

— Кто ваши сопровождающие?

— Позвольте вас познакомить с моим кузеном Люкелом, бароном Шуденом и графом Ионделом.

Каждый поклонился, когда Сарин их представила.

— Граф и барон? — разочарованно уточнил Сейналан.

— Герцог Ройэл передает вам свое почтение, ваша светлость. К сожалению, он занят подготовкой к погребению короля Йадона.

— Вот как, — протянул патриарх. Его не тронутые сединой волосы трепал морской ветер. Принцесса не раз ловила себя на зависти к его прекрасным локонам. — Полагаю, я не опоздал на похороны?

— Нет, ваша святость. Они состоятся сегодня в полдень. Могу я спросить, что задержало вас в пути?

— Шторм. — Патриарх махнул тонкой рукой. — Чепуха.

— Если он задержал вас на три дня, то это далеко не чепуха, ваша святость.

— Доми оберегал меня в пути, — небрежно ответил Сейналан. — Пойдемте, вы покажете, где я могу остановиться.

— Какая жалость, — вздохнул Люкел, когда они сели в карету.

Благодаря любезности Ройэла патриарха ожидал собственный экипаж, и подарок несколько загладил его недовольство от отсутствия герцога.

— Он не оправдал твоих ожиданий? — спросила Сарин.

— Люкел имел в виду другое, — поправил ее Шуден. Принцесса удивленно посмотрела на кузена.

— Тогда что?

— Я надеялся, что будет веселее. — Люкел пожал плечами и откинул падавшие на скулы пряди волос.

— После вашего описания он с нетерпением ожидал сегодняшней встречи, ваше высочество, — неодобрительно пояснил Иондел. — Он надеялся, что вы поругаетесь.

Сарин наградила кузена испепеляющим взглядом.

— Я его не люблю, но это не означает, что я собираюсь устроить скандал. Ты забыл, что я долго возглавляла теоданские посольства.

Люкел покорно закивал.

— Вынужден признать, Сарин, — сказал Шуден, — ваша оценка патриарха кажется сдержанной. Остается недоумевать, как он занял столь высокий пост.

— По ошибке, — пробурчала принцесса. — Сейналан получил его около пятнадцати лет назад; он тогда был примерно вашего возраста, барон. Вульфден стал вирном, и старейшин Шу-Корат пугала его неутомимая энергия. Они почему-то решили, что нам необходим патриарх — ровесник Вульфдена. Так нас осчастливили Сейналаном.

Шуден приподнял бровь.

— Я полностью с вами согласна, — кивнула Сарин. — Но надо отдать им должное: Вульфдена называют самым красивым из вирнов, и старейшины хотели противопоставить ему достойного противника.

Люкел громко фыркнул.

— Красивый и смазливый — две совершенно разные вещи, кузина. Половина женщин немедленно в него влюбится, но другую половину обуяет зависть.

В ходе разговора лорд Иондел побледнел как полотно. Наконец он нашел выход своему возмущению.

— Вы забываете, что говорите о священном избраннике Доми!

— И он при желании не смог бы выбрать более симпатичного представителя, — радостно подхватил Люкел, но тут же схлопотал локтем в бок от Сарин.

— Мы попытаемся отзываться о нем почтительнее, Иондел, — извиняющимся тоном пообещала принцесса. — В любом случае, внешность патриарха к делу не относится; мне гораздо любопытнее, зачем он приплыл в Арелон.

— Разве похороны короля — недостаточная причина? — удивился Шуден.

— Возможно. — Сарин хотела поделиться сомнениями, но карета остановилась у кораитской часовни. — Давайте побыстрее устроим его святость; похороны начинаются через два часа, а после них я выхожу замуж.

Так как король не оставил наследника, а королеву Эшен до глубины души потрясли позор и смерть супруга, бремя по подготовке похорон взял на себя герцог Ройэл.

— Убийца он или нет, но когда-то я считал Йадона другом, — объяснил он. — Во времена нужды он принес в нашу страну стабильность. За одно это он заслуживает достойного погребения.

Омин просил не устраивать прощание в кораитской часовне, поэтому Роэйл перенес его в тронный зал. Выбор заставил Сарин почувствовать себя неуютно — ведь именно там пройдет свадьба. Тем не менее Ройэл считал символичным, что одно и то же место послужит прощанию со старой монархией и зарождению новой.

Зал убрали со вкусом, но скромно. Старый герцог проявил обычную бережливость, поэтому убранство подходила и для похорон, и для свадьбы. Колонны обвили белыми лентами, и повсюду стояли пышные букеты из белых роз и абертинов.

Войдя в зал, Сарин поневоле улыбнулась. Ей вспомнилось, как она сидела здесь за мольбертом. Казалось, что с того дня пронеслась вечность, а на самом деле прошло чуть больше месяца. Канули в прошлое дни, когда двор считал ее пустоголовой девчонкой; теперь придворные смотрели на нее с благоговением. Они видели женщину, которая обвела короля вокруг пальца, выставила его дураком и под занавес лишила короны. Конечно, ее никогда не полюбят, как любили Раодена, так что придется удовольствоваться восхищением.

В углу принцесса заметила герцога Телри. В отличие от обычного безразличия, сегодня лысый, помпезно одетый аристократ излучал недовольство. Ройэл объявил о браке с принцессой всего несколько часов назад, и Телри не успел подготовить ответный ход. Сарин встретилась с ним взглядом и удивилась направленному на нее раздражению. Она ожидала, что герцог предпримет попытку помешать свадьбе, но он молча злился. Что его останавливало?

Прибытие Ройэла возвестило начало церемонии, и в зале повисла тишина. Старый герцог прошел к передней части зала, где стоял закрытый королевский гроб, и заговорил.

Речь получилась короткой. Ройэл вспомнил, как Йадон поднял страну из пепла после падения Элантриса и то, что двор обязан ему своими титулами. Он предостерег придворных от совершения погубившей короля ошибки, о том, что в достатке и удобствах не следует забывать о Доми. И закончил поминовение напоминанием, что не стоит говорить о мертвых плохо; не придворным сплетникам, а Доми решать, как поступить с душой Йадона.

Герцог махнул легионерам, и они подняли гроб. Не успели они сделать нескольких шагов, как их остановил неожиданно выступивший вперед Сейналан.

— Я хочу добавить несколько слов, — заявил он.

Ройэл удивленно замер, и патриарх заулыбался, обнажив превосходные зубы. Он успел переодеться в мантию, которая отличалась от предыдущей только тем, что вместо вышивки спереди и сзади ее украшали широкие золотые полосы.

— Конечно, ваша святость.

— Чего он хочет? — прошептал Шуден.

В ответ Сарин только недоуменно покачала головой. Сейналан встал позади гроба, одарил двор надменной улыбкой и торжественно выхватил из рукава свернутый свиток.

— Десять лет назад, сразу после коронации, король Йадон оставил мне это заявление. Вы видите внизу его печать, а рядом — мою. Он попросил меня доставить документ в Арелон в день его похорон либо через пятнадцать лет после дня его написания — что произойдет раньше.

Ройэл подошел к Сарин и Шудену. Старый граф с тревожным любопытством смотрел на патриарха. Тот сломал печать и развернул свиток.

— «Лорды и леди Арелона, — читал Сейналан, держа свиток как священную реликвию. — Узнайте волю своего первого короля, Йадона из Каи. Я торжественно клянусь перед Доми, моими предками и любыми богами на небесах, что завещание написано законным путем. Если я мертв или по другим причинам не могу больше оставаться вашим королем, то заверяю, что сие написано в здравом уме и трезвой памяти и согласно арелонским традициям считается законом.

Я повелеваю, чтобы все дворянские титулы отныне оставались как они есть на момент прочтения и передавались из поколения в поколение, от отца к сыну, как принято в других странах. Пусть состояние больше не является показателем благородной крови; те, кто удержал титул до сих пор, проявили себя достойными его. К завещанию прилагается список законов о наследстве, составленных по примеру Теода. Последней волей приказываю этому документу вступить в силу арелонского закона».

Сейналан опустил свиток в мертвой тишине. В зале не было слышно ни звука, за исключением тихого дыхания соседей. Через несколько мгновений двор взорвался приглушенными взволнованными восклицаниями.

— Так вот что он задумывал с самого начала, — негромко произнес Ройэл. — Он знал, как неустойчива его система — он ее такой задумал. Пусть дворяне перегрызают друг другу глотки — выживут сильнейшие. Или самые беспринципные.

— Хорошая затея, хоть и бесчестная, — откликнулся Шуден. — Мы недооценили изобретательность Йадона.

Сейналан все еще стоял перед толпой и разглядывал двор понимающими глазами.

— Почему Йадон отдал завещание ему? — спросил Шуден.

— Потому что он беспристрастен, — ответила Сарин. — Даже Хратен не посмеет усомниться в слове патриарха — пока не посмеет. Если Сейналан говорит, что завещание было написано десять лет назад, то арелонцы поверят ему.

Шуден кивнул.

— Наши планы не меняются?

— Вовсе нет. — Ройэл бросил взгляд на Телри: после прочтения документа тот помрачнел еще больше. — Наоборот, новый порядок усилит мои притязания: союз с домом Йадона придаст им законность.

Поверх шепота толпы Сейналан заговорил снова: он расхваливал мудрость системы наследования.

— Меня беспокоит Телри, — призналась принцесса. — Его надежды на корону только что потерпели сокрушительный удар, не знаю, смирится ли он?

— Придется, — с улыбкой заверил Ройэл. — Теперь никто из знати не посмеет поддерживать его. Завещание короля подарило им давнюю мечту — стабильное положение в обществе. Они не рискнут возвести на трон человека некоролевских кровей. Неважно, имеет ли заявление Йадона законность: дворянство вцепится в него, как в завет из уст самого Доми.

Легионерам наконец позволили снова подойти к гробу и водрузить его на плечи. Поскольку традиций по погребению арелонских королей еще не существовало, Ройэл обратился к обычаям родственного Теода. Теоданцы любили церемонии с размахом и хоронили великих королей с горой подношений, не поместившихся бы в трюме хорошего корабля. Йадону подобные почести вряд ли подходили, и герцог их опустил. Также теоданские погребальные процессии затягивались надолго, и порой скорбящим проходилось ждать около часа, чтобы добраться до приготовленного места упокоения. Эту традицию Ройэл оставил, но с некоторым изменением.

У дворца ожидала череда экипажей. Сарин поездка в каретах казалась неуважением к покойному, но ее уговорил Шуден.

— Ройэл собирается сегодня заявить права на корону, — объяснил джиндосец. — Он не хочет обижать непривычную к лишениям арелонскую знать, заставив ее тащиться пешком через весь город.

«К тому же, — добавила про себя принцесса, — к чему волноваться о неуважении? Ведь речь идет о Йадоне».

Кареты достигли места погребения всего за пятнадцать минут. Поначалу оно показалось принцессе огромной ямой, но, присмотревшись, она поняла, что впадина возникла по естественным причинам и ее только немного углубили. Видимо, снова давала о себе знать бережливость старого герцога.

Без особой церемонии гроб опустили в яму, и рабочие принялись насыпать над ним холм.

Сарин поразило, что многие дворяне остались у могилы до окончания похорон. Недавно похолодало, с гор задувал ледяной ветер. Солнце затянули угрюмые тучи, и моросил мелкий дождь. Она ожидала, что, как только на гроб упадут первые комья земли, придворные разбегутся по каретам.

Но они остались и молча следили за взмахами лопат. Сарин, вся в черном, поплотнее закуталась в шаль: ей стало не по себе от их взглядов. Йадон был первым королем Арелона, и его короткое правление положило начало традициям монархии. Люди будут вспоминать его имя веками, а детям расскажут о короле, пришедшем к власти после гибели богов.

Стоило тогда недоумевать, почему Йадон обратился к мистериям? Он видел славу Элантриса до реода, пережил крушение эпохи, которую считали бессмертной; неудивительно, что король искал средства для усмирения хаоса, в который погрузилась страна богов. Наблюдая в промозглой тишине, как ком за комом падает на фоб, Сарин почувствовала, что понимает Йадона несколько лучше.

Только после того, как опустилась последняя лопата, а холм обровняли и сгладили со всех сторон, арелонская знать начала расходиться. Дворяне так тихо расселись по каретам, что принцесса не заметила, как осталась в одиночестве. Она стояла и смотрела, как клубится сырой туман над могилой короля. Йадона проводили; в Арелоне настал час новой власти.

Ее легонько тронули за плечо, и девушка подняла глаза на знакомое до последней морщины лицо Ройэла.

— Пора ехать, Сарин.

Принцесса кивнула и пошла за ним к карете.

Сарин стояла на коленях перед алтарем в привычной, с низким потолком, кораитской часовне. Часовня опустела — обычай велел невесте перед произнесением брачных клятв поговорить с Доми наедине.

С ног до головы принцесса облачилась в белое. Она надела платье, которое выбрал для свадьбы с Раоденом отец: строгое, с высоким воротником. Руки по плечи обтягивали шелковые перчатки, а лицо закрывала плотная вуаль; по обычаю, невеста поднимет ее, когда пойдет по проходу к жениху.

Сарин не знала, о чем молиться. Она считала себя искренне верующей, хотя до преданности Иондела ей было далеко. И все же принцесса рассматривала борьбу за Теод в первую очередь как борьбу за Шу-Корат. Она верила в Доми и благоговейно признавала его власть над сущим. Всегда придерживалась принципов, которым научили ее жрецы, хотя порой девушку обвиняли в чрезмерном своеволии.

Сейчас, казалось, Доми откликнулся на ее молитвы. Он послал ей мужа, пусть не такого, как она ожидала. «Возможно, — не к месту подумалось ей, — мне следовало больше внимания уделить деталям».

Как ни странно, эта мысль не несла с собой горечи. Принцесса всегда понимала, что ее брак будет заключен из политических соображений, а не по любви. Хотя Ройэл годился ей в отцы (или даже дедушки), он был достойне-шим из людей. К тому же Сарин слыхала о парах с большей разницей в возрасте: джиндоские короли часто брали в жены девочек лет двенадцати.

Поэтому ее молитва несла слова благодарности. Сарин понимала свою удачу: став женой Ройэла, она взойдет на арелонский трон. И она верила обещанию герцога — если через несколько лет Доми призовет его к себе, у Сарин появится еще один шанс.

«Пожалуйста, — попросила она в конце молитвы, — пусть мы будем счастливы».

Подружки невесты, в основном дочери из знатных семейств, ожидали снаружи. Среди них была Торина, а также преисполненная серьезности, разодетая в пышное белое платье Кэйс. Они подхватили длинный шлейф принцессы, пока та шла к экипажу, а у дворца помогли ей выйти из кареты.

Двери тронного зала стояли распахнутыми, а у дальней стены ожидал Ройэл в белом костюме. Он собирался сесть на трон, как только их объявят мужем и женой. Если герцог сразу же без колебаний не заявит претензий на корону, Телри непременно попытается перехватить инициативу.

Крошечный отец Омин стоял рядом с троном, сжимая в руках толстый том До-Корат. По его лицу блуждала мечтательная улыбка: судя по всему, глава кайской церкви любил свадьбы. Рядом с ним возвышался Сейналан и дулся, потому что Сарин не попросила его провести церемонию, но принцесса не страдала угрызениями совести. Пока она жила в Теоде, девушка смирилась с мыслью, что ее повенчает патриарх, но сейчас, когда появилась возможность попросить любимого жреца, она не собиралась отказываться от нее.

Сарин вступила в зал, и все лица повернулись к ней. На свадьбу пришло не меньше придворных, чем на похороны короля, — если не больше. Прощание с Йадоном было важным событием, но свадьба старого герцога — более насущным. Знать постарается не упустить начало правления Ройэла и лестью заслужить его милость.

Даже джьерн оказался в зале. Как ни странно, его лицо хранило полнейшее спокойствие; он должен понимать, что брак Сарин станет главным препятствием на пути империи. Но сейчас она выкинула фьерденского жреца из головы. Она долго ждала этого дня, и, несмотря на некоторое разочарование, ничто не помешает ей насладиться им сполна.

Наконец-то после долгого ожидания, после двух неудач она выйдет замуж. С этой мыслью, одновременно пугающей и мстительной, Сарин откинула вуаль.

В ту же секунду раздался первый крик, подхваченный множеством голосов.

Потрясенная и перепуганная, в недоумении Сарин потянулась, чтобы снять вуаль целиком, думая, что с ней что-то не так. Вместе с вуалью с головы посыпались волосы. Принцесса тупо смотрела на текущие между пальцев длинные пряди. Руки затряслись; она подняла глаза. Ройэл онемело смотрел на нее, лицо Сейналана перекосило от праведного гнева, и даже Омин оторопело сжимал в руке амулет Корати.

Сарин лихорадочно обернулась к одному из широких зеркал на стенах зала. Из поверхности зеркала на нее смотрело незнакомое лицо. Отвратительное создание покрывали черные пятна, еще более отчетливые на фоне белого платья. С лысого черепа свисало несколько жалких прядок.

Необъяснимо, неизвестно, когда и как принцессу настиг шаод.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Хратен с удовлетворением наблюдал, как кораитские жрецы вывели из зала потрясенную принцессу.

— Вы стали свидетелями кары Джаддета, — громко объявил он.

Герцог Ройэл сидел на краю тронного возвышения, сжимая руками опущенную голову. Молодой джиндоский барон, казалось, разрывался от желания догнать жрецов и потребовать освобождения принцессы, а воинственный граф Иондел, не скрываясь, плакал. Хратена удивило, что их горе не доставляет ему радости. Падение Сарин стало необходимостью, но ее друзья не представляли опасности, по крайней мере пока. Почему же ему не давало покоя воспоминание, как никто не проливал слез, когда его, джьерна, отправили в Элантрис?

Хратен боялся, что снадобье подействует слишком поздно, что состряпанная на скорую руку свадьба успеет состояться. Конечно, даже после заключения брака падение Сарин все равно привело бы к краху оппозиции, но что, если Ройэл решит занять трон в тот же вечер? Нельзя было исключать подобной возможности. К счастью, Хратену удалось ее предотвратить.

Теперь Ройэл не посмеет короноваться. Он не только потерял шанс на законность притязаний, но и его состояние проигрывало богатству Телри. Джьерн тщательно проверил брачный контракт: на сей раз смерть одного из супругов не приравнивалась к заключению брака.

Хратен протолкался сквозь пораженную толпу к выходу. Ему надо многое успеть; действие снадобья прекратится через пять дней. Герцог Телри встретился с ним глазами и уважительно кивнул. Он получил послание джьерна и не выступил против свадьбы. Его доверие не останется без награды.

Завоевание Арелона подходило к завершению.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

— Должен же быть способ туда забраться. — Раоден ладонью заслонил глаза и разглядывал элантрийскую стену. Солнце уже давно встало и разогнало утренний туман, но тепла не принесло.

Галладон нахмурился.

— Не знаю, сюл. Очень она высокая.

— Ты забываешь, дружище, что эти стены строили не для того, чтобы держать жителей взаперти. И даже не для обороны от врагов. Если элантрийцы вырубили лестницы и смотровые площадки снаружи, должно что-то найтись и с нашей стороны.

Галладон только заворчал в ответ. С тех пор как гвардейцы чудесным образом покинули стену, принц искал путь наверх. Стена принадлежала Элантрису, а не внешнему миру. Оттуда они смогут наблюдать за тем, что происходит в Каи.

Небрежение гвардии его беспокоило. С одной стороны, исчезновение часовых играло ему на руку: меньше шансов, что кто-то заметит Новый Элантрис. Но Раоден мог представить себе немного причин, которые вынудят гвардейцев уйти, и наиболее вероятная крайне его тревожила. Неужели Восток напал на Арелон?

Раоден понимал, что нападение практически неизбежно. Жадный до власти вирн не оставит подобное Арелону сокровище нетронутым вечно. А если страна падет в пламени имперской священной войны, дереитские жрецы проследят, чтобы Элантрис разнесли по камешку.

Принц пока не стал делиться опасениями с жителями общины, но хотел подготовиться к худшему. Если поместить на стену наблюдателей, то неприятель не подкрадется незамеченным, а вовремя получив предупреждение, элантрийцы попытаются скрыться. Один из трех мертвых городов вокруг Элантриса казался Раодену наиболее подходящим убежищем. В случае опасности он попробует увести своих людей туда.

Если у него останутся силы. За последние четыре дня Дор стучалась к нему дважды. Единственным утешением служило то, что чем сильнее становилась боль, тем больше крепла его решимость бороться до конца. По крайней мере теперь он понимал, что с ним происходит.

— Вон там. — Галладон указал на выступ.

Раоден кивнул. Вполне возможно, что каменная колонна скрывала в себе лестницу.

— Пошли.

Так далеко от Нового Элантриса они еще не забредали; община располагалась в центре города, что помогало скрыть ее от любопытных глаз часовых. Здесь, в Старом Элантрисе, слизь по-прежнему покрывала все вокруг. Принц улыбнулся: он снова чувствовал отвращение при виде грязи а ведь на какое-то время забыл, что можно жить по-другому.

Они не ушли далеко. Почти сразу после того, как Галладон указал на колонну, их нагнал посланец из общины. Он приближался быстрым шагом и издали замахал Раодену.

— Лорд Дух, — начал он, переведя дыхание.

— Что случилось, Тенрео? — нахмурился принц.

— В город привели новичка, милорд.

Раоден кивнул. Он взял за правило встречать новичков лично.

— Пойдем? — обратился он к Галладону.

— Стена никуда не денется, — согласился Галладон.

Новичок оказался женщиной. Она сидела спиной к воротам, подтянув к груди колени и спрятав голову в погребальной мантии.

— Довольно скандальная девушка, — сказал Дэйш. Сегодня на площади дежурил он. — После того как жрецы затолкали ее в ворота, она кричала на них минут десять. Потом швырнула корзинку в стену и с тех пор так и сидит.

Раоден кивнул. Большинство новичков пребывали в полузабытьи от шока, и на многое их не хватало. Эта женщина была не из слабых.

Принц жестом приказал остальным оставаться позади — он не хотел напугать ее толпой незнакомцев. Сам он подошел к новой элантрийке и присел перед ней на корточки.

— Привет, — непринужденно поздоровался он. — Готов поспорить, что у тебя выдался нелегкий день.

Женщина подняла голову. Раоден едва не упал, когда увидел ее. Заплаканное лицо покрывали темные пятна, волосы выпали, но тонкие черты и круглые озорные глаза остались прежними. Принцесса Сарин — его жена.

Она сморгнула с глаз слезы.

— Ты себе и представить не можешь, Дух, — искривила ее губы ироничная улыбка.

— Я понимаю лучше, чем ты думаешь, поэтому помогу взглянуть на вещи чуть веселее.

— Неужели? — В голосе Сарин прибавилось горечи. — Ты собираешься стащить подношения, которые мне дали жрецы?

— Ну, если ты будешь настаивать. Хотя я не думаю, что они нам понадобятся. Кое-кто был так добр, что пару недель назад подарил нам небольшой запас еды.

Принцесса сверлила его враждебным взглядом. Она не забыла предательства.

— Пошли со мной. — Раоден протянул ей руку.

— Я тебе больше не доверяю, Дух.

— А когда-то доверяла?

Сарин запнулась и затрясла головой.

— Я хотела, но даже тогда понимала, что не следует.

— Значит, ты не оставила мне шанса заслужить твое доверие, не так ли? — Он приблизил руку. — Пойдем со мной.

Принцесса рассматривала его, внимательно заглядывая Глаза. В конце концов она протянула свою изящную, с длинными тонкими пальцами руку и вложила ему в ладонь.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Неожиданность перемены пригвоздила ее к месту. Сарин почудилось, что она вдруг шагнула из полной темноты на ласковый солнечный свет, вынырнула из затхлого пруда в теплый летний воздух. Ровная черта отсекала грязь и запустение Элантриса от сверкающей девственной белизны мостовой. В любом другом месте чистота улицы приятно порадовала бы глаз, но не удивила. Однако здесь, после затянутых слизью развалин, принцессе показалось, что она попала в обещанный Доми рай.

Она остановилась у каменных ворот и не могла оторвать широко распахнутых глаз от раскинувшегося перед ней оазиса в городе мертвых. По улицам ходили люди, они занимались работой и переговаривались; на каждом явственно виднелось проклятие шаода, но все улыбались. Никто не кутался в лохмотья, которые она привыкла считать единственной доступной в Элантрисе одеждой; здесь одевались в простые рубашки, дополненные юбками или брюками. Все цвета радуги в различных немыслимых сочетаниях резали глаз. Сарин с изумлением узнала присланную ею ткань. Но то, что задумывалось как оскорбительный жест, элантрийцы носили с удовольствием: зеленая, желтая и красная одежда подчеркивала жизнерадостность жителей.

Всего лишь несколько недель назад на площади принцессу встретили совсем другие люди, жалкие и вымаливающие крохи еды. Сейчас ее глазам предстали сошедшие с пасторальной картины персонажи; они смотрели на мир с добродушной радостью, ни разу не виденной ею за стенами Элантриса. И они жили в городе, которые единодушно считался самым ужасным местом в мире.

— Как такое могло случиться?

Дух расплылся в широкой улыбке. Он все еще держал ее за руку и потянул за собой сквозь ведущие в поселение ворота.

— Добро пожаловать в Новый Элантрис, Сарин. Можешь забыть о прежних представлениях о городе.

— Я вижу.

К ним подошла приземистая элантрийка в желтом с зеленой отделкой платье. Она придирчиво оглядела девушку.

— Сомневаюсь, что у нас найдется подходящий для нее размер, господин Дух.

Дух рассмеялся, смерив принцессу взглядом.

— Сделай, что сможешь, Маа.

Он подвел Сарин к низкому зданию сбоку от ворот. Двери стояли открытыми, а внутри виднелись ряды висящей на колышках одежды. Принцессу внезапно смутила мысль о надетой на нее мантии, уже перепачканной темной вязкой слизью.

— Пойдем, милая, — позвала Маа. Она направилась к соседнему дому. — Посмотрим, что удастся для тебя подобрать.

По-матерински заботливая женщина сумела найти наряд, который более-менее подошел Сарин: голубая юбка доходила почти до щиколоток, а к ней прилагалась ярко-красная блузка. Ей даже выдали нижнее белье, тоже пошитое из разноцветной ткани. Девушка не жаловалась — все, что угодно, лишь бы не ходить в грязной мантии.

Сарин переоделась и осмотрела себя в высоком, в полный рост, зеркале. Кожа местами еще сохраняла нормальный цвет, что делало темные пятна заметнее. Она решила, что со временем вся кожа посереет, как у остальных элантрийцев.

— Подожди, — встрепенулась она. — Откуда у вас зеркало?

— Это не зеркало, милая. — Маа продолжала копаться в груде носков и ботинок. — Это плоский ровный камень — кажется, кусок столешницы, — а на него намотаны тонкие стальные листы.

Приглядевшись, Сарин увидела швы, где листы накладывались друг на друга. Несмотря ни на что, зеркало получилось замечательное; должно быть, камень отшлифовали до идеально гладкой поверхности.

— Но где… — Принцесса запнулась. Она знала, где элантрийцы взяли невероятно тонкие листы — она сама послала их в город, думая проучить Духа, который потребовал в качестве взятки сталь.

Маа ненадолго исчезла и вернулась с парой носков и ботинок. И те и другие не подходили по цвету к наряду.

— Вот и чудно, — обрадовалась женщина. — Пришлось выбирать из мужской обуви.

Сарин залилась краской.

— Не смущайся, дорогая, — засмеялась Маа. — Тебе сам Доми велел иметь большие ноги — при твоем росте они необходимы. О, и последняя деталь.

Она протянула принцессе длинную узкую полосу оранжевой ткани.

— На голову. — Элантрийка указала на обернутый вокруг головы шарф. — Помогает забыть о потере волос.

Сарин благодарно кивнула и повязала оранжевый шарф. Снаружи ее поджидал Дух, одетый в красные штаны и желтую рубашку. Он улыбнулся при ее приближении.

— Я чувствую себя сошедшей с ума радугой, — призналась девушка, оглядывая собственное разноцветье.

Дух рассмеялся, снова взял ее за руку и повел в глубь городка. По привычке принцесса попыталась определить его рост. «Достаточно высок для меня, — бессознательно отметила она. — Почти вровень, только чуть выше». Тут она осознала, чем занимается, и закатила глаза. Привычный мир рушится на куски, а она измеряет рост идущего рядом мужчины.

— …Привыкнешь к тому, что выглядишь как пестрая птица по весне. Через некоторое время пестрота перестанет тебя беспокоить. Честно говоря, после однообразия Старого Элантриса, она даже радует глаз.

По дороге Дух рассказывал о Новом Элантрисе. Община была небольшой, около полусотни домов, но теснота сближала жителей. Хотя в городке обитало немного элантрийцев, не более пяти-шести сотен, улицы кипели жизнью. Мужчины занимались починкой стен и крыш, женщины шили или убирались; порой мимо них пробегали дети. Принцессе никогда не приходило в голову, что шаод забирает детей наравне со взрослыми.

Встречные с добродушными улыбками здоровались с Духом. В их голосах звучало искреннее удовольствие, подчеркивая приязнь и уважение, какие Сарин редко доводилось видеть по отношению к правителям: даже у отца, в целом любимого страной короля, находились недоброжелатели. Конечно, при маленьком населении завоевать любовь проще, но все же принцессу поразило отношение жителей к Духу.

Они поравнялись с сидевшим на обломке каменной стены мужчиной неопределенного возраста; Сарин все элантрийцы казались на одно лицо. Невысокого роста, с внушительным животом, он единственный не поднял головы при их приближении. Однако невежливое поведение объяснялось просто — его внимание полностью поглотил небольшой предмет на коленях. Мужчину окружала стайка детей, которые с радостным предвкушением наблюдали за кропотливой работой. Наконец он разогнулся и протянул стоящей рядом девочке искусно вырезанную из камня лошадку. Малышка от восторга захлопала в ладоши и благодарно приняла подарок. Дети убежали играть, а скульптор нагнулся и принялся выбирать на земле другой обломок. Найдя камень по вкусу, он начал скрести его зажатым в горсти коротким инструментом; принцессе пришлось вытянуть шею, чтобы разглядеть что это.

— Мой гвоздь! — воскликнула она. — Один из гнутых гвоздей, что я присылала вам!

— Хм? — не понял Дух. — Ах да. Должен признаться, мы изрядно поломали голову, прежде чем нашли применение тому ящику. Чтобы их переплавить, нам не хватало ни топлива, ни орудий для перековки. Гвозди оказались твоей самой хитроумной выходкой.

Сарин покраснела. Эти люди боролись за выживание в лишенном самого необходимого городе, а она издевалась над ними, прислав гнутые гвозди.

— Прости. Я боялась, что сталь нужна вам для изготовления оружия.

— Ты правильно делала, что не доверяла мне. Ведь в конце я тебя действительно предал.

— Уверена, что у тебя имелись причины, — быстро возразила принцесса.

— Имелись, — подтвердил Дух. — Но в тот момент они не имели значения, правда? Ты не ошиблась во мне: я действительно тиран. Я не пускал часть элантриицев к повозке, нарушил наше соглашение, и по моей вине погибли хорошие люди.

Сарин покачала головой, ее голос набрал силу и уверенность:

— Ты не тиран. Община — живое тому доказательство; люди любят тебя, а при тирании нет места любви.

Элантриец улыбнулся, хотя в глубине его глаз затаилось сомнение. Тут же на его лицо опустилась непроницаемая маска.

— Ну, думаю, что обряд Кручины не прошел зря. В те недели я получил кое-что очень важное.

— Запасы?

— Их тоже.

Несколько мгновений Сарин молчала, не отрывая взгляда от его лица. Потом оглянулась на скульптора.

— Кто он такой?

— Его зовут Таан. Хотя ты могла слышать о нем под именем Аандена.

— Главарь банды? — удивилась она.

Дух кивнул.

— До шаода Таан был одним из известнейших скульпторов Арелона. Попав в Элантрис, он ненадолго запутался, но со временем пришел в себя.

Они оставили увлеченного работой мастера, и Дух показал ей остальные улицы городка. Они миновали просторное здание, которое он назвал Залом павших, и его голос звучал так горько, что Сарин удержалась от расспросов, хотя ее внимание привлекли несколько бессмысленно кружащихся над крышей сеонов.

Девушку охватил порыв грусти. «Наверное, скоро среди них появится Эйш». Вспомнились потерявшие рассудок сеоны, виденные рядом с Элантрисом. Вопреки всему она надеялась, что Эйш разыщет ее. Кораитские жрецы заперли ее на ночь в келье — по всей видимости, новоявленных элантриицев отводили в город только днем, и она простояла до утра у окна, ожидая появления сеона.

Ожидание прошло впустую. В суматохе подготовки к свадьбе принцесса не могла вспомнить, когда видела его в последний раз. Он не захотел входить в часовню и полетел вперед, дожидаться ее выхода в тронном зале. Видела ли она его там? Слышала ли его голос среди криков смятения и ужаса? Или надежда исказила воспоминания?

Сарин встряхнула головой и со вздохом позволила Духу увести ее от Зала павших. Она продолжала по привычке оглядываться и посматривать вверх, ожидая вот-вот заметить Эйша. Раньше он всегда был рядом.

«По крайней мере, он жив, — утешала себя девушка. — Скорее всего, он где-то в городе. Я найду его… вдруг удастся ему помочь».

Они продолжали идти по улицам общины, и Сарин усилием воли заставила себя сосредоточиться на увиденном; она больше не могла думать об Эйше. Они миновали несколько открытых площадок, и, приглядевшись, Сарин поняла, что это поля. Ровными рядами из земли поднимались крохотные ростки, а между ними двигались несколько элантрийцев и выпалывали сорняки. В воздухе висел безошибочный запах.

— Рыба? — сморщила нос принцесса.

— Удобрение, — со смешком поправил Дух. — Хоть однажды нам удалось провести тебя. Мы попросили филе, точно зная, что ты непременно пришлешь первый подвернувшийся под руку бочонок с тухлой рыбой.

— Я бы сказала, что вам удалось провести меня не единожды. — Сарин со стыдом вспомнила, как злорадствовала над особенно удачными выдумками. Как бы она ни выкручивалась, элантрийцы нашли применение всем бесполезным дарам.

— У нас нет выбора, принцесса. Здесь все либо сгнило, либо разъедено слизью; даже камни крошатся под рукой. Что бы ты ни присылала, оно неизменно оказывалось лучше рухляди, которая осталась в городе.

— Я поступила нехорошо, — с убитым видом сказала девушка.

— Оставь, — отмахнулся Дух. — Если хочешь предаваться жалости к себе, запру тебя на часок в одной комнате с Галладоном: вот тогда узнаешь, что такое настоящее уныние.

— С Галладоном?

— Высокий темнокожий парень — ты видела его у ворот.

— Дьюл? — поразилась принцесса. Она припомнила массивного широколицего элантрийца с сильным дюладелским акцентом.

— Он самый.

— Дьюл-пессимист? — повторила она. — Никогда о таких не слышала.

Дух снова рассмеялся. Он провел ее в большое, величественное здание; Сарин не удержалась от вздоха восхищения перед красотой внутреннего убранства. Вдоль стен вздымались изящные изогнутые арочные пролеты, а пол был выложен белым мрамором. С рельефами на стенах не сравнились бы даже украшения главного кораитского храма Теораса.

— Часовня Корати, — утвердительно заявила принцесса. Она провела пальцем по затейливой резьбе на стене.

— Да. Как ты догадалась?

— Здесь изображены сцены из Шу-Корат. — Она укоризненно посмотрела на Духа. — Сразу видно, что кое-кто бездельничал в церковной школе.

Элантриец кашлянул.

— Ну…

— Даже не пытайся убедить меня, что не ходил в школу. — Девушка не могла оторвать взгляда от вырезанных картин. — Ты дворянин. Даже если ты относился к религии равнодушно, все равно пришлось бы посещать церковь ради видимости.

— Госпожа очень наблюдательна. Без сомнения, я являюсь смиренным слугой Доми, но должен признать, что не всегда внимательно слушал проповеди.

— Так кто ты? — доверительно спросила Сарин. Она наконец задала вопрос, который не давал ей покоя с момента первой встречи с Духом.

Он замялся.

— Второй сын лорда Йенской плантации. Это крохотное поместье на юге Арелона.

Он вполне мог говорить правду — принцесса не старалась запоминать имен мелкой знати, ей с головой хватало герцогов, графов и баронов. Но он мог и обманывать. Дух показал себя состоятельным политиком, так что должен уметь убедительно лгать. Кем бы он ни был, его прекрасно подготовили к правлению людьми — качество, которым арелонская знать в большинстве своем не отличалась.

— Как долго… — начала Сарин, отворачиваясь от стены. И, задохнувшись, окаменела на месте.

Дух светился.

Рассеянный свет шел откуда-то изнутри; она видела очертания костей, высвеченные вспыхнувшей в его груди непостижимой силой. С открытым в беззвучном крике ртом элантриец рухнул на пол; свечение вдруг ярко вспыхнуло, и он забился в судорогах.

Сарин бросилась к нему и остановилась, не зная, что делать. Она решительно стиснула зубы, приподняла его голову и положила на свои колени, чтобы он не бился о холодный мраморный пол. И тут она что-то почувствовала.

По рукам побежали мурашки, по спине поднималась ледяная дрожь. Что-то большое, необъятное напирало на нее. Казалось, что воздух обернулся коконом вокруг Духа. Принцесса больше не могла видела сквозь него: свет окутывал все тело. Ей почудилось, что элантриец растворяется в чистейшей белизне; если бы не тяжесть на руках, она решила бы, что он исчез. Судороги так же внезапно прекратились, и Дух обмяк.

Он начал кричать, изо рта рвался монотонный, бездушный крик, полный вызова. Свет исчез почти немедленно, и Сарин осталась сидеть с колотящимся сердцем, покрытая холодным потом, тяжело и часто дыша.

Через секунду веки Духа дрогнули и открылись. Выражение глаз медленно обрело понимание, он вяло улыбнулся и откинулся на поддерживающую его руку.

— Когда я открыл глаза, то решил, что на этот раз умер наверняка.

— Что случилось? — с беспокойством спросила принцесса. — Позвать на помощь?

— Нет, это становится обычным явлением.

— Обычным? — медленно переспросила Сарин. — Для всех нас?

Дух слабо рассмеялся.

— Нет, только для меня. Дор выбрала меня и теперь упорно пытается уничтожить.

— Дор? Какое отношение к Элантрису имеет Джескер?

— Выходит, прекрасная принцесса интересуется различными религиями? — улыбнулся Дух.

— Прекрасная принцесса интересуется многими вещами. Я хочу знать, почему «смиренный слуга Доми» считает, что его пытается убить всеведущий дух Джескер?

Элантриец попытался приподняться, и она помогла ему сесть.

— Мои приступы имеют отношение к Эйон Дор, — устало объяснил он.

— Это языческая легенда.

Тем не менее после увиденного словам Сарин не хватало убежденности.

Дух приподнял бровь.

— Значит, тебя не удивляет, что мы существуем в телах, которые не могут умереть, но наша древняя магия — всего лишь легенда? Вроде бы я видел при тебе сеона?

— Тут совсем другое… — Принцесса замолчала, вспомнив Эйша.

Элантриец отвлек ее от печальных мыслей. Он поднял руку и начал рисовать в воздухе. За его пальцем потянулись светящиеся линии.

За последние десять лет учителя Корати постарались принизить могущество элантрийцев, несмотря на существование сеонов. К ним привыкли, воспринимали почти как благосклонных духов, посланных Доми для защиты и помощи людям. Сарин учили, и она верила, что магия Элантриса была обманом.

Но сейчас перед ней светилось доказательство, что о былой мощи рассказывали правду.

— Научи меня, — прошептала принцесса. — Я хочу понять.

Только гораздо позже, когда город накрыла ночь, Сарин позволила себе расплакаться. Большую часть дня Дух рассказывал ей все, что знал об Эйон Дор; судя по всему, он провел пространное исследование. Девушка слушала и наслаждалась компанией, а заодно и позабыла о грустных мыслях. Они не заметили, как за окнами часовни опустились сумерки, и Духу пришлось прерваться, чтобы подыскать ей место для ночлега.

Сейчас она свернулась калачиком и дрожала от холода. Две ее соседки крепко спали без одеял, несмотря на холодную ночь. Остальные элантрийцы, казалось, не замечали изменений в температуре воздуха так, как она; Дух утверждал, что причина в переходном состоянии, в котором застыли их тела, ожидая, пока Дор закончит превращение. Но Сарин все равно мерзла.

Холод не улучшил ее настроения. Она прижалась к твердой каменной стене и вспоминала потрясенные взгляды придворных. Большинство свежеиспеченных элантрийцев шаод настигал ночью, и их обнаружение проходило достаточно тихо. Но превращение Сарин свершилось на глазах всего аре-лонского двора, да еще и на собственной свадьбе.

От полнейшего унижения спасала только мысль, что ей больше никогда не придется глядеть им в глаза. Слабое утешение, ведь по той же причине она никогда не увидит отца, мать или брата. Она потеряла Киина и его семью.

И если раньше принцесса никогда не страдала от тоски по дому, то сейчас ее накрыла накопившаяся за годы разлук волна грусти, которая подкреплялась осознанием полного поражения. Дух расспрашивал о новостях снаружи, но тема оказалась для нее слишком болезненной. Скорее всего, престол занял Телри, а как следствие, Хратен без труда обратит Арелон.

Слезы лились беззвучно. Сарин плакала о несостоявшейся свадьбе, об Арелоне, о безумии Эйша и об унижении, которое должно терзать Ройэла. Хуже всего ранили мысли об отце. Сердце наполнялось глухим ужасом, когда она думала, что никогда больше не услышит его любящих поддразниваний, не почувствует безоговорочного, всепрощающего одобрения.

— Госпожа? — нерешительно прошептал у окна глубокий голос. — Это вы?

Потрясенная девушка подняла заплаканное лицо. Неужели ей послышалось? Не может быть…

— Леди Сарин? — Голос Эйша.

И тут она увидела его, висящего над подоконником; эйон в центре чуть светился, но все же был вполне различим в темноте.

— Эйш? — тихо, боясь поверить в удачу, спросила она.

— Доми благослови! — воскликнул сеон. Он без промедлений подлетел к хозяйке.

— Эйш! — Дрожащей рукой Сарин утерла глаза. От шока в голове звенело, а тело казалось легким как перышко. — Ты же никогда не произносишь имя Доми!

— Если он привел меня к вам, то я готов стать первым сеоном в истории Корати. — Эйш радостно замерцал.

Принцесса с трудом сдерживала себя, чтобы не броситься обнимать шар света.

— Эйш, ты разговариваешь! Ты же не должен разговаривать, ты должен…

— Сойти с ума. Да, госпожа, я знаю. И все же я не ощущаю никаких изменений.

— Чудо, — благоговейно произнесла Сарин.

— В любом случае, чрезвычайно любопытно. Возможно, мне следует задуматься об обращении в Шу-Корат.

Принцесса засмеялась.

— Сейналан ни за что не позволит. С другой стороны, его неодобрение нас раньше не останавливало, правда?

— Ни единого раза, госпожа.

Сарин откинулась на стену, от звука родного голоса ее охватило спокойное умиротворение.

— Вы не представляете, какое облегчение наконец найти вас, госпожа. Два дня я разыскивал вас повсюду. Я начал бояться, что с вами случилось что-то ужасное.

— Случилось, — с грустной улыбкой откликнулась она.

— Я имел в виду еще более ужасное. Я видел, какие кошмары творятся в Элантрисе.

— Город изменился, Эйш. Я не понимаю, как ему удалось, но Дух установил здесь порядок.

— Что бы он ни делал, если он позаботится о вашей безопасности, я даю свое благословение.

Сарин посетила внезапная идея. Если Эйш выжил… Значит, у нее осталась связь с внешним миром, с Киином и остальными.

— Ты знаешь, что происходит у наших дворян? — спросила она.

— Нет, госпожа. После провала свадьбы я целый час требовал от патриарха, чтобы он освободил вас. Мне показалось, что его не расстроило ваше падение. Уйдя от него, я понял, что потерял вас. Я полетел к воротам Элантриса, но ‹ опоздал и не видел, как вас отправили в город. Я спросил часовых, куда вы пошли, но они отказались со мной разговаривать. Сказали, что нельзя говорить о новых элантрий-цах, а когда я объяснил, что я ваш сеон, они начали меня сторониться и перестали отвечать на вопросы. Пришлось летать по городу наугад.

Сарин заулыбалась: она представила, как солидный, полный достоинства сеон — по сущности своей порождение языческой магии — спорит с главой кораитской церкви.

— Ты не опоздал к моему изгнанию, Эйш; ты прилетел слишком рано. Как я поняла, жрецы отправляют людей в Элантрис в определенное время суток, а свадьба происходила позже. Я провела ночь в часовне, и меня отвели сюда в следующий полдень.

— А, — только и произнес сеон, понимающе покачиваясь.

— Я думаю, в будущем ты всегда сможешь найти меня — здесь, в чистой части города.

— Интересное место. Раньше я никогда не долетал сюда — оно умело спрятано от взгляда снаружи. Почему оно так отличается от всего Элантриса?

— Возвращайся завтра и увидишь.

— Возвращаться, госпожа? — возмущенно спросил Эйш. — Я не собираюсь покидать вас!

— Ненадолго, мой друг. Мне необходимы новости из Каи, а ты передашь остальным, что со мной все в порядке.

— Да, госпожа.

Сарин задумалась. Дух прилагал немалые усилия, чтобы никто из внешнего мира не узнал о Новом Элантрисе; она не хотела невзначай выдать его секрет, хотя доверяла кругу дворян, как самой себе.

— Скажи им, что разыскал меня, но умолчи обо всем необычном, что видел здесь.

— Да, госпожа, — удивленно откликнулся он. — Одну секунду, миледи, ваш отец хочет поговорить с вами.

Сеон замерцал, его свет начал таять, растекаться и превратился в голову теоданского короля.

— Ин? — в лихорадочном волнении позвал Эвентио.

— Я здесь, отец.

— Хвала Доми! Сарин, ты цела?

— Все хорошо, — заверила девушка.

При виде отца к ней вернулось самообладание. В этот момент принцесса поняла, что способна выдержать любые испытания, пока у нее остается возможность поговорить с Эвентио.

— Чертов Сейналан, будь он проклят! Он даже не попытался вызволить тебя. Не будь я преданным кораитом, я бы его с радостью обезглавил!

— Нужно быть справедливыми, отец. Если крестьянок отправляют в Элантрис, то почему должны делать исключение для королевской дочери?

— Если верить моим осведомителям, в эту дыру никого нельзя посылать.

— Здесь не так плохо, как ты думаешь. Не буду вдаваться в подробности, но жизнь в Элантрисе не настолько безнадежна, как ожидалось.

— Безнадежна или нет, я тебя оттуда вытащу.

— Нет, отец! Ни в коем случае не посылай в Арелон войска, — ты не только оставишь Теод беззащитным, но и испортишь отношения с единственным союзником.

— Если предсказания моего человека сбудутся, Арелону недолго осталось быть нашим союзником, — мрачно заявил Эвентио. — Герцог Телри набирает поддержку, и любой арелонец уверен, что уже скоро он займет трон, а еще всем известно, что он очень дружен с джьерном Хратеном. Ты старалась, Ин, но Арелон потерян безвозвратно. Я собираюсь вызволить тебя из Элантриса — и мне не понадобится вся военная мощь, — а потом начнем готовиться к вторжению. Пусть вирн шлет войска тысячами, им все равно не прорваться через нашу армаду. Флоту Теода нет равных.

— Отец, может, ты и готов поставить крест на Арелоне, но я не могу.

— Сарин, — повысил голос король, — не начинай. Ты такая же арелонка, как я…

— Я не отступлюсь, — твердо сказала принцесса. — Я не покину Арелон.

— Идос Доми, Сарин, это безумие! Я не только твой отец, но и монарх! И я верну тебя в Теод даже против воли.

Сарин глубоко вдохнула, чтобы успокоиться; грубым упрямством от Эвентио ничего не добьешься.

— Отец, — начала она, позволив любви и уважению смягчить просьбу. — Ты научил меня дерзать. Ты сделал меня сильнее. Иногда я ругалась на тебя, но я очень благодарна за твою поддержку. Ты подарил мне свободу быть собой. Неужели теперь ты собираешься перечеркнуть свои принципы и лишить меня выбора?

Седая голова отца безмолвно поникла.

— Твои уроки не принесут плодов, пока ты не отпустишь меня, — тихо продолжала девушка. — Если ты искренне веришь в идеалы, которым учил меня, то позволишь мне принять решение самостоятельно.

— Ты их так любишь, Ин? — негромко спросил Эвентио.

— Они стали моим народом.

— Ты прожила в Арелоне меньше двух месяцев.

— Любовь не зависит от сроков, отец. Я должна остаться здесь. Если Арелон падет, я паду вместе с ним, но я не считаю, что все потеряно. Должен найтись способ остановить Телри.

— Но ты заперта в этом ужасном городе, Сарин. Что ты можешь сделать?

— Эйш будет передавать мои послания. Я больше не смогу возглавлять оппозицию, но им пригодится моя помощь. Даже если они обойдутся без меня, я остаюсь.

— Я вижу, — после недолгого молчания со вздохом произнес король. — Твоя жизнь в твоих руках, Сарин. Я всегда так считал, хотя порой забываю об этом.

— Ты любишь меня, отец. Мы всегда стараемся обезопасить тех, кого любим.

— Я люблю тебя, дочка. Никогда не забывай об этом. Сарин улыбнулась.

— Не забуду.

— Эйш, — позвал Эвентио, пробуждая сознание сеона.

— Да, ваше величество, — почтительно отозвался тот.

— Следи за ней и оберегай ее. Если принцессу ранят, сообщи мне.

— Я всегда присматривал за госпожой, и никогда не перестану, ваше величество.

— Сарин, я все же собираюсь выдвинуть армаду на оборонительные позиции. Предупреди своих друзей, что любой приблизившийся к теоданским водам корабль будет потоплен без предупреждения. Мы остались одни против всего мира, и я не стану рисковать своей страной.

— Я сообщу им, отец, — пообещала принцесса.

— Тогда доброй ночи, Ин, и да благословит тебя Доми.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Удача снова вернулась к Хратену. Как герой старинных свордийских эпосов, он опустился в подземный мир, пал на самое дно душой и телом и вернулся более могущественным и сильным духом, чем прежде. Удавка, которую неумолимо затягивал на горле Дилаф, разорвалась. Только сейчас джьерн начал понимать, как прочно удалось артету сковать его по рукам и ногам, умело играя на зависти и сомнениях. Он боялся страстной веры артета, потому что, если сравнивать, его собственная преданность Джаддету казалась ущербной. Теперь же его решимость укрепилась, он шел к победе увереннее, чем когда впервые ступил на землю Арелона. Он, джьерн Хратен, станет спасителем грешной страны.

Дилаф сдавал позиции неохотно. Хратен вынудил его пообещать не совершать проповедей без разрешения. А также, в обмен на должность главы кайской часовни, освободить своих многочисленных одивов от клятвы непререкаемого подчинения и произвести их в крондеты. Но самые значительные перемены принесли не уступки Дилафа, а новообретенная уверенность джьерна: пока он помнил, что его вера не слабее фанатизма арелонца, тому не удастся морочить ему голову.

В одном Дилаф не желал отступать — в полном уничтожении Элантриса.

— Они нечисты! — горячился артет, шагая за джьерном к часовне.

Вечерняя проповедь закончилась небывалым успехом: две трети арелонской знати уже обратились или поддерживали Дерети. В течение недели Телри взойдет на трон и, как только его правление войдет в колею, провозгласит о принятии Шу-Дерет. Арелон лежал у Хратена на ладони, а до конца отпущенного вирном срока оставался целый месяц.

— Элантрийцы сыграли свою роль, — ответил джьерн. Ночной воздух стремительно холодал, хотя пар изо рта пока не шел.

— Почему вы запретили мне обличать их, господин? — В голосе артета звучала скрытая горечь; с запретом клеймить элантрийцев его проповеди растеряли привлекавший толпу пыл.

— Потому что необходимость в их обличении прошла. — Хратен отвечал на злость коротышки арелонца безукоризненной логикой. — Не забывай, что ненависть должна вести к определенной цели. Я доказал власть Джаддета над элантрийцами; теперь в сознании людей прочно утвердилось, что наш бог истинный, а Доми — фальшивка.

— Элантрийцы все равно нечисты.

— Они отвратительные еретики и определенно нечисты. Но на данный момент это неважно. Нам необходимо приобщить арелонцев к дереитской вере, научить их, как посвятить себя Джаддету через клятву крондета тебе или другим артетам. Люди увидели силу святой империи, и наша задача — указать им путь служения.

— А элантрийцев оставим на волю судьбы? — горячился Дилаф.

— Могу тебя заверить, что нет. После того как король, а за ним и вся страна окажутся во власти Джаддета, у нас появится время разобраться с Элантрисом.

Хратен отвернулся от насупленного артета и скрыл в темноте довольную улыбку.

«Все кончено, — с удовлетворением думал он. — Мне удалось обратить Арелон без пролития крови».

На очереди оставался Теод.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Дверь запиралась изнутри, но деревянная арка, построенная при расцвете Элантриса, пала жертвой вездесущей гнили. Галладон сказал, что она рухнула при первом же прикосновении. За ней поднимались в темноту покрытые десятилетним слоем пыли ступени. Толстый покров нарушала одинокая цепочка следов, которые могли оставить только большие ноги дьюла.

— Лестница идет до самого верха? — Раоден осторожно переступил через оставшуюся от двери труху.

— Коло. И по всей длине проходит внутри колонны, только иногда встречаются узкие прорези для освещения. Один неверный шаг — и тебя ждет спуск такой же длинный и полный ужасов, как сказки моей Мамы.

Принц кивнул и начал подниматься, Галладон следовал за ним. До реода лестницу освещали при помощи волшебства, но сейчас лишь редкие лучики света проникали сквозь прорези. Ступени завивались спиралью по внутренней стороне колонны, и, если глянуть вниз, можно было разглядеть начало подъема. Когда-то лестницу ограждали перила, но они давно рассыпались в прах.

Друзья двигались с частыми передышками, поскольку ослабленные тела не выдерживали непривычной нагрузки. Подниматься пришлось долго. Наверху выход оказался заколоченным деревянными досками, причем довольно новыми — должно быть, постарались гвардейцы. Становилось очевидным, что изнутри ее открывать не предполагалось.

— Дальше я не попал, сюл, — сказал Галладон. — Вскарабкался до самого верха Долокеновой лестницы и обнаружил, что надо было захватить с собой топор.

— Вот мы его и принесли.

Раоден поудобнее перехватил орудие, которое Таан в свое время хотел обрушить на его дом. Вдвоем они принялись за работу, по очереди врубаясь топором в заслон.

Даже совместными усилиями прорубиться сквозь баррикаду оказалось нелегко. Принц уставал после нескольких замахов, которые лишь слегка царапали дерево. Но в конце концов им удалось расшатать и вынуть одну доску, и, окрыленные победой, они сумели расширить пролом и протиснуться в него.

Вид сполна оправдал мучения. Раоден десятки раз поднимался на элантрийскую стену, но никогда еще Каи так не радовал глаз. В городе царило спокойствие; выходило, его страхи о вторжении не оправдались. Принц с гордой улыбкой наслаждался маленькой удачей — его охватила радость, как будто он покорил неприступную горную вершину, а не обычную лестницу. Стены Элантриса снова принадлежали своим хозяевам.

— Мы сумели. — Раоден удовлетворенно облокотился на парапет.

— Что заняло немало времени, — проворчал дьюл, становясь рядом.

— Всего несколько часов, — легко возразил принц. Усталость от изнурительной работы быстро таяла в блаженстве победы.

— Я говорю не о прорубании двери, сюл. Я три дня пытался затащить тебя сюда.

— Я был занят.

Галладон фыркнул и что-то пробормотал себе под нос.

— Что ты сказал?

— Я сказал — «двухголовому феррину никогда не покинуть своего гнезда».

Принц улыбнулся — он знал джиндоскую поговорку. В тамошних болотах часто можно было услышать, как кричат и ругаются друг с другом эти голосистые птицы. Поговорку употребляли по отношению к тем, кто нашел новое увлечение, в том числе и любовное.

— Будет тебе, — обернулся он к другу. — Все не так плохо.

— Сюл, за последние трое суток вы разлучались, только чтобы посетить удобства. Она бы стояла сейчас рядом с нами, если бы я не утащил тебя тайком.

— Ну, — пробормотал в сторону принц, — она моя жена.

— И когда ты собираешься поставить ее в известность?

— Когда-нибудь. Не хочу, чтобы она чувствовала себя скованной обязательствами.

— Ни в коем случае.

— Галладон, друг мой. — Раодена ни капли не смутили нападки дьюла. — Что бы сказали люди твоего народа, если бы узнали, как ты далек от романтики?

Дюладен заслуженно славился громкими скандальными связями и страстью к запретной трагической любви.

В ответ Галладон лишь фыркнул, ясно показывая, что он думает о романтических наклонностях дьюлов. Затем повернулся и зорко оглядел Каи.

— Зачем мы сюда забрались, сюл?

— Не знаю. Это ты притащил меня на стену.

— Да, но лестницу искал ты.

Раоден кивнул. Ему вспомнилась оборвавшаяся в самом начале попытка найти путь наверх. «Неужели с тех пор прошло целых три дня?» — удивился принц. Он не заметил, как они промелькнули, — возможно, он действительно проводил слишком много времени с Сарин. Но он не чувствовал ни капли вины.

— Вон там. — Галладон указал вниз, на Каи.

— Что?

— Я вижу флаг наших беглых гвардейцев.

Принц с трудом различил красный всполох, похожий на вымпел.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Раоден прищурился и сумел разглядеть дом, около которого развевался флаг.

— Это особняк Телри. Что делает у него в гостях элантрийская гвардия?

— Может, он под арестом?

— Вряд ли. Гвардия не занимается охраной порядка в Каи.

— Тогда почему они ушли со стен?

Раоден покачал головой.

— Точно не знаю. Могу только сказать — что-то здесь нечисто.

Они спускались молча, глубоко погруженные в размышления.

Имелся только один способ выяснить, что происходит с гвардейцами. Сарин была единственным новичком, который попал в город после их исчезновения; только она могла рассказать, что творится в стране.

Но принцесса отказывалась говорить о внешнем мире. С ней что-то случилось, и воспоминания о происшедшем причиняли боль. Видя ее нежелание, Раоден не настаивал, — он не хотел настроить девушку против себя. По правде говоря, он наслаждался ее обществом. Язвительный юмор Сарин вызывал у него улыбку, отточенный ум интриговал, а независимый характер внушал надежду на будущее. Десять лет принцу приходилось иметь дело с женщинами, которые только и думали, как сидит на них платье (особенно его раздражало, что слабовольная мачеха задает тон подобной недалекой наивности), и он мечтал о той, кто не станет прятаться за чужие спины при первом намеке на неприятности. Как его давно умершая мать.

Тем не менее неуступчивость Сарин, которая так восхищала принца, сейчас мешала узнать, что происходит в мире. Ни ненавязчивые уговоры, ни хитрости пока не заставили принцессу раскрыть рта. К сожалению, Раоден не мог себе позволить и дальше считаться с ее чувствами. Его тревожило странное поведение гвардейцев — любая смена власти может оказаться для Элантриса губительной.

Друзья достигли подножия лестницы и направились к центру города. Прогулка получилась довольно длинной, но Раоден этого не заметил, размышляя об увиденном. Несмотря на падение Элантриса, последнее десятилетие прошло для Арелона мирно. На юге он граничил с дружественным Дюладелом, север охраняла теоданская армада, на востоке путь преграждали неприступные горы — с такой защитой даже ослабленная после реода страна могла чувствовать себя спокойно. Внутренние раздоры тоже обходились без крови, поскольку Йадон крепко держал войска в своих руках, вынуждая знать решать свои распри мирным путем.

Раоден знал, что затишье не продержится долго, хотя его отец не желал видеть угрожающей королевству опасности. Решению принца жениться на Сарин в огромной степени способствовал долгожданный шанс заключить договор с Теодом и получить частичный доступ к армаде. Арелонцы не умели сражаться, столетия элантрийского правления приучили их к спокойной жизни. Вирн должен быть идиотом, чтобы не напасть на них рано или поздно; ему необходимо только выбрать удачное время.

А внутренняя распря подарит вирну прекрасную возможность. Если гвардия решилась предать короля, гражданское противостояние снова принесет в Арелон хаос, а фьерденцы славились умением извлекать выгоды из подобных ситуаций. Принцу было совершенно необходимо узнать, что происходит по ту сторону стены.

В конце концов они с Галладоном добрались до места. Они направлялись не к Новому Элантрису, а к тому приземистому, невзрачному строению, что скрывало вход в святилище элантрийцев. Дьюл не высказал ни слова возражения, когда узнал, что Раоден показал Сарин библиотеку: он лишь кивнул, как будто не ожидал ничего иного.

Они привели в действие открывающий люк механизм и через несколько секунд оказались в библиотеке. Для сбережения масла на стенах горело меньше половины ламп, но принц сразу разглядел Сарин за одним из дальних столиков. Она склонялась над книгой в той же позе, как он ее оставил.

Отблески заиграли по лицу принцессы, и Раоден в который раз поразился ее красоте. Он давно привык к темным пятнами на коже элантрийцев и перестал их замечать. К тому же Сарин перенесла шаод поразительно хорошо. Обычно уже через несколько дней появлялись морщины, а кожа тускнела и пробретала грязно-серый оттенок. Но девушку эти беды обошли стороной, и ее лицо оставалось таким же гладким и свежим, как в первый день.

Еще она утверждала, что ее синяки и царапины не болят постоянно, как у остальных элантрийцев, хотя Раоден считал, что причина в том, что она не пробовала жизни за пределами Нового Элантриса. Многие из новичков не испытали на себе ужасов элантрийской боли; плодотворный труд и жизнерадостная атмосфера общины помогали забыться. Голод также не мучил принцессу — опять-таки ей повезло попасть в город в хорошие времена, когда на всех хватало еды для ежедневного обеда. Запасов хватит примерно на месяц, но Раоден не видел смысла их растягивать: голод причинял элантрийцам неудобства, но смертью не грозил.

Ему очень нравились глаза Сарин, как она с живым интересом разглядывала все вокруг. Она не просто смотрела, она изучала. А когда принцесса открывала рот, беседа с ней никогда не опускалась до бессмысленной болтовни. Больше всего в теоданской принцессе его привлекал острый ум.

При их приближении Сарин подняла голову и радостно заулыбалась.

— Дух! Ты ни за что не угадаешь, что я нашла!

— Ты права, — с легкой полуулыбкой признался принц. Он так и не придумал, как подойти к разговору о событиях в Каи. — Поэтому можешь сразу сказать мне.

Девушка подняла книгу и показала корешок — «Собрание государственных мифов, составленное Сеором». Раоден показал ей библиотеку в попытке насытить вызванный Эион Дор интерес, но, как только Сарин обнаружила целую полку книг о теории государства, изучение магии отошло на второй план. Частично сдвиг в интересах вызвало разочарование в Эйон Дор: принцесса не могла рисовать эйоны. Ее палец не оставлял в воздухе даже светящегося следа. Раоден зашел в тупик, выискивая причину, но потом Галладон рассказал, что даже до реода некоторые элантрийцы обучались Эйон Дор годами; стоило провести первую линию под чуть неверным углом, и ничего не получалось. Это как раз успех принца оказался из ряда вон выходящим.

Сарин подобное объяснение пришлось не по вкусу. Она принадлежала к типу людей, которые легко раздражаются и теряют интерес к делу, если им приходится учиться дольше, чем остальным. Она утверждала, что вычерчивает эйоны с предельной точностью, — и, по правде говоря, принц не находил в ее символах недостатков. Они просто не желали появляться, и никакой накал высочайшего негодования не влиял на подобную наглость.

Так что девушка обратилась к трудам по политике, хотя Раоден подозревал, что она все равно вскоре переметнулась бы к ним. Эйон Дор ее интересовала, но политика буквально завораживала. Когда бы он ни приходил в библиотеку поупражняться в начертании эйонов или почитать, Сарин выбирала себе огромный том какого-нибудь древнего историка, усаживалась в углу и не отрывалась от него.

— …Поразительно. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так рьяно ополчился на фьерденскую демагогию и подтасовки.

Принц встряхнул головой: он понял, что опять неотрывно смотрел на девушку, наслаждаясь ее чертами, и не услышал ни слова. Она говорила о книге, как та обличала построенную на лжи политику Фьердена.

— Каждое правительство порой обманывает народ, — произнес Раоден, когда она замолкла.

— Не спорю. — Сарин начала листать книгу. — Но не в таких размерах: за последние три сотни лет, с тех пор как Фьерден принял веру дереитов, вирны нагло переписывали собственную историю и даже литературу в попытках доказать, что империя всегда находилась под божественным покровительством. Посмотри сюда. — Она подняла книгу, открытую на странице со стихами.

— Что это?

— «Вирн, его величество» — поэма в три тысячи строк.

— Я ее читал.

«Вирна» называли древнейшим письменным произведением — даже старше До-Кандо, священной книги, которая положила начало До-Кесег, а соответственно, Шу-Дерет и Шу-Корат.

— Ты читал один из вариантов «Вирна», — покачала головой Сарин. — Но не этот. Современные версии поэмы упоминают Джаддета, как его видят дереиты. Но этот вариант ясно показывает, что жрецы переписали оригинал, чтобы он звучал, как будто вирн был дереитом, хотя он жил задолго до основания Шу-Дерет. В те времена Джаддет, или, вернее, бог с таким же именем, которого позже возвысили дереиты, считался мелким божеством и ведал залежами драгоценных камней.

Теперь же, когда Фьерден считает себя оплотом всей полноты истины, жрецы не могут допустить, чтобы их величайшего владыку называли язычником, так что они переписали поэму. Не знаю, где Сеор разыскал первоначальную версию, но, если она получит огласку, Фьерден ждет немалый скандал.

Глаза принцессы заблестели озорными огоньками.

Раоден вздохнул, подошел к столику и присел на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с девушкой. В любое другое время он бы с удовольствием сидел и слушал ее рассуждения. Как ни жаль, но сейчас его одолевали иные, неотложные заботы.

— Ладно, — произнесла принцесса. Ее глаза сузились, и она отложила книгу. — В чем дело? Я такая ужасная зануда?

— Ни в коем случае. Просто сейчас неудачное время. Видишь ли… мы с Галладоном поднимались на стену.

Она непонимающе ожидала продолжения.

— И что?

— Мы нашли пропавших гвардейцев — они стоят лагерем у особняка Телри. Мы надеялись, что ты сможешь объяснить почему. Я знаю, что тебе трудно говорить о внешнем мире, но я беспокоюсь. Мне необходимо узнать, что происходит.

Сарин положила локти на столик и постукивала по щеке указательным пальцем, что служило у нее признаком глубокой задумчивости.

— Ладно, — со вздохом согласилась она. — Наверное, я была не слишком честна. Но я не хотела обременять тебя плохими новостями.

— Многим элантрийцам все равно, — возразил принц, — потому что они знают, что мы не можем повлиять на происходящее в Каи. Я бы предпочел узнать о последних событиях, даже если рассказ не доставит тебе удовольствия.

Сарин кивнула.

— Не извиняйся — я уже могу говорить о них. Думаю, что лучше начать с того, как я свергла короля Йадона: ведь из-за этого он потом повесился.

Раоден опустился на стул, не отрывая от принцессы потрясенного взгляда.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Упоминание о Йадоне вышло бесцеремонным, но мысли Сарин занимали принесенные Духом сведения. Без нее остальные лишились законности в притязаниях на корону. Даже Ройэл оказался связан по рукам и ногам недостатком богатства; оппозиция ничего не могла поделать и беспомощно наблюдала, как Телри укрепляет власть над дворянством. К вечеру она ожидала услышать новости о его коронации.

Она не сразу обратила внимание на то, каким убитым выглядит элантриец. Его глаза невидяще смотрели перед собой, и он без сил рухнул на стоявший рядом стул. Девушка обругала себя за бестактность, она забыла, что говорит о короле, которому Дух когда-то приносил клятву верности. События последних недель сделали ее немного черствой.

— Извини, — торопливо добавила она. — Я могла бы сообщить это известие более деликатно.

— Йадон мертв? — тихо переспросил Дух.

Сарин кивнула.

— Оказалось, что он связался с мистериями Джескера. Когда новости просочились в город, он повесился, чтобы избежать позора.

Она опустила свою роль в гибели короля, не желая углубляться в запутанные объяснения.

— Джескер? — Лицо Духа потемнело, он скрипнул зубами. — Я всегда считал его дураком, но… Как далеко простиралось его соучастие?

— Он приносил в жертву поварих и горничных. — Принцессу замутило при воспоминании. Не зря она избегала этого разговора.

Очевидно, элантриец заметил ее внезапную бледность.

— Прости.

— Ничего страшного. — Тем не менее она знала, что увиденное в том туннеле еще долго будет преследовать ее в кошмарах.

— Значит, на трон сядет Телри?

— Скоро, если он уже не короновался.

Дух покачал головой.

— А герцог Ройэл? Он богаче, и его уважают при дворе. Почему он не претендует на трон?

— Он потерял преимущество в состоянии. Стараниями Фьердена доходы Телри значительно возросли; к тому же он сочувствует Дерети, что повысило его положение в обществе.

— Пособничество Дерети увеличивает популярность? — недоуменно нахмурил брови Дух. — Я много пропустил, да?

— Как давно ты здесь?

— Около года, — рассеянно ответил Дух. Принцесса расспрашивала жителей Нового Элантриса, и они тоже так считали. Никто не знал, когда Дух появился в городе, но все предполагали, что он провел здесь не менее года. Недавно он захватил контроль над бандами соперников, а подобное выступление требовало долгой и тщательной подготовки.

— Выходит, вот как Телри добился поддержки элантрийской гвардии, — пробормотал Дух. — Они всегда тянулись к тем, у кого в руках власть.

Сарин кивнула.

— Они перебрались к его особняку незадолго до того, как меня отправили в Элантрис.

— Ладно. Придется начать с самого начала: мне нужно знать все, что тебе известно.

И она рассказала все. Принцесса начала с падения Дюладелской республики и постоянно нарастающей угрозы Фьердена. Рассказала о помолвке с принцем Раоденом и дереитском наступлении на Арелон. По его вопросам она вдруг поняла, что Дух понимает положение в стране лучше, чем она считала возможным. Он моментально осознал последствия посмертной воли Йадона. Он также немало знал о Фьердене, хотя не представлял в полной мере исходящую от дереитских жрецов опасность — его больше волновали находящиеся под стягом вирна войска.

Особенно впечатляли его познания о лордах и дворянстве Арелона. Ей не пришлось вдаваться в описание их характеров и взглядов на жизнь: Дух порой понимал их лучше ее. Когда Сарин накинулась на него с вопросами, элантриец спокойно объяснил, что в Арелоне изучить титулованных дворян как свои пять пальцев было жизненной необходимостью. Зачастую мелкая знать могла добиться продвижения, заключая сделки с более влиятельными аристократами, поскольку те держали рынки под контролем.

Помимо смерти короля его выбила из колеи еще одна новость.

— Ты собиралась выйти замуж за Ройэла? — недоверчиво уточнил он.

Сарин улыбнулась.

— Я сама до сих пор не могу поверить; план созрел практически на ходу.

— За Ройэла? Старый мошенник! Как он, должно быть, ликовал, когда предложил эту идею.

— Мне не в чем упрекнуть герцога, он вел себя как примерный джентльмен.

Дух одарил ее взглядом, в котором явно читалось: «и я думал, что ты умеешь судить о людях».

— К тому же, — продолжила принцесса, — предложение исходило не от него, а от Шудена.

— Шуден? — удивился Дух. Но после недолгих раздумий добавил: — Хотя да, он вполне способен прийти к подобному заключению. Только не могу представить, чтобы он добровольно заговорил даже о чужой свадьбе. Его пугает одно упоминание о браке.

— Уже нет. Он очень сблизился с дочерью графа Эхана.

— Шуден и Торина? — Элантриец выглядел сраженным наповал. Тут он прищурил глаза и смерил ее взглядом. — Подожди-ка. Почему ты собиралась замуж за Ройэла? Я думал, ты уже замужем.

— За мертвецом, — хмыкнула Сарин.

— Но брачный контракт запрещает тебе снова вступать в брак.

— Откуда ты знаешь? — насторожилась девушка.

— Ты сама говорила, пару минут назад.

— Неправда.

— Точно говорила. Ведь верно, Галладон?

Высокий дьюл продолжал листать толстый том с разоблачениями Сеора и даже не поднял глаз.

— Не смотри на меня, сюл. Я не собираюсь вмешиваться.

— В любом случае, — Дух отвернулся от друга и вернулся к началу спора, — почему ты собиралась замуж за Ройэла?

— А почему нет? Я никогда не встречалась с Раоденом лично. Все вокруг твердят, что он был замечательным принцем, но что меня с ним связывает? Смерть Йадона аннулировала договор с Теодом, а единственная причина, почему я предложила брачный контракт, — это чтобы укрепить связи между моей страной и Арелоном. Так зачем соблюдать обязательства перед мертвым принцем, если я могу заключить новый, многообещающий договор с будущим арелонским королем?

— Так ты согласилась на брак с принцем только из политических соображений? — спросил Дух обиженно, как будто ее отношения с наследным принцем Арелона каким-то образом затрагивали местное дворянство, к тому же выкинутое в Элантрис.

— Конечно. Я живу ради политики. Я заключила договор с Раоденом ради благополучия Теода, и союз с Ройэлом готовился по той же причине.

Элантриец кивнул, соглашаясь, но выглядел расстроенным.

— Итак, я вошла в тронный зал, где меня ожидал герцог, — продолжила рассказ Сарин, не обращая внимания на надутый вид слушателя. Да какое право он имел лезть в ее дела? — И там-то меня и настиг шаод.

— Прямо в зале? Во время свадьбы?

Принцесса кивнула, исподлобья глядя на него. Ей вдруг стало очень неуютно. Казалось, стоило встретить людей, готовых принять ее в свой круг, тут же на голову обрушивалась очередная катастрофа и портила назревающую дружбу.

Галладон фыркнул.

— Неудивительно, что она не хотела ничего рассказывать. Коло?

Дух ласково положил ей руку на плечо.

— Мне очень жаль.

— Все уже позади, — покачала головой девушка. — Нам следует подумать о коронации Телри. Учитывая, что за ним стоит Фьерден…

— Мы можем волноваться о Телри сколько угодно, но сомневаюсь, что сможем ему помешать. Если бы найти способ передать послание в Каи!

Глаза Сарин со стыдом метнулись к теням в дальнем углу комнаты, где, почти невидимый, скрывался Эйш.

— Такой способ есть, — призналась она.

Дух вскинулся, когда принцесса махнула сеону. Тот засветился сильнее, сияние эйона в центре разрасталось в яркий шар света. Эйш подлетел к хозяйке и повис над столиком, и Сарин бросила на Духа смущенный взгляд.

— Сеон? — одобрительно протянул он.

— Ты не злишься за то, что я его скрывала?

Элантриец хмыкнул.

— Если откровенно, я ничего иного и не ожидал. Уверен, что ты всегда будешь хранить секреты, просто потому, что не можешь обходиться без них.

От меткого наблюдения принцесса залилась краской.

— Эйш, проверь, как дела у Киина и остальных. Когда Телри провозгласит себя королем, я хочу знать немедленно.

Со словами «Да, госпожа» Эйш вылетел за дверь.

Дух задумчиво молчал. Он не удивился тому, что необъяснимым образом Эйш сохранил здравый рассудок; с другой стороны, он не мог знать, что сеон принадлежал ей.

Они ожидали возвращения сеона в тишине, не нарушая мыслей друг друга. Сарин только что вывалила на элантрийского правителя массу ошеломляющих новостей, и девушка почти могла видеть, как он раскладывает их в уме по невидимым полочкам.

Он тоже многое скрывал от нее. Принцесса не думала, что его скрытность вызвана недоверием; какие бы тайны он ни хранил, на то имелись серьезные причины. Она слишком долго вращалась среди власть имущих, чтобы посчитать чужую осторожность личной обидой.

Но здравый подход не означал, что она не постарается выведать все возможное. Пока что Эйш не сумел найти никаких сведений о втором сыне лорда Йенской плантации, но сеон не мог развернуть обширных поисков. Она разрешила Эйшу показываться только перед Киином и узким кругом придворных; Сарин не знала, почему безумие обошло его стороной, но хотела сохранить возможное преимущество в тайне от двора.

Видимо, высокий дьюл решил, что в скором времени они отсюда не сдвинутся, потому что он подошел к свободному стулу, устроился на нем поудобнее, закрыл глаза и тут же уснул. Он обладал необычайно угрюмым для дьюла нравом, но тут показал себя верным сыном своего народа: про жителей Дюладела говорили, что они настолько спокойны и расслаблены, что без проблем засыпают в любом месте в любое время.

Сарин с любопытством разглядывала темнокожего элант-рийца. Ей показалось, что она ему не нравится; с другой стороны, Галладон не упускал случая поворчать по любому поводу, так что сказать наверняка было трудно. Временами он показывал себя колодцем познаний, а в некоторых вещах не только ничего не понимал, но и не прилагал ни малейшего усилия, чтобы разобраться. Казалось, его невозможно расстроить, и тем не менее он не переставал жаловаться.

В ожидании Эйша принцесса вернулась к книге. Она так увлеклась, что не сразу услышала вежливое покашливание над плечом. При появлении сеона Дух также поднял голову, а дьюл продолжал похрапывать, пока друг не ткнул его локтем в живот. Наконец три пары глаз выжидательно уставились на Эйша.

— Ну? — спросила Сарин.

— Все кончено, госпожа. Телри взошел на престол.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Хратен стоял на залитой лунным светом элантрийской стене и с любопытством осматривал дыру. Одну из преграждавших внутренние лестницы баррикад покорежили, а несколько досок проломили. Дыра удивительно напоминала лаз, проделанный грызунами — элантрийскими грызунами, ищущими выхода из норы. Этот участок стены гвардейцы обычно содержали в чистоте, а множество грязных следов указывало на то, что на стену поднимались не единожды.

Хратен зашагал прочь от дыры. Скорее всего, он один знал о ее существовании: за Элантрисом теперь наблюдал небольшой отряд гвардейцев, и они редко поднимались на стену. Пока что он решил не говорить им о проломленном заграждении, на его планы не влияло, найдет ли пара элантрийцев путь к побегу. Им все равно не убежать далеко — изуродованную шаодом внешность трудно скрыть. К тому же джьерн не хотел беспокоить людей слухами об Элантрисе; пусть умы жителей Каи занимает новый монарх и его недавно приобретенная вера, о которой скоро объявят стране.

Он размеренно шагал по стене: справа Элантрис, слева Каи. В вечерней мгле сиял островок огней — королевский дворец, где с недавних пор поселился Телри. Арелонская знать, стремясь выказать свою преданность монарху, собралась на бал по поводу коронации в необычайно широком составе. Любящий помпезность герцог, несомненно, наслаждался вниманием.

Ботинки Хратена мерно постукивали по камню обходной дорожки. Коронация Телри прошла с ожидаемым размахом. Он читал душу бывшего герцога, как открытую книгу, а кого легко понять, тем легко управлять. Пусть пока празднует — не успеет оглянуться, как настанет время платить по счетам.

Без сомнений, прежде чем дать согласие на обращение в Шу-Дерет, Телри потребует еще денег. Он считает себя хитроумным дельцом и теперь решит, что, сев на трон, может ставить Фьердену условия. Хратен притворится возмущенным, хотя прекрасно знает, что Телри бессилен что-либо поделать. Власть заключается не в богатстве, но во внутренней силе: деньги ничего не значат для человека, который отказывается продаваться. Королю никогда не понять, что полученные от Фьердена деньги не купят ему власти, а, наоборот, поставят в зависимость от империи. Пока он будет купаться в деньгах, Арелон ускользнет у него между пальцев.

Хратен покачал головой; его мучило неясное чувство вины. Он использовал Телри, потому что тот представлял собой подходящее орудие. Но жадному сердцу герцога не познать истинного обращения, он никогда не посвятит себя без остатка Джаддету или его империи. Обещания Телри останутся такими же пустыми, как и его правление. И все же джьерн не упустит выгоды. К тому же такой путь представлялся логичным, а, как начал понимать Хратен, его вера черпала силу в логике. Пусть Телри не станет искренне верующим; для детей Арелона, воспитанных в духе Дерети, единственным властелином будет Джаддет. Условное обращение одного человека подарит спасение целому королевству.

Во время неторопливой прогулки по стене взгляд джьерна против его воли постоянно притягивала темная громада Элантриса. Он пытался вернуться к размышлениям о Телри, но его сознанием настырно завладела иная мысль.

Хратену пришлось нехотя признать, что сегодня его заманила на стену определенная причина — он волновался о принцессе. Его беспокоило, что она часто занимает его мысли, но лгать себе бессмысленно. Сарин показала себя интересным противником, а джьерн по себе знал, как опасен Элантрис. Он понимал угрозу для девушки, когда отдавал приказ отравить ее, хотя посчитал риск оправданным. После трех дней его решимость поколебалась. Принцесса была нужна ему живой.

Так получилось, что Хратен рассматривал сверху улицы мертвого города, лелея глупую надежду, что увидит внизу теоданку и на его душе полегчает. Конечно, подобной удачи ждать не приходится; за весь вечер он не увидел ни одного элантрийца. Джьерн не знал, то ли они перекочевали в другую часть города, то ли перебили друг друга в междуусобице. Ради принцессы он надеялся, что второе предположение неверно.

— Ты джьерн Хратен, — внезапно раздался над ухом голос.

Хратен развернулся, выискивая в темноте человека, которому удалось подкрасться совершенно неслышно. В воздухе за плечом висел ярко горящий сеон. Жрец прищурился, разглядывая эйон в центре: Дио.

— Это я, — подозрительно отозвался джьерн.

— Я разыскивал тебя по поручению моего господина, теоданского короля Эвентио, — мелодичным напевным голосом продолжал сеон. — Он желает поговорить с тобой.

Хратен улыбнулся. Он надеялся, что когда-нибудь Эвентио захочет с ним связаться.

— С нетерпением ожидаю слов от его величества.

Свечение сеона как бы втянулось внутрь, и вот уже на его месте появилось мужское лицо с полным подбородком.

— Ваше величество, — поприветствовал его легким кивком Хратен. — Чем моху служить?

— Нет нужды вдаваться в ненужные любезности, джьерн, — ровным голосом откликнулся Эвентио. — Ты знаешь, чего я хочу.

— Свою дочь.

Голова короля утвердительно закачалась в воздухе.

— Я слышал, что каким-то образом ты научился справляться с элантрийской болезнью. Что ты попросишь за излечение Сарин?

— В моих руках нет власти над проклятием, — смиренно возразил жрец. — Меня излечил лорд Джаддет.

Король на мгновение замолчал.

— Тогда что попросит за излечение принцессы твой Джаддет?

— Мой лорд может откликнуться на мольбу, если вы пошлете ему какой-нибудь обнадеживающий знак. Неверующим не стоит ждать от него чудес.

Эвентио склонил голову; он, несомненно, угадал, какую плату потребует Хратен.

— Как скажешь, так и будет, жрец, — пообещал он. — Если моя дочь покинет Элантрис в целости и сохранности, я обращусь в Шу-Дерет. Я знал, что рано или поздно время придет.

Хратен широко улыбнулся.

— Я посмотрю, смогу ли убедить лорда Джаддета вернуть нам принцессу, ваше величество.

Эвентио кивнул. Его взгляд потускнел от сознания пережитого им поражения. Сеон оборвал связь и улетел прочь, не проронив ни слова.

Улыбка не сходила с губ джьерна: последняя деталь плана только что встала на место. Эвентио сделал мудрый выбор; по крайней мере, Хратену удалось потребовать чего-то в обмен на обращение. Чего-то, что он мог получить даром.

Жрец поглядел вниз на Элантрис, его тревога о Сарин неизмеримо возросла. Если все пойдет как задумано, через несколько месяцев он поднесет вирну не один языческий народ, а целых два.

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Случалось, что Раоден желал отцу смерти. Он ежедневно наблюдал страдания простых людей и знал, что в них виноват король. Йадон доказал, что ради достижения успеха пойдет на любое вероломство, и безжалостно сокрушал стоящих на пути. Постоянные свары между придворными приводили его в восторг, в то время как государство разваливалось на глазах. Без Йадона на троне Арелону будет лучше.

И все же, услыхав новость о гибели отца, Раоден не мог стряхнуть нахлынувшую грусть. Его сердце с готовностью забыло о жестоком короле последних лет и горевало по отцу из детских воспоминаний. Тогда Йадон был одним из самых успешных купцов страны; соотечественники его уважали, а сын любил безграничной детской любовью. Отец казался воплощением силы и достоинства, и в дальнем закоулке сердца до сих пор хранился образ величайшего из героев.

Присутствие Сарин и занятия с эйонами помогали ему забыть о потере. Если он не проводил время с девушкой, то усиленно занимался древней магией. Теперь жители Нового Элантриса со многим справлялись без него: они сами находили себе работу, а редкие споры удавалось решить без его вмешательства. Поэтому Раоден почти постоянно сидел в библиотеке и вычерчивал эйоны, пока Сарин читала.

— На удивление мало сведений о современном Фьердене, — произнесла принцесса, просматривая очередной том. Он был настолько тяжел, что ей пришлось попросить помощи, чтобы донести его до столика.

— Может, ты еще не нашла нужную книгу, — откликнулся Раоден.

Сарин расположилась на обычном месте, а он стоял за стопкой книг рядом с ее стулом и упражнялся с дополнениями к эйонам, о которых недавно читал. Сейчас он рисовал символ Эхе.

— Возможно, — с сомнением согласилась девушка. — Везде написано о старой империи, только одна книга об исторических преобразованиях упоминает Фьерден последнего столетия. Я всегда считала, что элантрийцы тщательно изучали другие религии, хотя бы для того, чтобы знать своих соперников.

— Как я понимаю, элантрийцы не возражали против соперничества.

Когда Раоден заговорил, его палец соскользнул в сторону, нарушив ровную линию. Эйон мгновение повисел в воздухе и пропал; крохотная оплошность повлияла на весь сложный символ. Принц вздохнул и продолжал рассказывать:

— Элантрийцы считали себя намного выше других, так что им не приходилось беспокоиться о конкурентах. Большинство вообще относились к тому, поклоняются им или нет, с полным равнодушием.

Сарин обдумала его объяснение, отодвинула в сторону пустую тарелку из-под сегодняшнего обеда и вернулась к книге. Раоден не стал говорить ей, что увеличил ее порцию, как любому новичку в течение первой недели в Элантрисе. Он по опыту знал, что постепенное ограничение в еде помогало разуму лучше приспособиться к голоду.

Он начал рисовать символ заново, и тут дверь в библиотеку отворилась.

— Он все еще наверху? — спросил принц вошедшего Галладона.

— Коло, — с чувством ответил дьюл. — Кричит на своего бога во всю мочь.

— Ты хотел сказать «молится».

Галладон передернул плечами:

— Не понимаю, почему он считает, что бог его не услышит, если он будет говорить тихо.

Сарин подняла голову от книги.

— Вы говорите о джьерне?

Принц кивнул.

— С раннего утра он стоит на стене над воротами и упрашивает Джаддета исцелить нас.

Девушка изумленно распахнула глаза.

— Исцелить?

— Что-то в этом духе. Снизу плохо слышно.

— Джьерн молится о здоровье элантрийцев? Вот так перемены… — Принцесса подозрительно прищурилась.

Раоден пожал плечами и вернулся к эйону. Галладон выбрал книгу о сельском хозяйстве и с интересом листал ее: последние дни он пытался придумать способ орошения, подходящий для условий Элантриса.

Принц почти закончил эйон и запутанные уточнения к нему, когда заметил, что Сарин отложила книгу и с интересом наблюдает за ним. Под ее пристальным взглядом он опять ошибся и даже не успел понять в чем, как эйон померк. Он поднял руку, чтобы начать заново, а принцесса все не спускала с него глаз.

— Что? — наконец не выдержал Раоден.

Палец автоматически вычерчивал основу любого эйона: верхнюю линию, потом наклонную черту и точку посредине.

— Ты уже час рисуешь один и тот же символ.

— Тренируюсь, пока не получится правильно.

— Но у тебя же получалось! Дюжину раз подряд.

Принц пожал плечами.

— Эйоны помогают мне думать.

— О чем? — Сарин определенно устала от изучения имперской старины.

— В последнее время об Эйон Дор. Я понимаю почти всю теорию, но так и не могу разгадать, что запирает Дор. Я чувствую, что эйоны изменились, что старые формы неверны, но не могу понять почему.

— Может быть, что-то случилось с королевством, — не задумываясь предположила девушка. Она откинулась на спинку стула, так что его передние ножки приподнялись от пола.

— В каком смысле?

— Ну, — протянула она, — ты сам говорил, что эйоны и ваша земля как-то связаны; я даже могу подтвердить.

— Да? — Раоден улыбнулся, продолжая чертить. — Подготовка прекрасной принцессы включала в себя тайные уроки по древней элантрийской магии?

— Нет. — Сарин эффектно качнула головой. — Но меня обучали эйонам. Любой эйон начинается с Арелона, я выучила это еще в детстве.

Принц замер, его палец остановился, не доведя линию до конца.

— Повтори.

— Хм? А, это всего лишь подсказка, которую мой учитель придумал для запоминания. Смотри, на что похоже начало любого эйона: верхняя линия означает побережье, косая черта напоминает гряду Атадских гор, а точка в центре — это озеро Алоное.

Галлдон встал и подошел поближе — задумчиво вглядеться в висящий в воздухе эйон.

— Она права, сюл. Действительно похоже на карту Арелона. А в книгах ничего не говорится об этом?

— Нет, — пораженно ответил Раоден. — Я читал, что между эйонами и королевством существует связь, но в книгах ничего не говорилось о том, что символы в прямом смысле изображают его очертания. Наверное, такое объяснение казалось ученым слишком простым.

Галладон взял со стола свою книгу и раскрыл на последней старнице — карте Арелона.

— Рисуй, сюл. Иначе твой эйон погаснет.

Принц последовал совету, его палец вернулся к вычерчиванию привычных линий. Дьюл развернул рядом карту, а Сарин придвинулась поближе. Они переводили взгляды с тонкого листа бумаги на эйон.

— Долокен! — вдруг выругался Галладон. — Сюл, ты посмотри! Пропорции полностью совпадают, даже наклон точь-в-точь повторяет наклон гряды.

Раоден последним штрихом закончил символ. Он подошел к друзьям, рассмотрел карту и поглядел на Сарин.

— Но тогда что неверно? Горы по-прежнему на месте, и побережье, и озеро.

Принцесса передернула плечами.

— Не смотри на меня. Эксперт у нас ты; я даже первую линию правильно провести не могу.

Принц еще раз внимательно осмотрел эйон. Через несколько секунд тот сверкнул короткой вспышкой и угас; какая-то неведомая преграда не давала прорваться заключенной в нем силе. Если предположение Сарин верно, то эйоны связаны с Арелоном гораздо теснее, чем он предполагал. То, что останавливало Эйон Дор, не могло не отразиться на королевстве.

Он повернулся, намереваясь похвалить Сарин за подсказку, но слова застыли у него на губах. Темные пятна на лице девушки поменяли цвет: они стали синими и фиолетовыми, как синяки. Казалось, они пропадают у него на глазах.

— Доми милостивый! — не сдержал возгласа Раоден. — Галладон, посмотри на нее!

Дьюл встревоженно обернулся, и в ту же секунду беспокойство пропало с его лица и сменилось благоговением.

— Что? — Принцесса нервно переводила взгляд с одного на другого.

— Что ты сделал, сюл? — спросил Галладон.

— Ничего! — Принц недоуменно глянул на то место, где висел его эйон. — Она выздоравливает от чего-то другого.

И тут его озарило. Сарин не умела рисовать эйоны. Она жаловалась на холод и продолжала настаивать, что ее не терзает непрерывная боль. Он потянулся и дотронулся до лица девушки; ее кожа была теплой — слишком теплой даже для новичка, тело которого еще не успело остыть. Принц дрожащими пальцами стянул с ее головы шарф и провел ладонью по светлым, начавшим отрастать колючим волосам.

— Идос Доми, — прошептал он.

Схватил ее за руку и потащил прочь из библиотеки.

— Дух, я не понимаю, — протестовала Сарин, когда они ворвались на привратную площадь Элантриса.

— Ты никогда не становилась элантрийкой. Это какой-то трюк; джьерн использовал его на себе, когда притворялся одним из нас. Каким-то образом Хратен научился вызывать у людей признаки шаода.

— Но…

— Подумай, Сарин! — Принц развернул ее лицом к себе и заглянул в глаза. Джьерн продолжал громко проповедовать со стены, но его слова искажало расстояние. — Свадьба с Ройэлом затевалась, чтобы посадить на трон сильного противника Шу-Дерет. Естественно, Хратен хотел воспрепятствовать ей и выбрал самый скандальный путь из всех возможных. Тебе не место здесь.

Он снова потянул ее за руку, намереваясь подвести к воротам. Но девушка упиралась изо всех сил.

— Я не уйду.

Раоден удивленно на нее уставился.

— Но ты должна… Это Элантрис, Сарин! Никто не хочет жить здесь.

— Мне все равно, — твердым голосом возразила принцесса. — Я остаюсь.

— Ты нужна Арелону.

— Королевству будет лучше без меня. Если бы я не вмешивалась, Йадон был бы жив, а Телри никогда не увидел бы трона.

Принц застыл. Он хотел, чтобы она осталась, хотел всем сердцем. Но он сделает все возможное, чтобы заставить ее покинуть Элантрис. В городе ее ждет смерть.

Ворота открывались: джьерн сверху разглядел свою добычу.

Сарин с широко распахнутыми в страхе глазами потянулась к принцу. Пятна уже почти пропали с ее лица; она была потрясающе красива.

— Ты думаешь, что мы можем себе позволить роскошь кормить тебя? — Раоден через силу заставил голос звучать грубо. — Думаешь, мы станем тратить еду на женщину, которая не одна из нас?

— Ничего не выйдет, Дух! — выкрикнула в ответ Сарин. — Я по глазам вижу, что ты говоришь неискренне.

— Тогда послушай правду, — прошептал принц. — Даже урезая порции, пищи в Новом Элантрисе осталось на несколько недель. Мы выращиваем зерно, но оно созреет нескоро. Все это время мы будем голодать. Все мы: мужчины, женщины, дети. Мы будем голодать, если только кто-нибудь снаружи не пришлет нам запасов.

Принцесса заметалась и бросилась к нему на шею, крепко прижимаясь к его груди.

— Будь ты проклят, — прошипела она сквозь слезы. — Именем Доми, будь ты проклят.

— Ты нужна Арелону, Сарин, — шептал он в ответ. — Если ты говорила правду и на трон сел пособник Фьердена, то у Элантриса не осталось будущего. Ты знаешь, что сделают с нами дереиты. В королевстве все пошло кувырком, и ты единственная, кому я доверяю поправить положение.

Она взглянула ему в глаза.

— Я вернусь.

Их окружили люди в желто-коричневых плащах. Они отпихнули Раодена от девушки, и он упал на склизкие камни мостовой, а гвардейцы уводили Сарин в открытые ворота. Принц лежал на спине, в хлюпающей слизи и смотрел снизу вверх на высокого человека в кроваво-красном доспехе. Джьерн мгновение постоял молча, повернулся и вслед за Сарин покинул город. Ворота с грохотом захлопнулись за его спиной.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Ворота шумно захлопнулись. На сей раз они запирали Сарин не в Элантрисе, а снаружи. Противоречивые чувства рвали ее душу на части, как голодные волки, не давая сосредоточиться на одном из них. Пять дней назад она попрощалась с прежней жизнью, умоляла Доми излечить ее. Сейчас она мечтала вернуть проклятие, лишь бы не покидать Духа.

Но Доми решил за нее. Дух был прав: она не могла жить в Элантрисе, так же как он не мог выйти за пределы города. Их миры, условия, которые им требовались для жизни, слишком разнились.

На ее плечо упала рука. Стряхнув оцепенение, Сарин обернулась. Немногие мужчины возвышались над ней настолько, что ей приходилось задирать голову, чтобы посмотреть им в лицо.

— Джаддет спас тебя, принцесса, — с легким акцентом произнес Хратен.

Сарин стряхнула его руку с плеча.

— Не знаю, как тебе удалось обмануть нас, жрец, но в одном я уверена: я ничем не обязана твоему богу.

— Твой отец думает иначе. — Лицо джьерна посуровело.

— Для жреца, чья религия на всех углах кричит об истине, твоя ложь потрясает безыскусностью.

Хратен растянул губы в тонкой улыбке.

— Ложь? Почему бы тебе не поговорить с отцом? Ведь можно сказать, что это ты подарила нам Теод. Стоит обратить короля, и вся страна последует за ним.

— Невозможно! — решительно заявила Сарин, но в ее душе зрело сомнение. Джьерны славились изворотливостью, им редко приходилось прибегать к откровенной лжи.

— Ты боролась мудро и изобретательно, принцесса. — Жрец шагнул к ней и протянул затянутую в доспех руку. — Но истинная мудрость признает, когда сражаться дальше бессмысленно. Я получил Теод, а вскоре к моим ногам падет Арелон. Не уподобляйся жаворонку-каменке, который снова и снова роет ямки на песчаных пляжах, несмотря на то что каждый день их смывает приливом. Прими Шу-Дерет и сможешь направить свои усилия на благо империи.

— Я лучше умру!

— Ты уже умерла, — заметил джьерн. — И я тебя воскресил.

Он шагнул к ней с вытянутой рукой, и Сарин отшатнулась назад, скрестив руки на груди.

В лучах солнца сверкнула сталь, и меч Иондела уперся в шею Хратена. Принцессу обхватили огромные сильные руки, над ухом загремел полный радости скрипучий голос.

— Да святится имя Доми! — вскричал Киин, поднимая ее в воздух.

— Да святится имя Джаддета, — сухо выдавил Хратен. Кончик меча все еще прижимался к его шее. — Доми бросил ее на произвол судьбы.

— Не говори ни слова, жрец! — Иондел угрожающе надавил на клинок.

Хратен фыркнул. Двигаясь быстрее, чем могли уследить глаза Сарин, он изогнулся назад и увернулся от меча. Одновременно он выбросил вперед ногу и вышиб оружие из рук графа.

В вихре развевающегося алого плаща джьерн развернулся, поймал меч в воздухе и крутанул; от стального лезвия запрыгали во все стороны солнечные зайчики. Он с силой вогнал кончик между булыжниками мостовой и отпустил; рукоять со звучным шлепком упала прямо в протянутую ладонь пораженного Иондела. Жрец выступил вперед, мимо оцепеневшего генерала.

— Время движется подобно горе, Сарин, — прошептал джьерн. Он наклонился к принцессе так близко, что нагрудные пластины доспеха почти касались ограждающих ее рук Киина. — Оно идет так медленно, что большинство Даже не замечает изменений. Но если не двигаться вместе с ним, оно сокрушит тебя.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь; ветер кинул его плащ в лицо Ионделу и Киину.

Киин с ненавистью смотрел вслед жрецу. Когда тор скрылся за углом, он повернулся к графу:

— Пошли, генерал. Надо отвести Сарин домой и дать ей отдохнуть.

— На отдых нет времени, дядя. Нужно собирать наших заговорщиков; нам необходимо встретиться как можно скорее.

Киин приподнял одну бровь.

— У нас еще будет время, Ин. Ты не в состоянии…

— У меня получились прекрасные каникулы, — заявила девушка. — Но пора вернуться к работе. Возможно, когда все закончится, я смогу сбежать обратно в Элантрис. Но сейчас необходимо остановить Телри, пока он не поднес королевство вирну. Отошли курьеров к Ройэлу и Эхану. Я хочу встретиться с ними как можно скорее.

Дядя остолбенело смотрел на нее.

— Кажется, с ней все в порядке, — улыбнулся Иондел.

Повара теоданского дворца на собственном опыте давно убедились: если принцесса голодна, то ест она за целое войско.

— Ешь быстрее, кузина, — посоветовал Люкел, когда она прикончила содержимое четвертой тарелки. — А то мне показалось, что ты успела распробовать последнюю порцию.

Сарин не удостоила его вниманием и замахала Киину, чтобы он нес следующий деликатес. Ей говорили, что если голодать довольно долго, то желудок усохнет и станет требовать меньше пищи для насыщения. Если бы тот, кто выдумал эту теорию, вглянул на ее пиршество, ему бы оставалось только поднять в знак поражения руки.

Принцесса сидела за обеденным столом дяди в компании Люкела и Ройэла. Старый герцог только что прибыл, и Сарин на мгновение почудилось, что при виде ее он чуть не лишился чувств от неожиданности. Но потом он быстро взял себя в руки, вознес на одном дыхании благодарственную молитву Доми и теперь в изумленном молчании сидел на стуле напротив.

— Честно признаюсь, что никогда не видел, чтобы женщина ела так много, — одобрительно выговорил Ройэл. В его глазах не меркло недоверчивое благоговение.

— Она — теоданская великанша, — серьезно возразил Люкел. — Нечестно сравнивать Сарин с обычной женщиной.

— Я бы ответила, не будь так занята едой. — Принцесса угрожающе помахала вилкой.

Она даже не представляла, насколько голодна, пока не вошла на кухню Киина, где в воздухе пряным туманом висели запахи прошлых пиров. Она только сейчас в полной мере оценила, как полезно иметь в дядьях повидавшего весь мир кулинара.

Киин вошел в столовую со сковородой шипящего мяса с овощами в красном соусе.

— Джиндоский Раи Домо Май, что означает «мясо в огненной кожице». Тебе повезло, что у меня нашлись подходящие ингредиенты, в прошлом году собрали небогатый урожай джиндоского раидельского перца и… — Он замолчал, когда Сарин выложила все на тарелку. — Тебе все равно, да? — со вздохом спросил он. — Я мог подогреть помои, и ты бы умяла их с равным восторгом.

— Я все поняла, дядя, — заверила его Сарин. — Ты страдаешь за свое искусство.

Киин присел к заставленному пустыми блюдами столу.

— Ты, несомненно, унаследовала семейный аппетит.

— Она большая девочка, — заступился Люкел. — Ей требуется много горючего.

В промежутке между двумя жевками принцесса испепелила его взглядом.

— Она хоть червячка заморила? — спросил Киин. — У меня заканчиваются продукты.

— Ну, — откликнулась девушка, — я думаю, это все. Вы не представляете, какова жизнь в Элантрисе, господа. Мне там очень понравилось, но с едой — проблемы.

— Я удивлен, что там вообще нашлась пища, — сказал Люкел. — Элантрийцы любят поесть.

— Но могут обходиться и так, — возразил Киин. — Так что им нетрудно сделать запасы.

Сарин продолжала жевать, не глядя на дядю и его пасынка. Но их слова ее заинтриговали: откуда они столько узнали про элантрийцев?

— Что бы там ни случилось, — произнес Ройэл, — мы благодарны Доми за ваше возвращение.

— Мое исцеление не так чудесно, как кажется, — сказала принцесса. — Кто-нибудь запомнил, сколько провел в Элантрисе Хратен?

— Четыре или пять дней, — после недолгих подсчетов ответил Люкел.

— Готова поспорить, что пять — ровно столько, сколько прошло между моей отправкой в город и «исцелением».

Герцог кивнул.

— Джьерн явно приложил руку к вашим бедам. Вы уже разговаривали с отцом?

У Сарин сердце ушло в пятки.

— Нет. Я… скоро поговорю с ним.

В дверь постучали, и через секунду в столовую вошел Иондел, а за ним по пятам спешил Шуден в костюме для верховой езды; посыльный оторвал молодого джиндосца от прогулки верхом с Ториной.

Лицо барона расплылось в не свойственной ему широкой улыбке.

— Надо было догадаться, что вы обязательно вернетесь, Сарин. Если кто-либо сумеет спуститься в ад и возвратиться невредимым, так это вы.

— Вряд ли невредимой. — Девушка провела ладонью по безволосой голове. — Вы что-нибудь нашли?

— Вот, госпожа. — Иондел протянул короткий светлый парик. — Лучшее, что я смог отыскать; большинство на ощупь такие грубые — готов поклясться, они сделаны из конского волоса.

Сарин придирчиво оглядела парик; он едва доставал ей до плеч. Но все лучше, чем лысая голова. За время изгнания потеря волос расстраивала принцессу сильнее всего. Пройдут годы, пока они отрастут до привычной длины.

— Жалко, что никто не собрал мои волосы. — Она отложила парик, чтобы примерить позже.

— Мы не ждали твоего возвращения, кузина, — сказал Люкел. Он выбирал из сковороды последние кусочки. — Скорее всего, их сожгли вместе с вуалью.

— Сожгли?

— Арелонский обычай, Ин, — объяснил Киин. — Когда человека бросают в Элантрис, его вещи сжигают.

— Все? — слабо прошептала девушка.

— Боюсь, что так, — смущенно ответил дядя.

Сарин закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Неважно. Где Эхан?

— Во дворце Телри, — отозвался Ройэл.

Принцесса нахмурилась.

— Что он там делает?

Киин пожал плечами.

— Мы решили послать кого-нибудь прощупать почву при новом дворе. Все равно рано или поздно придется иметь дело с королем, так что стоит проверить, имеет ли смысл ожидать от него сотрудничества.

Сарин внимательно оглядела придворных. Несмотря на очевидную радость от ее возвращения, их лица омрачала горечь поражения. Они приложили все силы, чтобы не подпустить Телри к трону, но их усилия были напрасны. Девушка отказывалась признавать, что и ею владеют подобные чувства. Ее разрывало на части, она не могла решить, чего хочет, — все казалось чрезмерно запутанным. К счастью, врожденное чувство долга победило. Дух правильно рассудил: Арелону грозила серьезная опасность. Принцесса не желала задумываться о том, что сказал Хратен об отце; она знала, что, несмотря ни на что, должна спасти Арелон. Хотя бы ради элантрийцев.

— Вы говорите так, как будто Телри ничего нельзя противопоставить, — нарушила она царившую в комнате тишину.

— Что мы можем поделать? — спросил Люкел. — Коронация состоялась, и дворянство поддерживает его.

— И вирн тоже, — напомнила девушка. — Послать во дворец Эхана — хорошая идея, но я сомневаюсь, что правление Телри принесет послабления нам или Арелону. Милорды, Раоден был наследным принцем, а я — его жена. Я отвечаю за его народ, он достаточно пострадал при Йадоне. Если Телри предаст королевство вирну, Арелон станет еще одной фьерденской провинцией.

— Что вы предлагаете? — с надеждой поинтересовался Шуден.

— Выступить против Телри, любым способом.

За столом повисло молчание. Его нарушил Ройэл.

— Мы никогда не замахивались так далеко, Сарин. Мы хотели помешать Йадону загубить страну окончательно, но не собирались свергать его. Если мы выступим против Телри, то станем изменниками перед короной.

— Перед короной, но не людьми. В Теоде мы уважаем короля, потому что он бережет страну. Это как сделка, формальное соглашение. Йадон и пальцем не пошевелил на благо Арелона. Он не создал армии для защиты от империи, не разработал свода законов, которые честно защищали бы всех граждан в равной степени, и не заботился о душевном здоровье страны. Интуиция подсказывает мне, что правление Телри будет еще хуже.

Старый герцог вздохнул.

— Даже не знаю. Йадон силой отнял власть у элантрийцев, а теперь вы предлагаете поступить так же с Телри. Сколько переворотов выдержит наша страна, пока они не уничтожат ее?

— А сколько раз Хратен успеет потянуть за ниточки, прежде чем она развалится, как вы считаете? — с намеком спросила Сарин.

Дворяне оглядели друг друга.

— Давайте отложим решение до утра, принцесса, — посоветовал Шуден. — Вы затронули сложные вопросы; не следует погружаться в них без тщательных размышлений.

— Согласна.

Принцесса и сама нетерпеливо ждала ночи; впервые за последние дни ей не придется мерзнуть во сне.

Лорды согласно закивали и поднялись из-за стола, чтобы разойтись. Ройэл ненадолго задержался.

— Кажется, дело обстоит так, что стоит забыть о нашей помолвке? — спросил он.

— Думаю, да, милорд. Если мы захватим трон, то уже силой, а не интригами.

Пожилой придворный кивнул.

— Ах, моя дорогая, сказка была слишком прекрасной, чтобы продлиться долго. Доброй ночи.

— Доброй ночи, — откликнулась Сарин.

Она с нежностью улыбнулась вслед старому герцогу. Две помолвки и ни одной свадьбы — небогатое достижение Со вздохом Сарин подождала, пока за Ройэлом закроется дверь, и повернулась к Киину, который методично убирал со стола остатки ее ужина.

— Дядя, — позвала она. — Телри занял дворец, и все мои вещи сгорели, так что я осталась без крова над головой. Могу я принять твое предложение двухмесячной давности и переехать к вам?

Киин хмыкнул.

— Моя супруга не на шутку обидится, если ты откажешься, Ин. Она уже целый час готовит для тебя комнату.

Сарин сидела на новой кровати в одной из теткиных ночных рубашек. Она тесно обняла прижатые к груди колени и горестно склонила на них голову.

Четкий свет Эйша на мгновение расплылся, и лицо отца пропало. Сеон помолчал, прежде чем тихо вымолвить:

— Мне очень жаль, госпожа.

Сарин кивнула, короткая щетина на голове цеплялась за ткань рубашки. Хратен не соврал, он даже не преувеличил правды. Отец обратился в Шу-Дерет.

Церемония еще не состоялась, ведь в Теод не допускали дереитских жрецов. Тем не менее, как только Хратен закончит дела в Арелоне, он поплывет в Теод и лично примет клятву Эвентио. Клятву, которая поставит короля в самый низ иерархии дереитов и вынудит подчиняться прихотям простого жреца.

Ни горячие убеждения, ни объяснения происшедшего не изменили решения отца. Эвентио считал себя честным человеком: он пообещал Хратену обратиться в его веру, если дочь вернется из Элантриса. Для него не имело значения, что за проклятием и последующим выздоровлением стояла хитрость джьерна, — король выполнит обещание.

А куда бы ни повел Эвентио, Теод последует за ним. Конечно, обращение страны займет время — теоданцы не зря отличаются свободомыслием. Но когда артеты наводнят страну, люди прислушаются к их речам, тогда как раньше встретили бы их кулаками. И все потому, что король вступил в ряды дереитов. Теод изменился навсегда.

И отец пошел на это ради нее. Безусловно, он утверждал, что так будет лучше для страны. Даже при прекрасной обороне на море рано или поздно Фьерден простой численностью прорвется через армаду. Эвентио убеждал принцессу, что желает избежать безнадежной войны.

Но Сарин не могла забыть, как в юности он наставлял ее, что принципы всегда стоят того, чтобы драться за них. Он считал непреложной истину, что ни одна битва в защиту идеалов, даже безнадежная, не пройдет зря. Но, видимо, его любовь к дочери оказалась сильнее правды. Принцесса радовалась доказательству любви отца, и в то же время ее подташнивало от собственного эгоизма. Из-за нее Теод падет и станет еще одной вотчиной под пятой Фьердена, а Эвентио — слугой вирна.

Хотя король намекнул, что ей следует подать пример Арелону, по голосу отца она поняла, что тот гордится ее отказом. Сарин до последнего будет защищать Арелон и Элантрис. Она не перестанет бороться за свою веру, потому что несчастный, раздираемый бедами на части Арелон остался единственным оплотом Шу-Корат. Если раньше в Арелоне жили боги-элантрийцы, то теперь он послужит последним пристанищем для самого Доми.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Хратен сидел, в приемном зале дворца и потихоньку злился. Повсюду проглядывали признаки смены власти; он никогда не думал, что у кого-нибудь может скопиться столько гобеленов, ковров и парчовых занавесей. В приемной от мягких пушистых накидок не оставалось свободного места, и джьерну пришлось спихнуть на пол гору подушечек, чтобы расчистить каменную скамью у камина.

Со стиснутыми зубами Хратен наблюдал за слоняющимися по залу придворными. Как и ожидалось, время Телри ценилось на вес золота: каждый дворянин, землевладелец и честолюбивый купец Каи мечтал лично засвидетельствовать новому королю свое почтение. В приемной собралось несколько дюжин людей, большинство из них — без назначенного времени аудиенции. Они с трудом скрывали свое нетерпение, но никто не осмеливался пожаловаться на недостойное обращение вслух.

Их проблемы Хратена не касались, но как посмели посадить его ждать с остальными! Толпа так называемой аристократии представляла собой шумное скопище бездельников. За ним же стояла мощь государства вирна и империи Джад-дета — та самая мощь, что возвела Телри на трон.

Тем не менее Хратена вынудили дожидаться приглашения. Он не мог поверить подобной неблагодарной наглости, но ему ничего не оставалось, как кипеть от ярости молча. Пусть за ним стоит сам вирн — здесь, в Каи, джьерн не имел при себе ни войска, ни достаточной власти над Телри, чтобы поставить того на место. Он не хотел привлекать внимание публики к разногласиям с королем: несмотря на раздражение, здравый смысл не позволял Хратену поставить под угрозу завоевание Арелона. Он приложил немало усилий, чтобы посадить на трон нужного человека, и не позволит уязвленной гордости помешать своим планам. Он подождет, смирится на короткое время с неуважением и добьется цели.

В зал вошел затянутый в дорогие шелка герольд — по излишней пышности ливреи жрец сразу опознал придворного из свиты короля. Ожидающие зашевелились в радостном нетерпении, некоторые даже заранее встали и оправляли одежду.

— Джьерн Хратен, — провозгласил придворный.

Дворяне поникли, а Хратен поднялся и без особых церемоний протиснулся сквозь толпу к дверям. Наконец-то.

Джьерн остановился на пороге покоев, где его ожидал Телри, и с выражением недовольства на лице огляделся. Раньше комната служила кабинетом Йадону, и в ней царил деловой, без излишеств, порядок. Все лежало на своих местах, а мебель отличалась удобством, но не роскошью.

Теперь по углам комнаты выжидательно замерли слуги, рядом с ними стояли тележки, заставленные экзотическими лакомствами с арелийской ярмарки. Телри с довольной улыбкой возлежал на огромной кипе подушек и шелковых покрывал. Пол украшали ковры, а гобелены завешивали стены так плотно, что перекрывали друг друга.

«С кем мне приходится иметь дело, — вздохнул про себя Хратен. — Йадон, по крайней мере, обладал деловым подходом».

— А, Хратен, — еще шире заулыбался король. — Добро пожаловать.

— Ваше величество, — жрец постарался скрыть отвращение, — я надеялся поговорить с вами наедине.

— Очень хорошо. — Вздохнув, Телри взмахом руки отпустил прислугу и дождался, пока закроется дверь.

— А теперь, — приказал он, — говори, зачем пришел. Хочешь обсудить цены, которые мы собираемся предложить вашим купцам на арелийской ярмарке?

Хратен сдвинул брови.

— У меня есть более важные заботы, ваше величество. Как и у вас. Я пришел за обещанным содействием.

— Обещанным, Хратен? — лениво переспросил Телри. — Я ничего не обещал.

Итак, игра началась.

— Вы должны присоединиться к рядам дереитов, — Жрец оскорбленно вздернул подбородок. — Мы заключили соглашение.

— Я не заключал никаких соглашений. Ты предложил мне финансовую помощь, я ее принял. За это тебе полагается благодарность, как я и обещал.

— Я не собираюсь ругаться с тобой, торгаш. — Про себя Хратен прикидывал, сколько Телри потребует за то, чтобы «вспомнить» их уговор. — Я не попрошайка, которого можно водить за нос. Если ты не поступишь согласно ожиданиям Джаддета, я найду кого-нибудь тебе на смену. Не забывай, что случилось с твоим предшественником.

Телри лишь фыркнул.

— Не присваивай себе чужих достижений, жрец. Насколько я помню, падение Йадона было делом рук теоданской принцессы, а ты в это время прохлаждался в Элантрисе. Если Фьерден желает видеть на арелонском троне дереита, мы можем договориться, но за определенную плату.

Наконец-то. Хратен стиснул челюсти, притворяясь рассерженным, выждал несколько секунд и вздохнул.

— Хорошо. Сколько…

— Но, — прервал его Телри, — ты не сможешь заплатить мою цену.

Джьерн застыл от неожиданости.

— Как это?

— А вот так. Мою цену заплатят другие, кто обладает большим… весом. Видишь ли, я узнал, что дереитские жрецы не имеют права раздавать должности, равные их собственным в церковной иерархии.

Хратен понял, куда клонит Телри, и его охватила ледяная дрожь.

— Ты совершаешь ошибку, — прошептал он.

— Мне известно больше, чем ты думаешь. Ты считаешь меня дураком, ничего не знающим о Востоке? Короли кланяются джьернам. Какая власть останется у меня в руках, если я позволю превратить себя в покорного слугу дереитов? Нет, мне такое будущее не подойдет. Я не собираюсь ползать на коленях каждый раз, когда кто-либо из вашего братства осчастливит нас приездом. Я приму твою веру, но только при обещании, что получу духовный титул под стать мирскому. Я буду не просто королем Телри, а джьерном Телри!

Хратен недоуменно покачал головой. Этот арелонец непререкаемо утверждал, что знает Восток, но даже фьерденские дети понимали достаточно, чтобы осмеять его нелепое предложение.

— Лорд Телри, — со смешком проговорил он, — ты не представляешь…

— Я уже сказал, что ты ничего не можешь сделать для меня. Я буду вести переговоры с тем, кто выше тебя.

Тревога джьерна немедленно вернулась с новой силой.

— Что ты имеешь в виду?

— Вирн, — расплылся в улыбке король. — Несколько дней назад я послал к нему гонца и изложил в письме свои требования. В тебе я больше не нуждаюсь. Можешь идти.

Жрец потрясенно смотрел на него. Он послал письмо самому вирну… Изложил требования регенту всего сущего?

— Глупый, смешной человечишка, — прошептал Хратен. Он не мог даже приблизительно описать, какие их ждут неприятности, когда вирн получит письмо…

— Вон! — рявкнул Телри, указывая на дверь.

Все еще пребывая в каком-то оцепенении, Хратен послушался.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

Сначала Раоден сторонился библиотеки: там все напоминало о принцессе. Но вскоре его начало невыносимо тянуть туда — потому что там все напоминало о ней.

Вместо того чтобы горевать о потере, Раоден посвятил себя исследованию зависимости, которую открыла Сарин. Он изучал эйон за эйоном и обнаружил в их начертаниях другие соответствия с местностью. Эйон Ино, знак воды, дополняла волнистая линия, полностью повторяющая изгибы реки Аредель. Символ дерева Дии включал в себя несколько кругов, означающих южные леса.

Эйоны являли собой своего рода карты Арелона, каждый нес в себе небольшие вариации одной и той же общей картины. Каждый начинался с трех основных линий: побережье, горная гряда и озеро. Во многие включалась еще и нижняя черта для реки Каломо, разделявшей Арелон и Дюладел.

Некоторые детали до сих пор ставили его в тупик. Почему на эйоне Миа, которым обозначали птицу, где-то посреди графства Ион красовался косой крест? Почему эйон Рии покрывала случайная на первый взгляд россыпь точек? Ответы могли храниться в одном из томов библиотеки, но пока принц не нашел никаких объяснений.

Теперь у него случались приступы Дор по меньшей мере дважды в день. Каждый казался последним, и от раза к разу он все больше слабел, как будто его жизненная энергия иссякала, как вода в колодце. Раоден уже не сомневался, что рано или поздно сломается; вопрос заключался в том, сумеет ли он прежде найти разгадку.

Принц в отчаянии стукнул кулаком по карте. С ухода Сарин прошло пять дней, а он все еще не нашел ответа. Ему начинало казаться, что он будет искать вечно, бродя вокруг да около, но так и не открыв секрета Эйон Дор.

Подробная карта королевства висела на стене рядом со столиком; тонкая бумага зашуршала, когда он разгладил ее, внимательно всматриваясь в линии. Края потрепались от старости, а чернила выцвели. Карта пережила расцвет и падение Элантриса, и принц от всей души желал, чтобы она умела говорить и открыла ему тайны.

Он покачал головой, уселся на стул Сарин и нечаянно столкнул из стопки верхнюю книгу. Со вздохом Раоден откинулся на спинку и начал чертить эйоны, ища утешения в привычном занятии.

Недавно он начал осваивать новую, более сложную технику Эйон Дор. В текстах говорилось, что эйоны становились могущественнее, если обращать тщательное внимание не только на длину и наклон, но и ширину линий. Хотя они действовали и при одинаковой ширине, но если изменить нажим в определенных местах, то символам добавлялась точность и сила.

Поэтому он упражнялся в описанном в книге способе, используя мизинец для тонких линий и большой палец для широких. Также он пробовал чертить тонкой палочкой и пером. Пальцами получалось удобнее, к тому же правильные контуры значили гораздо больше, чем орудия, которыми их рисовали. В конце концов, при помощи Эйон Дор элантрийцы навечно впечатывали символы в камень, но также выкладывали их из тонкой проволоки, щепок или других подручных материалов. Судя по всему, создавать эйоны из материальных предметов было труднее, но они имели тот же эффект, независимо от того, чертили их в воздухе или выплавляли из стали.

Его занятия не приводили ни к чему. Он добился образцовой точности, но эйоны не работали. Особо деликатные, почти невидимые линии он рисовал ногтем, другие чертил сразу тремя пальцами — все как описано в книгах. ничего не помогало, все усилия пропадали впустую.

В коридоре защелкали ботинки. Новое изобретение Мареша оснастило обувь толстой кожаной подошвой с гвоздями, чтобы не скользить. Раоден поднял голову и сквозь прозрачные очертания эйона наблюдал, как открьшась дверь и вошел Галладон.

— Ее сеон только что залетал к нам, сюл.

— Он еще здесь?

Дьюл покачал головой.

— Улетел почти сразу. Он просил передать тебе, что принцесса наконец убедила лордов восстать против Телри.

Сарин ежедневно посылала своего сеона в Элантрис с отчетами о происходящем, что дарило принцу сомнительное утешение. С одной стороны, он понимал необходимость быть в курсе событий внешнего мира; с другой — тосковал по счастливому неведению. Раньше он волновался только об Элантрисе, а теперь на его плечи снова легли переживания за судьбу королевства, усиленные сознанием, что он ничем не может помочь.

— Эйш упомянул, когда привезут продовольствие?

— Сегодня вечером.

— Хорошо. Она придет?

— Ограничения все еще в силе, сюл, — покачал головой дьюл.

Раоден кивнул, не давая грусти отразиться на лице. Он не знал, как Сарин умудрялась отправлять в Элантрис партии еды, но по неизвестной причине она просила не забирать ящики, пока не уйдут приносившие их.

— Хватит грустить, сюл, — ворчливо сказал Галладон. — Это тебе не идет, — чтобы предаваться меланхолии со вкусом, тебе не хватает врожденного пессимизма.

Принц поневоле улыбнулся.

— Извини. Просто порой мне кажется, что, как ни старайся, наши беды только множатся.

— Все еще никаких сдвигов с Эйон Дор?

— Нет. Я сравнил старые карты с более новыми, искал изменения на побережье или в горах, но все осталось прежним. Пытался рисовать основу под другим углом, но тоже бесполезно — линии не светятся, если не выдержать наклон точно. Даже озеро не изменилось. Я не могу понять, в чем дело.

— Может, основные линии и не менялись, сюл. Может, нужно что-то добавить.

— Я думал об этом, но что? Я не слышал о новых реках или озерах, и уж точно в Арелоне не появлялось новых гор…

Раоден рассеянным мазком большого пальца завершил эйон Эхе. Он пристально вгляделся в центр символа, который олицетворял Арелон. Ничего не изменилось.

Только… «Когда случился реод, земля разверзлась».

— Разлом! — воскрикнул принц.

— Разлом? — с сомнением протянул Галладон. — Он случился из-за реода, а не наоборот.

— А что, если нет? — возбужденно возразил принц. — Что, если землетрясение произошло до реода, а не после? Землю на юге рассекла трещина, и внезапно все эйоны перестали действовать, ведь теперь им требовалась дополнительная линия, чтобы совпадать с очертаниями королевства. И Эйон Дор, на которой стоял Элантрис, рухнула вместе с ним.

Раоден впился взглядом во все еще висящий в воздухе эйон. Он недолго колебался и наконец провел черту там, где, по его представлениям, должен был проходить Разлом. Ничего не случилось, палец не оставил за собой линии. Эйон вспыхнул и погас.

— Наверное, ничего не выйдет, — сказал дьюл.

— Нет. — Раоден начал эйон заново. Его пальцы мелькали и кружились в воздухе. Он рисовал со скоростью, которую сам не подозревал в себе, и воссоздал символ за секунды. В конце он остановился и занес руку над нижней частью, под тремя основными линиями. Он почти ощущал…

Принц решительно ткнул в воздух и перечеркнул основу. За его пальцем протянулась тонкая светящаяся линия.

И тут его ударила волна. Дор с ревом рвалась из-за преграды, и на сей раз ее ничто не останавливало. Сила хлынула в Раодена, как вырвавшаяся из берегов река. На мгновение он задохнулся, купаясь в ее мощи. Дор неслась вперед, как дикий зверь, которого слишком долго держали в клетке. Ему почудилось, что она рада.

Так же внезапно сила исчезла, принц споткнулся и упал на колени.

— Сюл? — тревожно позвал Галладон.

Раоден покачал головой: он не мог подобрать слов, чтобы описать пережитое. Палец на ноге все еще болел, он по-прежнему оставался проклятым элантрийцем, но Дор освободилась. Он исправил то, чего от него ожидали; Дор больше не станет его мучить.

Он услышал похожий на потрескивание горящего пламени звук: его эйон пылал ярким светом. Раоден вскрикнул и взмахом приказал дьюлу пригнуться, потому что символ вдруг перекосился, очертания потеряли форму, а линии закрутились водоворотом, пока из них не получился огненный диск. В его середине образовался тонкий луч красного света, который все ширился, в то время как потрескивание пламени перешло в громкий монотонный гул. Эйон превратился в кружащийся на месте огненный вихрь; принц почувствовал жар от него и поспешно отступил.

Символ вспыхнул ослепительным заревом, из него вырвался длинный язык пламени и опалил воздух над головой Галладона. Язык лизнул книжную полку, и она с оглушительным взрывом обрушилась, осыпаясь на пол уже пеплом. Охваченные огнем книги и отдельные страницы разлетелись по библиотеке, врезаясь в стены и другие полки.

Колонна огня исчезла, жар пропал, и от резкого контраста Раодену показалось, что по коже бегут мурашки. Последние обгорелые страницы, покачиваясь, опустились на пол. От полки осталась дымящаяся кучка пепла.

— Что это было? — настырно допытывался Галладон.

— Кажется, я только что уничтожил раздел биологии, — восхищенно ответил принц.

— В следующий раз, сюл, я бы посоветовал не проверять теории на эйоне Эхо. Коло? — Дьюл опустил на пол стопку обгоревших книг. Они уже час расчищали библиотеку, чтобы убедиться, что нигде не осталось дымящихся углей.

— Согласен. — Раодена переполняло счастье, и ему не хотелось оправдываться. — Просто так получилось, что я упражнялся именно с ним; на самом деле так эффектно вышло потому, что я добавил много изменений.

Галладон оглядел библиотеку. Обугленная проплешина отмечала место, где стояла взорванная полка, а по всему полу расположились стопки полусожженных книг.

— Может, попробуем на другом символе? — предложил принц.

Галладон фыркнул.

— Только без огня.

Раоден кивнул и начал эйон Эйш. Быстро завершил похожий на песочные часы контур, добавил линию Разлома и в беспокойном ожидании шагнул назад.

Эйон залился светом. Свечение началось с кончика линии побережья и за считаные секунды охватило символ разбегающимся по луже масла огнем. Сначала эйон вспыхнул красным, но вскоре побелел, как раскаленный в кузнице металл. Свет усилился и теперь горел ровно, освещая все вокруг мягким сиянием.

— Получилось, сюл, — прошептал Галладон. — Во имя Долокена, у тебя получилось!

Раоден счастливо кивнул. Он нерешительно подошел к эйону и приложил к нему ладонь. Символ не нагревался, как и говорилось в книгах. Но кое-что казалось неправильным.

— Он не такой яркий, каким должен быть.

— Откуда ты знаешь? Ты же их раньше не видел.

Принц упрямо покачал головой.

— Я много читал. Эйон Эйш такой величины должен освещать всю библиотеку; а этот светит не ярче фонаря.

Он потянулся и хлопнул по середине символа. Свечение немедленно угасло, линии пропадали по очереди, как будто стирались невидимым пальцем. Принц нарисовал еще один эйон Эйш, на сей раз включив все усиливающие добавления, которые знал. Когда вокруг символа установилось ровное свечение, оно оказалось чуть сильнее первого, но и близко не подходило к положенной мощи.

— Что-то все еще мешает магии, — заключил Раоден. — Он должен был получиться слишком ярким для глаз.

— Думаешь, не следовало добавлять линию Разлома? — спросил дьюл.

— Нет. Очевидно, что значительная часть проблемы заключалась в ней. Теперь Эйон Дор действует, но ее все еще что-то сдерживает. Возможно, надо добавить еще какие-то детали.

Галладон поглядел на свои руки. Даже на темной коже дьюла пятна шаода виднелись отчетливо.

— Попробуй исцеляющий эйон, сюл.

С согласным кивком Раоден вычертил в воздухе символ Йен. Добавил уточнения, которые направляли энергию на тело Галладона, и три усиливающие метки; закончил короткой линией Разлома. Эйон на мгновение вспыхнул и угас.

— Что-нибудь ощущаешь?

Дьюл покачал головой, потом поднял руку и осмотрел полученный вчера, когда поскользнулся на грядках, порез у локтя. Ничего не изменилось.

— Боль все еще при мне, сюл, — разочарованно произнес он. — И сердце не забилось.

— Этот эйон повел себя не так, как другие. Он исчез как раньше, до того, как мы догадались про Разлом. Получается, что Дор не сумела тебя найти.

— Тогда зачем нам это, сюл?! — с горькой злобой спросил Галладон. — Мы все равно останемся гнить в городе.

Раоден положил руку ему на плечо.

— Мы найдем применение силе, дружище. У нас в руках оказалась магия элантрийцев; возможно, не все работает, но мы же еще толком не пробовали. Только представь себе! Мы получили доступ к силе, которая украсила Элантрис, кормила весь Арелон. Не стоит оставлять надежду, когда подошел так близко к цели.

Галладон поднял голову и печально улыбнулся.

— Пока ты рядом, сюл, ни у кого не выйдет опустить руки. Ты категорически не даешь людям спокойно предаваться отчаянию.

После того как опробовали множество эйонов, стало очевидным, что Дор все еще не вырвалась на свободу полностью. Они заставили взлететь лист бумаги, но не смогли поднять книгу. Перекрасили одну из стен в синий цвет, вернули обратно, и Раоден сумел превратить небольшую кучку углей в несколько зерен. Результаты обнадеживали, хотя некоторые эйоны не работали вообще.

Например, любой эйон, направленный на одного из них, вспыхивал и тут же гас. Против одежды символы не возражали, но напрочь отказывались воздействовать на тело; Раоден даже обломил ноготь на большом пальце и безуспешно попытался поднять его в воздух. Единственное объяснение, которое пришло ему в голову, он уже высказывал ранее.

— Наши тела замерли в процессе изменения, дружище, — рассуждал он, наблюдая, как вспыхнул висящий перед ними лист бумаги. Связанные последовательностью эйоны работали прекрасно. — Шаод не закончил перемены; то, что не дает Эйон Дор набрать полную мощь, также удерживает нас от превращения в настоящих элантрийцев. Похоже, что, пока превращение не завершится, на нас эйоны не подействуют.

— Я все же не понимаю, почему произошел первый взрыв, сюл.

Галладон тщательно вырисовывал эйон Эйш. Он знал всего несколько символов, а крупным рукам дьюла было трудно добиться предельной точности. Сейчас он снова ошибся, и символ исчез. Дьюл нахмурился, но продолжал говорить:

— Тот эйон казался очень мощным. Почему остальные работают с меньшей силой?

— Точно не знаю, — протянул Раоден.

Несколько минут назад он поборол сомнения и воспроизвел Эхе с теми же дополнениями, что и в первый раз. У него вышел запутанный иероглиф, готовый выстрелить огромным языком пламени. Вместо этого эйон выплюнул тонкий пучок огня, которого едва хватило бы, чтобы подогреть чашку чая. Принц подозревал, что первый взрыв подпитала текущая сквозь него Дор, как наглядное выражение долгожданной свободы.

— Возможно, за десять лет слишком много Дор скопилось в одном месте. Как собирающийся под потолком пещеры газ. А первый эйон исчерпал многолетние запасы.

Галладон передернул плечами. Они еще многого не понимали. Раоден присел, и его взгляд упал на один из томов.

Ужаленный внезапной догадкой, он вскочил и ринулся к кипе книг по Эйон Дор и выбрал ту, где страницу за страницей покрывали начертания эйонов. Дьюл с недовольным видом последовал за ним и уставился через плечо принца на выбранную им страницу.

Изображенный там эйон поражал своими размерами и сложностью — Раодену пришлось передвинуться в сторону, чтобы уместить все изменения и уточнения, разбегающиеся далеко за пределы центрального символа. К тому времени, как он закончил, рука заныла, а эйон висел перед ними стеной переплетающихся линий. Он медленно разгорелся, контуры изогнулись и обернулись, как полотно, вокруг принца. Галладон испуганно вскрикнул.

Через несколько секунд свет померк. С одного взгляда на лицо друга Раоден понял, что у него получилось.

— Сюл… ты вылечился!

— Боюсь, что нет, — с сожалением качнул головой принц. — Это всего лишь иллюзия. Смотри.

Он поднял руки, по-прежнему серые и покрытые темными пятнами. Он шагнул к блестящей табличке на боку полки, чтобы взглянуть на лицо.

На него смотрело искаженное отражение незнакомца: на нем не просто отсутствовали пятна, оно совсем не походило на его внешность до шаода.

— Иллюзия? — переспросил дьюл.

Раоден кивнул.

— Она основана на эйоне Шао, но к ней добавлено столько уточнений, что начальный символ практически не имеет значения.

— Но она не должна действовать на тебя. Мы же вычислили, что Дор не находит элантрийцев.

— Не находит, — согласился принц. — Иллюзия привязана к моей рубашке. Она покрывает кожу, как одежда, но ничего не меняет.

— Тогда для чего она нам?

Раоден улыбнулся.

— С ее помощью мы сможем, покинуть Элантрис, дружище.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

— Почему так долго?

— Я не нашел Духа, госпожа, — объяснил Эйш, вплывая в окно кареты. — Поэтому передал послание мастеру Галладону. А потом отправился проведать короля Телри.

Сарин с досадой потерла щеку.

— И как он поживает?

— Галладон или король, госпожа?

— Король.

— Его величество занят тем, что предается неге во дворце, в то время как половина арелонской знати ожидает аудиенции, — осуждающе доложил сеон. — Он выразил недовольство, что среди дворцовой прислуги осталось мало хорошеньких девушек.

— Мы сменили одного идиота на другого, — поджала губы Сарин. — Как он ухитрился собрать достаточное состояние, чтобы получить титул герцога?

— Это не его заслуга, госпожа. Брат Телри вел дела, а после его смерти герцог все унаследовал.

Карета выехала на ухабистую дорогу, и принцессе пришлось откинуться назад, чтобы не так трясло.

— Хратен во дворце?

— Он часто там бывает. Если верить слухам, он встречается с королем ежедневно.

— Тогда чего они ждут? — раздраженно спросила Сарин. — Почему Телри никак не примет посвящение Дерети?

— Никто не знает, госпожа.

Девушка нахмурилась: затянувшаяся игра ставила ее в тупик. Всем было известно, что король посещает собрания дереитов; к тому же у него не оставалось причин сохранять видимость преданности старой вере.

— Есть какие-нибудь новости о воззвании к народу, которое, по слухам, составил джьерн? — с трепетом спросила она.

— Нет, госпожа.

Принцесса облегченно вздохнула. Недавно начали ходить сплетни, будто Хратен написал закон, по которому всем арелонцам под угрозой смерти повелевалось принять Шу-Дерет. Хотя купечество старалось сохранять иллюзию беззаботности и открытие арелийской ярмарки прошло вовремя, весь Каи жил в тревожном ожидании.

Сарин без труда представляла будущее. Со дня на день вирн пришлет в Арелон армаду жрецов, а за ними последуют монахи-воины. Телри, поначалу сочувствующий Дерети король, вскоре примет новую веру, а со временем станет пешкой империи. Через несколько лет Арелон будет не просто дереитской страной, а родным братом-близнецом самого Фьердена.

Как только закон Хратена получит одобрение, джьерн без промедления добьется ареста принцессы и ее друзей; их кинут в темницу или, что более вероятно, казнят. После этого никто не решится противиться Фьердену. Весь цивилизованный мир перейдет во власть вирна, и наконец исполнятся мечты старой империи.

И несмотря на нависшую угрозу, ее союзники все еще тратили время на обсуждение и споры. Никто из них не желал поверить, что Телри подпишет документ по принудительному обращению в другую веру; в привычном для них мире не было места подобным ужасам. Арелон привык к мирному, спокойному существованию; даже в так называемых мятежах десятилетней давности пострадали в основном элантрийцы. Друзья принцессы хотели действовать осмотрительно. Их осторожность можно было понять, но они выбрали для нее плохое время. Сарин повезло, что сегодня ее ждали занятия по фехтованию, — иначе копящееся раздражение найдет себе другой выход.

Как будто в ответ на ее мысли, карета остановилась перед особняком Ройэла. После того как Телри переехал во дворец, придворные дамы перенесли занятия в сады старого герцога. Весна наконец вступила в свои права, погода стояла теплая, дул легкий ветерок, и Ройэл без промедления предоставил им свою усадьбу.

Принцесса удивилась, когда женщины настояли на продолжении уроков, но они упорно не желали отступаться. Они по-прежнему собирались через день, как делали уже больше месяца. Судя по всему, Сарин оказалась не единственной, кто чувствовал необходимость дать разрядку досаде и разочарованию со шпагой в руках.

Одетая в белый костюм для тренировок, она выбралась из кареты. Не успела девушка завернуть за угол особняка, как до нее донесся яростный звон шпаг из садового павильона. Укрытый от солнца, с деревянным полом, он прекрасно подошел им для занятий. Многие женщины прибыли раньше и приветствовали Сарин улыбками и приседаниями. Ни одна из них толком не оправилась после внезапного возвращения принцессы из Элантриса, и теперь к ней относились с еще большим уважением и страхом. Сарин вежливо кивала и довольно улыбалась в ответ; ей нравились эти женщины, даже если она по-прежнему чувствовала себя чужой среди них.

При виде дам к девушке вернулось странное ощущение потери, которое не отпускало ее после ухода из Элантриса. Сарин грустила не только о Духе — маленькая община была единственным местом, где ее принимали без ограничений и заранее установленных ожиданий. Элантрийцы видели в ней не принцессу, а одну из женщин поселения, где каждый человек играл важную роль. Покрытые пятнами прокаженные с готовностью приняли ее в свою жизнь, а в ответ подарили частичку себя.

Там, в недрах мертвого города, вызывавшего страх у всего мира, Дух сумел построить общество, которое с радостью следовало сокровенной истине учений Корати. Церковь проповедовала о блаженстве тех, кто живет в единстве; какая насмешка заключалась в том, что эти поучения приняли к сердцу только проклятые ею люди.

Сарин встряхнула головой, отгоняя несвоевременную тоску, и выхватила сайр. Всю сознательную жизнь она искала любви и признания, но, когда наконец держала их в руках, тут же потеряла.

Принцесса не знала, сколько уже занимается; закончив разминку, она машинально перешла к упражнениям. Ее мысли вращались вокруг Элантриса, Доми, собственных чувств и непостижимой иронии жизни. С нее градом катился пот, и тут она поняла, что не слышит вокруг себя звона шпаг.

Сарин с удивлением огляделась. Ученицы сгрудились У одной балюстрады открытого павильона и, перешептываясь, что-то разглядывали. Движимая любопытством девушка подошла к ним и благодаря высокому росту сумела разглядеть поверх голов предмет их интереса — мужчину. Одетый в дорогие синие и зеленые шелка, в шляпе с пером, он сразу привлекал внимание необычным цветом кожи. Принцесса безошибочно определила сливочно-коричневый оттенок, как свойственный аристократии Дюладела, — светлее, чем у Шудена, но темнее ее собственного. Круглое довольное лицо незнакомца придавало ему беззаботный, слегка залихвастский вид, что еще раз подтверждало теорию о дюладелском происхождении. Темнокожий слуга рядом с ним отличался массивным сложением, характерным для низших слоев Дюладела. Сарин с уверенностью могла сказать, что никогда раньше их не встречала.

— Что здесь происходит? — нарушила перешептывания принцесса.

— Его зовут Калу, госпожа, — пояснил из-за плеча Эйш. — Он прибыл несколько минут назад. Видимо, он один из немногих аристократов, которым удалось избежать резни в прошлом году. До недавнего времени он скрывался в южном Арелоне, но решил приехать в Каи, когда услышал, что Йадон ищет претендентов на земли барона Эдана.

Сарин нахмурилась, что-то в незнакомце беспокоило ее. В ответ на какое-то замечание женщины разразились громким хихиканьем, с обожанием поглядывая на незнакомца, как на давнего любимого друга. Когда смех затих, дьюл заметил принцессу.

— Ах, — произнес он с затейливым поклоном. — Это, должно быть, принцесса Сарин. Говорят, что вы самая прекрасная девушка Арелона.

— Не следует верить всему, что говорят, милорд, — медленно выговорила Сарин.

— Не всему, — согласился он, заглядывая ей в глаза. — Только правде.

Не желая того, девушка залилась краской. Ей определенно не нравились мужчины, которые заставляли ее краснеть.

— Боюсь, вы застали нас врасплох, милорд. — Она с вызовом сощурила глаза. — Мы занимаемся очень напряженно и не в состоянии оказать вам достойный прием.

— Прошу прощения за внезапное появление, выше высочество. — Несмотря на вежливые слова, он нимало не смутился тем фактом, что вторгся на урок незваным. — По прибытии в ваш великолепный город я хотел засвидетельствовать свое почтение во дворце, но мне сказали, что аудиенции у короля придется ждать по меньшей мере неделю. Я внес свое имя в списки и приказал кучеру покатать меня по улицам, а поскольку много слышал о герцоге Ройэле, то решил нанести ему визит. И как же я удивился, когда нашел в его саду столько прекрасных дам!

Сарин фыркнула, но поставить наглеца на место ей помешало появление Ройэла. Судя по всему, до старого придворного дошли сведения, что в его усадьбу вторгся праздный дьюл. При приближении хозяина Калу снова отвесил замысловатый смешной поклон, помахал перед собой широкополой шляпой и тут же принялся расхваливать герцога, убеждая того, какая ему, Калу, выпала честь лично встретиться с сим достойным мужем.

— Он мне не нравится, — вполголоса призналась принцесса Эйшу.

— Конечно нет, госпожа. Вы никогда не ладили с дюладелскими аристократами.

— Не только поэтому, — настаивала девушка. — Я думаю, что он притворщик, и у него нет акцента.

— Многие жители республики говорят по-эйонски свободно, особенно если живут рядом с границей. Я встречал дьюлов, которые говорили без намека на акцент.

Сарин в ответ только нахмурилась. Она продолжала внимательно наблюдать за незнакомцем и наконец поняла, что ее беспокоит. Он был чересчур типичным. Он сочетал в себе все черты дюладелской знати: надменный до глупости, разодетый, с напыщенными манерами и преисполненный безразличия ко всему вокруг. Калу походил на затасканное клише — живое воплощение образа дюладелского дворянина.

Калу закончил представление и перешел к наполненному трагическими паузами и жестами рассказу о своем прибытии. С лица Ройэла не сходила вежливая улыбка: он много торговал с дьюлами и прекрасно знал, что лучший способ иметь с ними дело — это улыбаться и изредка кивать.

Одна из дам предложила Калу вина. Он рассыпался в благодарностях, осушил бокал одним глотком и тут же отдал обратно, не прерывая рассказа ни на секунду. Освободившаяся рука тут же пошла в дело, ведь у дьюлов в разговоре участвовало все тело; шелка и перья разлетались во все стороны, когда Калу описывал свое удивление при известиях о смерти Йадона и коронации нового короля.

— Может быть, милорд захочет присоединиться к нам? — прервала его на полуслове принцесса. Зачастую вести разговор с дьюлом можно было только таким образом.

Калу удивленно заморгал.

— Присоединиться к вам? — неуверенно переспросил он.

Поток слов на мгновение прервался, и Сарин уловила моментальное выпадение из образа, пока он перестраивался. Ее подозрения тут же вспыхнули с новой силой; к счастью, ей пришел в голову способ проверить, кто он есть на самом деле.

— Несомненно, милорд! Граждан Дюладела не зря называют лучшими фехтовальщиками мира. Уверена, что наши дамы непременно захотят увидеть искусство истинного мастера.

— Я очень признателен за предложение, ваше великодушное высочество, — начал Калу, — но я не одет…

— Всего лишь короткий раунд, милорд. — Не дожидаясь ответа, принцесса выбрала из сумки два лучших сайра, с незатупленными лезвиями. Полоснула одним из клинков воздух и улыбнулась дьюлу.

— Хорошо, — согласился он, картинным жестом откинув в сторону шляпу. — И правда, почему бы нам не помериться силами?

Сарин приостановилась, пытаясь определить, разыгрывает он ее или нет. Она вовсе не собиралась доводить дело до схватки, иначе ни за что не выбрала бы опасные клинки. Мгновение девушка взвешивала варианты, потом передернула плечами и перебросила дьюлу шпагу. Если он блефовал, она намеревалась вывести его на чистую воду постыдным и болезненным путем.

Калу скинул ярко-бирюзовый камзол, оставшись в зеленой с брыжжами рубашке, и, к ее немалому удивлению, принял исходную стойку: одна рука согнута в локте, а кончик сайра в другой чуть приподнят.

— Ладно же, — процедила принцесса и ринулась в атаку. Калу отпрыгнул назад под ее натиском, вертясь вокруг онемевшего от неожиданности герцога и отражая удары. Взмахи клинка Сарин сопровождались испуганными вскриками женщин, через ряд которых она прогнала дьюла. Вскоре она спрыгнула с деревянного помоста и оказалась на солнечном свете, босиком в мягкой траве.

Как бы ни шокировала дам непристойность неожиданной схватки, они не пропускали ни одного удара. Сарин краем глаза видела, как они перемещаются вслед за фехтующими к ровному дворику в сердце садов герцога.

Фальшивый дьюл оказался на удивление хорош, но ему не хватало мастерства. Он направлял все усилия на отражение ее выпадов, и становилось очевидным, что Калу умеет только защищаться. Если он и вправду был дюладелским аристократом, то считался бы одним из самых незадачливых бойцов. Сарин изредка встречались граждане республики, которые сражались хуже ее, но обычно трое из четырех могли победить ее без особого труда.

Калу отбросил безразличный вид и прилагал все силы к тому, чтобы не дать сайру принцессы раскромсать себя на кусочки. Они кружили по дворику, с каждым обменом ударов дьюлу приходилось уступать несколько шагов. Только когда под его ногами вместо травы оказались кирпичи, он с немалым удивлением обнаружил, что стоит у фонтана в центре дворика. От неожиданности дьюл споткнулся, и Сарин бросилась в атаку с удвоенным пылом. Она продолжала теснить противника, пока под колени тому не уперлось ограждение фонтана. Больше ему отступать некуда — по крайней мере, так думала принцесса. Она пораженно замерла, когда Калу прыгнул в воду, послал ударом ноги вверх стену брызг и выскочил из фонтана справа от нее.

Сарин попыталась достать его в прыжке, но ее сайр проткнул воду. Ей почудилось, что кончик клинка задел что-то мягкое, а противник издал тихий, почти неслышный, вскрик боли. Девушка развернулась, готовая ударить снова, но Калу стоял рядом на одном колене, а его шпага дрожала, воткнутая в мягкую землю. Он протянул принцессе яркий желтый цветок.

— Ах, миледи, — с наигранной печалью произнес он. — Вы раскрыли мой секрет: я никогда не мог противостоять прекрасной женщине. Мое сердце тает, колени подгибаются, а рука отказывается нанести удар.

Он склонил голову и взмахнул цветком. Дамы за спиной ответили дружным мечтательным вздохом.

Сарин неуверенно опустила шпагу. Откуда он взял цветок? С неохотой ей пришлось принять подношение. Оба знали, что это всего лишь увертка, чтобы избежать постыдного поражения, но она не могла не отдать должное его находчивости. Он не только ухитрился найти предлог уйти от насмешек, но и одновременно впечатлил придворных дам романтическим жестом.

Принцесса пристально вгляделась в дьюла, выискивая рану. Она точно почувствовала, как клинок задел ему щеку, но так и не заметила царапины. Потеряв уверенность, девушка перевела взгляд на кончик сайра — ни капельки крови. Наверное, она все же промахнулась.

Женщины восторженно аплодировали зрелищу и настойчиво приглашали хлыща обратно к павильону. Уходя, Калу обернулся и широко улыбнулся принцессе — понимающей, хитрой улыбкой, совсем не похожей на глуповатую ухмылку, что она видела на его лице раньше. Улыбка показалась ей до боли знакомой. На прощание дьюл снова отвесил смешной поклон и позволил себя увести.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Палатки торговцев расцвечивали центр Каи яркими пестрыми всполохами. Хратен прохаживался между ними, и его недовольство от пустых улиц и громоздящихся куч не нужных никому товаров росло с каждым шагом. Многие купцы приплыли с Востока, для них приезд на весеннюю ярмарку в Арелоне обошелся недешево; если им не удастся расторговаться, многим уже не оправиться от убытков.

При его приближении купцы в темной фьерденской одежде почтительно склоняли головы. Хратен давно не был на родине — сначала его посылали в Дюладел, теперь вот в Арелон — и успел забыть, что такое должное уважение. Но в опушенных глазах проглядывала нервозность; торговцы готовились к ярмарке месяцами и закупили товары и право на проезд задолго до смерти Йадона. Теперь, когда страну охватило всеобщее смятение, у них не оставалось иного шанса, как попытаться вернуть потраченные средства.

Плащ Хратена развевался на ветру, доспех привычно клацал с каждым шагом. Он обходил рынок, пытаясь обнадежить купцов и внушить им уверенность, которой и сам не чувствовал. Дела обстояли плохо, очень плохо. После разговора во дворце он поспешил связаться через сеона с вирном, но опоздал: тот уже получил послание Телри. К счастью, в ответ на наглость Телри вирн выразил всего лишь легкий гнев.

Время поджимало. Вирн ясно дал понять, что не терпит дураков и уж тем более никогда не удостоит чужестранца званием джьерна. И тем не менее последующая встреча с Телри ничего не дала. Тот вел себя разумнее, чем в тот день, когда выставил Хратена из дворца, но по-прежнему отказывался от денежного вознаграждения. А промедление короля с принятием новой веры ставило в замешательство весь Арелон.

Пустой рынок представлял собой наглядное выражение охватившего знать недоумения. Они уже не знали, что лучше — быть сторонником Дерети или нет, и попросту попрятались по углам. Балы и праздники сошли на нет; люди даже не спешили на ярмарку, ожидая королевского примера. Все зависело от решения Телри.

«Все образуется, — убеждал себя жрец. — До истечения срока еще целый месяц. У меня осталось время, чтобы убеждать, льстить и угрожать. Телри осознает глупость своих требований и сдастся».

Но иногда Хратену казалось, что он стоит над обрывом, искушая судьбу шатким равновесием. Арелонское дворянство не спешило отдать ему свои души, и многие заботились о репутации в обществе больше, чем о духовном спасении. Если он преподнесет вирну Арелон сейчас, то в лучшем случае к империи присоединится страна обращенных против воли еретиков. Оставалось надеяться, что пока Джаддета удовлетворит и поверхностная вера.

Краем глаза Хратен заметил мелькнувшую тень у большой синей палатки с роскошным кантом и похожими на крылья павильонами по бокам. Ветерок доносил от нее запахи специй, дыма и благовоний.

Джьерн нахмурился. Он точно разглядел красную мантию дереитского жреца, тогда как артетам в этот час полагалось медитировать, а не предаваться праздным покупкам. Стремясь выяснить, кто из братьев посмел ослушаться устава, Хратен решительно зашагал к палатке.

Внутри царила темнота, толстый холст совсем не пропускал солнечного света. У одной из стен-полотнищ горел фонарь, но помещение до отказа наполняли ящики, бочки и лари, их замысловатые тени перекрывали друг друга и не давали ничего разглядеть. Хратен постоял с минуту на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. В переплетении теней он не заметил никого, даже хозяина товаров.

Джьерн сделал несколько шагов внутрь, и его захлестнула волна запахов, соблазнительных по отдельности, но неприятных в смешении. Ароматы различных мыл, масел и присыпок не давали свободно вдохнуть. Фонарь у дальней стены палатки освещал кучку пепла, оставшегося от сожженных благовоний. Хратен стянул перчатку доспеха, пропустил мягкий пепел между пальцами.

— Пепелище напоминает тебе остатки твоей власти, Хратен? — раздался голос за спиной.

Джьерн мгновенно развернулся; неожиданный звук застал его врасплох. За ним, в глубине палатки, стояла скрытая тенями фигура в дереитской мантии.

— Что ты здесь делаешь? — Хратен отвернулся от Дилафа, отряхнул ладони от пепла и натянул перчатку.

Тот не ответил. Он стоял в темноте, которая скрывала его лицо, но Хратен чувствовал на себе пристальный взгляд.

— Дилаф? — повторил он, поворачиваясь. — Я задал тебе вопрос.

— Ты потерпел провал, Хратен, — прошептал арелонец. — Идиот Телри играет с тобой как кошка с мышкой. С тобой, джьерном Шу-Дерет. Простые смертные не должны предъявлять требования Фьерденской империи.

Хратен почувствовал, как вспыхнуло от гнева лицо.

— Что ты знаешь об империи? — отрезал он. — Оставь меня, артет.

Дилаф не двинулся с места.

— Должен признать, что ты близко подошел к цели, но дал собственной глупости все испортить.

— Ха! — Джьерн в темноте направился к выходу; жрец по-прежнему не двигался, так что пришлось слегка оттолкнуть его с дороги. — Битва еще не окончена, у меня есть время.

— Разве? — Уголком глаза Хратен увидел, как артет подошел к пеплу и погрузил в него руки. — Успех ускользнул у тебя из-под носа. Перед лицом твоей неудачи моя победа станет еще слаще.

Хратен приостановился, полуобернулся к Дилафу и рассмеялся.

— Победа? Какую победу ты одержал? Какая…

Арелонец улыбался. Неверный свет фонаря бросал на его лицо рваные тени, ясно виднелись лишь растянутые в хищной улыбке губы. Выражение лица Дилафа напомнило джьерну о яростном фанатизме и безграничном тщеславии, которые он заметил в артете сразу по приезде в Арелон, и вопрос оборвался на полуслове. В колыхающемся полумраке Дилаф казался не человеком, а свракиссом, посланным ему на погибель.

Дилаф высыпал из горсти пепел и направился к выходу. Он откинул полог, в палатку хлынул солнечный свет.

— Дилаф? — чуть слышно переспросил Хратен. — Какая победа?

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

— Ой! — жалобно произнес принц, когда Галладон сделал первый стежок.

— Перестань ныть, — строго приказал дьюл, затягивая нить.

— Карата шьет гораздо лучше, — проворчал Раоден. Он сидел перед зеркалом в комнате, которую отвел им оиэл, и, склонив голову набок, наблюдал, как Галладон зашивает рану на щеке.

— Тогда жди, пока мы доберемся до Элантриса, — недовольно отозвался друг.

Он подчеркнул сказанное тем, что проткнул иголкой щеку принца.

— Не получится, — вздохнул Раоден. — Я и так зря откладывал: стоит улыбнуться, и я чувствую, как рана рвется дальше. И почему принцесса не попала мне в руку?

— Потому что мы элантрийцы, сюл. Если с нами может случиться что-то плохое, оно обязательно случается. Тебе еще повезло, что она задела только щеку. А если подумать, тебе повезло, что нашел силы фехтовать вообще.

— Было нелегко, — признался принц. Он старался держать голову неподвижно. — Поэтому и пришлось заканчивать схватку побыстрее.

— Ты дерешься лучше, чем я ожидал.

— Меня учил Иондел. Граф считал, что фехтование пригодится будущему правителю королевства. Никогда не думал, что однажды найду применение его урокам в том, чтобы обороняться от собственной жены, которая пытается раскромсать меня на кусочки.

Галладон весело фыркнул и снова воткнул иголку, и Раоден сжал зубы от боли. Они надежно заперли дверь и задернули шторы на окнах, потому что принцу пришлось развеять иллюзию, чтобы дьюл мог зашить рану. Герцог Ройэл великодушно пригласил их погостить в особняке, его единственного манеры Калу не раздражали, а забавляли.

— Вот и все, сюл. — Галладон затянул последний стежок.

Принц благодарно кивнул и осмотрел себя в зеркале. Он начал привыкать к симпатичной внешности Калу, что было слишком опасным. Несмотря на беспечную маску дьюла, не следовало забывать, что он все еще элантриец, а потому подвержен слабостям и ограничениям, наложенным шаодом.

Галладона все еще окутывала иллюзия — основанный на эйонах зрительный обман длился, пока его не прекращали. Неважно, рисовались эйоны пальцем в воздухе или прутиком на земле, отменить их действие мог только элантриец.

В книгах говорилось, что начерченный в пыли символ продолжал действовать и после того, как узор разметет ветром. Раоден привязал иллюзии к нижнему белью, что позволяло ежедневно менять наряды, не рисуя эйон каждый раз заново. Галладона скрывал образ неприметного широколицего дьюла, портрет которого принц нашел на задней обложке книги. Свое лицо принц выбирал с большой требовательностью.

— Как тебе Калу? — Раоден выташил из сумки книгу по Эйон Дор, чтобы начать создавать свою маску. — Я их убедил?

Дыол передернул плечами и сел на кровать.

— Я лично ни за что бы не поверил, но они вроде купились. В любом случае лучшего выбора, чем дюладелские граждане, не найти. Коло?

Раоден кивнул. Арелонских дворян в городе хорошо знали, а Сарин немедленно раскусила бы попытку притвориться теоданцами. Из говорящих на эйонском языке стран оставался только Дюладел. Когда он попробовал подражать акценту друга, стало очевидным, что за дьюла низших слоев ему не сойти: попытки произнести даже простые слова вроде «коло» Галладон встречал взрывами хохота. К счастью, многие из малоизвестных дюладелских граждан — мэры крохотных городков или мелкие советники — говорили на безупречном эйонском. Раоден не раз встречался с ними в прошлом, и чтобы успешно подражать им, требовались лишь беспечность и склонность к пышным жестам.

Раздобыть одежду оказалось сложнее — принц использовал другую иллюзию и совершил покупки на арелий-ской ярмарке. После «официального» прибытия Калу у него появилась возможность приобрести лучше подогнанное по фигуре платье. Раоден считал, что в целом образ дьюла ему удался, хотя убедить получилось не всех.

— Кажется, у Сарин зародились подозрения. — Принц уже закончил эйон, и теперь тот обернулся вокруг него и растаял, создав новую внешность.

— Она обычно ко всему относится недоверчиво, в отличие от большинства людей.

— Правда, — согласился Раоден.

Он намеревался открыться принцессе, но она пресекла все попытки Калу поговорить наедине, даже письмо вернула нераспечатанным.

Им повезло, что с остальными дворянами дело обстояло гораздо проще. Принц покинул Элантрис два дня назад, оставив общину на попечение Караты, и уже успел с поразительной для самого себя легкостью войти в арелонское высшее общество. Умы дворянства занимало правление Телри, им некогда было выяснять подлинность происхождения Калу. Тот оказался желанным гостем в Каи — он принес с собой ощущение свободы и беззаботности, скрашенное нелепостью дьюла; его присутствие на вечеринках позволяло знати от души посмеяться и забыть о смятении последних недель. Так что Калу неизменно получал приглашение на любой праздник.

Конечно, настоящее испытание еще предстоит: ему необходимо попасть на тайные встречи оппозиции. Если он хочет помочь Арелону, то надо добиться признания среди окружения Сарин, ведь именно оно стремилось изменить судьбу страны к лучшему. Галладон не верил, что им это удастся, но, с другой стороны, Галладон не верил ничему. Раоден улыбнулся про себя: тайным встречам положил начало не кто иной, как он сам. Его смешила ирония положения, при котором ему придется добиваться приглашения.

Маска Калу надежно скрыла лицо принца. Он натянул зеленые перчатки, которые покрывали иллюзией руки, и повернулся перед дьюлом.

— Великолепный Калу снова перед нами!

— Пожалуйста, сюл, мы одни. Меня и на публике обуревает желание тебя придушить.

Раоден хмыкнул.

— Ах, что за жизнь. Любим всеми женщинами, предмет зависти всех мужчин.

Галладон только фыркнул в ответ.

— Ты хотел сказать: любим всеми женщинами, за исключением одной.

— Ну, она приглашала меня пофехтовать с ней в любое время.

Раоден с улыбкой распахнул занавески.

— Ей не терпится еще раз проткнуть тебя. Надо радоваться, что она попала в лицо, где иллюзия скрыла царапину. Проткни она одежду, пришлось бы объяснять, почему рана не кровоточит. Коло?

Принц распахнул двери на балкон и оглядел сады герцога. Друг вышел к нему, и Раоден вздохнул.

— Скажи мне вот что: почему каждый раз, когда я встречаю Сарин, она полна решимости ненавидеть меня изо всех сил?

— Наверное, это любовь.

Раоден невесело рассмеялся.

— По крайней мере, на сей раз она ненавидит Калу, а не меня. Могу ее понять — еще немного, и я сам его возненавижу.

Разговор прервал стук в дверь. Принц ответил кивком на вопросительный взгляд дьюла — костюмы и лица в полном порядке. Галладон, исполняя роль слуги, распахнул дверь перед ожидающим снаружи Ройэлом.

— Милорд, — Раоден шагнул навстречу герцогу с распахнутыми объятиями, — надеюсь, у вас сегодня такой же прекрасный день, как и у меня!

— Прекрасный, гражданин Калу, — ответил Ройэл. — Могу я войти?

— Конечно, конечно. Ведь это же ваш дом. Мы в неописуемом долгу перед вашей добротой; мне нечего даже надеяться отплатить вам.

— Сущие пустяки, гражданин. Хотя, говоря об оплате: я продал подставки для ламп, которые вы мне дали. Я положил выручку на счет в моем банке, ее должно хватить на несколько лет обеспеченной жизни.

— Чудесно! — воскликнул Раоден. — Мы немедленно начнем поиск другого жилья.

— Нет-нет. — Герцог вскинул руки. — Живите у меня сколько пожелаете. Здесь так редко появляются гости, что дом часто кажется слишком большим.

— Тогда мы останемся, пока не надоедим, — с характерным для дьюлов отсутствием такта тут же согласился принц. Ходила поговорка, что стоит предложить дьюлу погостить, и уже никогда не избавишься ни от него самого, ни от его друзей и родственников.

— Скажите мне, гражданин, — Ройэл вышел на балкон, — где вы нашли дюжину подставок для ламп из чистого золота?

— Семейные реликвии. Я снимал их со стен усадьбы, а чернь уже поджигала родовое гнездо!

— Наверное, это было ужасно. — Ройэл сочувственно покачал головой и оперся на перила.

— Гораздо хуже, — серьезно ответил Раоден. И тут же улыбнулся: — Но тяжелые времена позади, милорд. Я живу в другой стране, и у меня появились новые друзья. Теперь вы стали моей семьей.

Герцог рассеянно кивнул. Он открыл рот, но кинул тревожный взгляд на Галладона и промолчал.

— Вижу, что-то не дает вам покоя, лорд Ройэл. Вы можете смело говорить — добрый Дендо состоит при мне с рождения, ему можно доверить любую тайну.

Ройэл отвернулся, оглядывая простирающийся под ними парк.

— Я не случайно вспомнил о тяжелых временах, гражданин. Для вашей страны они, может, и позади, но, боюсь, для Арелона кошмар только начинается.

— Вы имеете в виду проблемы с троном, — сочувственно прищелкнул языком принц.

— Да. Телри — слабый правитель. Я боюсь, что вскоре Арелон постигнет та же судьба, что и Дюладел. Фьерденцы наседают на нас, как почуявшие добычу волки, а дворяне делают вид, что играют с ручными собачками.

— Трудные времена. И где сейчас найти тихую гавань?

— Иногда приходится создавать ее самим, гражданин.

— Что вы имеете в виду? — Раоден постарался задавить рвущееся наружу возбуждение.

— Я надеюсь, вы не примете за обиду, если я скажу, что многие считают вас чересчур легкомысленным человеком?

Принц рассмеялся.

— Очень надеюсь, что именно так они меня и видят, милорд. Не хотелось бы думать, что я валяю дурака просто так.

Ройэл улыбнулся.

— Я чую ум, которому не спрятаться под маской беспечности. Расскажите мне, как вы ухитрились сбежать из Дюладела?

— Боюсь, что этой тайне суждено остаться нераскрытой, милорд. Некоторые люди сильно пострадают, если их участие в моем побеге раскроется.

— Понимаю. Но важно то, что вы живы, тогда как многие ваши соотечественники погибли. Вы знаете, сколько беженцев перешло границу после падения республики?

— Нет, милорд, — ответил Раоден. — В то время меня волновали другие заботы.

— Ни одного. Я не слыхал ни об одном беженце, за исключением вас. Ходят слухи, что республиканцы настолько растерялись, что даже не думали о побеге.

— Мой народ привык действовать медленно, — развел руками принц. — На сей раз неторопливость оказалась нашей погибелью. Революция прокатилась по стране, пока мы обсуждали, что съесть на ужин.

— Но вы сбежали.

— Да.

— Вы прошли через ужасы, что еще предстоят Арелону, и ваш совет будет очень ценным, что бы ни говорили остальные.

— Есть способ избежать судьбы Дюладела, милорд, — осторожно произнес Раоден. — Хотя довольно рискованный. Он включает в себя смену правления.

Герцог понимающе прищурился и кивнул. Что-то промелькнуло между ними — бессловесное предложение Ройэла и согласие Раодена.

— Вы говорите об опасных вещах, гражданин, — предупредил герцог.

— Я многое пережил, милорд. Не имеет смысла прятаться от небольшой опасности, если она позволит мне безмятежно прожить остаток дней.

— Я не могу обещать, что предприятие будет удачным.

— А я не могу обещать, что этот балкон внезапно не обрушится под нами. Нам остается рассчитывать на удачу и ум и спасать себя самим.

Ройэл кивнул.

— Вы знаете дом купца Киина?

— Да.

— Приходите туда сегодня на закате.

Раоден согласно наклонил голову, и герцог попрощался, оставив друзей одних. Когда дверь за ним захлопнулась, принц подмигнул Галладону.

— А ты говорил, что у меня не получится.

— Никогда больше не буду в тебе сомневаться, — сухо отозвался он.

— Секрет успеха заключается в Ройэле, дружище. — Раоден вернулся в комнату, закрыв дверь балкона. — Он видит маски насквозь, но, в отличие от Сарин, его не волнует вопрос, почему его хотят обмануть. Он сразу же пытается выяснить, как может использовать узнанное. Я подал ему сигналы, и он откликнулся.

Дьюл кивнул.

— Ладно, тебя приняли в заговорщики. Что ты собираешься делать?

— Надо найти способ посадить на трон Ройэла вместо Телри.

Раоден достал губку и коричневую мазь, выдавил немного мази на губку и спрятал ее в карман. Галладон вопросительно приподнял брови.

— И зачем она тебе? — кивнул он на губку.

— Может понадобиться. Хотя, надеюсь, мне не придется ею воспользоваться.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

— Что он здесь делает? — возмущалась Сарин, стоя в дверях столовой Киина.

Внутри сидел идиот Калу, разодетый в режущий глаз красно-оранжевый наряд. Он оживленно беседовал с Киином и Ройэлом и даже не заметил прибытия принцессы.

За ее спиной Люкел закрыл за собой дверь и с неприязнью уставился на дьюла. До недавних пор молодой купец наслаждался репутацией самого остроумного и кра-очного придворного Каи, но появление Калу быстро оттеснило его на второй план, а Люкел не любил плестись в хвосте чужой славы.

— Ройэл зачем-то его пригласил, — недовольно пробурчал он.

— Он что, с ума спятил? — воскликнула Сарин. Возможно, чуть громче, чем следовало. — Что, если чертов дьюл окажется шпионом?

— Чьим шпионом? — весело спросил Калу. — Не думаю, что у вашего надутого монарха хватит ума нанять шпионов; и позвольте заверить, как бы я ни раздражал вас, принцесса, Фьерден не любит дьюлов еще больше. Ваш джьерн скорее перережет себе горло, чем станет платить мне.

Сарин залилась от досады краской, что вызвало у Калу новый приступ смеха.

— Думаю, что вы найдете вклад гражданина Калу достаточно ценным, Сарин, — спокойно произнес Ройэл. — На многие вещи он смотрит под другим углом зрения, чем мы, арелонцы, и поможет нам своим свежим взглядом на недавние события. Насколько я помню, вы сами использовали подобные доводы при нашей первой встрече. Не следует принижать мнение Калу только потому, что он по природе более эксцентричен, чем вам хотелось бы.

Сарин нахмурилась, но не стала возражать против мягкого выговора. Герцог сделал весомое наблюдение: им не помешают свежие идеи. По неизвестной причине Ройэл решил доверять Калу; она чувствовала установившееся между ними взаимное уважение. С неохотой принцессе пришлось признать, что за те дни, что дьюл прожил у него, старый придворный разглядел в нем достойные черты, которые остались для нее неуловимыми.

Как обычно, Эхан опаздывал. Шуден с Ионделом тихо переговаривались за другим концом стола, их сдержанный разговор еще сильнее подчеркивал оживленные манеры Калу. Киин предложил гостям легкую закуску: сухие печенья с мягкой белой глазурью. Несмотря на настояния Сарин, что дяде не нужно готовить парадный обед, он не смог перебороть себя и оставить собравшихся голодными. Принцесса улыбнулась про себя — вряд ли многим в истории заговоров доводилось наслаждаться изысканными блюдами.

Через несколько минут в двери без стука ввалился Эхан. Он плюхнулся на свое обычное место и без промедления набросился на печенье.

— Собрались все, — резко прервала рассказ Калу принцесса. Она встала, и все головы повернулись к ней. — Надеюсь, вы тщательно обдумали положение. Кто-то хочет высказаться первым?

— Я хочу, — откликнулся Эхан. — Возможно, мы сумеем убедить Телри не принимать Шу-Дерет.

Сарин вздохнула.

— Мы уже обсуждали такую возможность, граф. Промедление Телри исходит не из колебаний насчет обращения. Он тянет время, чтоб выжать из вирна побольше денег.

— Если бы у нас было достаточно войск… — покачал головой Ройэл. — С настоящей армией мы могли бы запугать Телри. Сарин, у нас есть шанс попросить помощи у Теода?

— Небольшой. — Принцесса подсела к столу. — Помните, что мой отец поклялся принять Шу-Дерет. К тому же у Теода мощный флот, но мало сухопутных войск. Мы достаточно малонаселенная страна и стараемся топить врагов раньше, чем им удастся высадиться.

— Я слышал, что в Дюладеле осталось сопротивление, — подал голос Шуден. — Инсургенты периодически нападают на караваны.

Все глаза уставились на Калу, который поднял ладони и покачал головой.

— Поверьте, друзья, — вам их услуги не принесут пользы. Мы говорим о бывших республиканцах наподобие меня; они умеют сражаться на дуэлях, но вооруженный отряд не выстоит против обученных солдат, особенно если тех в пять раз больше. Сопротивление живо только потому, что фьерденцам лень гоняться за повстанцами по болотам.

Джиндосец недоуменно нахмурился.

— Я думал, они прячутся в пещерах на Дюладелских уступах.

— Существует несколько групп, — гладко поправился Калу, но Сарин показалось, что по его лицу пробежала тень неуверенности.

«Кто же ты такой?» — подумала она.

Остальные собеседники ничего не заметили.

— Я думаю, следует обратиться к народу, — решительно заявил Люкел. — Телри ясно дал понять, что собирается оставить закон о работе на плантациях в силе. Если мы привлечем крестьян, они примут участие в восстании.

— Неплохая идея, — поддержал его Иондел. — Я последовал совету леди Сарин и выделил крестьянам собственные наделы; всего за пару месяцев они привыкли к свободе и уважению к себе. Но чтобы поднять их на восстание, понадобится много времени — мы не сможем обучить их сражаться за короткий срок.

— Согласен, — кивнул Ройэл. — Не успеем начать, и Телри уже будет молиться Дерети, а закон Хратена вступит в силу.

— Я готов на время притвориться дереитом, — сказал Люкел. — Если мы не бросим надежду на свержение короля.

Сарин затрясла головой.

— Стоит дать дереитам обосноваться в Арелоне, и их уже никогда не выставить отсюда.

— Это всего лишь религия, Сарин, — возразил Эхан. — Надо думать о более насущных проблемах.

— Вы не считаете Шу-Дерет насущной проблемой? Почему бы вам не поспорить об этом с Джиндо и Дюладелом?

— Она права, — вмешался Ройэл. — Фьерден возвел Шу-Дерет в орудие для захвата мира. Если жрецы обратят Арелон, то править страной будет вирн, независимо от того, кто займет трон.

— Значит, собрать армию из крестьян не получится? — спросил Шуден, возвращая разговор в исходное русло.

— Слишком долго.

— К тому же, — добавил Калу, — не думаю, что вы захотите начать в стране войну. Я видел, что делает с государством кровавая революция; дух людей ломается, когда им приходится убивать старых друзей и соседей. Солдаты элантрийской гвардии могут быть глупцами, но они жители Арелона. Их кровь останется на ваших руках.

При последних словах, сказанных без привычной для дьюла беспечности, Сарин подняла голову. С каждой минутой Калу вызывал у нее все больше подозрений.

— Тогда что? — раздраженно спросил Люкел. — Мы не можем сражаться с Телри, и мы не можем ждать, пока он примет новую веру. Что нам остается делать?

— Мы можем его убить, — тихо произнес Иондел.

— Ну? — спросила принцесса. Она не ожидала, что подобное предложение прозвучит так рано.

— Покушение имеет смысл, — согласился Киин. Он отнесся к идее с холодной расчетливостью, которой Сарин никогда не видела в нем прежде. — Смерть Телри решит множество проблем.

В комнате воцарилась тишина. Сарин по очереди рассматривала лица дворян, и ее рот наполнялся горьким привкусом. Все понимали, что назван единственный способ.

— Смерть одного, чтобы спасти всех, — прошептал Калу.

— Подобный выход кажется единственно возможным, — покачал головой Киин.

— Может быть, — ответил дьюл. — Хотя я думаю, что мы недооцениваем арелонцев.

— Мы уже обсуждали обращение к народу, — отрезал Люкел. — Нам не хватит времени, чтобы поднять крестьян.

— Не только крестьян, — возразил Калу. — Дворян. Разве вы не видели, как неохотно они следуют за Телри? Не заметили сомнения в их взглядах? Король без поддержки двора — не король.

— А гвардия? — с нажимом спросил Киин.

— Стоит попробовать перетянуть их на нашу сторону. Наверняка их можно убедить, что они поступают неправильно.

Сарин наморщила лоб — дьюл вместо «вы» сказал «мы». Что-то в его словах казалось знакомым.

— Интересное предложение, — откликнулся Ройэл.

— Гвардия и дворянство поддержали Телри потому, что не видели другого пути, — пояснил Калу. — Лорда Ройэла опозорила несостоявшаяся свадьба, а принцесса оказалась в Элантрисе. Но теперь позор забыт. Возможно, если мы объясним гвардейцам, что их решение переметнуться к Телри приведет к захвату страны Фьерденом и обращению арелонцев в рабов, они передумают. Я верю, что, если дать людям возможность честного выбора, они поступят правильно.

Вот оно. Сарин знала, что уже встречала подобную чистую веру в людей, и внезапно вспомнила где. Принцесса подскочила со стула и не смогла сдержать вскрика изумления.

Раоден сморщился, мгновенно осознав допущенную ошибку. Он сбросил маску Калу слишком быстро, и Сарин насторожилась. Остальные придворные ничего не заметили, но вечно подозрительная принцесса тут же почувствовала перемену. Он поймал взгляд ее широко распахнутых от удивления глаз и понял, что его узнали. Несмотря на короткое время, проведенное вместе, девушка узнала его даже тогда, когда лучшие друзья ничего не подозревали.

«Ох-ох», — успел подумать принц.

— Сарин? — встревоженно спросил Ройэл. — Принцесса, вам нехорошо?

Сарин пристыженно огляделась вокруг. Она забыла о смущении, как только ее взгляд упал на прячущего глаза Калу.

— Кажется, да, милорд. Нам необходим перерыв.

— Мы же только начали… — протянул Люкел. Принцесса прожгла его взглядом, и больше никто не решился вызвать ее гнев возражениями.

— Пусть будет перерыв, — медленно произнес герцог.

— Хорошо. — Киин поднялся со стула. — У меня в погребе остывают храггийские мясные рулетики; пойду принесу.

Сарин настолько занимали мысли о Калу, что она даже не стала ругать дядю за приготовленное угощение. Она бросила дьюлу красноречивый взгляд и покинула кухню, как будто направляясь в ванную комнату, но свернула в кабинет. Принцессе пришлось прождать несколько минут, пока из-за угла не показался незадачливый обманщик.

Сарин схватила его за рубашку и прижала к стене, оказавшись с ним почти нос к носу.

— Дух? — прошипела она. — Что, во имя Доми, ты здесь делаешь?

Дух боязливо огляделся по сторонам.

— Не так громко, Сарин! Подумай, что скажут твои дворяне, если узнают, что сидели за одним столом с элантрийцем?

— Но как? — Когда девушка убедилась, что перед ней действительно Дух, злость на Калу быстро сменилась радостным возбуждением от встречи. Она хотела потянуть его за кончик носа, который выглядел гораздо длиннее настоящего, но, к ее немалому удивлению, пальцы прошли насквозь.

— Ты сделала правильную догадку с эйонами, — быстро зашептал Дух. — Они действительно повторяют карту Арелона; я добавил всего одну линию, и Эйон Дор снова действует!

— Какую?

— Разлом. Именно он стал причиной реода. Разлом принес значительное изменение в очертания королевства, и теперь его необходимо включать в основу эйонов.

— У тебя получилось! — воскликнула Сарин.

И тут же отпустила его рубашку, взамен наградив ударом в бок.

— Ой! Пожалуйста, не бей меня — наши тела не излечиваются, помнишь?

Девушка ахнула.

— Так ты не…

— Излечился, когда исправил ошибку с Эйон Дор? Нет. Под маской я все еще элантриец. Магия работает не в полную силу.

Сарин подавила желание снова его стукнуть.

— Почему ты обманывал меня?

Дух улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что тебя не увлекла загадка с Калу?

— Ну…

Он рассмеялся.

— Только ты посчитаешь подобное объяснение уважительным, принцесса. На самом деле я не нашел возможности поговорить с тобой. Ты очень старательно избегала моего общества и даже не прочла письмо. Не мог же я сбросить иллюзию на глазах у всех! Я даже приходил вчера ночью к дому Киина, надеялся увидеть тебя в окне.

— Правда? — улыбнулась Сарин.

— Спроси Галладона. Он сейчас в особняке Ройэла, поедает джандорианские сласти герцога. Ты знаешь, что он ужасный сластена?

— Герцог или Галладон?

— Оба. Послушай, они скоро начнут беспокоиться о нашем отсутствии.

— Пускай. Все придворные дамы непрерывно вздыхают по Калу, пора и мне присоединиться к их числу.

Дух хмыкнул, но тут уловил в глазах принцессы опасный огонек и благоразумно промолчал.

— Я правда не видел другого способа, Сарин. У меня не было выбора — пришлось изображать из себя ловеласа.

— Ты изобразил его чересчур хорошо. — Девушка тут же улыбнулась, она не могла долго сердиться на Духа.

Очевидно, он заметил, как смягчился ее взгляд, потому что вздохнул свободнее.

— Ты должна признать, что временами было очень весело. Я понятия не имел, что ты так хорошо фехтуешь.

Сарин хитро улыбнулась:

— У меня много талантов. И судя по всему, у тебя тоже. Я не предполагала, что из тебя выйдет хороший актер! Я искренне ненавидела Калу.

— Приятно знать, что меня оценили. — Дух заключил ее в объятия.

Внезапно Сарин осознала, как близко они стоят. Его тело имело комнатную температуру, и неестественная прохлада пугала. Но вместо того чтобы отодвинуться, принцесса положила голову ему на плечо и спросила:

— Зачем ты пришел в Каи? Ты должен присматривать за Новым Элантрисом, готовить людей к грядущим неприятностям. Зачем ты рисковал?

— Чтобы найти тебя.

Принцесса улыбнулась — она мечтала услышать подобный ответ.

— А еще, — продолжал он, — чтобы не дать вам перебить друг друга. Страна падает в пропасть.

Сарин вздохнула.

— И в этом частично моя вина.

Дух мягко приподнял ее голову, чтобы взглянуть в глаза. Его лицо изменилось, но взгляд остался прежним, как она могла не узнать глубокую синеву его глаз?

— Я не позволю тебе во всем винить себя, Сарин, — серьезно сказал он. — Мне хватает Галладона. Ты принесла Арелону много пользы — больше, чем я мог представить. Я думал, что наши заговорщики прекратят встречи после моего исчезновения.

Принцесса встряхнулась, вырвавшись из плена его взгляда.

— Что ты сказал? Исчезновения?

Из столовой раздались голоса, Дух подмигнул ей и улыбнулся сияющими глазами.

— Надо возвращаться. Но… скажем так, мне необходимо еще многое тебе рассказать после собрания. Когда мы сможем поговорить наедине без помех.

Сарин покорно кивнула. Ей казалось, что она попала в странный сон: Дух находился в Каи, а Эйон Дор вернулась к жизни. Она возвратилась в столовую и села на свое место, а через несколько мгновений появился Дух. Но один стул все еще пустовал.

— Где Эхан? — спросила девушка.

Киин насупился.

— Он ушел, — горько пожаловался он.

Люкел рассмеялся, одарив Сарин задорной улыбкой.

— Граф сказал, что съел что-то не то, и вышел подышать.

— Совершенно исключено, — проворчал Киин. — Печенье никак не могло вызвать несварения желудка.

— Уверена, что дело не в печенье, дядя, — улыбнулась Сарин. — Скорее всего, он съел что-то до прихода сюда.

Люкел кивнул.

— Доми свидетель, Эхан ест так много, что должен страдать желудком ежедневно, просто по теории вероятности.

— Мы продолжим без него, — произнес Ройэл. — Невозможно предсказать, когда ему станет лучше.

— Согласна. — Сарин приготовилась к долгим уговорам.

Но Ройэл опередил ее. Он медленно поднялся, и принцессу поразило, каким утомленным выглядит старый придворный. Со вздохом он покачал головой и начал:

— Если позволите, я хотел бы сказать первым.

Дворяне согласно закивали, им передалась серьезность герцога.

— Я не стану обманывать вас, я ни на мгновение не сомневался, стоит ли помешать Телри. Мы оба купцы и последние десять лет ведем торговую войну. Телри расточителен и недальновиден, из него получится еще худший король, чем из Йадона. А слепая готовность рассмотреть закон Хратена стала последней каплей.

Я попросил отсрочки перед сегодняшней встречей не для того, чтобы решить, стоит ли избавиться от Телри. Настоящая причина в том, что я ждал прибытия старых… знакомых.

— Знакомых? — переспросила Сарин.

— Наемных убийц, я нашел их во Фьердене. Не все жители империи хранят беспрекословную верность своему Джаддету, многих больше привлекает золото.

— Где они сейчас?

— В таверне недалеко отсюда.

— Но, — недоуменно начала Сарин, — на прошлой неделе вы сами предостерегали нас, что не следует брать власть при помощи кровопролития.

Ройэл склонил голову.

— Я пытался избавиться от чувства вины, Сарин, потому что уже тогда послал за наемниками. Но я изменил свою точку зрения. Наш юный дьюл…

В коридоре послышался топот — вернулся Эхан. «Странно, — подумала Сарин, — я не слышала, чтобы он закрыл за собой дверь».

Принцесса обернулась, но в дверях стоял не Эхан. Там в полной боевой готовности замер отряд солдат во главе с королем. Телри.

Сарин подскочила, ее вскрик потерялся среди удивленных возгласов. Телри отступил в сторону, и дюжина гвардейцев моментально рассыпалась по столовой. За ними в комнату вошел граф Эхан.

— Эхан! — закричал Ройэл. — Что ты натворил?

— Наконец-то я поймал тебя, старик, — злорадно ответил он, потрясая животом. — Говорил же, что когда-нибудь я тебя одолею. Попробуй теперь посмейся над моими караванами, старый дурак. Посмотрим, как пойдут твои дела, пока ты будешь отдыхать в тюрьме!

Герцог скорбно покачал седой головой.

— Глупец… Неужели ты не понимаешь, что это уже не игра и речь идет не о том, кто выгоднее продаст шелка и фрукты?

— Говори, что хочешь, — победно затряс пальцем Эхан. — Но ты должен признать, что я обыграл тебя! Я ждал подходящего момента месяцами; Йадон никак не желал поверить, что ты способен предать его. Он утверждал, что ваша дружба прочна и ей не грозит измена.

Ройэл вздохнул и перевел взгляд на расплывшегося в улыбке Телри, который открыто наслаждался сценой.

— Ох, Эхан, — тихо произнес герцог. — Ты всегда сначала делаешь, а потом думаешь.

Сарин не могла двинуться, ее как будто пригвоздило к месту. Она всегда думала, что предатели — это люди с темным, мрачным взглядом и устрашающей гримасой. Она никак не могла примерить этот образ к Эхану: он отличался заносчивостью и скоропалительностью в поступках, но он ей нравился. Как мог ее друг пойти на такое предательство?

Телри щелкнул пальцами; по его знаку один из гвардейцев выступил вперед и без разговоров всадил меч в живот старого герцога. Ройэл задохнулся и со стоном рухнул на пол.

— Таково королевское наказание за измену, — спокойно произнес Телри.

Эхан закричал в голос, глаза на круглом лице вылезли из орбит.

— Нет! Ты же сказал, что его ждет тюрьма!

Граф протолкнулся мимо Телри и упал на колени рядом с Ройэлом.

— Разве? — с издевкой переспросил король. Он сделал знак гвардейцам: — Вы двое, соберите людей и отыщите фьерденских наемников, а потом… — Он задумчиво потер подбородок. — Сбросьте их с элантрийской стены.

Выбранные гвардейцы отсалютовали, развернулись и вышли из столовой.

— Остальные, — продолжал Телри, — убейте предателей. Начните с нашей дорогой принцессы. Пусть все узнают, какая кара ожидает тех, кто стремится обманом захватить трон.

— Нет! — хором выкрикнули Шуден и Иондел.

Солдаты сделали шаг вперед, и Сарин обнаружила, что перед ней вырос заслон из Шудена, Иондела и Люкела. Но только граф имел при себе оружие, а на них наступал десяток гвардейцев.

— Странно, что ты упомянул обман, герцог Телри, — раздался спокойный голос с другой стороны стола. — Мне казалось, что трон принадлежит семейству Йадона.

Сарин обернулась на голос. Ее взгляд остановился на Духе, вернее, на незнакомце в одежде Духа. У него была бледная, характерная для эйонцев кожа без безобразных пятен элантрийского проклятия, песочно-русые волосы и голубые глаза — единственное, что осталось от Духа. Он кинул на стол тряпку, и принцесса разглядела на ней коричневые смазанные пятна; она тут же догадалась, что Дух хотел убедить придворных, будто просто стер грим, под которым скрывалось истинное лицо.

Телри шумно выдохнул, покачнулся и оперся на стену, чтобы не упасть.

— Принц Раоден! — выдавил он. — Не может быть! Вы же умерли, все говорили, что вы мертвы!

У принцессы закружилась голова. Она во все глаза уставилась на Духа, не понимая, кто он на самом деле и чему верить.

Дух глянул на гвардейцев.

— Неужели вы посмеете поднять руку на законного короля Арелона? — требовательно спросил он.

Солдаты переглянулись и отступили, на их лицах читались испуг и полное недоумение.

— Гвардия, ко мне! — закричал Телри.

Внезапно он развернулся и, спотыкаясь, выбежал из комнаты; сначала гвардейцы молча наблюдали, как их король спасается бегством, но быстро пришли в себя и последовали его примеру, оставив заговорщиков одних.

Дух — или Раоден — одним прыжком перескочил через стол, оттолкнув Люкела. Он потеснил Эхана, который все еще что-то бормотал над распростертым герцогом, и упал на колени рядом с Киином, тот единственный пытался обработать рану Ройэла. Принцесса оцепенело наблюдала за происходящим поверх их голов, она все еще не могла сдвинуться с места. Становилось очевидным, что стараний Киина недостаточно, — герцога они не спасут. Меч пронзил его насквозь, нанеся смертельную рану.

— Раоден! — выдохнул Ройэл. — Ты вернулся к нам!

— Не двигайся. — Принц ткнул пальцем в воздух и провел первую линию: в воздухе оставался светящийся след.

— Мне следовало догадаться, что это ты, — шептал герцог. — Кто еще все время твердил о вере в людей? Ты поразишься, но под конец я начал соглашаться с тобой. Лучше бы я сразу подослал моих наемников к Телри.

— Ты бы не смог, ты слишком честен для этого, Ройэл. — Голос Раодена дрожал от сдерживаемых чувств.

Взгляд старого придворного переместился к пылающему в воздухе эйону. Он благоговейно вздохнул.

— Ты вернул городу былую красоту?

Дух не отвечал, он сосредоточенно заканчивал символ. Принцесса обратила внимание, что он рисует не так, как прежде, теперь его пальцы двигались быстрее и ловчее. Он завершил эйон короткой чертой внизу, и сияние разгорелось, омыв Ройэла теплым светом. На глазах Сарин края раны стянулись, почти сомкнулись; царапина на лице герцога и несколько старческих пятен на голове пропали совсем.

Но тут свет погас, а из раны с каждым ударом слабеющего сердца продолжала извергаться кровь.

Дух выругался.

— Эйон слишком слаб, — произнес он сквозь стиснутые зубы, начиная другой символ. — И я не изучал подробно целительство! Я не знаю, как направить энергию на отдельную часть тела.

Ройэл потянулся дрожащей рукой и перехватил ладонь Духа. Тот вздрогнул и допустил ошибку, и наполовину законченный эйон медленно угас. Дух не стал начинать новый; он склонил голову, и принцессе показалось, что его плечи сотрясаются.

— Не плачь, мой мальчик, — ласково сказал Ройэл. — Твое возвращение подарило нам надежду. Тебе не спасти уставшего от жизни старика, но ты принесешь избавление королевству. Я умираю со спокойным сердцем, зная, что ты сбережешь Арелон.

Дух обхватил ладонями лицо старого друга.

— Ты многое вложил в меня, Ройэл, — прошептал он. Сарин вдруг почувствовала себя посторонней. — Без тебя я бы вырос копией отца.

— Нет, мальчик. Ты всегда больше походил на мать. Доми тебя благослови.

Тело Ройэла свело судорогой, изо рта хлынула кровь, и принцесса отвернулась, чтобы не видеть предсмертной агонии. Когда она, смаргивая слезы, снова повернулась обратно, Раоден стоял на коленях над бездыханным телом. Наконец принц глубоко вздохнул, встал и обвел грустным, но твердым взглядом остальных. Шуден, Иондел и Люкел опустились на колени, почтительно склонив головы.

— Ваше величество, — произнес Иондел.

Сарин знала, что он говорит за всех.

— Мой супруг… — в полном ошеломлении выдавила принцесса.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

— Что он сделал? — изумленно переспросил Хратен.

Удивленный неожиданной реакцией жрец запнулся на полуслове, но повторил новости. Хратен оборвал его на середине.

Герцог Яльской плантации мертв? Зачем, как Телри пришло в голову отдать подобный приказ? Судя по тому, как посланник переминался с ноги на ногу, он еще не закончил, и джьерн жестом приказал ему продолжать. Вскоре стало ясно, что убийство произошло не случайно; наоборот, теперь поступок короля обрел логику. Хратен не мог поверить в удачу Телри: тот ухитрился поймать хитроумного, увертливого герцога с поличным.

Но следующая часть рассказа оказалась еще более неожиданной. Слухи утверждали, что принц Раоден восстал из мертвых.

Потрясенный Хратен тяжело опустился на стул. Гобелен на стене всколыхнулся, когда посланник поспешно закрыл за собой дверь.

«Не следует терять спокойствия, — вертелось в голове у верховного жреца. — Все еще можно поправить». Слухи, без сомнения, окажутся ложными, но Хратен не мог не признать, что за ними проглядывала хватка умелого соперника. Он знал, что принца окружала репутация святого; народ относился к Раодену с любовным поклонением, каким обычно награждают умерших героев. Если Сарин удалось найти двойника покойного принца, она прилюдно признает в нем мужа и заявит права на трон, несмотря на смерть Ройэла.

«Принцесса не теряет времени» — эта мысль несла с собой уважение к достойному противнику.

Убийство Ройэла несколько обеспокоило джьерна. То, что старого герцога зарубили без суда и обвинений, разожжет среди дворян недовольство. Хратен решительно поднялся из-за стола; возможно, еще не поздно убедить Телри подписать задним числом приказ о казни. Двор будет спать спокойнее, если предъявить ему законный документ.

Король отказался его принять. Хратен снова стоял в приемной и, сложив руки на груди, прожигал взглядом часовых. Те смущенно разглядывали пол под ногами. Судя по их словам, что-то расстроило Телри так сильно, что он велел не допускать посетителей.

Джьерн не собирался потакать капризам его величества. Пусть он не мог силой проложить путь в королевский кабинет, но он не даст Телри покоя, пока тот не согласится его выслушать. Так что уже час он стоял перед закрытыми дверьми и каждые пять минут требовал аудиенции.

Если подумать, как раз близилось время для очередной просьбы.

— Солдат! — приказал Хратен. — Спроси его величество, согласится ли он принять меня.

Часовой вздохнул, как и последний десяток раз, когда Хратен высказывал подобное пожелание. Но ему ничего не оставалось, как подчиниться, так что гвардеец открыл дверь и отправился осведомиться у капитана. Через несколько секунд он вернулся.

Сердце Хратена сделало гигантский скачок: из дверей вышел другой человек в форме элантрийской гвардии.

Новоявленный «гвардеец» выхватил меч и напал на второго часового. Из королевских покоев доносился звон стали, а вскоре последовали крики ярости и боли.

Джьерн тихо выругался: надо же схватке разразиться именно в тот день, когда он явился к Телри без доспеха. Сжав зубы, он метнулся мимо сражающихся и оказался в кабинете.

По гобеленам взбирались языки пламени, и люди отчаянно бились в тесноте комнаты. У дальних дверей лежали несколько солдат. На одних была желто-коричневая форма элантрийской гвардии, на других — синие с серебром плащи легиона графа Иондела.

Хратен уворачивался от свистящих в воздухе клинков; некоторые пришлось выбить из рук бойцов. Он искал короля, Телри слишком важен…

Время замерло, когда жрец разглядел в смятении схватки, дыма и огня короля. С вытаращенными от страха глазами Телри пытался пробраться к открытой двери на другом конце комнаты. Меч Иондела полоснул его по шее раньше, чем король успел пробежать половину пути.

Обезглавленное тело рухнуло на пол у ног графа. Несколько секунд Иондел хмуро разглядывал его, а потом упал сам, зажимая рану на боку.

Хратен стоял в центре кабинета, позабыв о сражении, и разглядывал два трупа. «А я хотел обойтись без крови», — обреченно подумал джьерн.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДУХ ЭЛАНТРИСА

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Раоден никак не мог заново привыкнуть смотреть на Элантрис снаружи; его непреодолимо тянуло войти внутрь, вернуться в свой город. При взгляде на возносящиеся в небеса стены принцу казалось, что он чужими глазами смотрит на собственное тело, и как духу не следовало покидать плоть, так и ему не следовало разлучаться с Элантрисом.

Он стоял вместе с Сарин на крыше дома Киина, а сверху палило полуденное солнце. После резни при падении элантрийцев дядя принцессы выказал одновременно предусмотрительность и здоровый страх и выстроил неприступный замок. Дом стоял на холме и представлял собой массивное строение с высокими стенами и узкими окнами. Крышу по краю обрамлял ряд высоких, поставленных торцом камней, напоминающий зубцы крепостной стены. Сейчас Раоден облокотился на один из зубцов, а Сарин стояла рядом, обняв его за талию, и они вместе разглядывали город.

После убийства Ройэла прошлым вечером Киин забаррикадировал двери и объявил гостям, что запасов провизии хватит на годы вперед. Хотя принц сомневался, что парадная дверь выдержат организованный натиск, его согревало чувство безопасности, которое излучал Киин. Никто не знал, как ответит на появление Раодена король. Не следовало исключать возможность, что Телри решит отбросить претензии и обратится за помощью к Фьердену. Гвардейцы, может, и не посмели напасть на наследного принца, но фьерденское войско подобные мелочи не смутят.

— Мне следовало догадаться, — пробормотала ему в плечо Сарин.

— Хм? — Раоден воспросительно приподнял брови.

Принцесса надела одно из платьев Даоры, слишком короткое для нее, но Раодену нравились ее ноги. Светлый парик подстригли, и непривычная прическа делала ее моложе; она походила скорее на юную школьницу, а не взрослую женщину. Школьницу шести футов ростом, мысленно поправился принц.

Сарин подняла голову и взглянула ему в глаза.

— Не могу поверить, что не раскусила тебя раньше. Меня же не оставляли подозрения после твоего, в смысле, Раодена, исчезновения! Я решила, что король подстроил твою смерть или отправил в изгнание.

— Он бы не отказался, появись у него такая возможность. Йадон не раз пытался отослать меня из Каи, но обычно мне удавалось вывернуться.

— Ведь все предельно очевидно! — Принцесса огорченно уткнулась лбом ему в плечо. — Позор для королевской семьи, внезапная загадочная смерть… все сходится.

— После того как загадка решена, она всегда кажется очевидной. Не удивлюсь, что никому не пришло в голову связать мое исчезновение с шаодом. Мы стараемся не думать об Элантрисе, особенно в связи с любимыми людьми. Арелонцы предпочли бы мою смерть проклятию.

— Но я не арелонка, у меня нет ваших предубеждений.

— Ты живешь среди нас, — ответил Раоден. — Так что и ты подвержена расхожим мнениям. К тому же ты не знала, чего ожидать от шаода.

Сарин фыркнула.

— А ты поддерживал мое заблуждение! Мой собственный муж.

— Я намекнул.

— Да, за пять минут до того, как сбросил иллюзию.

Раоден хмыкнул и притянул ее поближе. Что бы ни случилось, принц не жалел, что покинул Элантрис. Краткое время, проведенное с девушкой, стоило того. Тут он кое-что понял.

— А ведь нет!

— Что — нет?

— Я не твой муж. Вернее, наш брак пока под вопросом. Брачный контракт объявляет союз действительным в случае смерти одного из помолвленных, но я не умер — я стал элантрийцем. И хотя по сути это одно и то же, формулировка контракта предельно точна.

Сарин тревожно вскинула голову. Принц негромко рассмеялся.

— Я не пытаюсь найти лазейку. Я хотел сказать, что следует сыграть свадьбу по закону, чтобы ни у кого не возникало сомнений.

Принцесса обдумала его предложение и решительно кивнула:

— Правильно. За последние два месяца я была помолвлена дважды, но так и не вышла замуж. Любая девушка заслуживает красивой свадьбы.

— Королевской свадьбы, — согласился Раоден.

Сарин вздохнула и оглядела Каи. Город казался холодным и безжизненным, как будто жители его покинули. Неуверенность в завтрашнем дне отражалась на достатке Арелона не меньше, чем правление Йадона на его духе. По улицам, где раньше кипела торговля, украдкой спешили одинокие пешеходы. Только городская площадь создавала подобие оживления благодаря ярким палаткам ярмарки. Некоторые купцы решили сократить убытки и отправились в Теод, сбыть что успеют, но на удивление многие остались. Что заставило их сидеть в Каи и пытаться продать товары жителям, которые не желали ничего покупать, оставалось загадкой.

Дворец также подавал кое-какие признаки жизни. С раннего утра вокруг него, как муравьи, суетились солдаты элант-рийской гвардии. Сарин послала Эйша разузнать, что происходит, но тот пока не вернулся.

— Он был замечательным человеком, — тихо произнесла принцесса.

— Ройэл? Да. Когда я понял, что не хочу идти по стопам отца, герцог подавал мне пример для подражания.

Сарин грустно рассмеялась.

— Когда дядя рассказывал мне про Ройэла, он сказал, что точно не знает, помогает нам герцог потому, что его беспокоит судьба Арелона, или же ему просто скучно.

— Многие принимали хитрость и изворотливость Ройэла за мошенничество, но они ошибались. Герцог был пронырой и умел плести интриги, но он любил свою страну. Именно он научил меня верить в Арелон, даже после выпавших на долю страны бед и унижений.

— Он напоминал мне старого снисходительного дедушку, — произнесла Сарин. — И я почти вышла за него замуж!

— До сих пор не могу поверить. Я любил Ройэла, но представить его женатым, да к тому же на тебе?

Девушка засмеялась.

— Наверное, мы с ним тоже не представляли. С другой стороны, не вмешайся джьерн, мы бы дошли до конца.

Раоден вздохнул и погладил ее по плечу.

— Если б я знал, что оставляю Арелон в таких надежных руках, я бы не волновался.

— А как Новый Элантрис? — спросила Сарин. — За ним сейчас присматривает Карата?

— Наша община сама управляется с делами. Но я все же отослал туда утром Галладона, чтобы он начал учить людей Эйон Дор. Если мы потерпим неудачу в Каи, я не хочу оставить элантрийцев беззащитными.

— У них мало времени.

— Хватит, чтобы выучить пару эйонов. К тому же они заслуживают того, чтобы познакомиться с секретами былого могущества.

Сарин улыбнулась.

— Я всегда верила, что ты найдешь отгадку. Доми не оставляет упорство и надежду без заслуженной награды.

Принц улыбнулся. Прошлым вечером девушка заставила его начертить несколько дюжин эйонов, чтобы убедиться, что они действительно действуют. И тем не менее он не смог спасти Ройэла.

Его грудь тисками сдавило чувство вины. Если б он знал нужные ограничения, ему бы удалось вылечить герцога. Рана в живот убивала не сразу; у него хватило бы времени, чтобы исцелить каждый орган и срастить кожу. Но Раоден сумел начертить только общий эйон, который воздействовал на все тело, а поскольку эйоны еще не достигли полной мощи, энергии не хватило.

Предыдущей ночью принц допоздна изучал дополнения и ограничения. Целительство при помощи Эйон Дор представляло из себя сложное, запутанное искусство, но он поклялся, что никогда больше неведение не станет причиной чьей-либо смерти. Пусть впереди ждут месяцы учебы, но он запомнит обозначения для всех органов и костей.

Сарин вернулась к рассматриванию города, не выпуская его из крепкого объятия. Принцесса решительно не любила высоту, особенно если было не за что ухватиться. Взгляд Раодена упал на ее макушку, и внезапно ему припомнился эпизод из вчерашнего чтения.

Он потянул за парик. Тот поначалу сопротивлялся, но вскоре клей поддался, и парик оказался в руке у принца, открыв отрастающую щетину. Сарин негодующе повернулась, но Раоден уже чертил в воздухе.

Эйон не отличался сложностью, необходимо было только обозначить цель, как на нее воздействовать, и определить время действия. Стоило Раодену закончить, и волосы начали отрастать. Они росли неторопливо, скользя по голове девушки медленной волной. Через несколько минут рост завершился: длинные золотистые волосы снова доставали до середины спины.

Не веря, Сарин провела рукой по волосам и подняла Г влажные глаза на элантрийца.

— Спасибо, — прошептала она, притягивая его в тесное объятие. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Почти тут же она отстранилась, не сводя с него пристальных серебристо-серых глаз.

— Покажи мне себя.

— Лицо? — спросил принц. Она кивнула.

— Ты уже его видела.

— Знаю, но я начала привыкать к теперешнему. Я хочу увидеть тебя настоящего.

Упрямство в ее взгляде помешало принцу спорить дальше. Со вздохом он поднял руку и дотронулся указательным пальцем до воротника нижней рубашки. Для него ничего не изменилось, но Сарин вздрогнула, когда иллюзия исчезла. Его охватил внезапный стыд, и Раоден уже потянулся, чтобы чертить эйон, но девушка его остановила.

— Ты выглядишь не так страшно, как тебе кажется. — Она провела рукой по его лицу. — Все говорят, что ваши тела — трупы, но они неправы. Пусть кожа потеряла цвет, пусть на ней появились морщины, но под ней живая плоть.

Пальцы принцессы нащупали порез на щеке, и она ахнула.

— Это я сделала?

Раоден кивнул.

— Я уже говорил, что не подозревал, как хорошо ты фехтуешь.

Сарин провела пальцем по ране.

— Я никак не могла понять, почему не заметила пореза. Почему иллюзия передает выражение лица, но скрывает раны?

— Сложно объяснить. Надо соединить мышцы на лице с выбранным образом. Я пока не пытался разобраться подробно, но в одной книге есть все вычисления.

— Но вчера ты сумел так быстро изменить иллюзию с Калу на Раодена.

Он улыбнулся.

— Потому что на мне было две иллюзии: одна на нижней рубашке, а другая на камзоле. Как только я развеял верхнюю, показалась вторая. Я рад, что она получилась похожей на мое прежнее лицо; в книге ничего не говорится о таких случаях, и мне пришлось додумываться самому.

— У тебя хорошо получилось.

— Я взял за основу то, как выгляжу после шаода. — Тут Раоден улыбнулся. — Тебе повезло, принцесса, — твой муж умеет менять внешность по желанию. Скука тебе не грозит.

Сарин фыркнула.

— Мне нравится то, что я вижу перед собой. Я помню тебя в Элантрисе, когда ты подарил мне любовь и поддержку и нас не связывали титулы и контракты.

— Думаешь, что сможешь привыкнуть ко мне в таком виде?

— Раоден, я собиралась замуж за Ройэла. Он был чудесным человеком, но по сравнению с ним даже камни казались симпатичными.

Принц расхохотался. Несмотря на Хратена, Телри и гибель бедного герцога, его сердце пело.

— Что они делают? — спросила вдруг принцесса, всматриваясь в людей у дворца.

Он повернулся, чтобы проследить за ее взглядом, и нечаянно толкнул девушку к краю парапета. Она немедленно вцепилась в него мертвой хваткой.

— Не делай так!

— Извини. — Раоден обнял ее за плечи. — Я забыл, что ты боишься высоты.

— Я не боюсь! — Сарин не отпускала его руки. — У меня кружится голова.

— Конечно, — согласился принц, всматриваясь в дворцовую площадь. Он еле-еле мог разглядеть мельтешащих по ней солдат: они раскладывали какие-то куски ткани.

— Слишком далеко, — с досадой топнула ногой Сарин. — Ну где же Эйш?

Раоден быстро набросал эйон Нае — простой округлый символ. Воздух перед ними пошел кругами, а когда снова стал прозрачным, город приблизился. Принц положил ладонь в середину круга и передвигал эйон, пока не навел его на дворец. Они переждали помутнение воздуха и смогли разглядеть даже знаки отличия на форме гвардейцев.

— Очень полезный символ, — одобрила Сарин, а принц чуть приподнял эйон.

Солдаты на площади действительно укладывали одеяла, в которые были завернуты мертвые тела. Раоден передвигал круг вдоль ряда трупов, и вдруг его обдало холодом. Последние два лица оказались знакомыми.

Принцесса задохнулась от ужаса, когда эйон остановился на мертвых лицах Телри и Иондела.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

— Нападение произошло вчера поздно вечером, — рассказывал Эйш.

Остатки группы заговорщиков — Киин, Люкел и Шуден — сидели на крыше дома в ожидании, пока Раоден наведет приближающий эйон на похоронные костры на дворцовой площади.

Барон Шуден в оцепенении сидел на парапете и изредка качал головой, не в силах поверить в случившееся. Сарин в попытке утешения взяла его за руку; она болезненно сознавала, как тяжело дались юному джиндосцу последние дни. Будущий тесть оказался предателем, Торина исчезла неведомо куда, а теперь он услышал о гибели лучшего друга.

— Он был храбрым воином, — подойдя к Раодену, произнес Киин.

— Никто не сомневается в его храбрости, — ответил принц. — Но все равно он поступил опрометчиво.

— Он поступил так во имя чести, — возразила Сарин. — Вчера Телри убил достойного человека, и Иондел отомстил за него.

Раоден несогласно покачал головой.

— Месть — глупый повод для гибели. Теперь мы потеряли не только Ройэла, но и графа. А государство снова осталось без короля.

Принцесса не стала спорить. Раоден сейчас говорил как правитель, а не как друг. Он не мог позволить себе оправдывать поступок, который привел к отягощению положения в стране.

Солдаты не стали затягивать церемонию погребения. Они разожгли костер и разом отсалютовали погибшим. Что бы ни говорили об элантрийской гвардии, последний долг перед павшими они исполнили с честью.

— Вон там. — Раоден навел эйон на группу из полсотни гвардейцев, которые покинули площадь и мчались галопом к дому Киина. На всех развевались коричневые плащи, что говорило об офицерском звании.

— Плохо дело, — забеспокоился Киин.

— Или, наоборот, хорошо, — откликнулся принц.

Киин покачал головой.

— Надо завалить прихожую. Пусть попробуют выбить дверь, когда ее подпирает тонна камня.

— Нет. Тогда мы окажемся запертыми внутри. Я хочу поговорить с ними.

— Мы сможем выбраться из дома другим путем, — настаивал Киин.

— И все же не обрушивай прихожую без моего знака, — твердо приказал Раоден. — Это приказ.

Киин заскрипел зубами, но кивнул.

— Ладно, но не потому, что ты так приказал, Раоден, — потому, что я верю в тебя. Мой сын называет тебя королем, но я не признаю ничьей власти.

Сарин потрясенно взглянула на дядю. Она никогда не слышала, чтобы тот говорил так резко; обычно Киин излучал вокруг себя благодушие и довольство жизнью, как счастливый цирковой медведь. Но сейчас лицо теоданца сковало непроницаемое мрачное выражение, его дополняли усы, которые он начал растить сразу же после смерти Йадона. Исчез порой бесцеремонный, но сговорчивый кулинар, а его место занял человек, похожий на потрепанного морями адмирала теоданского флота.

— Благодарю тебя, Киин, — сказал принц.

Киин только кивнул. Всадники быстро приближались, у дома они рассыпались веером, окружив стоящую на холме крепость. Один из офицеров заметил на крыше Раодена и подъехал ближе.

— До нас дошли слухи, что лорд Раоден, наследный принц Арелона, чудом выжил, — прокричал он. — Если это правда, пусть он перестанет таиться. Стране необходим король.

Киин вздрогнул и напрягся, но принц только тихо вздохнул. Офицеры, не спешиваясь с седел, выстроились в ряд, и даже с крыши он ясно видел их лица. Смятение и тревога мешались на них с надеждой.

— Надо действовать быстро, пока джьерн не успел подготовить ответный удар, — сказал друзьям Раоден. — Разошлите гонцов к придворным: коронация состоится через час.

Раоден решительным шагом вошел в тронный зал. Позади возвышения с троном стояли Сарин и молодой патриарх кораитов. Принц впервые видел его святейшество, но описание Сарин оказалось предельно верным: длинные золотистые волосы, многозначительная, намекающая на всеведение улыбка и окружающее его облаком ощущение собственной значимости бросались в глаза с первого взгляда. Тем не менее Раоден нуждался в его помощи. Решение принять корону из рук патриарха Шу-Корат заложит важную для Арелона традицию.

При его приближении Сарин ободряюще улыбнулась. Принца не переставало удивлять, откуда она находит силы для поддержки других, учитывая, сколько ей пришлось пережить. Он поравнялся с ней на помосте и обернулся к толпящимся в зале дворянам.

Многих он знал в лицо, многие поддерживали его до изгнания. Сейчас же большинство придворных не знало, что и думать. И его появление, и смерть Телри свалились на них как снег на голову. Ходили слухи, что за убийством короля стоит Раоден, но многим уже было все равно. Они устали волноваться и тревожиться, и их вгляды заволокло безразличие.

«Все изменится, — пообещал про себя Раоден. — Не будет больше неуверенности в завтрашнем дне. Мы объединимся с Теодом и дадим отпор Фьердену».

— Дамы и господа, — начал принц. — Жители Арелона. Наше несчастное королевство достаточно пострадало за последнее десятилетие, — давайте снова поставим его на правильный путь. Я клянусь короной над моей головой…

Раоден замолчал. Он почувствовал дуновение энергии. Поначалу он испугался, что снова вернулись приступы Дор. Но тут же понял, что никогда не испытывал подобного раньше: сила шла извне.

Кто-то другой управлял Дор.

Принц лихорадочно оглядел толпу, и его взгляд остановился на коротышке в алой мантии, почти невидимом за спинами дворян. Сила шла от него.

«Жрец Дерети? — успел удивиться Раоден. Светловолосый коротышка растянул губы в ухмылке. — Что происходит?»

Настроение в зале резко изменилось. Некоторые упали в обморок, а остальные молча уставились на него; в их взглядах читалось потрясение, но не удивление. В последнее время судьба била их так часто, что в глубине души они ожидали, что случится что-то ужасное. Не глядя в зеркало, Раоден знал, что его иллюзия рассеялась.

Патриарх охнул и отшатнулся, уронив корону. Принц не отрывал взгляда от толпы; его начало мутить. Он подошел так близко.

Неожиданно рядом с ним раздался голос.

— Жители Арелона, посмотрите на него! — громко выкрикнула Сарин. — Посмотрите на человека, который собирался стать вашим королем! Посмотрите на темную кожу и лицо элантрийца. И скажите мне, неужели это так важно?

Над толпой повисла тишина.

— Десять лет назад вы отреклись от Элантриса, и с тех пор вами управлял самодур. Вы купались в роскоши, не знали ограничений, но в то же время страдали от угнетения наравне с крестьянами, потому что никогда не знали уверенности в завтрашнем дне. Разве ваши титулы стоят свободы?

Сейчас перед вами стоит человек, который пытался вернуть вам гордость и уважение к себе, когда все вокруг рвались лишить вас этих привилегий. Я спрашиваю вас — неужели король-элантриец хуже Йадона?

Принцесса опустилась перед ним на колени.

— Я клянусь служить королю Арелона.

Раоден не отводил глаз от толпы. Один за другим дворяне начали опускаться на колени. Первыми подали пример стоявшие в ближнем ряду Шуден и Люкел, но вскоре волна охватила весь зал. Некоторые падали на колени все еще в оцепенении, другие — примирившись с судьбой, но некоторые осмелились выглядеть счастливыми.

Сарин подхватила с пола корону. Простой, сработанный на скорую руку золотой обруч, но он олицетворял очень многое. Сейналан еще не пришел в себя, поэтому теоданская принцесса приняла на себя его обязанности и возложила корону на голову Раодена.

— Да здравствует король! — воскликнула девушка.

Некоторые дворяне подхватили ее крик.

Один человек не вторил радостным крикам, а, наоборот, шипел от злости. Дилаф смотрел на Раодена так, будто хотел прорваться в первые ряды и разорвать его на куски голыми руками. Но толпа, которая наконец подхватила одобрительные возгласы, не давала ему двинуться. Жрец с отвращением озирался по сторонам и в конце концов протолкался к дверям и покинул зал.

Сарин не обратила внимания на его уход, она не спускала глаз с принца.

— Поздравляю, ваше величество. — Она потянулась и легко его поцеловала.

— Не могу поверить, что они меня приняли, — поражение прошептал он.

— Десять лет назад они отреклись от элантрийцев и испытали на себе, что человек может быть чудовищем независимо от того, как он выглядит. Сейчас они готовы присягнуть в верности правителю не потому, что он бог или богаче всех, но потому, что верят в него.

Раоден улыбнулся.

— Конечно, не следует забывать, что у правителя есть жена, которая умеет произнести в нужный момент трогательную речь.

— Правильно.

Раоден повернулся и заметил уходящего Дилафа.

— Кто это?

— Один из жрецов Хратена, — небрежно махнула рукой принцесса. — Думаю, мы испортили ему настроение — Дилаф прославился ненавистью к элантрийцам.

Раодена ее безмятежность не успокоила.

— Что-то не так, Сарин. Почему моя иллюзия развеялась?

— Разве ты не сам ее сбросил?

Раоден покачал головой.

— Мне кажется, это сделал жрец.

— Каким образом?

— Я почувствовал Дор как раз перед тем, как эйон иллюзии потерял силу, и энергия шла от жреца. — На секунду он замолчал и сжал зубы. — Могу я попросить Эйша взаймы?

— Конечно. — Сарин взмахом подозвала сеона поолиже.

— Эйш, ты можешь доставить от меня послание? — спросил Раоден.

— Без сомнения, ваше величество. — Сеон почтительно колыхнулся в воздухе.

— Найди в Новом Элантрисе Галладона и расскажи ему о последних событиях. И… предупреди, что надо быть наготове.

— К чему, ваше величество?

— Не знаю. Просто передай ему, чтобы был начеку, и скажи, что я беспокоюсь.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Хратен наблюдал как «Раоден» вошел в тронный зал. Никто не решился бросить вызов притворщику — Раоден или нет, но вскоре он сядет на трон. Сарин сделала блестящий ход: сначала убийство Телри, потом появление потерянного наследника престола… Планам Хратена угрожала серьезная опасность.

Джьерн рассматривал фальшивого принца, а в груди поднималась волна ненависти каждый раз, когда Сарин смотрела на него. Он видел горящую в ее взгляде любовь; неужели ее увлечение настолько серьезно? Откуда взялся этот человек и как сумел покорить сердце обычно осторожной принцессы?

Умом Хратен понимал, что завидовать глупо, — его собственные отношения с девушкой основывались на взаимной вражде, а не привязанности. И почему он должен завидовать ложному принцу? Нет, необходимо сохранять рассудительность и здравый смысл. Ему остался всего один месяц, а потом армия империи сотрет Арелон с лица земли, вместе с Сарин. Надо действовать быстро и найти способ обратить королевство до его уничтожения.

В начале коронации Хратен отодвинулся в задние ряды. Многие короли начинали правление с казни противников, и он не хотел попадаться на глаза обманщику и напоминать об этом обычае.

Но он не успел покинуть зал и стал свидетелем превращения. Увиденное привело Хратена в недоумение — шаод наступал неожиданно, но не настолько. Странность происходящего заставила его пересмотреть подозрения. Что, если Раоден не умер, а скрывался в Элантрисе? Джьерн нашел способ выдать себя за элантрийца; вполне могло статься, что принц опередил его.

Хратена поразило превращение, но еще больше его поразило, что арелонская знать и глазом не моргнула. Сарин выступила с речью, а дворяне лишь тупо ей внимали и не остановили, когда принцесса возложила корону на элантрийца.

Джьерна затошнило. Он отвернулся от трона, и по чистой случайности его взгляд упал на пробирающегося к выходу Дилафа. Джьерн двинулся следом: сегодня он в полной мере разделял отвращение артета. Он не понимал, как арелонцы могли поступить вопреки собственной логике.

Только сейчас он осознал ошибку: Дилаф был прав, и удели он больше внимания Элантрису, знать никогда не признала бы Раодена королем. Хратен пренебрег долгом дереита и не привил прихожанам должного уважения к священной воле Джаддета. Он сосредоточился на том, чтобы обратить их, но не просветить, и как результат получил шаткую общину, готовую при первой возможности переметнуться к старой вере.

«Во всем виноват этот проклятый срок!» — кипел джьерн, меря быстрыми шагами вечерние улицы Каи. Невозможно взрастить истинную веру за три месяца.

Впереди него Дилаф свернул на боковую улочку. Хратен насторожился — тот путь вел в центр города, а не к часовне. Любопытство пересилило мрачные мысли, и джьерн повернул за артетом, старая держаться в отдалении, чтобы его не выдало клацание поножей по мостовой. Как оказалось, ему не стоило беспокоиться: Дилаф с головой погрузился в мысли и ни разу не обернулся.

Сумерки сгущались, и ярмарочную площадь накрыла непроницаемая тьма. Хратен потерял арелонца и остановился, оглядывая тихие палатки.

Внезапно вокруг него разлился свет. Внутри десятков палаток зажглись факелы. Джьерн не успел нахмуриться, как из-под пологов начали выбираться люди; мечущийся отсвет факелов играл на их обнаженных спинах.

Хратен в ужасе отшатнулся — он узнал изуродованные силуэты. Их руки походили на узловатые ветви деревьев, кожа туго обтягивала странные наросты и впечатанные в кость символы, которые не имели произносимого вслух названия. Хотя ни единый звук не нарушил тишину ночи, в памяти жреца воскресли ужасные крики. Купцы и палатки оказались прикрытием; теперь он понимал, почему так много фьерденцев приехало на арелийскую ярмарку и осталось, несмотря на неразбериху в стране. Они были вовсе не торговцами, а воинами: завоевание Арелона началось раньше срока. Вирн прислал монахов Дахора.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Раодена разбудил непривычный шум. Ему потребовалось время, чтобы вспомнить, что он по-прежнему в особняке Ройэла; свадьбу назначили на завтра, и принц решил провести последнюю холостую ночь в комнате, где жил как Калу, а не в доме Киина, где гостевые покои занимала Сарин. Звуки раздались снова — шум сражения. Раоден вскочил с постели и рывком распахнул балконные двери, всматриваясь поверх парка в улицы Каи. Ночное небо заволокло дымом, тут и там виднелось зарево пожаров. По городу разносились крики, поднимаясь из тьмы подобно воплям проклятых, а где-то поблизости слышался звон металла. Раоден поспешно натянул камзол и побежал по лабиринту особняка к парадной двери. Завернув за угол, он наткнулся на отряд гвардейцев, которые бились с несколькими… демонами, он не мог подобрать другого слова.

Демоны были голыми по пояс, а их глаза пылали. В целом они походили на людей, но тела уродовали странные наросты, как будто кожа обтягивала железные полосы с глубоко высеченным узором. Один из часовых сделал удачный выпад, но, вместо того чтобы располосовать противника, оружие оставило еле заметную царапину. Дюжина солдат умирала на полу, а пятерка демонов выглядела нетронутой. Оставшиеся на ногах гвардейцы спотыкались от страха, их клинки проходили мимо цели, а их ряды таяли на глазах.

Раоден в ужасе отшатнулся. Передний демон прыгнул на гвардейца, с нечеловеческой скоростью уклонился от выпада и проткнул противника устрашающего вида мечом.

Принц замер: он узнал демона. Хотя его тело также искажало уродство, лицо он запомнил: Дилаф, фьерденский жрец.

Дилаф улыбнулся, не спуская с него глаз. Раоден лихорадочно зашарил по полу в поисках оброненного оружия, но опоздал. Жрец быстрее ветра перелетел через комнату и врезал кулаком в живот принца. Раоден задохнулся от боли и рухнул на пол.

— Возьмите его, — приказал демон.

— Ты непременно должен доставить их сегодня, — сказала Сарин, закрывая последний ящик с провизией.

Попрошайка кивнул и бросил боязливый взгляд на элант-рийскую стену, под которой они стояли.

— Не надо бояться, Хойд. У нас новый король, он изменит порядки в Арелоне.

Хойд передернул плечами. Несмотря на гибель Телри, попрошайка отказался встречаться с принцессой днем. Он и ему подобные десять лет жили в страхе перед Иадоном и чувствовали себя уютнее под покровом темноты. Сарин могла бы найти для доставки кого-нибудь еще, но Хойд с товарищами помогали ей не в первый раз и знали, что делать и куда отнести ящики. К тому же она не хотела, чтобы жители Каи прознали, что именно она отправляет на этот раз.

— Они тяжелее, чем предыдущие, госпожа, — немедленно подметил Хойд. Не зря он сумел выжить десять лет на улицах и не попасться солдатам.

— Что в них — не твое дело! — Сарин протянула ему мешочек с монетами.

Попрошайка кивнул, его лицо полностью скрывал капюшон плаща. Принцесса никогда его не видела, но по голосу решила, что он намного старше.

Девушка дрожала от ночного холода, ей не терпелось вернуться к Киину. Свадьбу назначили на завтра, и Сарин с трудом скрывала радостное возбуждение. Несмотря на все помехи и трудности, трон Арелона наконец-то занял достойный монарх, и после многих лет ожидания принцесса нашла человека, в любви к которому соглашались и ум, и сердце.

— Доброй ночи, госпожа. — Хойд вслед за цепочкой попрошаек начал подъем по бесконечной элантрийской лестнице.

Сарин кивком подозвала Эйша.

— Лети и скажи им, что скоро принесут запасы.

— Да, госпожа.

Сеон качнулся и полетел за людьми Хойда.

Принцесса натянула поплотнее шаль, села в карету и приказала кучеру ехать домой. Можно надеяться, что Галладон и Карата догадаются, зачем им прислали мечи и луки. После тревожных предчувствий Раодена она не переставала волноваться о Новом Элантрисе и его гостеприимных жителях и решила оказать им посильную помощь в обороне.

Карета катилась по тихой улочке, и Сарин, погруженная в мысли, вздохнула. Оружие принесет не много пользы, ведь элантрийцы не обучены сражаться. Но больше она ничего предложить не могла.

Без предупреждения карета резко остановилась. Девушка нахмурилась и уже было открыла рот, чтобы спросить кучера, в чем дело, но так и замерла. Теперь, когда шорох колес и постукивание копыт по мостовой смолкли, она расслышала отдаленные крики, а через секунду до нее донесся запах гари. Сарин отодвинула занавеску и высунулась в окно: перед ней предстал ад.

Карета остановилась на перекрестке. На трех улицах царило спокойствие, но четвертую озаряло алое зарево. Из домов вырывалось пламя, мостовую устилали трупы. Люди с криками бежали по улице, а некоторые стояли, не в силах сдвинуться с места. Между ними прохаживались обнаженные до пояса воины, пот блестел на их коже в отблеске пожаров.

На ее глазах шла бойня. Странные воины равнодушно убивали всех без разбору, их мечи разили мужчин, женщин и детей. Сарин сбросила с себя оцепенение и закричала кучеру, чтобы поворачивал, он наконец встряхнулся и стегнул лошадей.

Один из оголенных воинов заметил карету, и принцесса подавила крик ужаса. Боец ринулся к ним, как раз когда они поворачивали, Сарин окрикнула кучера, но слишком поздно. Воин совершил невероятный прыжок и приземлился на спину лошади. Сидя на корточках, он удерживался на спине перепуганного животного, и тут Сарин впервые заметила странные, нечеловеческие очертания его тела и горящий в глазах огонь.

Еще один короткий прыжок, и боец оказался на крыше кареты. Экипаж покачнулся, и принцесса услышала крик кучера.

Она распахнула дверцу и выскочила наружу. Спотыкаясь и теряя на неровных булыжниках туфли, девушка понеслась вверх по улице, где, вдали от пожаров, ее ждал дом Киина. Если только…

Тело кучера ударилось о стену дома и сползло на мостовую. Сарин закричала и отшатнулась, едва не упав. Похожее на демона создание темным силуэтом неторопливо двигалось к ней; хотя его движения казались неестественными, в них сквозила грация хищника. В свете пожара принцесса видела странные выступы и углубления на его коже, как будто кто-то вырезал узоры на его костях.

Подавив новый вскрик, Сарин попятилась и со всех ног побежала по холму к дому дяди. Она знала, что бежит слишком медленно — демону ничего не стоит нагнать ее. Она уже слышала за спиной его шаги, приближающиеся быстрее и быстрее. Перед ней замигали огни в окнах, и тут ее ухватили за лодыжку. Демон с нечеловеческой силой дернул на себя, повернул, и девушка со всего размаха упала на бок. Она перекатилась на спину, задыхаясь от боли.

Над ней нависал страшный преследователь. Принцесса слышала, как он шепчет что-то по-фьерденски.

Что-то большое и черное врезалось в чудовище и отшвырнуло его назад. Они боролись в темноте; демон завыл, но клич нападавшего звучал громче. С звенящей от боли головой Са-"ин приподнялась на локтях, и тут приближающиеся огни осветили сражающихся. Оголенный по пояс воин ее не удивил, но вот второй…

— Киин? — не веря своим глазам, выдохнула она.

Дядя держал в руках огромную, в половину его роста, секиру. С размаху он опустил ее на спину демону, который извивался на камнях, пытаясь дотянуться до меча. Демон выругался от боли, хотя секира вошла неглубоко. Киин выдернул оружие, поднял его в мощном замахе и опустил на голову противника. Тот крякнул, но не перестал двигаться. Киин тоже не думал останавливаться. Он взмахивал секирой снова и снова, врубаясь в голову монстра и выкрикивая хриплым голосом теоданские боевые кличи. Захрустели кости, и демон наконец замер.

Кто-то тронул руку Сарин, и она закричала. Склонившийся над ней Люкел приподнял фонарь.

— Пошли, — настойчиво позвал он, схватил ее за руку и поднял на ноги.

Они бегом преодолели короткое расстояние до особняка Киина; дядя прикрывал отступление. Ворвались в дверь и добрались до кухни, где ожидали перепуганные заговорщики. Даора кинулась к мужу, а Люкел захлопнул дверь.

— Люкел, обрушь прихожую, — приказал Киин.

Люкел повиновался и нажал на рычаг, который до сего момента Сарин принимала за подставку для факела. В ту же секунду послышался оглушительный грохот, и под дверь влетели клубы пыли.

Сарин упала в кресло и оглядела кухню. Там был Шуден, и он сумел разыскать Торину, которая сейчас тихонько всхлипывала в его объятиях. Даорн, Кэйс и Адиен жались в углу к Даоре. Раодена на кухне она не нашла.

— Кто… что это было? — Принцесса в ужасе посмотрела на Люкела.

Молодой купец покачал головой:

— Не знаю. На город напали совсем недавно, и мы беспокоились о тебе. Мы вышли подождать тебя снаружи; хорошо, что отец заметил карету у подножия холма.

Сарин согласно кивнула, все еще не придя в себя.

Киин стоял рядом с женой, обнимая ее одной рукой и разглядывая окровавленную секиру в другой.

— Я поклялся, что никогда больше не возьму в руки этого проклятого оружия, — прошептал он.

Даора погладила мужа по плечу. Несмотря на шок, Сарин с удивлением узнала секиру. Обычно она висела на стене, рядом с другими привезенными из путешествий сувенирами. Тем не менее дядя определенно умел держать ее в руках. Секира оказалась не просто украшением: приглядевшись, принцесса увидела на лезвии небольшие зазубрины и выгравированный посередине эйон Рео — «кара».

— Откуда торговец может знать, как сражаться боевым топором? — Она вслух высказала вопрос, что вертелся в голове.

Киин тряхнул головой.

— Торговцы не знают.

Принцесса слышала только об одном человеке, который пользовался эйоном Рео как личной печатью, хотя со временем его существование стало почти легендой.

— Его звали Дрейк, — прошептала она. — Пират Душегуб.

— Последнее всегда было ошибкой, — прохрипел своим сиплым голосом Киин. — Настоящее имя — Задушенный.

— Он хотел украсть корону у моего отца! — Принцесса вскинула голову и посмотрела в глаза дяде.

— Нет. — Киин отвернулся от ее взгляда. — Дрейк хотел отобрать то, что принадлежало ему по праву. Он пытался вернуть трон, который его младший брат Эвентио увел у него из-под носа, пока Дрейк по глупости прожигал жизнь в удовольствиях.

Когда Дилаф вернулся в часовню, его лицо озаряло удовлетворение. Один из монахов небрежно уронил находящегося без сознания Раодена у дальней стены.

— Вот так, мой дорогой Хратен, мы поступаем с еретиками, — произнес артет.

Бледный Хратен отвернулся от окна.

— Ты вырежешь весь город! Зачем? В чем тогда проявится слава Джаддета?

— Не прекословь мне! — взорвался Дилаф. Его глаза сверкали вырвавшимся наконец на волю фанатизмом.

Хратен отвернулся. В иерархии дереитской церкви только два звания считались выше джьерна: вирн и граждет — настоятель монастыря. Граждетов обычно не брали в расчет, потому что они редко имели дело с миром за стенами обители. Видимо, теперь положение изменилось.

Джьерн пробежался взглядом по обнаженной груди Дилафа, впервые видя искореженные узоры, что всегда скрывались под мантией артета. Его желудок свело судорогой при виде прямых и округлых линий, что разбегались под кожей, как вздутые вены. На самом деле узор наносился на кость, твердую, неподатливую кость. Дилаф был не просто монахом и не просто граждетом — он был монахом и граждетом самого печально известного монастыря Фьердена. Дахор — орден кости.

Молитвы и заклинания, при помощи которых создавали дахорских монахов, хранились в строгом секрете, их не знали даже джьерны. Через несколько месяцев после того, как мальчика принимали в Дахор, его кости начинали утолщаться и выворачиваться, и на них возникали странные узоры. Каким-то образом каждый из узоров придавал обладателю дополнительные способности, такие как увеличенные скорость и сила.

В голове Хратена всколыхнулись ужасные воспоминания. Монотонные молитвы жрецов; поднимающаяся по телу невыносимая боль; меняющие очертания кости. Он не выдержал постоянной темноты, криков и мучений и через несколько месяцев покинул Дахор, чтобы поступить в другой монастырь.

Но кошмарные воспоминания не покидали его. Никто не мог забыть Дахор.

— Так ты фьерденец? — прошептал Хратен.

— А ты так и не догадался? — с улыбкой переспросил Дилаф. — А следовало бы. Гораздо легче подражать арелонскому акценту, чем исконному арелонцу свободно говорить на святом языке.

Хратен склонил голову. Возложенный на него долг не оставлял сомнений — Дилаф превосходил его по званию. Он не знал, сколько тот пробыл в Арелоне (братья Дахора отличались необыкновенным долголетием), но становилось очевидным, что артет долго готовил разрушение Каи.

— Ох, Хратен, — со смехом сказал Дилаф. — Ты так и не понял, где твое место? Вирн посылал тебя не затем, чтобы обратить Арелон.

Джьерн удивленно вскинул голову; письменный приказ вирна утверждал обратное.

— Конечно, я знаю о твоем приказе, — продолжал артет. — Перечитай его как-нибудь на досуге. Вирн не посылал тебя обращать Арелон; он послал тебя поставить королевство в известность о грядущем уничтожении. Ты служил отвлекающим маневром, чтобы люди наподобие Эвентио не сводили с тебя глаз, пока я найду способ провести в город моих монахов. Ты прекрасно справился с задачей.

— Отвлекающий маневр? — непонимающе повторил джьерн. — Но люди…

— Их не собирались спасать. Вирн давно мечтал стереть Арелон с лица земли. Ему необходима победа здесь, чтобы укрепить власть над другими странами; вопреки твоим стараниям, наше правление в Дюладеле держится на ниточке. Мир должен увидеть, что случается с богохульниками, отвергающими Джаддета.

— Они не богохульники! — В Хратене медленно поднималась волна гнева. — Они никогда не слышали о Джаддете! Как можно ожидать, что они станут блюсти его учение, если им не дадут шанса его узнать?

Дилаф хлестнул его по лицу. Хратен отшатнулся; щека горела от силы удара, нанесенного рукой с нечеловечески крепкими костями.

— Ты забыл, с кем разговариваешь, джьерн! — отрезал Дилаф. — Эти люди нечисты. Только арелонцов и теоданцев настигает шаод, только они становятся элантрийцами. Когда мы уничтожим их, то навсегда избавимся от элантрийской ереси!

Хратен больше не чувствовал боли в щеке. С растущим потрясением он наконец осознал, как глубоко зашла ненависть Дилафа.

— Ты собираешься убить их всех? Уничтожить целый народ?

— Единственный способ, чтобы покончить с Элантрисом наверняка, — довольно улыбнулся он.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Раодена разбудила боль. Больше всего болел затылок, а ему вторили царапины, синяки и порезы по всему телу.

На мгновение он подумал, что сломается. От каждой раны расходились острые толчки боли, не утихая ни на секунду. К счастью, у него за плечами имелись недели, прожитые под непрерывной угрозой приступов Дор; обычные ранения не могли сравниться с сокрушительной агонией, которую приносила с собой рвущаяся на свободу энергия. Забавно, но та сила, что едва не уничтожила его, теперь помогала бороться с безумием.

В полузабытьи принц почувствовал, что его подняли и швырнули на что-то твердое — седло. Лошадь шла рысью, и он потерял счет времени, пока трясся в седле и боролся с грозящей нахлынуть темнотой. Он слышал голоса, но говорили по-фьерденски.

Наконец они остановились. Грубые руки стащили его на землю, и Раоден со стоном приоткрыл глаза.

— Просыпайся, элантриец, — произнесли над ним по-эйонски.

Принц приподнял голову и растерянно заморгал. Утро еще не наступило, и он ощущал густой запах гари. Он лежал у подножия холма у дома Киина; похожий на крепость особняк возвышался в нескольких шагах от него, но Раоден не мог толком его разглядеть — перед глазами все расплывалось.

«Доми милостивый, — пронеслось у него в голове. — Пусть Сарин будет жива и здорова».

— Я знаю, что ты слышишь меня, принцесса! — заорал Дилаф. — Посмотри, кого я привез! Давай заключим соглашение.

— Нет! — попытался выкрикнуть Раоден, но изо рта вырвался хрип. Удар по голове сделал свое дело: у принца кружилась голова, он с трудом держался на ногах и не мог говорить. Но что хуже всего — он никогда не поправится. Его тело потеряло способность к излечению: головокружение и пляшущие перед глазами точки останутся с ним до конца.

— Ты же понимаешь, что ему нельзя верить, — тихо произнес Кипи.

Они наблюдали через узкое, похожее на бойницу окно за Дилафом и шатающимся Раоденом. Сарин обреченно кивнула, по спине бежали мурашки. Раоден выглядел плохо: он едва стоял на ногах и, казалось, с трудом понимал, что происходит.

— Доми милостивый, что они с ним сделали?

— Не смотри, Ин. — Киин и сам отвернулся от окна. Огромная секира Дрейка Душегуба стояла наготове в углу.

— Я не могу не смотреть, — прошептала принцесса. — Я должна хотя бы попрощаться с ним.

Киин вздохнул, но кивнул.

— Хорошо. Поднимемся на крышу. Но если у них есть луки, мы тут же возвращаемся в дом.

Сарин послушно кивнула, и они вскарабкались по лестнице на крышу. Она подошла к парапету и глянула вниз. Если Дилаф предложит обменять Раодена на нее, она согласится без промедления. Но принцесса подозревала, что жрец потребует всех скрывающихся в доме, а на такое она пойти не могла. Даора с детьми пряталась в подвале под присмотром Люкела, и Сарин не предаст их, кого бы Дилаф ни держал в заложниках.

Девушка открыла рот, зная, что скорее всего ее слова будут последним, что услышит Раоден.

— Пошли! — приказал Дилаф.

Хратен стоял рядом и с болью наблюдал, как Сарин попалась в ловушку. Дахорские монахи разом выпрыгнули из укрытия в тени здания. Они прыжками взбирались по стенам, их ноги, казалось, приклеивались к камням, находя опору в швах между кирпичами и узких бойницах. Некоторые уже достигли парапета и перемахнули через него, отрезав принцессе путь к отступлению.

Хратен услышал испуганный вскрик, когда Сарин и ее спутник поняли, что попали в западню. Но они не успели ничего предпринять; через несколько мгновений один из монахов спрыгнул на землю, обхватив вырывающуюся девушку.

— Хратен, достань своего сеона, — приказал Дилаф.

Джьерн подчинился: открыл железный ящик и выпустил наружу шар света. Он не стал спрашивать, откуда монах узнал о сеоне. Воины Дахора славились как любимцы вирна, и их предводитель знал многие секреты.

— Сеон, я хочу поговорить с королем Эвентио.

Сеон подчинился, и вскоре его свет растекся, превратившись в гордое лицо полного мужчины.

— Я не знаю тебя, — заявил Эвентио. — Зачем ты вызвал меня посреди ночи?

— У меня твоя дочь, король. — Дилаф сильно ткнул принцессу локтем. Девушка поневоле вскрикнула.

Голова Эвентио повернулась, как будто высматривая источник крика, хотя он мог видеть только лицо Дилафа.

— Кто ты?

— Я Дилаф, граждет Дахорского монастыря.

— Доми милостивый… — прошептал король.

Глаза монаха прищурились, и он злобно усмехнулся.

— Я думал, что ты обратился в истинную веру, Эвентио. Но неважно. Разбуди свое войско, и пусть они соберутся на кораблях. Я прибуду в Теод через час, и, если меня не встретит полная и безоговорочная сдача, я убью девчонку.

— Отец, не надо! — закричала Сарин. — Ему нельзя доверять!

— Сарин? — тревожно спросил король.

— Один час, — прервал его Дилаф.

Тут он провел рукой по воздуху, и недоуменное лицо короля исчезло, оставив только гладкий светящийся шар.

— Ты собираешь перебить и теоданцев? — по-фьерден-ски сказал Хратен.

— Нет, их уничтожат другие. Я хочу убить только их короля, а потом сжечь корабли вместе с матросами. Когда армада будет уничтожена, вирн высадит в Теоде армию и во славу Джаддета сотрет страну в порошок.

— Ты зря идешь на такие меры. — Хратена начало подташнивать. — Я и так уговорил Эвентио обратиться.

— Пусть он обратился, но ты дурак, Хратен, если думаешь, что он позволит нашим войскам высадиться на его земле.

— Ты чудовище, — прошептал джьерн. — Ради своей ненависти к Элантрису ты готов уничтожить два королевства! Что тебе сделали элантрийцы?

— Хватит! — закричал Дилаф. — Или я убью и тебя. Ты же знаешь, что Дахор подчиняется только собственным законам.

Монах угрожающе уставился на Хратена, но постепенно успокоился, глубоко дыша. Тут он снова обратил внимание на пленников.

Раоден, шатаясь, пытался добраться до жены, которую обхватил молчаливый монах. Трясущейся рукой принц потянулся к девушке.

— О, — Дилаф вытащил из ножен меч, — я совсем забыл про тебя.

Он хищно улыбнулся и воткнул клинок в живот Раодену.

Боль взорвалась внезапной вспышкой света. Раоден даже не видел меча.

С глубоким стоном он упал на колени. Агония оказалась непереносимой даже для того, чья боль постоянно накапливалась в течение двух месяцев. Принц прижал к ране трясущиеся руки. Он чувствовал Дор, она подошла совсем близко…

Раоден не выдержал. Любимой женщине грозила опасность, а он ничего не мог сделать. Боль, Дор, собственная беспомощность… душа по имени Раоден издала последний обреченный вздох и рухнула в пропасть.

И больше не было боли, не было ощущения своего «я». Не было ничего.

Сарин закричала, когда Раоден упал на землю. Она видела написанное на его лице страдание, и принцессе казалось, что меч пронзил ее. Ее сотрясали судороги, по лицу текли слезы, а Раоден вздрогнул в последний раз и замер.

— Не уберег… — завел мантру хоеда принц. — Мою любовь. Не уберег…

— Возьмите ее, — приказал Дилаф.

Фьерденские слова бессмысленно звенели в ушах Сарин.

— А остальные? — спросил монах.

— Соберите всех людей в этом забытом богом городе и отведите в Элантрис. Элантрийцы скрываются в чистом центре города.

— Мы их уже нашли, граждет, — отозвался монах. — Наши люди уже там.

— Хорошо. Обязательно подберите тела — элантрийцев убить сложнее, чем обычных людей, а мы не допустим, чтобы кто-то из них сбежал.

— Да, граждет.

— Когда соберете всех в одном месте, прочтите очистительную молитву и подожгите нечестивцев.

— Да, граждет, — со склоненной головой повторил монах.

— Пойдем, Хратен, — позвал Дилаф. — Ты поедешь со мной в Теод.

Сарин охватило оцепенение, она не могла поверить в происходящее. Ее потащили прочь, но принцесса оглядывалась, пока лежащее на земле тело Раодена не поглотила темнота.

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ

Галладон прятался в тени дома неподалеку от крепости Киина. Он выждал, пока джьерн и его странные, оголенные до пояса спутники уйдут, и махнул Карате. Вместе они подкрались к телу Раодена.

— Сюл?

Он не двигался.

— К Долокену тебя, сюл! — Дьюла душили слезы. — Не смей покидать нас!

Изо рта принца вырвался сдавленный хрип, и Галладон наклонился поближе.

— Не уберег… — прошептал Раоден. — Не уберег мою любовь…

Бессмысленные причитания сломленных болью; Раоден стал хоедом.

Галладон тяжело опустился на мостовую и зарыдал, сотрясаясь всем телом. Последний час прошел как в кошмарном сне. Они с Каратой сидели в библиотеке, размышляя, как безопаснее увести из Элантриса людей. Даже оттуда они услышали крики и шум резни, но когда добежали до общины, нашли только израненных, потерявших разум жителей. Вполне могло оказаться, что они с Каратой оставались единственными элантрийцами в здравом уме.

Карата положила руку ему на плечо.

— Надо уходить, здесь небезопасно.

— Нет. — Дьюл с трудом поднялся на ноги. — Я сдержу обещание.

Он поднял взгляд к горному уступу за окраиной Каи, что скрывал тайное озеро элантрийцев. Нагнулся, накинул на Раодена свой камзол, чтобы прикрыть рану, и подхватил друга на руки.

— Он заставил меня поклясться, что я помогу ему обрести покой. Я опущу его в озеро, а потом нырну следом. Мы — последние элантрийцы, Карата. Нам нет места в этом мире.

Женщина кивнула и подставила плечо, взяв на себя часть ноши. Вместе они начали путь, который приведет их в небытие.

Люкел не сопротивлялся — не видел смысла. А вот отец повел себя по-другому. Только втроем фьерденцы сумели связать Киина и бросить его поперек седла, и даже тогда великан ухитрялся лягать проходивших мимо. В конце концов один из солдат ударил его камнем по затылку, и Киин потерял сознание.

Люкел не отпускал от себя мать и жену, пока воины гнали их к Элантрису. За ними шла длинная колонна людей; накинутая в беспорядке одежда показывала, что горожан выдернули из постелей, а на лицах застыли отчаяние и покорность судьбе. Всю дорогу воины не спускали глаз с пленников, но они напрасно боялись, что те наберутся смелости для побега. Многие даже не поднимали головы, пока их вели по улицам Каи.

Дрожащие от испуга Кэйс с Даорном намертво вцепились в Люкела. Адиен спокойно шел сзади и неторопливо считал шаги:

— Триста пятьдесят семь, триста пятьдесят восемь, триста пятьдесят девять…

Люкел знал, что идет на смерть. Он видел лежащие на улицах тела и понимал, что фьерденцы не успокоятся на захвате Каи. Они прибыли сюда, чтобы сровнять с землей город и уничтожить его жителей.

Молодому купцу не хотелось сдаваться без боя, и какое-то время он прикидывал, как бы выхватить у одного из воинов меч. Но в итоге он отбросил затею и продолжал тащиться в колонне. Он знал, что скоро придет конец и его ничем не предотвратить. Люкел не умел сражаться, лучшее, на что он мог надеяться, — это быстрая безболезненная смерть.

Хратен замер рядом с Дилафом в полной неподвижности, как и было приказано. Они выстроились ровным кругом: пять десятков дахорских воинов, Сарин, Хратен и одинокий монах посредине. Воины подняли руки, и оба монаха по сторонам джьерна положили ладони ему на плечи. Его сердце заколотилось, когда монахи начали светиться, нанесенные на их кости узоры залились ярким сиянием, проступающим сквозь кожу. Он почувствовал рывок, и Каи пропал из виду.

Вокруг простирался незнакомый город. Стоящие вдоль улиц высокие дома вплотную примыкали друг к другу, в отличие от кайских приземистых, вольготно раскинувшихся особняков. По всей видимости, они прибыли в Теод.

Дахорцы все еще не размыкали круг, и Хратен тут же заметил отсутствие монаха в центре. На джьерна нахлынули воспоминания о монастыре, по спине побежали мурашки. Воин в центре послужил своего рода топливом, его тело и душа сгорели, высвободив энергию для немедленного перемещения в Теод.

Дилаф выступил из крута, и следом за ним воины двинулись вверх по улице. Насколько мог судить Хратен, граждет взял с собой почти всех монахов, оставив Арелон на попечение обычных фьерденских солдат, за которыми приглядывали несколько дахорцев. Арелон и Элантрис уже пали; следующая решающая битва разыграется в Теоде. В горящем взгляде Дилафа ясно читалось, что тот не угомонится, пока последний человек эйонского происхождения не испустит предсмертный вздох.

Дилаф высмотрел здание с плоской крышей и взмахом приказал своим людям взобраться наверх. С силой и выносливостью дахорцев — задача проще простого; они подпрыгивали на невероятную высоту и карабкались по поверхностям, где ни один нормальный человек не нашел бы опоры. Хратена перекинули через плечо, и земля перед его глазами начала быстро удаляться. Монах буквально взлетел вместе с ним на крышу, несмотря на доспех джьерна. Пусть Дахор выпускал в свет чудовищ, но их могущество поневоле внушало благоговение.

Дахорец без церемоний уронил верховного жреца на крышу, так что доспех звякнул о камень. Хратен поднялся на ноги, и его глаза встретились со взглядом принцессы. Лицо Сарин свела гримаса ненависти: конечно, она винила в происходящем его. Девушка не понимала, что в какой-то степени джьерн был таким же пленником, как и она.

Дилаф подошел к краю крыши и оглядел город. В огромном заливе вставал на якорь теоданский флот.

— Мы прибыли слишком рано, — объявил он. — Придется подождать.

С высоты город казался мирно спящим. Галладон взобрался на высокий валун и смотрел, как утренняя заря подбирается к Каи, как будто отбрасывая невидимой рукой темный занавес. Если постараться, то можно убедить себя, что дым на улицах поднимается из труб, а не с пепелищ. Что темные точки на улицах — не мертвые тела, а кусты или выставленные из домов ящики, а пятна алой крови на мостовой — игра рассветных лучей.

Дьюл не выдержал и отвернулся от города. В Каи царил покой, но это был покой смерти, а не мирно отдыхающего города. Не следовало обманывать себя. Если бы он с самого начала смотрел на вещи трезво, он не позволил бы Раодену вытащить себя из сточных канав Элантриса. Не позволил бы присущей принцу жизнерадостности затмить здравый смысл. Он бы никогда не поверил, что элантрийское проклятие может принести что-либо, кроме боли; не посмел бы надеяться на лучшее.

К сожалению, он прислушался к Раодену. Как последний руло, поверил его мечтам. Когда-то он считал, что больше не способен испытывать надежду — он прогнал обманщицу прочь, не доверяя несбыточным обещаниям. Не следовало снова подпускать ее к сердцу; тогда не пришлось бы волноваться об идущем по пятам разочаровании.

— Во имя Долокена, сюл, — Галладон заглянул в бессмысленное лицо Раодена, — до чего ты меня довел.

Но, что хуже всего, он все еще надеялся. Зажженный Раоденом огонь еще горел в его груди, как ни пытался он задавить его. Перед глазами стояла разрушенная община: Мареш с огромной рваной дырой в груди; тихий Таан, чья голова полностью скрывалась под большим валуном, но пальцы еще шевелились. Старый Кахар, который почти в одиночку отмыл до блеска Новый Элантрис, без руки и обеих ног.

Галладон стоял посреди останков и во весь голос кричал на Раодена, ругая друга за то, что он оставил их, бросил в решительную минуту. Променял на Сарин.

И тем не менее он продолжал надеяться.

Надежда притаилась в укромном уголке сердца, как маленькая мышь, перепуганная бушующими вокруг гневом, яростью и отчаянием. И все же каждый раз, когда он пытался ухватить и выбросить ее, она ускользала и перебегала в другой уголок. Именно она побудила его оставить мертвецов и ползком выбраться из Элантриса, отыскать Раодена и верить, что принц сможет все исправить.

«Это ты дурак, Галладон, — горько твердил себе дыол, — Не Раоден, а ты. Он не мог идти против своей натуры, но ты-то должен был понимать, какой конец вас ждет!»

И все же он надеялся, что Раоден вот-вот встанет и найдет выход из положения. Казалось, что друг наложил на него заклятие, заронил зерно веры в лучшее, которого никак не выкорчевать. Галладон не мог избавиться от надежды, и скорее всего она останется с ним до конца, пока он не упадет в озеро.

Дьюл без слов кивнул Карате, и они вдвоем подняли принца, готовые совершить последний рывок. Через несколько минут он позабудет наконец и о надежде, и об отчаянии.

Элантрис накрывала темнота, хотя рассвет уже разгорался на горизонте. Высокие стены отбрасывали густую тень, не давая солнечному свету проникнуть в город, продлевая ночь. Горожан согнали на привратную площадь, где их уже поджидали фьерденцы. Они сооружали. огромный костер, топливо несли из Каи, причем в ход шло все, от мебели до разобранных на доски домишек бедного люда.

Люкела удивило, что в Элантрисе их поджидали всего трое демонических воинов, которые наблюдали за работами. Костер собирали обычные солдаты, чьи доспехи покрывали алые короткие плащи, выдававшие в них дереитских монахов. Они работали быстро и не встречались глазами с пленниками — очевидно, предпочитали не задумываться, для чего именно собирают топливо.

Люкел тоже старался не заглядывать в будущее.

Джалла прижалась к нему, девушка всем телом сотрясалась от страха. Люкел пытался убедить ее выступить вперед, признаться в свордийском происхождении и умолять о пощаде, но она отказалась наотрез. Обычно его жена вела себя так тихо и непритязательно, что незнакомые люди принимали ее за слабовольную, покорную мужу женщину. Но стоило посмотреть на Джаллу сейчас, когда она непреклонно отказалась покинуть супруга перед лицом верной смерти, они бы поняли свою ошибку. Из всех удачно совершенных сделок и авантюр Люкела самую ценную награду принесла ему любовь Джаллы.

Теперь, когда Киин лежал без сознания, Даора с детьми тянулись за опорой к нему. Только Адиен стоял в стороне, не отрывая взгляда от груды топлива, и бормотал себе под нос какие-то цифры.

Люкел оглядел толпу знати, он попытался ободрить их улыбкой, хотя сам не верил в спасение. Видимо, Элантрису суждено стать их общей могилой. В задних рядах толпы, скрытый от солдат стоящими впереди, его внимание привлек Шуден. Он стоял с закрытыми глазами, а его руки медленно выписывали в воздухе повторяющийся узор.

Поначалу Люкел испугался, что от потрясений джиндосец лишился разума, но потом вспомнил странный танец, который Шуден показывал в первый день занятий по фехтованию: Чей Шан.

Шуден медленно взмахивал руками, пока ничто не выдавало намека на грядущее буйство движений. Молодой купец с растущей решимостью наблюдал за другом, каким-то образом понимая, что проиходит у того в голове. Шуден не умел сражаться, но он не даст безропотно убить тех, кого любит. Он предпочтет погибнуть в бою, чем сидеть и ждать чудесного спасения.

Люкел глубоко вдохнул, его охватил стыд за собственную покорность судьбе. Он поискал вокруг себя глазами и увидел оброненную солдатом ножку от стола. Когда настанет время, Шудену не придется драться в одиночку.

Раоден покачивался на мягких волнах забытья. Время ничего не значило — он сам стал временем. Оно текло в нем, как часть его сущности. Порой его поднимало к поверхности сознания, но там поджидала боль, и принц поспешно возвращался на глубину. Терзающая его агония походила на прозрачную гладь озера, и, если вынырнуть на поверхность, боль вернется и поглотит его.

Когда он приближался к поверхности боли, Раодену казалось, что он что-то видит. Встающие перед глазами картины могли происходить в действительности, но скорее всего поднимались из глубин памяти. Он видел лицо Галладона, встревоженное и сердитое одновременно. Видел Карату, чьи глаза туманило отчаяние. Потом возник горный склон с низким кустарником и валунами. Ничто не имело значения.

— Я часто думал, что лучше бы они дали ей умереть.

Хратен поднял голову. Голос Дилафа звучал тихо и размеренно, как будто тот разговаривал сам с собой. Тем не менее монах не спускал с него глаз.

— О чем ты? — нерешительно спросил Хратен.

— Если бы они только дали ей умереть… — Дилаф замолчал.

Он сидел на краю крыши, наблюдая за собирающимися в заливе кораблями, и его лицо окутала грустная задумчивость. Настроение артета всегда скакало из одной крайности в другую; никто не мог гореть долгие годы так рьяно и не нанести вреда своему разуму. Еще пара лет, и Дилаф окончательно лишится рассудка.

— Уже тогда мне было пятьдесят, — продолжал монах. — Я прожил на свете семьдесят лет, а до сих пор выгляжу не старше двадцати. Она считала меня самым красивым мужчиной в мире, хотя мне пришлось изуродовать себя, чтобы походить на арелонца.

Хратен хранил молчание. Он слышал рассказы о заклинаниях, при помощи которых дахорские монахи умели менять облик человека. Без сомнений, изменения проходили в страшных мучениях.

— Когда она заболела, я отвел ее в Элантрис, — бормотал Дилаф, прижав колени к груди. — Я знал, что совершаю богохульство, что обращаюсь к язычникам, но даже сорок лет в Дахоре не удержали меня, если существовала надежда, что элантрийцы сумеют ей помочь. Все говорили, что в Элантрисе, в отличие от Дахора, умеют лечить. И я отвел ее.

Монах больше не смотрел на Хратена, его взгляд заволокла дымка воспоминаний.

— Они заколдовали ее, — прошептал он. — Лекарь сказал, что ошибся в заклинании, но я знаю правду. Они узнали меня, и их обуяла ненависть. Иначе зачем им проклинать Селу? Ее кожа потемнела, волосы выпали, и она медленно умирала. По ночам она кричала, говорила, что боль поедает ее изнутри; в конце концов она бросилась с городской стены.

В голосе Дилафа звенела восторженная любовь к живущей в воспоминаниях женщине, приглушенная грустью.

— Я нашел ее у стены, все еще живую, несмотря на падение. И я сжег ее. Она так и не перестала кричать; я все еще слышу ее. Она будет кричать, пока я не сотру Элантрис с лица земли.

Они поднялись до уступа, за которым пряталось озеро, и Галладон опустил принца на землю. Тот так и остался лежать, прислонившись к камню; его голова свешивалась над пропастью, а невидящие глаза уставились на Каи. Галладон оперся на выступ рядом с потайной дверью, за которой лежал путь в Элантрис. Карата устало опустилась на камень рядом. Они немного передохнут, а потом найдут забвение.

Когда разложили достаточно топлива, солдаты начали собирать другую кучу, из тел. Они прочесывали город и подбирали убитых элантрийцев. Люкел наблюдал за растущей кучей и вдруг с содроганием осознал, что не все элантрийцы мертвы. Вернее сказать, большинство все еще живы.

Их покрывали раны настолько ужасные, что его мутило от одного вида, и все же руки и ноги подрагивали, а губы шевелились. «Правду говорят, — подумалось купцу, — что элантрийцы обладают живым разумом в мертвом теле».

Куча тел все росла. Там лежало около сотни элантрийцев — все, кого выслали в город за последние десять лет. Они не пытались сопротивляться, лишь смотрели в небо равнодушными глазами, пока солдаты сносили их на площадь. Вскоре гора тел выросла выше заготовленного кострища.

— Двадцать семь шагов, — прошептал вдруг Адиен и двинулся прочь от толпы дворян.

Люкел дернулся, чтобы ухватить брата, но не успел.

Солдат закричал на Адиена, чтобы тот возвращался на место, но подросток не послушался. От злости фьерденец рубанул по нему мечом, Адиен споткнулся, но продолжал идти. Из раны не шла кровь. Глаза солдата распахнулись, и он шагнул назад, осеняя себя знаком против нечисти. Адиен подошел к куче элантрийцев, лег среди них и замер.

Хранимая пять лет тайна вышла наружу. Адиен присоединился к своему народу.

— Я помню тебя, Хратен. — Теперь лицо Дилафа растянулось в зловещей, демонической ухмылке. — Я помню мальчишку, который пришел к нам как раз перед тем, как мне пришлось покинуть монастырь и уплыть в Арелон. Тебя терзал страх, как и сейчас; потом ты сбежал, а я радовался твоему уходу. Ты был слишком слаб для Дахора.

Хратена пробрала дрожь.

— Ты там был?

— Уже тогда я носил звание граждета. Ты меня помнишь?

И тут, глядя в глаза монаха, джьерна озарила вспышка смутного воспоминания. Он помнил этот злобный взгляд на лице высокого, безжалостного человека. Он помнил молитвы, помнил огонь. Снова услышал свои крики и вспомнил нависшее над ним лицо — на нем горели те же самые глаза.

— Ты! — задохнулся Хратен.

— Ты помнишь.

— Помню. — Джьерна охватила зябкая дрожь. — Я покинул монастырь из-за тебя. На третьем месяце моего посвящения тебя вызвали к вирну, и ты потребовал, чтобы один из монахов отдал свою жизнь для перемещения, хотя мог дойти до дворца за пятнадцать минут.

— Я требую от своих монахов абсолютного повиновения, — прошипел Дилаф. — Неожиданные проверки и наглядные примеры помогают укрепить верность остальных братьев.

Он замолчал и перевел взгляд на залив. Уже вся армада стояла на якорях, ожидая дальнейших приказов. На горизонте виднелась туча черных точек — флот вирна подходил к Теоду.

— Пошли, — приказал Дилаф, поднимаясь. — Армада не двинется с места; нас ждет успех. На сей раз ничто не остановит армию фьерденцев. Мне осталось выполнить последнюю задачу — убить короля Эвентио.

В дремлющем мозгу Раодена взорвалось видение. Он пытался не обращать на него внимания, но оно почему-то отказывалось покидать принца. Сквозь мерцающую завесу боли перед мысленным взглядом стояла и не желала пропадать простая картина.

Он смотрел на эйон Рао — большой квадрат с четырьмя кругами по углам и четырьмя линиями, которые пересекались в центре. Значение символа — дух, душа — широко использовалось не только в Эйон Дор, но и в Корати.

Паря в белой вечности, разум принца пытался отбросить, стереть очертания эойна Рао. Незначительное напоминание о прошлой жизни, его следовало забыть как можно скорее; Раоден больше не нуждался в нем. Но как бы ни старался он изгнать символ, пустое место тут же занимал ему подобный.

Элантрийские стены образовывали квадрат. Четыре внешних города, которые окружали Элантрис, в свое время были обнесены круглыми стенами, от них к вечному городу вели прямые как стрела дороги.

Доми милостивый!

Солдаты откупорили бочки, и Люкела замутило от отвращения, когда они начали поливать маслом груду тел. Трое обнаженных до пояса воинов наблюдали со стороны; они монотонно тянули какую-то песнь на чужом языке, слишком грубом для фьерденского. «Мы будем следующими», — стучало в голове у купца.

— Не смотрите, — приказал он родным и сам отвернулся, пока солдаты подготавливали элантрийцев к сожжению.

Король Эвентио остановился в отдалении, его окружал небольшой отряд почетной гвардии. При приближении Дилафа он склонил голову, монах в ответ улыбнулся, лаская пальцами спрятанный кинжал. Эвентио считал, что сдает страну на милость вирна; он не знал, что приносит свой народ в жертву.

Хратен неторопливо шагал следом за Дилафом и размышлял о необходимости и долге. Люди погибнут, но их смерть послужит высшей цели. После победы над Теодом империя Джаддета станет сильнее, вера в сердцах ее подданых окрепнет. Он сам пытался проделать то же самое в Арелоне: обратить страну ради политических мотивов. Он подкупил Телри, не заботясь о спасении души герцога. Сейчас он поступал точно так же. Что значит населенное неверными королевство по сравнению с торжеством Шу-Дерет?

Но почему на сей раз логика не помогала подавить поднимающуюся к горлу тошноту?

Дилаф держал принцессу Сарин сзади за шею; ее рот затыкал кляп. Эвентио увидел дочь и ободряюще ей улыбнулся. Король не заметил ножа в руке Дилафа.

— Я долго ждал этого момента, — прошептал монах.

Поначалу Хратен решил, что тот имеет в виду уничтожение Теода, но Дилаф не смотрел на короля. Он не отрывал взгляда от Сарин, а лезвие кинжала теперь упиралось ей в спину.

— Ты, принцесса, как заразная болезнь, — прошептал Дилаф на ухо девушке. Джьерн с трудом расслышал его слова. — До того как ты появилась в Каи, даже арелонцы ненавидели Элантрис. Из-за тебя они позабыли отвращение к поганому городу; ты связалась с нечистыми и опустилась до их уровня. Ты еще хуже их — на тебе не лежит проклятие, ты сама искала его. Поначалу я хотел убить твоего отца первым и заставить тебя смотреть, но теперь думаю, что лучше поступить наоборот. Пусть старый Эвентио увидит твою смерть, принцесса. Пусть его горе стоит перед твоими глазами, когда я отправлю тебя к Джаддету на вечные мучения.

Девушка плакала, слезы стекали по ее лицу и пропитывали кляп.

Раоден рвался наружу, к сознанию. Боль давила на него как огромная каменная стена, не давая слабины, отбрасывая назад нестерпимой мукой. Он с размаху бросился на нее, и принца омыла агония. Он медленно прорвался сквозь пеле-» ну и очнулся во внешнем мире.

Раодену хотелось закричать, и кричать не переставая. Его терзала неописуемая боль. Но вместе с болью к нему вернулось осознание собственного тела. Его полунесли, полутащили по земле. К принцу также вернулось зрение, и он понял, что перед ним переливается сиянием голубое озеро.

«Нет! — мысленно закричал он. — Не надо! Я знаю ответ!»

Внезапно Раоден вскрикнул и задергался. Галладона его движение застало врасплох, и он уронил друга.

Раоден споткнулся, потерял равновесие и свалился в озеро.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Дилаф приставил кинжал к шее принцессы, и глаза Эвентио в ужасе распахнулись.

Хратен не мог оторвать взгляда от узкой полоски крови, где кинжал впился в кожу Сарин. Он думал о Фьердене. Думал о выполненных заданиях, о людских душах, которые спас. Он думал о мальчике, рвущемся проявить силу своей веры и стать монахом. Обрести единство.

— Нет! — Вырвался крик изо рта Хратена.

Развернувшись, он с размаха ударил Дилафа по лицу.

Тот на мгновение споткнулся и в удивлении опустил кинжал. Но монах тут же оправился и с криком ярости вонзил лезвие в грудь джьерна.

Кинжал скользнул по доспеху, не оставив на закаленной стали и царапины. Дилаф потрясенно уставился на нагрудную пластину.

— Но ведь доспех парадный…

— Тебе давно следовало понять, Дилаф… — Хратен снова ударил его по лицу затянутым в доспех локтем. Укрепленные кости дахорца смягчили удар кулака, но хрустнули под напором стали. — Я ничего не делаю напоказ.

Дилаф упал, и Хратен выхватил из ножен свой меч.

— Выводи корабли, Эвентио! — прокричал он. — Фьерденская армия плывет сюда не для того, чтобы подписать договор о сдаче, они перебьют весь Теод. Поторопись, если хочешь уберечь свой народ!

— Ради Доми! — выругался король и начал выкрикивать приказы генералам. Но тут же остановился. — Моя дочь…

— Я помогу девчонке, — рявкнул джьерн. — А ты спасай королевство, дурак!

Хотя дахорцы отличались небывалой быстротой, от потрясения они оправлялись так же, как и нормальные люди. Их смятение подарило Хратену жизненно важные секунды: он перехватил поудобнее меч, толкнул Сарин в узкий переулок и встал наготове в проходе.

Вода встретила Раодена прохладными объятиями. Она была живым существом; он слышал ее мысленный зов. «Пошли, — звала она, — я подарю тебе избавление». Она ласкала его, как любящая мать, хотела избавить от боли и горя. «Пошли, — просила она. — Ты сможешь наконец отдохнуть».

«Нет, — ответил Раоден. — Еще не время».

Фьерденцы закончили поливать элантрийцев и смочили в масле факелы. Во время приготовлений Шуден не переставал двигаться, его руки выписывали сдержанные круговые узоры, не убыстряясь, как на том занятии по фехтованию. Люкела начали одолевать сомнения, что джиндосец вовсе не собирался сражаться, а всего лишь готовился к неизбежному.

И тут Шуден взорвался движением. Молодой барон ринулся вперед, кружась, как танцор. Его кулак врезался в грудь читающего молитву монаха-воина, послышался звучный хруст, а Шуден развернулся и хлестнул того ладонью по лицу. Шея демона не выдержала силы удара, голова повернулась назад, а глаза вылезли из орбит.

И за все время Шуден так и не открыл глаз. Люкел не был уверен, но ему показалось, что он что-то видел, как будто в рассветных тенях за джиндосцем следовало слабое свечение.

Выкрикнув боевой клич — скорее чтобы подбодрить себя, а не запугать врагов, — Люкел ухватил ножку стола и замахнулся на солдата. Его дубинка отскочила от шлема фьерденца, но удар получился достаточно сильным и на мгновение оглушил противника, Люкел снова размахнулся и нанес второй удар в лицо. Солдат упал, а Люкел подхватил его меч.

Теперь у него появилось оружие; вот только бы знать, что с ним делать.

На стороне дахорцев были скорость, сила и выносливость, но Хратен превосходил их упорством. Впервые за долгие годы между умом и сердцем джьерна воцарилось согласие. Его поддерживала непоколебимая убежденность — та самая, что окутывала его в день прибытия в Арелон, когда он твердо верил в то, что спасет королевство.

Пока что он сдерживал натиск, хотя и с трудом. Пусть Хратену не хватало преимуществ Дахора, но он по праву гордился славой мастера меча. Недостатки в силе и скорости он компенсировал умением и опытом. Джьерн замахнулся и вонзил меч в грудь монаха, между костяными наростами, лезвие прошло под утолщенными ребрами и проткнуло сердце. Дахорец задохнулся, начал клониться набок, и Хратен выдернул меч. Тем не менее напирающие противники заставили его отступить в переулок.

Краем уха он слышал, как Сарин разматывает кляп.

— Их слишком много! — выкрикнула девушка. — Ты не сможешь победить всех.

Она была права. К счастью, по толпе монахов прошла волна смятения, и с другой стороны до Хратена донеслись звуки битвы: в бой вступила почетная гвардия Эвентио.

— Пошли. — Сарин потянула его плечо.

Джьерн рискнул бросить взгляд на нее: принцесса указывала на приоткрытую дверь соседнего дома. Хратен кивнул, отбил выпад одного из монахов и побежал за ней.

Раоден скорее по привычке, чем по необходимости, ловя ртом воздух, вынырнул на поверхность. Галладон и Карата испуганно отскочили от воды. Принц ощущал, как по лицу стекает прохладная голубая жидкость — не вода, а что-то другое. Что-то более густое. Он не обратил на нее внимания, а постарался поскорее выбраться из озера.

— Сюл! — удивленно воскликнул Галладон.

Раоден покачал головой, не зная, что сказать. Друзья ожидали, что он растворится в озере; они не знали, что вода не заберет элантрийца, пока тот сам не попросит.

— Пошли, — хрипло выдавил он, поднимаясь.

Несмотря на энергичные действия Люкела и неистовую атаку Шудена, остальные горожане тупо стояли и смотрели на разворачивающуюся битву. Люкела зажали трое солдат, и он едва сохранял голову на плечах — в основном благодаря тому, что больше уворачивался и крутился, чем махал мечом. Когда помощь наконец подоспела, она пришла из неожиданного источника — от женщин.

Фехтовальщицы Сарин подхватили из кучи топлива палки и выстроились прзади Люкела, отражая удары с мастерством, о котором он не мог и мечтать. Их успех подкрепила неожиданность, и на секунду Люкела охватила безумная надежда, что им удастся отбиться.

Но вдруг меч монаха пронзил руку Шудена, и тот, вскрикнув от боли, упал. Как только джиндосец прервал боевой танец, развеялась его невидимая защита, и одного удара дубинкой по голове оказалось достаточно, чтобы он выбыл из битвы. Королева Эшен пала следующей, пронзенная мечом в грудь. Ее крик и вид текущей по платью крови так перепугали остальных женщин, что они побросали палки. Тут один из солдат наконец понял, что Люкел не умеет сражаться, и достал его мечом, оставив длинный порез на бедре.

Люкел закричал от боли и упал на мостовую, зажав рану рукой. Фьерденец даже не потрудился его добить.

Раоден спускался со склона на пугающей скорости. Принц перепрыгивал участки спуска, оступался и скользил, как будто пару минут назад не лежал без чувств. При такой скорости один неверный шаг — и он покатится до самого подножия горы.

— Долокен! — ругался Галладон, стараясь не отставать от друга.

Если гонка не замедлится, они доберутся до Каи за несколько минут.

Сарин, затаив дыхание, пряталась в темноте за спиной неожиданного спасителя.

Хратен глянул наверх через щели в досках пола. Когда они вбежали в дом, джьерн первым заметил дверь в погреб и втолкнул туда принцессу. Там, в кромешной темноте, они обнаружили перепуганную до смерти семью. Все вместе они теперь ждали, пока дахорцы осмотрят дом и уйдут.

Выждав несколько минут после хлопка входной двери, Хратен кивнул.

— Пойдем, — позвал он и откинул крышку люка.

— Оставайтесь здесь, — посоветовала прячущимся Сарин. — Не вылезайте наверх без крайней необходимости.

Клацая доспехом, джьерн вскарабкался наверх и осторожно заглянул в комнату. Он махнул принцессе и перешел в маленькую кухню в глубине дома. Там он начал методично снимать доспех, бросая пластины на пол. Хотя жрец ничего не объяснял, Сарин поняла его без слов. Кроваво-красные доспехи джьерна узнают везде; лучше лишиться защиты, чем привлекать ненужное внимание.

Девушка невольно обратила внимание на вес брони.

— Неужели ты два месяца постоянно носил боевой доспех? Он же неподъемный!

— Таковы тяготы моего призвания. — Хратен стянул последнюю пластину. Алая краска поцарапалась, а на поверхности виднелись вмятины. — Я более не достоин его.

Он задумчиво перевел вгляд на пластину, потом тряхнул головой и снял толстую полотняную поддевку, которая смягчала трение доспеха. На Хратене остались только тонкие, до колена, штаны и кусок ткани, обмотанный рукавом вокруг правой руки.

«Почему у него завязана рука? — Сарин снедало любопытство. — Часть одежды дереитского жреца?» Но у нее имелись другие, более насущные вопросы.

— Почему ты пошел против своих воинов, Хратен?

Он помолчал и отвел глаза.

— Поступки Дилафа чудовищны.

— Но твоя вера…

— Я верю в Джаддета — бога, который требует от людей поклонения. Бойня не принесет ему славы.

— Вирн думает иначе.

Хратен не ответил. Он выбрал из сундука плащ и протянул принцессе, затем вытащил еще один для себя.

— Пошли.

Ступни Раодена сплошь покрывали синяки, ушибы и царапины, ему казалось, что он стоит в двух озерах обжигающей боли.

И все же он продолжал бежать. Принц знал, что, если остановится, боль снова захватит его в плен. Он еще не освободился от нее, а всего лишь получил свой разум взаймы, чтобы исполнить единственную задачу. Стоит ее закончить, забытье снова может накрыть его белой пустотой.

Почти на ощупь Раоден хромал к Каи.

Люкел плохо понимал, что происходит, когда Джалла оттащила его к толпе перепуганных горожан. Нога горела, и он чувствовал, что слабеет от потери крови. Жена, как смогла, перебинтовала рану, но Люкел понимал, что ее старания бессмысленны. Даже если удастся остановить кровь, солдаты все равно убьют всех.

В отчаянии он наблюдал, как один из страшных воинов бросил на кучу элантрийцев горящий факел. Облитые маслом тела вспыхнули ярким пламенем.

Демон кивнул солдатам, они вытянули из ножен оружие и начали с мрачной решимостью смыкать ряды вокруг горожан.

— Что он делает? — спросила Карата, когда они добрались до подножия склона.

Спустившись с горы, Раоден не остановился, а продолжал бежать на заплетающихся ногах к низкой городской стене Каи.

— Не знаю, — ответил Галладон.

Впереди Раоден подхватил с земли длинный прут и побежал снова, таща прут за собой.

«Что ты задумал, сюл?» — недоумевал дьюл. И тем не менее, упрямая надежда в душе Галладона не оставляла его.

— Что бы он ни делал, — вслух произнес Галладон, — это необходимо. Мы должны дать ему возможность довести дело до конца.

И он побежал вслед за принцем.

Через несколько минут Карата выкинула вперед руку.

— Вон там!

Вдоль внутренней стороны стены шагал отряд из шестерых фьерденцев, скорее всего, они рыскали по городу в поисках прячущихся жителей. Солдат впереди заметил Раодена и поднял руку.

— Пошли. — Галладон припустил к принцу. — Что бы ни случилось, не допусти, чтобы ему помешали!

Раоден, как в тумане, слышал чьи-то шаги, и на короткое время перед ним мелькнули Галладон и Карата, с отчаянием обреченных прыгнувшие на солдат. Друзья не имели при себе оружия; краем сознания принц отметил, что им не удастся выиграть много времени.

Раоден продолжал бежать, пальцы сжимали прут мертвой хваткой. Он не знал, откуда взялась уверенность, что он нашел нужное место. Он ощущал его.

«Еще немного. Еще совсем чуть-чуть», — вертелось у него в голове.

Его схватили за руку и рявкнули что-то по-фьерденски. Раоден споткнулся и упал, но удержал прут, не отступив от линии ни на дюйм. Через секунду он услышал хриплый вскрик, и его отпустили.

«Еще немного!»

Вокруг него завязалась битва, Галладон с Каратой отвлекали солдат на себя. У принца вырвался животный всхлип отчаяния; он продолжал ползти, таща за собой прут. Ботинок тяжело опустился на землю в нескольких дюймах от его руки, чуть не сломав пальцы, но, несмотря ни на что, Раоден продолжал двигаться.

Он поднял голову, когда приблизился к цели, и успел увидеть, как фьерденец одним взмахом отделил голову Караты от тела. Галладон медленно валился на бок с двумя мечами в животе; солдат указал на Раодена.

Принц сжал зубы и завершил линию.

Массивное тело дьюла с глухим шумом рухнуло на землю. Голова Караты ударилась о низкую каменную стену. Солдат сделал шаг вперед.

Из земли ударил ослепительный свет.

Он поднимался из грязи серебристой рекой, растекаясь в воздухе вдоль начерченной Раоденом линии. Сияние поглотило принца, но оно было не простым светом. Ввысь рвалась незамутненная белизна, чистая сила под названием Дор. Она омыла принца, покрыв его текучим теплом.

И впервые за последние два месяца боль отступила.

Свет бежал вдоль начерченной Раоденом линии, которая брала начало от кайской стены. Поднимающееся из земли свечение двинулось по стене, окружая город замкнутым кругом. Но и тут оно не остановилось. Свет метнулся по короткой дороге между Каи и Элантрисом; он все разрастался и теперь омыл также и стены великого города. От Элантриса он двинулся к трем внешним городам чьи руины лежали в забвении со времен реода. Вскоре сияние охватило все пять городов, превратив их в пять блистательных колонн энергии.

Комплекс городов представлял из себя огромный эйон, фокус элантрийской силы. Требовалось добавить линию Разлома, и символ ожил снова.

Квадрат с четырьмя кругами по углам: эйон Рао. Дух Элантриса.

Раоден стоял в потоке света, и выпущенная на свободу мощь развевала на нем одежду. Он чувствовал, как возвращаются силы, далеким воспоминанием исчезает боль, а раны затягиваются. Он и без зеркала знал, что на его голове растут мягкие белые волосы, что кожа сменила болезненный серый оттенок на неяркое серебристое сияние.

В эти мгновения он испытал самое радостное ощущение за последнее время: подобно мерному набату, снова забилось сердце. Шаод завершил превращение.

Со вздохом сожаления Раоден вышел из света, вступив в мир преобразившимся. Потрясенный Галладон поднимался с земли; его кожа отливала темным серебром.

С ужасом на лицах солдаты пятились прочь. Некоторые осеняли себя охранными знаками, взывая к своему богу.

— Даю вам один час. — Раоден вытянул сияющий указательный палец по направлению к докам. — Уходите.

Люкел крепко прижал к себе жену; рядом с ними ревущее пламя поглощало живое топливо. Он шептал ей на ухо о любви, а солдаты подходили все ближе. За спиной тихо бормотал отец Омин, вознося Доми молитву за души горожан и их палачей.

И тут, словно зажженный гигантской рукой факел, Элантрис взорвался светом. Город встряхнуло, казалось, его стены растут и выпрямляются под властью неведомой силы. Людей внутри окружил водоворот энергии, по улицам неслись порывы ветра.

Так же внезапно все замерло. Люкелу почудилось, что они стоят в центре небывалого белого урагана, огражденные стеной слепящего глаза блеска. Горожане испуганно кричали, солдаты ругались и в страхе оглядывались на бьющее в небо свечение. Люкел не обращал внимания на городские стены — его взгляд был прикован к погребальному костру и колыхающимся внутри теням.

Один за другим, не спеша, из пламени выступали элантрийцы. Их кожа сияла ярче, чем огонь, который не причинил им вреда.

Горожане онемели от удивления. Только двое демонических воинов нашли в себе силы сдвинуться с места; один негодующе закричал и с занесенным мечом бросился на элантрийцев.

Через площадь пролетела вспышка энергии и ударила монаха в грудь, мгновенно испепелив. Меч со звоном упал на камни мостовой, а чуть позже на него опустились куски обугленной плоти.

Люкел потрясенным взглядом высматривал, откуда подоспела помощь. В открытых воротах Элантриса с поднятой рукой стоял Раоден. Принц светился, как восставший из могилы дух: кожа переливалась серебром, волосы блестели ослепительной белизной, а лицо озарял восторг победы.

Последний демон закричал по-фьерденски, проклиная Раодена и называя его свракиссом. Без слов принц поднял руку и начал чертить в воздухе, за пальцами оставались горящие белым светом линии, кипящие той же энергией, что окружала элантрийскую стену.

Раоден закончил и держал руку занесенной над эйоном Даа — знаком силы. Он с вызовом смотрел на монаха по другую сторону светящегося символа.

Тот чертыхнулся и медленно опустил оружие.

— Забирай своих солдат, — произнес Раоден. — Садитесь на корабли и уплывайте прочь. Если по истечении часа в Арелоне останется хоть один дереит или дереитский корабль, они испытают на себе силу моего гнева. Я буду рад, если кто-то посмеет дать мне повод.

Не дожидаясь окончания речи, солдаты уже бежали мимо Раодена в ворота и терялись на улицах города. По сравнению с величественной красотой короля-элантрийца перекошенное тело монаха вызывало не страх, а жалость.

Раоден убедился, что все фьерденцы покинули Элантрис, и повернулся к горожанам:

— Люди Арелона! Элантрис восстановлен.

Люкел заморгал, у него перед глазами все расплывалось На секунду он испугался, что появление принца — не более чем видение, посланное утомленным разумом. Но когда в ушах зазвенело от криков радости, он убедился, что ему не мерещится, что они действительно спасены.

— Какая приятная неожиданность, — провозгласил Люкел, прежде чем с достоинством потерять сознание от потери крови.

Дилаф бережно потрогал сломанный нос; он с трудом сдерживал желание заорать во весь голос от боли. Дахорские монахи выстроились позади. Они легко перебили гвардейцев Эвентио, но умудрились потерять в схватке не только короля и принцессу, но и предателя Хратена.

— Найдите их! — приказал Дилаф, поднимаясь на ноги.

В его ушах шелестел голос мертвой жены, умоляя о мщении, ее просьбы перекрывали звенящий гнев и страстная вера в Джаддета. Он отомстит. Армаде ни за что не выйти из бухты вовремя, к тому же в городе уже находятся его дахорцы. Полсотни монахов заменят любую армию; каждый превосходил по мощи сотню обычных людей.

Они захватят Теод, несмотря ни на что.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Сарин и Хратен медленно продвигались по улице, плотно закутавшись в плащи. Джьерн еще натянул капюшон, чтобы скрыть темные волосы. Теоданцы толпились на улицах, недоумевая, почему король приказал армаде войти в бухту. Многие спешили к докам, и принцесса с Хратеном затерялись в толпе, пытаясь не выделяться среди горожан.

— Попробуем договориться о проезде на одном из купеческих судов, — вполголоса говорил жрец. — Как только армада выйдет в море, они поспешат покинуть Теод. В Хровелле можно найти места, где дереиты не появляются месяцами; мы спрячемся там.

— Ты говоришь, как будто точно знаешь, что Теод падет, — прошептала в ответ Сарин. — Можешь уезжать, но я не покину родину.

— Если тебе дорога безопасность твоего королевства, то придется, — отрезал джьерн. — Я знаю Дилафа — он не успокоится, пока не отомстит. Если ты останешься в Теоде, он также останется здесь. Но если мы уплывем, есть шанс, что он последует за нами.

Сарин заскрипела зубами. Слова жреца имели смысл, но, возможно, он преувеличивал, чтобы заставить ее следовать за ним. С другой стороны, зачем ему добиваться общества принцессы? Они враждовали с момента встречи.

Они шагали не торопясь, чтобы не выделяться среди толпы зевак.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — прошептала девушка. — Почему ты пошел против своей веры?

Хратен какое-то время шагал молча.

— Не знаю. Я следовал путями Дерети с детства: меня всегда привлекали ее порядок и смысл, поэтому я и поступил в монастырь. Я… я считал, что искренне верую, но, как оказалось, я верю не в Шу-Дерет. Я пока не знаю, во что.

— Шу-Корат?

Хратен покачал головой.

— Слишком просто. Вера — это не Корати, или Дерети, или любая другая религия. Я все еще верю в учение Дерети; у меня разногласия с вирном, а не с богом.

Хратен моментально устыдился того, что обнажил перед девчонкой сокровенные слабости, и, зажав сердце в кулак, приготовился к последующим вопросам. Да, он предал Шу-Дерет; да, он изменник. Но почему-то сейчас, стоило ему принять твердое решение, на душе полегчало. Он начал кровавую резню в Дюладеле, но не допустит повторения ошибки.

Когда-то джьерн убедил себя, что падение республики хоть и трагично, но необходимо. Теперь самообман развеялся.

Он поступил с Дюладелом не лучше, чем Дилаф собирался обойтись с Теодом. После того как глазам открылась правда.

Хратена начала мучить вина за содеянное в прошлом.

Только одно удерживало его от полнейшего отчаяния — сознание, что, к чему бы ни привели его поступки, что бы он ни совершил в будущем, он всегда сможет честно сказать, что следовал зову сердца. После смерти Хратен предстанет перед Джаддетом с высоко поднятой головой.

Не успела последняя мысль промелькнуть в голове джьерна, как он почувствовал в груди укол боли. С хриплым вздохом он засунул руку под плащ и удивленно осмотрел пальцы: их окрасила кровь. Ноги ослабели. Хратена шатнуло, и он ухватился за стену дома, вызвав у Сарин испуганный вскрик. Джьерн недоуменно оглядывал толпу, и тут его взгляд выхватил убийцу. Он знал этого человека — его звали Фьен, верховный артет кайской часовни, которого Хратен отослал во Фьерден в день приезда. С того времени прошло два месяца. Как Фьен ухитрился найти его сегодня? Как? Невероятно.

Фьен улыбнулся и исчез в толпе.

Зрение затягивала темнота, и Хратен позабыл все вопросы. Его мысли заполняло взволнованное лицо склонившейся над ним Сарин. Она стала причиной его падения, из-за нее он отверг лживые утверждения, которым верил всю жизнь.

Сарин никогда не узнает, что он полюбил ее.

«Прощай, принцесса, — подумал джьерн. — Пусть Джаддет милостиво примет мою душу. Я всегда поступал так, как считал правильным».

Сарин смотрела, как гаснет свет в глазах Хратена.

— Нет! — воскликнула она. В тщетной попытке остановить кровь девушка зажала рану рукой. — Даже не вздумай покинуть меня сейчас!

Джьерн не отвечал. Она боролась с ним за судьбу двух королевств, но так и не поняла, что он за человек. Теперь она никогда не узнает его.

Испуганный вопль вернул Сарин к реальности. Вокруг собралась небольшая толпа, перепуганная видом умирающего на улице человека. Принцесса с ужасом поняла, что стала центром внимания. Она прикрыла лицо рукой и попятилась в сторону, но поздно. Из ближайшего переулка к ней уже спешили оголенные до пояса демоны; на лице одного из них засохла кровь — результат недавно сломанного носа.

Фьен выскользнул из толпы, его одолевала радость оттого, как просто удалось совершить первое убийство. Ему говорили, что задание легкое — надо зарезать всего лишь одного человека, и его примут в рэтборский монастырь, где обучат навыкам наемного убийцы.

«Ты был прав, джьерн, — подумал Фьен. — Я получил новую возможность послужить империи Джаддета, причем более важную, чем прежняя должность».

Забавно, что ему поручили убить именно Хратена. Откуда вирн узнал, что Фьен найдет его на улицах теоданской столицы? Воистину пути лорда Джаддета неисповедимы. Как бы там ни было, Фьен исполнил свой долг, и испытательному сроку подошел конец.

С легким сердцем Фьен вернулся в таверну, где остановился, и заказал завтрак.

— Оставь меня, — страдальчески простонал Люкел. — Я на пороге смерти, спасай остальных.

— Прекрати ныть.

Раоден начертил над раненым другом эйон Йен, пересек его линией Разлома, и рана на бедре купца мгновенно затянулась. На сей раз принц не только знал нужные уточнения, но и Эйон Дор подпитывалась пылающей вокруг них энергией Элантриса. С воскрешением города элантрийская магия снова обрела легендарную мощь.

Люкел оглядел ногу, попробовал ее согнуть, потыкал пальцем туда, где секунду назад зияла рана, и нахмурился.

— Знаешь, мог бы и шрам оставить. Мне эта рана досталась тяжелым трудом; ты бы видел, какие я творил чудеса храбрости! Внуки расстроятся, что у меня нет шрама.

— Переживут. — Принц отвернулся и зашагал прочь.

— Что с тобой творится? — возмущенно спросил вслед Люкел. — Я думал, мы победили.

«Мы победили, — мысленно ответил Раоден, — но я проиграл». Элантрийцы обыскали город и не нашли следов Сарин, Дилафа и Хратена. Раоден допросил заблудившегося фьерденца, но тот твердил, что ничего не знает, так что принц с отвращением его отпустил.

Пока Раодена одолевали мрачные мысли, горожане праздновали победу. Несмотря на убийства, несмотря на почти полное разрушение Каи, жители радовались от души. Фьерденцев изгнали, а Элантрис снова засиял былой славой; в Арелон вернулась эра богов. Но принц не мог заставить себя наслаждаться победой без Сарин.

К нему неторопливо подошел Галладон, за которым следовала группа элантрийцев. В большинстве новоявленные божества не понимали, что происходит, — ведь многие провели годы в бессмысленном существовании хоедов и ничего не знали о последних событиях в королевстве.

— Они будут… — начал дьюл.

— Лорд Раоден! — прервал его знакомый принцу голос.

— Эйш? — насторожился Раоден, выискивая глазами сеона.

— Ваше величество! — Эйш, зигзагом лавируя между людьми, влетел на площадь. — Со мной только что связался сеон из Теода. Принцесса в Теоде! На мое королевство напали!

— В Теоде? — не веря своим ушам повторил Раоден. — Как, во имя Доми, она туда попала?

Сарин попятилась; она отчаянно мечтала о любом оружии. При появлении Дилафа и странных монахов с недобрым огнем в глазах горожане в страхе разбежались. Инстинкт настаивал, чтобы принцесса последовала их примеру, но она понимала, что при попытке к бегству тут же попадет в руки Дилафа. Его воины уже успели растянуться по улице дугой и отрезать путь к отступлению.

Дилаф медленно приближался к девушке. Его лицо покрывали потеки засохшей крови, на оголенной груди, даже в холодном климате Теода, блестел пот, на губах играла злобная усмешка. Затейливые узоры под кожей монаха вспучились, проступая все явственнее. Сарин успела подумать, что в жизни не видела более ужасной картины.

Раоден взлетел на элантрийскую стену, прыгая через две ступеньки; теперь его тело двигалось быстрее и увереннее, чем до шаода.

— Сюл! — тревожно позвал сзади Галладон. Он гнался по пятам за принцем.

Раоден не отвечал. Он протолкался через толпу горожан, которые сверху осматривали нанесенные Каи разрушения; люди узнавали его и расступались, некоторые с шепотом «ваше величество» опускались на колени. В их голосах звучал благоговейный восторг: для них ко-роль-элантриец в первую очередь означал возвращение к прежней жизни, полной достатка, еды и удовольствий. Жизни, о которой забыли даже мечтать за последнее десятилетие.

Раоден прорвался на северную стену, что выходила на привольные голубые воды Фьерденского моря. По другую сторону моря лежал Теод.

— Эйш, — позвал принц, — укажи мне точно, где находится теоданская столица.

Сеон задумчиво повисел и перелетел ближе к Раодену, отмечая точку на горизонте.

— Если плыть в Теод по морю, то нужно держать курс туда, ваше величество.

Раоден кивнул, он доверял врожденному у сеонов чувству направления. Торопливой рукой принц начал эйон Тиа, пальцы вычерчивали линии, которые он знал наизусть, хотя не надеялся когда-либо применить. Теперь, когда Элантрис придавал эйонам силы, они не просто светились — они взрывались сиянием. Белое свечение лилось наружу, как будто рвалось из-за преграждающей путь плотины, где пальцы прорезали узкий проход.

— Сюл! — догнал его наконец Галладон. — Сюл, что происходит?

Тут он опознал эйон и выругался.

— Долокен, куда ты собрался?

— Я отправляюсь в Теод.

— Но, сюл, ты же сам мне рассказывал, как опасен эйон Тиа. Если ты не знаешь точного расстояния до места, куда хочешь попасть, то можешь погибнуть! Ты не можешь отправляться вслепую. Коло?

— Придется рискнуть. Я должен попробовать.

Галладон покачал головой и положил руку ему на плечо.

— Бессмысленной смертью ты докажешь только свою глупость. Ты хотя бы знаешь, сколько от нас до Теода?

Рука Раодена медленно опустилась. Он знал, что до Теода по морю примерно четыре дня пути, но не обладал достаточными познаниями в географии, чтобы вычислить расстояние в милях или футах. Для эйона Тиа необходимо определить какую-то меру измерений, чтобы указать символу, на какое расстояние его перенести.

Дьюл хлопнул друга по плечу.

— Подготовьте корабль, — приказал он немногочисленным остаткам элантрийских гвардейцев.

«Мы опоздаем! — Принца охватило невыносимое горе. — Зачем мне магия и возрожденный Элантрис, если я не могу спасти любимую женщину?»

— Пять миллионов сто двадцать семь тысяч сорок два, — раздался голос позади.

Принц удивленно обернулся. За его спиной стоял излучающий серебристое сияние Адиен. Его взгляд очистился от мутной завесы, что затягивала его с рождения, и теперь в глазах мальчика светился острый ум.

— Адиен… — поразился Раоден.

Только сейчас он заметил, как поразительно мальчик похож на Люкела.

— Мне кажется, что вся моя жизнь прошла как во сне, Раоден. Я понимал все, что происходит, но не мог вмешаться, не мог поговорить с вами. Я излечился, хотя в одном остался прежним — я всегда прекрасно запоминал цифры.

— Шаги, — прошептал принц.

— Пять миллионов сто двадцать семь тысяч сорок два, — повторил Адиен. — Столько шагов отсюда до Теода. Тебе нужно измерить мой шаг и использовать его как меру длины.

— Поторопитесь, господин! — испуганно прервал их Эйш. — Она в опасности. За принцессой наблюдает Май, и он говорит, что ее окружили. О Доми! Торопитесь!

— Где? — выкрикнул Раоден.

Он наклонился и измерил длину шага Адиена при помощи полоски ткани.

— Рядом с портом, милорд. Она стоит на главной дороге, что ведет к докам.

— Адиен?

Не дожидаясь ответа, Раоден пририсовал к горящему в воздухе эйону линию, что равнялась шагу мальчика.

— Пять миллионов сто двадцать семь тысяч сорок два, — ответил юный элантриец. — Ты окажешься в порту. — Он поднял голову и нахмурился. — Не знаю, откуда мне это известно. Я был там однажды в детстве, но…

«Будем надеяться на лучшее». С этой мыслью Раоден добавил к эйону указание перенести его на пять миллионов сто двадцать семь тысяч сорок две длины последней линии.

— Сюл, ты спятил! — закричал Галладон.

Принц посмотрел на друга, согласно кивнул и широким мазком добавил линию Разлома.

— До моего возвращения за Арелон отвечаешь ты, дружище.

Эйон затрясся, выплевывая сполохи света. Раоден ухватился за середину прыгающего в воздухе символа, и его пальцы вцепились в свечение, как будто переплетение линий обрело плотность.

«Идос Доми, — помолился он. — Если ты слышишь меня, направь мой путь». С надеждой, что Эйш указал направление правильно, Раоден отдался энергии эйона, и мир вокруг него исчез.

Сарин прижалась спиной к кирпичной стене. Дилаф неторопливо приближался к принцессе, его монахи смыкали полукруг за спиной предводителя.

Все кончено. Дальше бежать некуда.

Вдруг в одного из монахов ударил луч ослепительного света, подбросив того высоко в воздух. Сарин с открытым ртом наблюдала, как тело фьерденца пролетело над головой и звучно стукнулось о мостовую. Воины Дилафа замерли, не понимая, что происходит.

Между замешкавшимися монахами проскочил человек и одним прыжком загородил собой принцессу. Его кожа переливалась серебром, волосы сияли белоснежным светом, а лицо…

— Раоден? — воскликнула девушка.

Дилаф угрожающе зарычал, у Сарин вырвался вскрик, когда монах с нечеловеческим проворством бросился на ее спасителя. Но Раоден оправился так же быстро, моментально развернулся и отпрыгнул назад. Рука принца взметнулась вверх, чертя в воздухе эйон.

Из символа вырвалась вспышка, воздух изгибался и закручивался в спираль вокруг летящей стрелы света. Она ударила Дилафа в грудь и взорвалась, отбросив монаха в стену дома. Почти сразу же жрец со стоном поднялся на ноги.

Раоден выругался и схватил Сарин за руку.

— Держись, — приказал он, рисуя свободной рукой эйон. Девушке вьющиеся вокруг основного знака Тиа узоры показались неимоверно сложными, но мелькание пальцев принца не замедлилось ни на секунду. Он едва успел закончить, как дахорцы оправились от удивления и бросились на них.

Сарин пошатнулась, мир ушел из-под ног как тогда, когда Дилаф перенес ее в Теод. Ее окружил живой, пульсирующий белый свет, который через секунду рассеялся. Принцесса не устояла на ногах и упала на знакомые булыжники мостовой Теоина.

Она удивленно подняла голову. В полусотне футов ниже по улице пораженно оглядывались вокруг полуголые монахи; один из них поднял руку, указывая на беглецов.

— Идос Доми! — с досадой выругался Раоден. — Я совсем забыл! Книги предупреждали, что чем дальше от Элантриса, тем слабее действие эйонов.

— Ты не можешь перенести нас домой?

— При помощи эйонов не могу. — Раоден ухватил ее за руку, рывком поднял на ноги, и они побежали.

Голову Сарин переполняли вопросы, а происходящее казалось невероятным, сказочным сном. Что случилось с Раоденом? Как он оправился от нанесенной Дилафом раны? Девушка подавила желание задать их до более подходящего времени; пока ей хватало того, что Раоден находился рядом, живой и здоровый.

Принц лихорадочно высматривал путь к спасению. Возможно, в одиночку ему бы и удалось оторваться от монахов, но только не с принцессой. Улица, по которой они бежали, заканчивалась в доках, где тяжелые, грузно сидящие в воде боевые корабли Теода с натугой выходили из залива навстречу флоту под фьерденским флагом. В дальнем конце порта стоял мужчина в королевской зеленой мантии и торопливо переговаривался с парой адъютантов. Отец Сарин — король Эвентио. Король не заметил бегущую пару, повернулся и размашисто зашагал к боковой улочке.

— Отец! — выкрикнула Сарин, но Эвентио не услышал.

Раоден уже слышал топот ног за спиной. Он резко остановился, повернулся к преследователям лицом и толкнул девушку за спину. Ладони принца взметнулись в воздух, обе руки сразу вычерчивали эйон Даа. Пусть в Теоде мощь эйонов слабела, но они все же действовали.

Дилаф вскинул ладонь, приказав своим воинам замедлить бег. Раоден тоже замер, ему не хотелось вступать в безнадежную битву без крайней необходимости. Чего ожидал фьерденец?

С боковых улиц и переулков в доки высыпали отставшие монахи. Дилаф с улыбкой поджидал, пока соберутся его силы. В течение пары минут ряды фьерденцев выросли с дюжины до полусотни, и шансы Раодена на победу из ничтожно слабых превратились в никудышние.

— Вот тебе и спасение, — проворчала Сарин.

Она сделала шаг вперед и встала рядом с мужем, высоко задрав подбородок и презрительно оглядывая ряды демонов. Ее ирония поневоле вызвала у принца улыбку.

— В следующий раз постараюсь не забыть прихватить с собой армию.

Монахи Дилафа по его знаку бросились вперед. Раоден закончил пару эйонов, послав в них два сильных разряда света, и быстро продолжал чертить. Сарин обхватила его за талию, ее трясло от напряжения; принцесса понимала, что он не успеет закончить символы раньше, чем монахи сделают последний прыжок.

Доки тряхнуло. Доски затрещали, камень мостовой разлетелся осколками, и девушку обдало мощным порывом ветра. Она вцепилась в Раодена, который почему-то стоял устойчиво, и только благодаря мертвой хватке ее не унесло ураганом. Когда она наконец осмелилась открыть глаза, их окружало не меньше сотни людей с серебристой кожей.

— Эйон Даа! — громовым голосом выкрикнул Галладон.

Две сотни рук поднялись в воздух, поспешно набрасывая символ. Почти половина ошиблась, их эйоны растаяли без следа. Но даже половины хватило, чтобы послать в монахов волну света настолько мощную, что она прошила первые ряды насквозь.

Несколько воинов упали на землю бездыханными, остальных разметало по улице. Оставшиеся на ногах монахи настороженно смотрели на элантрийцев и не двигались с места.

Окрик Дилафа вырвал их из ступора, и дахорцы ринулись на нового врага, позабыв про Сарин и Раодена.

Дилаф единственный из дахорцев догадался увернуться. Остальные, уверенные в собственной непобедимости, и не подумали отпрыгнуть в сторону от волны энергии.

«Идиоты!» — кипел про себя Дилаф, поднимаясь на ноги. Джаддет благославил братьев Дахора особыми навыками и силой. Все обладали повышенной скоростью и невероятно крепкими костями, но только Дилаф мог сопротивляться прямому нападению Дор; чтобы получить подобную силу, ему потребовалось принести в жертву пятьдесят монахов. Он скорее почувствовал, чем увидел движение энергии, когда его людей разметало посланной элантрийцами вспышкой.

Монахи остались в меньшинстве. Они храбро сражались, стараясь перебить как можно больше нечестивцев. Дахорцы хорошо усвоили полученные в монастыре уроки; они умрут в бою. Больше всего на свете Дилафу хотелось встать с ними плечом к плечу.

Он не мог. Кое-кто считал его сумасшедшим, но они ошибались. Звучащие в голове вскрики Селы требовали отмщения, а у него еще оставался способ воплотить его в жизнь. Добраться до теоданской принцессы и ее элантрийца, выполнить приказ вирна и повернуть ход битвы в свою пользу.

Дилаф поспешил прочь от схватки; стрела света ударила его в спину, и хотя он споткнулся, но начертанные на кости охранные заклинания отразили удар.

Когда дахорец появился в порту, он видел, куда свернул король Эвентио. Дилаф бегом поспешил к переулку.

Добыча сама последует за ним.

— Раоден! — Сарин указала на убегающего монаха.

— Пусть уходит. Он уже не причинит вреда.

— Но там отец! — Принцесса потянула его к переулку.

Раодену пришлось признать ее правоту, и он бегом бросился вслед Дилафу. Он слышал, как все сильнее отстает Сарин — после завершения шаода обычному человеку будет нелегко догнать его. Войско элантрийцев не заметило его ухода и продолжало биться с монахами.

Даже не сбив дыхания, Раоден влетел в переулок; в ту же секунду из темного угла выпрыгнул Дилаф и мощным ударом отшвырнул его к стене.

Хрустнули ребра, и принц не сдержал крика. Монах шагнул назад, с улыбкой обнажил меч и тут же выбросил руку с клинком вперед. Раоден едва успел откатиться из-под выпада, и все же меч слегка задел левую руку, пустив струйку серебристо-белой элантрийской крови.

От раны огнем растекалась боль, и Раоден пару секунд хватал открытым ртом воздух, благодаря Доми, что после мучений с Дор может вынести и не такое. Он быстро забыл о боли, когда клинок Дилафа нацелился ему в сердце. Стоит его сердцу остановиться на сей раз, он умрет. Элантрийцы отличались физической силой и быстро излечивались от ран, но не были бессмертными.

Уворачиваясь от ударов, Раоден перебирал в уме эйоны. В промежутке между двумя выпадами ему удалось вскочить на ноги, и тут же пальцы принца замелькали в воздухе. Он начертил эйон Эдо — простой символ из шести линий, и закончил как раз перед тем, как Дилаф замахнулся для очередного удара. Эйон коротко вспыхнул, перед монахом выросла тонкая стена света.

Дилаф неуверенно ткнул в стену кончиком меча, но она не поддалась. Чем больше давить на нее, тем больше энергии будет черпать из Дор символ, отвечая на попытки с равной силой. Дилафу до него не добраться.

Тут монах небрежно поднял руку и хлопнул по стене ладонью. Из ладони вырвалась вспышка, и стена рассыпалась, осветив переулок разлетающимися осколками света.

Раоден мысленно обругал себя за глупость: всего день назад его противник сумел взмахом руки развеять иллюзию. Каким-то образом Дилаф обладал силой прекращать действие эйонов. Принц отпрыгнул, но монах оказался быстрее. Хотя клинок не достал груди, он проткнул насквозь правую ладонь.

Раоден вскрикнул. Попытался обхватить раненую руку другой, но порез на предплечье вспыхнул новой болью. С поврежденными руками он больше не сможет рисовать эйоны. Дилаф ударил ногой по сломанным ребрам, и принц со стоном упал на колени.

Монах похлопал его по щеке плоской стороной лезвия и рассмеялся.

— Значит, слухи правдивы. Элантрийцы все же уязвимы.

Раоден молчал.

— Я еще сумею вырвать у вас победу! — Взгляд Дилафа пылал одержимостью. — После того как флот вирна разгромит теоданскую армаду, я соберу своих монахов и вернусь в Элантрис.

— Никому не победить армаду, жрец, — оборвал его голос принцессы.

Лезвие свистнуло у виска монаха.

Дилаф охнул от неожиданности и едва успел парировать выпад Сарин. Она где-то раздобыла меч и выписывала им узоры в воздухе так быстро, что Раоден не успевал следить за клинком. Он улыбнулся удивлению Дилафа, вспомнив свое поражение от руки принцессы. Ее теперешнее оружие оказалось тяжелее сайра, но девушка размахивала им вполне уверенно.

Однако, чтобы победить Дилафа, одного умения обращаться с оружием не хватило. Он отвечал ударом на удар, а узоры на его костях разгорались все ярче, монах двигался все быстрее. Вскоре принцесса уже не могла выдерживать темп наступления, а затем и вовсе перешла в оборону. Схватка закончилась, когда меч Дилафа пронзил ей плечо; оружие Сарин со звоном упало на мостовую, а девушка припала к земле рядом с Раоденом.

— Прости, — прошептала она.

Принц покачал головой: никто не мог выиграть в бою на мечах против дахорца.

— Настал час моей мести, — лихорадочно шептал монах, поднимая над головой меч. — Тебе не придется больше плакать, любовь моя.

Раоден кровоточащей рукой прижал к себе девушку. И замер: в тенях переулка за спиной Дилафа что-то двигалось.

Дахорец нахмурился и обернулся проследить за его взглядом. Из темноты выступил человек, спотыкаясь и зажимая рукой бок. Высокий широкоплечий мужчина с темными волосами и решительными глазами; Раоден узнал его даже без кроваво-красного доспеха джьерна.

Как ни странно, Дилафа не обрадовало появление товарища по оружию. С пылающим яростью лицом монах занес меч, выкрикнул что-то по-фьерденски и прыгнул на джьерна.

Хратен даже не попытался пригнуться, а просто подставил под удар руку. Меч с размаху опустился на предплечье и… остановился.

Сарин шумно вздохнула.

— Он один из них! — прошептала она на ухо принцу. И правда, когда клинок Дилафа скользнул по предплечью джьерна, он разрезал похожую на рукав полосу ткани.

Под ней скрывались переплетающиеся узоры — признак нарощенных, искаженных костей дахорского монаха.

Очевидно, Дилафа увиденное тоже поразило. Пока он отупело разглядывал Хратена, тот молниеносным движением выбросил вперед изуродованную руку и ухватил монаха за горло.

Дилаф кричал и ругался, неистово извивался в мертвой хватке. Но в ответ жрец выпрямлялся все выше, а его пальцы сжимались на горле врага все плотнее. Плащ Хратена распахнулся, обнажив неприкрытую грудь, и Раоден увидел, что там нет дахорских узоров, лишь кровь из раны на боку. Судя по всему, изменению подверглась только правая рука, но почему?

Хратен вытянулся во весь рост и не обращал внимания на Дилафа, хотя тот колотил по сдавившей горло руке своим коротким мечом. Удары отскакивали как от брони, и тогда дахорец всадил меч в бок джьерна. Оружие вошло глубоко, но Хратен не издал ни звука. Наоборот, он еще крепче сжал пальцы, и коротышка-монах задохнулся, выронив меч.

Рука Хратена начала светиться.

Странные пересекающиеся под кожей линии вспыхнули призрачным светом, и жрец поднял Дилафа над землей. Тот извивался и выворачивался, изо рта вырывались короткие отрывистые вдохи; он вцепился в пальцы Хратена, пытаясь разжать хватку, но она не поддавалась.

Хратен приподнял монаха еще выше, как будто предлагая небесам жертву, и сам поднял голову, уставившись в синеву невидящими глазами. Он долго стоял так, недвижим, со светящейся рукой, а Дилаф дергался все отчаяннее.

И тут раздался хруст, и Дилаф перестал извиваться. Джьерн неторопливо опустил тело и отбросил в сторону; свечение в руке медленно угасало. Он молча посмотрел на Сарин и рухнул на мостовую.

Когда их разыскал Галладон, принц безуспешно пытался излечить кровоточащими руками плечо принцессы. Дьюл внимательно осмотрел их раны и кивком приказал подоспевшим следом элантрийцам проверить тела Дилафа и Хратена. Потом обстоятельно уселся рядом с принцем и под его руководством начертил эйон Йен. Через несколько мгновений от ран Раодена не осталось и следа, и он принялся за Сарин.

Девушка сидела в грустном молчании. Несмотря на рану, она успела осмотреть Хратена и убедилась, что джьерн мертв. Он получил две серьезные раны, любая из которых могла убить его раньше, чем он сломал шею Дилафу; должно быть, его поддерживали дахорские символы. Раоден с сожалением покачал головой и начертил над принцессой эйон. Он до сих пор не понимал, почему джьерн их спас, но про себя искренне благодарил Хратена за вмешательство.

— Как армада? — с тревогой спросила Сарин.

— На мой взгляд, они отбиваются успешно, — передернул плечами Галладон. — Король Эвентио повсюду тебя разыскивает — он прибежал в порт вскоре после нашего появления.

Раоден закончил эйон линией Разлома, и рана на плече девушки затянулась.

— Должен признать, сюл, тебе везет, как Долокену, — продолжал дьюл. — Рвануть сюда наугад — я никогда не видел более идиотского поступка.

Принц пожал плечами и притянул Сарин к себе.

— Она того стоит. К тому же ты рванул за мной по пятам, разве нет?

Галладон фыркнул.

— Мы попросили Эйша проверить у местного сеона, что ты добрался благополучно. В отличие от нашего короля, мы не каяны.

— Ладно, — непререкаемым тоном вмешалась Сарин. — Кто-нибудь объяснит мне, что случилось? Причем немедленно!

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Сарин оправила камзол на Раодене и отошла на шаг, задумчиво постукивая пальцем по щеке. Она бы предпочла белое вместо черного, но самый белоснежный наряд бледнел по сравнению с серебристой кожей элантрийца.

— Ну как? — спросил принц, разведя руки в стороны.

— Все равно выбирать не приходится, — непринужденно ответила девушка.

Раоден рассмеялся и поцеловал ее в щеку.

— Разве ты сейчас не должна быть в церкви и молиться? Что случилось с уважением к традиции?

— Я уже пробовала следовать традиции. — Сарин повернулась к зеркалу, чтобы проверить, не смазалась ли косметика. — На этот раз я с тебя глаз не спущу; неизвестно почему, но мои предполагаемые мужья имеют привычку исчезать в самый неподходящий момент.

— Интересно, как это характеризует тебя, прутик Леки? — поддразнил Раоден. Он неудержимо смеялся, когда Эвентио рассказал ему о прозвище, и теперь не упускал возможности пустить его в ход.

Принцесса рассеянно хлопнула его по руке; она поправляла перед зеркалом вуаль.

— Господин, госпожа, — прервал их строгий голос. В дверях повис сеон Раодена, Йен. — Пора.

Сарин мертвой хваткой вцепилась в руку принца.

— Шагай, — приказала девушка, кивком указывая на дверь.

На сей раз она не выпустит его из виду, пока их не поженят.

Раоден честно попытался вслушаться в проповедь, но кораитские свадебные церемонии не зря славились невероятной многословностью и сухостью. Отец Омин, преисполненный значимости оттого, что оказался первым в истории жрецом Корати, который венчал элантрийца, подготовил по случаю внушительную речь. Коротышка-жрец по своему обыкновению бормотал с полузакрытыми, затянутыми мечтательной пеленой глазами и вроде уже успел позабыть про полный народа зал.

Так что Раоден тоже отдался мыслям. Он никак не мог забыть об утреннем разговоре с Галладоном, начало которому положил осколок кости. Его достали из тела мертвого дахорца, и хотя на первый взгляд изуродованная кость казалась отвратительной, в ней присутствовала некая красота. Она походила на точеную слоновую кость или, скорее, на клубок сплетенных вместе тонких прутьев. Принца встревожило, что он распознал в сплетении виденные в книгах старинные фьерденские символы.

Выходило, что монахи Дахора придумали собственную версию Эйон Дор.

Даже во время свадьбы Раодена не покидало беспокойство. В течение столетий лишь одно препятствие стояло на пути фьерденского продвижения на запад: Элантрис. Но если вирн получил доступ к Дор… Раодену припомнился Дилаф и его необъяснимая способность сопротивляться и даже разрушать эйоны. Будь в Теоде несколько монахов под стать Дилафу, исход битвы мог быть совсем другим.

И тем не менее лицо принца то и дело расплывалось в неудержимой улыбке. За плечом одобрительно покачивался Йен. Радость от возвращения сеона не затмила горя по потерянным в последней схватке друзьям, но порой помогала забыть, как ему не хватает Караты и остальных. Йен утверждал, что не помнит своего безумия, хотя что-то в нем изменилось после Элантриса. Он вел себя тише, чем обычно, и стал еще более задумчивым. Как только появится свободное время, Раоден собирался расспросить прочих элант-рийцев об их сеонах. Его смущало, что после горы прочитанных книг он все еще не знал, как создавали сеонов, — если шары света действительно были порождениями Дор.

Принца беспокоила не только тайна сеонов. Также оставалась невыясненной загадка странного танца Чей Шан, которым владел Шуден. Очевидцы рассказывали, что джиндосец с закрытыми глазами легко одолел одного из дахорских воинов, а некоторые добавляли, что молодой барон светился во время битвы. Раоден начинал подозревать, что Дор откликалась не только на призывы элантрийцев; и один из способов доступа к энергии находился в руках самого жестокого и властного тирана Опелона — вирна Вульфдена Четвертого, регента всего сущего.

Очевидно, Сарин заметила рассеянность жениха, потому что, когда речь отца Омина близилась к завершению, из задумчивости его вырвал тычок локтем под ребра. В очередной раз он поразился, как принцессе удается постоянно оставаться истинной дамой королевских кровей: внимательной, собранной и, бесспорно, самой прекрасной.

В заключение церемонии Раоден и Сарин обменялись кораитскими амулетами с эйоном Оми и поклялись в верности до гроба. Принц надел на шею невесты изящный нефритовый амулет, вырезанный Тааном; скульптор обвил его золотой филигранью, которая точь-в-точь подходила к цвету волос девушки. Подарок Сарин был менее роскошным, но тоже шел принцу. Она где-то разыскала массивный черный самоцвет, его отполировали, и теперь темный ровный блеск оттенял серебро кожи элантрийца.

Омин звучным голосом объявил, что король Арелона женат. Собравшиеся захлопали, а Сарин поцеловала мужа.

— Надеюсь, твои предвкушения сбылись? — спросил Раоден. — Ты говорила, что ждала этого момента всю жизнь.

— Все нрошло чудесно. Тем не менее осталось еще одно событие, которого я ожидала с не меньшим нетерпением.

Раоден приподнял бровь. Девушка шаловливо улыбнулась.

— Первая брачная ночь.

Король Арелона рассмеялся и поцеловал жену.

ЭПИЛОГ

Стоял погожий теплый день — полная противоположность дню похорон Йадона. Сарин задумчиво склонила голову над могилой первого короля Арелона. Все, за что боролся Йадон, пошло прахом: к Элантрису вернулось былое могущество, а рабство объявили вне закона. Теперь на троне восседал его сын, а сам трон находился в Элантрисе.

После свадьбы прошла неделя, но столько всего успело произойти! Новый король позволил знати сохранить дарованные Йадоном титулы, хотя поначалу он хотел упразднить дворянство. Его остановило то, что люди уже не могли помыслить, что больше не будет графов и баронов. Поэтому Раоден приспособил существующую систему к собственным нуждам: заставил лордов присягнуть Элантрису и вверил им заботу о простонародье в отдаленных частях страны. Из праздной аристократии дворяне превратились в своего рода опекунов, следящих за благосостоянием народа. В чем и должна была заключаться их задача с самого начала.

Сарин наблюдала за мужем, который разговаривал с Шуденом и Люкелом; кожа Раодена горела на солнце ярким серебром. Жрецы твердили, что падение Элантриса выявило подлинную сущность обитателей города, но они не знали Раодена. Он распространял вокруг себя сияние гордости и надежды, и блеску элантрийца было не равняться с чистотой его души.

Рядом с королем стоял тихий Галладон, его кожа светилась более темным отблеском, напоминая о дюладелском происхождении. Сарин безмерно удивило, что он так и остался лысым, тогда как у всех остальных элантрийцев отросли белоснежные волосы. Когда принцесса попыталась выяснить, в чем дело, Галладон передернул плечами и пробурчал: «А чего еще ожидать. Я облысел, когда мне стукнуло тридцать. Коло?»

Позади Раодена и Люкела виднелся второй сын Даоры, Адиен. По признанию Люкела, шаод случился с мальчиком пять лет назад, но семья скрывала его превращение под гримом, лишь бы не отправлять сына в Элантрис.

Но сильнее, чем тайна Адиена, принцессу поразил секрет, хранимый Киином. Дядя не пожелал пускаться в подробные объяснения, и тем не менее Сарин видела по его глазам, что он говорит правду. Чуть больше десяти лет назад Киин повел свой флот на Эвентио в попытке отобрать трон — который, как начинала верить девушка, действительно принадлежал ему по закону. Если Киин и вправду был старше брата, то именно ему следовало стать королем. Отец отказался обсуждать с ней события тех лет, но принцесса не отступится, пока не получит ответов на свои вопросы.

Размышления Сарин прервала подъехавшая к кладбищу карета. Открылась дверца, и из экипажа выбралась Торина в сопровождении отца, графа Эхана. Толстяк граф после гибели Ройэла стал сам не свой: он говорил замирающим голосом тяжелобольного и значительно похудел. Дворяне не простили ему смерти герцога, но их презрение и близко не равнялось с отвращением к себе, которое снедало Эхана.

Раоден поймал ее взгляд и незаметно кивнул — пора. Сарин прошла перед рядом могил: Йадон, Ройэл, Иондел, Карата и человек по имени Саолин. Последнюю закопали пустой, но король настоял, чтобы ее возвели в одном ряду с остальными.

Небольшое кладбище должно было стать мемориалом, напоминанием о людях, которые погибли, защищая Арелон, а также о человеке, пытавшемся сокрушить страну. У каждой медали есть две стороны; не забывать об алчности Йадона так же важно, как о самопожертвовании Ройэла.

Сарин медленно подошла к крайней могиле. Насыпанный над ней холм возвышался наравне с остальными; когда-нибудь он порастет зеленой травой и цветами, но пока свежевскопанная земля оставалась оголенной. Принцессе не пришлось бороться за возведение этой могилы; все арелонцы знали, что они в долгу перед похороненным там человеком.

Хратен из Фьердена, верховный жрец и святейший джьерн Шу-Дерет. Его погребение состоялось последним.

Девушка повернулась к собравшимся жителям Каи во главе с Раоденом.

— Я не стану говорить долго, — начала она. — Хотя я встречалась с Хратеном больше, чем многие из вас, я никогда не знала его. Я всегда полагала, что можно понять человека, став его врагом, и я думала, что понимаю Хратена — его чувство долга, сильную волю и упорство в желании спасти нас от самих себя.

Но я не видела борьбы, раздирающей его изнутри. Я не знала человека, чье сердце заставило его отречься от лелеемой годами веры во имя справедливости, не знала Хратена, который поставил жизни других людей выше своих амбиций. Эти качества прятались под маской джьерна, но в конце именно они оказались для него наиболее ценными.

Когда будете вспоминать его, не думайте о враге. Вспоминайте человека, который стремился любой ценой защитить Арелон и наш народ. Вспоминайте героя, который спас нашего короля. Если бы не Хратен, мы с мужем погибли бы от руки дахорского демона.

И всегда помните, что это Хратен предупредил теоданский флот. Не выйди армада в море вовремя, войска вирна не остановились бы на Теоде. Армия фьерденцев двинулась бы на Арелон, и даже под защитой Элантриса все вы сейчас сражались бы не на жизнь, а на смерть.

Принцесса замолчала и склонила перед могилой голову. В изголовье холма стоял боевой доспех джьерна, плащ Хратена свисал с воткнутого в землю меча, и алая ткань развевалась на ветру.

— Нет, — произнесла Сарин. — Когда мы будем говорить о нем, мы вспомним, что он погиб, защищая нас. Пусть все знают, что джьерн Шу-Дерет Хратен не был нашим врагом. Мы назовем его нашим спасителем.

Душа императора

<emphasis>Введение от автора</emphasis>

Я чрезвычайно горд этой новеллой.

Полагаю, на сегодняшний день это мое лучшее произведение в жанре рассказов и повестей, а также одна из лучших работ среди написанного мною.

Книга читается скорее как повесть, чем как большой рассказ, и в ней отражается все то, что обычно содержится в моих многостраничных произведениях, — великолепный магический мир и сложные персонажи.

Так о чем же «Душа императора»?

Действие происходит в том же мире, что и роман «Город богов» из цикла «Элантрис», но немного в другом регионе. Книги практически не связаны.

Не обязательно читать сначала «Город богов», можно сразу браться за данную книгу. (С другой стороны, если вам знакомо содержание романа, то вы наверняка заметите некоторые забавные связи между магическими мирами.) «Душа императора» — история о девушке по имени Шай, воровке и Воссоздателе. Она умеет переделывать прошлое вещей, тем самым меняя их настоящее.

Мы встречаем ее в тюрьме в ожидании казни. Однако вместо того, чтобы казнить, ей делают предложение… На императора было совершенно покушение, во время которого его сильно ранили в голову, от чего он стал умственно недееспособным. Его приближенные скрыли это от всех и предложили Шай в обмен на ее жизнь создать копию души императора, надеясь преподнести миру все так, как будто нападения не было.

Я никогда не любил придумывать аннотации для своих книг. Мне больше нравится, когда они как отдельные произведения, вплетены в общий текст повествования. Поэтому на этом месте описание я заканчиваю, и лишь отмечу, что мне очень нравится данная история. Это, пожалуй, одно из моих лучших произведений.

Если вам понравились мои предыдущие работы, надеюсь, вы сможете полюбить и эту повесть.

<emphasis>Пролог</emphasis>

Гаотона осторожно, будто изучая, провел пальцами по толстому холсту. Картина была просто великолепна, наверное, в числе лучших работ из того, что он когда-либо видел; утонченное произведение искусства. Но, увы, подделка.

— Как же она опасна… очень опасна, — прошипел кто-то за спиной. — А ее ремесло — сплошное кощунство и колдовство.

Гаотона слегка наклонил полотнище для лучшей видимости, чтобы падал свет очага, и прищурился.

Гаотона теперь стар, и его зрение уже не то, что было в молодости.

«Точность мазков, подбор красок, густота масла… Все исполнено мастерски, — размышлял он, — как будто подлинник».

Никогда бы не подумал, что эта работа — фальшивка. Цветок слегка не там — едва заметно. А луна лишь на какую-то малость ниже, чем в оригинале. Лучшие мастера тщательно работали над картиной — целыми днями искали малейшие неточности.

— Она — одна из лучших среди всех ныне живущих Воссоздателей, — раздался голос арбитра, соратника Гаотоны. Арбитры — высшие и наиболее влиятельные чины империи. — У нее огромнейшая репутация и большая слава. Я считаю, что ее нужно казнить другим в назидание.

— Нет, — возразила Фрава, верховный арбитр и предводитель. — Ее таланты необходимо использовать. Для нашего спасения.

«Интересно, зачем она создает такие подделки? Какой талант, какой гений! Такое мастерство, — думал Гаотона, — должно творить, созидать, а не растрачивать себя на фальшивки, пускай и совершенные. Очень странно. Понять бы ее мотивы».

— Да, именно так, — продолжала Фрава. — Она воровка и ведьма. Но я в состоянии уследить за ней. И с ее помощью можно благополучно вылезти оттуда, куда мы все вместе с вами угодили.

Среди остальных пробежал тихий ропот, выражавший протест и опасения.

Арбитры обсуждали девушку по имени Ван ШайЛу. И она не просто какой-то мошенник с улицы…

У нее был дар, дар менять материю самой реальности, саму ее сущность. Что невольно приводило к другому вопросу. Зачем ей все это: рисование, картины. С таким, можно сказать, неземным талантом, браться за кисть — просто скучно и бессмысленно.

Вопросы, вопросы… Гаотона обвел присутствующих взглядом, сидя немного поодаль, у камина.

Арбитры заговорщически склонились над столом Фравы. Они были одеты в яркие длинные робы, которые сейчас, в свете огня, переливались.

— Фрава права, — сказал Гаотона.

Они резко обернулись в его сторону. Тяжелые лица, хмурые… и явно недовольные его словами. Но то, как они стояли, это напряжение, полностью выдавало их.

Былой авторитет Гаотоны все еще ощущался.

— Приведите заключенную, — приказал он, поднимаясь. — Очень интересно послушать эту девушку. Кстати, я подозреваю, что держать ее под контролем будет не так легко, как предполагает Фрава. Но выбора, у нас, собственно и нет. Либо она и ее дар, либо с нашей властью над империей мы можем попрощаться.

Недовольный ропот прекратился. Никто уже, наверное, и не помнит, когда последний раз Фрава и Гаотона приходили хоть к какому-то согласию. А уж тем более по такому вопросу. Шутка ли — привлечь Воссоздателя в дела арбитров!

Один за другим трое остальных кивнули.

— Значит, так тому и быть, — тихо произнесла Фрава.

<emphasis>День второй</emphasis>

Шай надавила ногтем на один из каменных блоков в кладке стены тюремной камеры. Камень слегка поддался.

Она потерла пыль на пальцах — известняк! Не самый лучший выбор при строительстве темницы. Стена, однако, не была сложена из него целиком, тот лишь проходил небольшой жилой в блоке другой породы.

Шай улыбнулась. Известняк. Эту маленькую жилку так легко не заметить. Значит, теперь, если, конечно, она права, ей удалось обнаружить и опознать все сорок четыре породы, используемые при строительстве каменной стены ямы-камеры, в которой ее держали.

Она присела рядом с кроватью и стала выводить письмена на деревянной ножке, используя вилку, предварительно отогнув в сторону все зубцы, кроме одного, — для письма. Жаль, нет очков: приходится постоянно щуриться.

Воссоздание требовало определенных условий — нужно было знать прошлое предмета, его сущность. Шай была почти готова.

Пламя свечи вдруг случайно выхватило соседние царапины: ими она отмечала дни в заключении. Настроение мгновенно испортилось.

«Время поджимает», — подумала Шай. По ее подсчетам получалось, что публичная казнь — уже завтра!

Один день… Нервы натянуты, как струны. Один день, чтобы закончить печать души и сбежать. И камня души нет — приходится работать на какой-то деревяшке, и не чем-то, а обычной вилкой!

Строители камеры изрядно постарались. Стены сложены из разных пород, с многочисленными вкраплениями и жилами — изучить и воссоздать такое не под силу, наверное, даже Шай.

Мало того, камень специально доставляли из разных каменоломен, каждый со своим прошлым. Воссоздать все это, опираясь лишь на те смешные знания, что у нее были, — гиблое дело. Но даже если вдруг ей каким-то чудом удастся произвести трансформацию стен, наверняка ее могли поджидать еще какие-нибудь ловушки, установленные строителями.

О, Ночи! Во что же она вляпалась?!

Все подготовлено, все письмена написаны. Она взглянула на свою согнутую вилку, отковыряла металлическое покрытие ручки и стала чертить на ней. Ручка теперь выступала не чем иным, как самой печатью души.

«Так не выбраться, — сказала она сама себе. — Нужно придумать что-то еще».

Девушка уже пыталась найти другой выход, проведя шесть дней в поисках — кого бы подкупить, уговорить… может быть, даже подслушать что-нибудь о своей камере. Но, увы, пока ничего…

В этот момент ее раздумья прервал скрип двери — кто-то вошел в подземелье.

Шай мгновенно подскочила, спрятав вилку себе под пояс. Неужели день казни перенесли?

По подземелью раздавался гулкий шум чьих-то шагов. Шай прищурилась, пытаясь разглядеть через щель в люке, кто пришел. Там стоял человек в сопровождении четырех стражников. Тело его было слегка удлиненным — вытянутые пальцы и черты лица.

То был Великий — так называлась раса. Именно они, Великие, правили империей. На нем было сине-зеленое одеяние — признак низшего ранга. По всей видимости, выдержал экзамен на получение чина, но так и не продвинулся вверх по служебной лестнице.

Шай напряглась в ожидании.

Великий слегка наклонился и посмотрел на нее через отверстие в дверце камеры, выждал паузу и подозвал охрану.

— Арбитры желают говорить с тобой, Воссоздатель.

Дверь ее каменной темницы отворилась — они спускают лестницу! Шай слегка отошла, чтобы освободить место.

Терзаемая сомнениями, она стала подниматься. «Если бы я вдруг решила кого-то казнить раньше срока, — размышляла она, — я бы как-нибудь обманула несчастного, чтобы он сам вылез из ямы — без драки». Возможно, так они и подумали, но в цепи не заковали, выводя из подземелья.

Шай осмотрелась, прикинув маршрут: вероятно, ее действительно ведут в покои к арбитрам. Ну что ж, это шанс! Она уже и не надеялась.

Попалась! Как же так получилось… Но уже ничего не изменишь. Обвели вокруг пальца, и не кто иной, а придворный шут. Воспользовался ее доверием и обманул. Он оказался хитрее!

Шут стянул у нее подделку имперского Лунного Скипетра, подменил ею оригинал и был таков.

Ее дядя Вон всегда учил — в жизни обязательно кто-то будет лучше, хитрее. Пускай ты самый-самый, но все равно найдется такой, кто тебя обставит.

«Помни это, — говорил он, — и гордыня никогда тобой не овладеет, не позволит расслабиться».

Шуту она проиграла. Значит, сейчас обязательно выиграет. Горечь заточения отброшена прочь — теперь надо брать быка за рога, во что бы то ни стало.

И ставка ныне — не золото, а жизнь!

Стражников (или, вернее, их народ) называли Бойцами. То есть так нарекли их Великие. Когда-то Бойцы именовали себя Мулла'дель, но эта нация так давно слилась с империей, что слово позабылось.

Они были высокие, крепкие, гибкие. Кожа — бледноватая, волосы — кудрявые, темного, как у Шай, цвета. Правда, у нее они ровные и прямые.

Девушка изо всех сил старалась казаться выше перед такими великанами. Сама Шай — выходец из народа МайПон, люди которого завидным ростом не отличались.

— Эй, ты! — крикнула она старшему среди Бойцов. — Я узнала тебя!

С такой чудной прической шлем, видимо, он носил нечасто. Бойцы были в большом почете у Великих и быстро росли в чинах. Такое продвижение по государственной службе называлось «Возвышение». У этого прямо глаза сверкали! Броня искрилась, словно от мороза. Свое будущее он явно видел только светлым.

— Конь, — продолжала Шай. — Это ты перебросил меня через спину своего коня, когда меня поймали. Хорошее животное, высокое, гуришской породы белоснежного цвета. А ты большой знаток лошадей…

Боец, не отрывая взгляда, тихо, но отчетливо прошептал:

— Какое удовольствие будет прикончить тебя, девка!

«Мило», — подумала Шай, когда они входили в Императорское Крыло дворца. Каменная кладка была изумительна — под стать древнему ламиойскому стилю, а высокие мраморные колонны инкрустированы барельефами.

Между колоннами располагались урны, исполненные в том же стиле; так когда-то делали глиняные и керамические изделия.

Шай вспомнила, что сейчас у власти находятся члены фракции «Наследие», а это значит… Что и император из «Наследия». В эту же фракцию входили пять арбитров, которые, на деле, и управляли империей. В особом почете у членов этой группы были древние культуры, изучение коих они очень уважали. Так, например, их увлечение переросло в то, что часть императорского крыла была исполнена в старинном стиле.

«На днищах тех «древних» урн, — подозревала Шай, — находятся печати души, именно они превращают невзрачную работу в совершеннейшую, великолепную копию».

Да, да — так и есть. Великие, конечно, называли ремесло Шай колдовством и поганью. Нюанс был в том, что запрещалось воссоздавать человека. Вполне разрешалось, даже поощрялось, делать копии предметов быта и искусства; подобная деятельность регулировалась. Переверни такую урну, сними печать со дна — и она превратится в обычную неукрашенную лепнину.

Бойцы повели ее к инкрустированной золотом двери. Пока они открывали, снизу на внутреннем ее обрамлении Шай успела разглядеть печать души — вот почему дверь выглядит как поделка из далекого прошлого.

Стражники завели ее в уютную комнату. А там — все на манер охотничьего домика. «Века эдак пятого, — подумала Шай, — треск теплого очага, небольшие толстые ковры, деревянная мебель в каких-то пятнах…»

Все арбитры — пятеро членов фракции «Наследие» — ожидали внутри. Трое из них — мужчина и две женщины — сидели у камина на стульях с длинными спинками. Еще одна женщина занимала место за столом прямо напротив дверей — Фрава, глава арбитров, важная фигура в империи, влиятельнейший человек после самого императора Ашравана.

В седеющей косе — красные и золотые ленты; роба тоже в золоте. Помимо всего прочего Фрава заведовала сокровищницей Его Величества императора — Императорской Галереей с соседними кабинетами. Шай давно уже мечтала обворовать Фраву.

Перед ее столом стоял Гаотона, старший Великий. Судя по всему, они с ней как раз что-то горячо обсуждали. Когда Шай ввели, он сразу же вытянулся, заложил руки за спину, изображая раздумья. Гаотона среди них — самый старший, и, по слухам, давно утративший всякий авторитет. Говорят, от него отвернулся даже сам император.

С появлением Шай, оба замолчали и пристально взглянули на нее, будто она кошка, которая только что опрокинула дорогую вазу. Шай изо всех сил старалась не щуриться — очков-то нет, ей нужно казаться сильной, насколько это возможно.

Фрава взяла со стола какой-то лист бумаги.

— Ван ШайЛу, список предъявляемых тебе преступлений очень впечатляет…

«Ну и сказала же… В какую игру играет эта женщина? Она что-то от меня хочет, — решила Шай. — Это единственная причина так себя вести. Вот и представился удобный случай».

— Жульничали, выдавали себя за женщину благородного происхождения, — продолжала Фрава, — проникли в Императорскую Галерею с воровскими намерениями, перевоссоздали свою душу и, напоследок, намеревались похитить Скипетр. Ты что, действительно полагала, что эту немудреную подделку символа всей нашей империи мы не отличим?

«И ведь не отличили, — подумала Шай, — если, конечно, Шуту удалось бежать с оригиналом!» Мысль о том, что сейчас в Галерее на месте Лунного Скипетра сияет, окруженная почетом, фальшивка, доставляла Шай превеликое удовольствие.

— И вот еще, — Фрава щелкнула пальцами, и один из Бойцов что-то притащил с другого конца комнаты. Полотно. Стражник положил его на стол. Шедевр, написанный мастером Хан ШуКсен, — «Лилия в весеннем пруду».

— Узнаешь? Это из твоей комнаты в таверне, там мы ее и нашли. Подделка одной из самых знаменитых картин в империи. Оригинал находится в моей собственности. Наши мастера сразу распознали неопытную руку создателя. И неопытную — это еще мягко сказано!

Шай встретилась глазами с женщиной.

— Не расскажешь, зачем ты ее сделала? — спросила Фрава. — Хотела подменить ее и утащить оригинал прямо из моего кабинета в Галерее? Но тебе же нужен был Лунный Скипетр. Вопрос, зачем тебе картина, если ты и так планировали убежать со Скипетром? Что это? Жадность?

— Мой дядя Вон учил меня всегда иметь запасной план — на всякий случай, — сказала Шай. — А будет Скипетр в залах или нет, я не знала.

— Ах, вот как… — по-матерински сказала Фрава. Но в глазах было отвращение вперемешку с брезгливой снисходительностью. — Ты просила, чтобы в твоем деле участвовал арбитр. Преступники часто просят об этом… И мне почему-то захотелось откликнуться на эту просьбу. Интересно знать, зачем ты подделала картину. Неразумное дитя, неужели ты действительно надеялась, что тебя оправдают и отпустят? С такими-то грехами? Положение твое настолько плохо, что ты даже не представляешь. Наше милосердие не так велико, но…

Шай мельком взглянула на остальных арбитров, тех, что сидели у камина. Казалось, что им нет до нее никакого дела. Однако друг с другом они не разговаривали.

«Значит, слушают. Что-то происходит, — думала Шай, — что-то их беспокоит».

Гаотона неподвижно стоял рядом, слегка в сторонке. Лицо не выдавало никаких эмоций.

Фрава смотрела на Шай как недовольный родитель на дитя. Она специально сделала такую многозначительную паузу, чтобы девушка поверила. Поверила в свое освобождение! По их задумке, она теперь должна стать податливой, мягкой — и согласится на все — за свободу.

Значит, шанс действительно есть…

Все, пора брать дело в свои руки.

— Так что вам от меня нужно? — поинтересовалась Шай. — Давайте обсудим, что вы хотите мне предложить.

— Что?! — воскликнула Фрава. — Девочка, ты забыла, тебя вообще-то завтра казнят. Если нам что-то от тебя и нужно, то предложить мы можем тебе только твою жизнь!

— Моя жизнь — это моя жизнь, — ответила Шай, — и так будет все оставшееся мне время.

— Хватит! — перебила ее Фрава. — Ты сидишь в клетке, сделанной специально для таких, как ты. В ее стенах — тридцать разных пород.

— Сорок четыре на самом деле.

Гаотона в удивлении приподнял бровь.

«О, Ночи! Хоть в этом я не ошиблась!»

Шай взглянула на Гаотону.

— Вы что, думали, я песчаника не увижу? Ну, даете! Я же Воссоздатель. Мы изучаем породы камней еще на первом году обучения. Камушек, кстати, с карьера Лайо.

Фрава хотела было сказать что-то, приоткрыв рот в легкой улыбке.

— И да, я знаю, что позади камней есть еще металлические пластины из ралькалеста, который воссозданию не поддается, — продолжала Шай вслепую. — Стена — это так себе задачка, потянуть время, пока Воссоздатель ее решает. Понятно, что ваша клетка не из известняка и ему подобного материла, который отковырял и свободен, даже мучиться с воссозданием не надо. Стенки вы, конечно, сделали, но, чтобы уж наверняка, заблокировали выходы ралькалестом.

Фрава сжала губы.

— Правда… ралькалест тоже не идеален, — продолжила Шай, — металл слабый. Решетка наверху, конечно, крепкая — не выбраться, но пластины довольно хрупкие. Вы слышали что-нибудь об антраците?

Фрава нахмурилась.

— Это камень, который горит, — ответил Гаотона.

— А вы мне дали свечу, — произнесла Шай и нырнула рукой за пояс, за спину. Она швырнула на стол грубую деревяшку — печать души! — Я просто могла поработать со стеной, убедить камни, что они — антрациты. Не так уж это и трудно, зная, что пород в стене — сорок четыре. А горят антрациты хорошо, их жар растопил бы ваши пластины.

Шай резко метнулась на стул и села, откинувшись на спинку. Она слышала, как сзади тихо прорычал стражник. Фрава еще сильней сжала губы — в тончайшую линию и… промолчала.

Шай позволила себе расслабиться, глубоко вздохнула и тихо поблагодарила Неведомого Бога.

О, Ночи! Они верят ее болтовне! Она очень боялась, что окажись среди них хоть кто-то мало-мальски разбирающийся в воссоздании, и ее вранью тут же настал бы конец.

— Я хотела бежать этой ночью, — продолжила Шай, — подозреваю, что если вы обратились к такой еретичке, как я, то дело важное. Итак, еще раз, что у вас есть мне предложить?

— Я все еще могу казнить тебя, — сказала Фрава. — Прямо сейчас. Здесь.

— Но вы ведь не сделаете этого, так ведь?

Фрава стиснула зубы.

— Я же говорил, что она тот еще орешек, — обратился Гаотона к Фраве.

Шай уже заметила, что произвела на него впечатление. Но вот его глаза… В них будто было горе! Но горе ли? О, этого старика не так-то легко прочитать, он словно книга на языке свордиш.

Тем временем Фрава поманила кого-то пальцем. Появился слуга и вынес небольшую коробочку, замотанную в тряпку. Шай задержала дыхание.

Слуга отжал фиксаторы и открыл крышку. Внутренняя часть коробочки была обита тканью, а внутри — пять небольших выемок, туда можно класть печати души.

Печать представляла собой вытянутое каменное изделие размером с большой палец. Сверху лежала маленькая книга в кожаном переплете, вся затертая из-за постоянного использования. От нее шел слабый запах, такой родной для Шай…

Печати, лежавшие в коробке, не совсем простые. Знаки сущности! Сильнейшие среди всех печатей души.

Они работали непосредственно с личностью, могли на короткое время переписать характер человека, его биографию, его душу. Каждую печать требовалось индивидуально настраивать на конкретного человека. И все пять в коробке были настроены на Шай.

— Пять печатей — пять душ, — продолжала Фрава. — Это незаконное страшное колдовство. Вечером они должны быть уничтожены. Пускай ты бы убежала сегодня… но этих печатей уже никогда бы не увидела. Сколько требуется сделать, скажем, одну?

— Годы… — прошептала Шай.

Других копий у нее нет. Все необходимые заметки и рисунки хранить — пускай даже в тайниках — слишком опасно. Ведь любой желающий может покопаться в ее душе и все про нее узнать.

Шай всегда держала их при себе. И как только выпустила — отобрали!

— Вот это… мы тебе и предложим за работу, — Фрава произнесла с таким брезгливым выражением, будто перед ней поставили тарелку с какой-то гадкой слизью и гнилым мясом.

— Согласна.

Фрава кивнула. Слуга захлопнул коробочку.

— А теперь позволь мне показать, что от тебя требуется.

Раньше Шай и помыслить не могла о встрече с императором, не говоря уже о том, чтобы ткнуть в него пальцем.

Ашраван. Император Восьмидесяти Солнц, сорок девятый правитель Империи Роз — на ее тычок никак не отреагировал.

Его взгляд был устремлен в никуда, и хотя пухлые розовые щеки лучились здоровьем, выражение лица его оставалось совершенно безжизненным.

— Что с ним случилось? — спросила Шай, вставая с кровати императора. Кровать была выполнена в древнем ламиойском стиле с изголовьем в виде феникса, устремившегося к небу.

Девушка уже видела эскиз такого изголовья в одной из книг; вероятно, он и стал источником для воссоздания.

— Убийцы, — произнес арбитр Гаотона. Он стоял по другую сторону кровати вместе с двумя лекарями.

Из Бойцов только капитану Зу было позволено войти.

— Они ворвались две ночи назад и напали на императора и его жену. Она была убита, а император получил арбалетный болт в голову.

— Знаете, — заметила Шай, — с учетом того, что стреляли в голову, он выглядит очень и очень неплохо.

— Ты знакома с запечатыванием? — спросил Гаотона.

— Не особо, — ответила Шай. Ее народ называл это воссозданием плоти. С его помощью целитель с исключительными навыками мог воссоздать тело, удаляя раны и шрамы, но для этого были необходимы опыт и годы мастерства.

Воссоздатель должен был знать каждое сухожилие, каждую вену и мышцу для того, чтобы правильно исцелить.

Запечатывание было одной из немногих отраслей воссоздания, которую Шай изучила лишь поверхностно.

Сделаешь обычную подделку не так — ничего страшного, создашь произведение, не имеющее особой художественной ценности. Неправильно проведешь воссоздание плоти — погибнет человек.

— Наши мастера по запечатыванию — лучшие в мире, — произнесла Фрава. Она прошлась у изножья кровати, заложив руки за спину. — Как только все закончилось, мы тут же вызвали врачевателей. Они, конечно, залечили рану на голове, но…

— Но не рассудок? — спросила Шай, проводя рукой перед его глазами. — Получается, не так уж хорошо они его и вылечили.

Один из докторов, маленький человечек с большими оттопыренными ушами, кашлянул. Они торчали, словно оконные ставни в погожий день.

— Запечатывание лечит тело, но не душу. Это все равно, что красиво переплести истлевшую книгу. Да, она будет как новенькая, но вот слов… слов в ней уже не будет. Да, у императора сейчас здоровый мозг, но он — пуст!

— Да уж, — произнесла Шай. — Вы выяснили, кто подослал убийц?

Пять арбитров обменялись взглядами. Да, они знали.

— Мы не уверены, — сказал Гаотона.

— В смысле, — добавила Шай, — вы знаете, но у вас недостаточно доказательств для обвинения. Одна из дворцовых фракций, полагаю?

Гаотона вздохнул:

— Фракция «Триумф».

Шай тихонько присвистнула. В принципе, логично. Если император умрет, то у фракции «Триумф» будут хорошие шансы посадить на трон своего преемника.

В свои сорок император Ашраван был все еще молод по меркам Великих. Предполагалось, что он будет править и следующие пятьдесят лет.

Если император сменится, то присутствующие в комнате пять арбитров утратят свое положение, что, согласно нерушимым правилам империи, станет существенным ударом по их статусу.

Одни из самых могущественных людей мира превратятся в слабейшую из восьмидесяти фракций империи.

— Убийцы уничтожены, — продолжала Фрава, — «Триумф» еще в догадках, удалось ли покушение. От тебя требуется создать новую душу императора, — она вздохнула, — воссозданием.

«Они точно не в себе, — подумала Шай. — Даже собственную душу переделать — задача не из легких. И это при том, что воссоздание в таком случае не с нуля».

Они даже не представляют, о чем просят. Хотя все логично. Они же презирают воссоздание… по крайней мере, так говорят.

Получается, эти люди спокойно ходят по воссозданному полу, спокойно смотрят на вазы-подделки. Да что говорить, даже своим эскулапам разрешили залатать тело императора! Но они никогда не назовут это воссозданием.

Другое дело — воссоздание души, что, по их мнению, колдовство и чертовщина.

А значит, надежда у них теперь только на Шай. Во всем государстве не сыщется ни одного умельца, кто смог бы воссоздать душу. Не под силу это, скорее всего, и ей.

— Ты сможешь сделать это? — спросил Гаотона.

«Понятия не имею», — подумала Шай.

— Да, — промолвила она вслух.

— Воссоздание должно быть точным, — строго сказала Фрава.

— Если у наших врагов появится хоть малейшее подозрение, что с императором что-то не то… они не заставят себя ждать. Поэтому он должен вести себя естественно и логично.

— Если сказала — сделаю, — ответила Шай. — Но предупреждаю — это невероятно сложно. Мне нужно знать о нем все, любые сведения из его жизни. Во-первых, официальные хроники, правда, они слишком сухи. Во-вторых, мне нужно будет хорошенько расспросить всех, кто общался с ним непосредственно: слуг, друзей, членов семьи. Он, случаем, личный дневник не вел?

— Вел, — ответил Гаотона.

— Прекрасно.

— Все эти документы запечатаны! — возразил один их арбитров. — Император велел их уничтожить…

Все резко обернулись на говорящего: он нервно сглотнул и потупил взгляд.

— У тебя будет все, что попросишь, — сказала Фрава.

— Мне также нужен будет кто-то, — продолжила говорить Шай, — на ком бы я могла проверять свои идеи по воссозданию. Это должен быть Великий, мужчина, который постоянно был рядом с императором и очень хорошо его знал. Так я смогу конкретнее определиться с его характером и проверить, все ли правильно у меня получается.

О, Ночи! Определиться с характером — это вторично. Сначала нужно изготовить печать, что и так занимало… Это и будет первым шагом. Шай не была уверена, что справится даже с этим.

— И, конечно, мне понадобится камень души.

Фрава взглянула на Шай, скрестив руки на груди.

— Вы же не думаете, что я смогу все это сделать без камня души, — сухо сказала Шай. — Нет, я, конечно, могу вырезать печать из дерева, но то, что вы просите, является исключительно трудной задачей. Камни душ. Много.

— Так и быть, — согласилась Фрава. — Но все три месяца за тобой будут следить. Пристально.

— Три месяца? — воскликнула Шай. — Думаю, на это уйдет как минимум два года.

— У тебя есть сто дней, — ответила Фрава. — Хотя нет… Уже девяносто восемь.

Невозможно.

— Официально отсутствие императора эти два дня будет объясняться тем, что он в трауре после смерти жены, — добавила одна из присутствующих арбитров.

— Фракция «Триумф» подумает, что мы пытаемся выиграть время после кончины императора. Когда сто дней траура подойдут к концу, они потребуют, чтобы Ашраван показался перед подданными. И если он этого не сделает, то нам конец.

Как и тебе, говорил ее тон.

— Мне понадобится золото, — сказала Шай. — Возьмите сумму, которую планировали заплатить, и удвойте ее. Из этой страны я уеду богатой.

— Хорошо, — согласилась Фрава.

«Слишком просто, — подумала Шай. — Восхитительно. Они собираются убить меня, когда дело будет сделано».

Отлично, у нее осталось девяносто восемь дней, чтобы выбраться отсюда.

— Принесите записи, — произнесла она вслух. — Еще мне понадобится место для работы, куча материалов, и да, верните мои вещи.

Она подняла палец прежде, чем они успели возразить.

— Я не прошу свои знаки сущности, но верните все остальное. Я не собираюсь три месяца ходить в той же одежде, которую носила в темнице. И пусть мне немедленно притащат ванну.

<emphasis>День третий</emphasis>

На следующий день в дверь Шай — помывшейся, наевшейся и впервые со дня своей поимки хорошо отдохнувшей — постучались. Они выделили ей комнату — крошечную, наверное, самую мрачную во всем дворце, с едва уловимым запахом плесени.

На ночь к Шай по-прежнему были приставлены стражники, и если она правильно помнила планировку огромного дворца, то находилась в наименее посещаемом крыле, которое в основном использовалось в качестве хранилища.

Все же это было лучше, чем камера. Немного.

Стук оторвал Шай от изучения старого кедрового стола, который последний раз видел скатерть, наверное, еще до ее рождения.

Один из охранников открыл дверь, впуская престарелого Гаотону. В руках тот нес шкатулку — две пяди[1] в длину и несколько дюймов[2] в высоту.

Шай бросилась навстречу под недобрым взглядом капитана Зу, который стоял рядом с арбитром.

— Держись подальше от его светлости, — рявкнул Зу.

— И что ты мне сделаешь? — спросила она, забирая шкатулку. — Прирежешь?

— Когда-нибудь я с превеликим удовольствием…

— Да-да, конечно, — сказала Шай, прошла к столу и открыла шкатулку. Внутри лежали восемнадцать печатей души. Верхние площадки печатей — гладкие, без всякой гравировки. Девушка просто не могла не взять одну из них; достала и принялась внимательно рассматривать на расстоянии вытянутой руки.

Ей вернули очки, так что теперь уже не было необходимости щуриться.

Одежду она тоже надела гораздо более удобную для работы, чем то потрепанное платье. На ней была обычная красная юбка чуть ниже колена и блузка на пуговицах. Великие наверняка бы сказали, что она выглядит старомодно. Неудивительно, ведь сейчас у них в моде робы и накидки древнего стиля.

Шай считала такой фасон скукотищей. Под блузкой она носила плотную хлопковую сорочку, а под юбкой были леггинсы. Трудно угадать, когда возникнет необходимость избавиться от верхней одежды — для маскировки.

— Хороший камень, — сказала Шай о печати. Она достала одно из своих зубил, кончик которого был толщиной с булавочную головку, и принялась скрести им булыжник. Качественный!

Он хорошо поддавался инструменту: резьба шла легко и точно. Камень души — мягкий, как мел, но при этом совсем не крошится, и изображение на нем отчетливое. Затем готовый рисунок печати обжигают на огне, после чего камень души становится твердый как кварц.

Печать можно было сделать лучше, вырезая ее из самого кристалла, что было невероятно сложно.

Также ей дали и яркие красные чернила, добываемые из осьминогов. В полученную жидкость добавляли немного воска. По идее, в таком деле можно использовать любой натуральный краситель, однако красители животного происхождения подходили для дел восстановления гораздо лучше, чем растительного.

— Ты что, успела стащить урну из коридора? — нахмурившись, спросил Гаотона, заметив сосуд в углу комнатки.

Шай действительно прихватила урну на пути обратно, после ванны. Охранник было воспрепятствовал, но она заговорила ему зубы. Сейчас он стоял, сильно покраснев.

— Мне было очень интересно узнать уровень ваших Воссоздателей, — произнесла Шай. Она отложила инструменты и положила урну на бок. На глиняном дне отчетливо виднелся красный символ.

Знак воссоздающего легко заметить. Интересно, что печать не ставилась на поверхность материала, но была прямо внутри него, как оттиск, отчего получался рельефный рисунок из красных желобков. Края такого вдавленного клейма (тоже красные) слегка приподнимались над всем рисунком.

По стилю исполнения печати можно было многое понять о характере Воссоздателя. Конкретно этот мастер, судя по метке, был лишен фантазии и не отличался большим своеобразием. В нем не было ни капли творчества, не в пример изысканной, виртуозно сделанной вазе, которую он копировал.

До Шай доходили слухи, что фракция «Наследие» поставила искусство на поток. Как на башмачной фабрике стояли ряды Воссоздателей-недоучек и мастерили произведения искусства.

— У нас не Воссоздатели, — ответил Гаотона. — Мы используем другое слово. Они Запечатыватели.

— То же самое.

— Да, но они не вторгаются в людские души, — очень серьезно ответил Гаотона. — Еще одно отличие: мы делаем копии, таким образом отдавая дань прошлому. Мы никого этим не собираемся дурачить, обманывать. Благодаря нашей деятельности люди чтут и понимают свою историю. Шай подняла бровь. Взяв в руки молот с зубилом, она поставила инструмент под углом, вдоль стенки углубления и нанесла удар.

Штамп поддался не сразу — сидел достаточно прочно, — но удар все-таки выдавил его. Печать вылетела, а желобки исчезли. Сама же метка вдруг стала обычной краской и утратила свою преобразующую силу.

Урна тут же потеряла форму и цвет, став обычного серого цвета. Печать не просто меняла форму объекта, то, как он выглядел; но и полностью переписывала его историю. Без клейма урна превратилась в жалкое зрелище.

Мастера, делавшего ее, совершенно не волновало, как она будет выглядеть. Скорей всего, он просто знал, что она, как болванка, пойдет на воссоздание.

Шай покачала головой и вернулась к работе над неоконченной печатью души. Эта была не для императора (Шай даже близко не была готова к такому), просто резьба помогала ей думать.

Гаотона жестом приказал стражникам выйти, всем, кроме Зу, который остался при арбитре.

— А ты та еще загадка, Воссоздатель, — произнес Гаотона, когда двое стражников вышли, закрыв за собой дверь. Он расположился на одном из двух шатких деревянных стульев.

Стулья, наряду с трухлявой кроватью, древним столом и сундуком с вещами Шай, дополняли интерьер комнаты. Рама единственного окна была перекошена, впуская внутрь воздух, даже стены были все в трещинах.

— Загадка? — спросила Шай, поднимая печать и внимательно приглядываясь к своей работе. — И в чем же она?

— Ты — Воссоздатель. Значит, тебя нельзя оставлять без надзора, иначе ты сбежишь, как только убедишься, что это возможно.

— Так оставьте стражников со мной, — вымолвила Шай, продолжая заниматься резьбой.

— Ты, конечно, извини, — продолжал Гаотона, — но я сомневаюсь, что у тебя уйдет много времени на то, чтобы запугать, подкупить или найти, чем их шантажировать.

Зу напрягся.

— Я не хотел оскорбить вас, капитан, — сказал Гаотона. — Я уверен в ваших людях, но перед нами искусная лгунья, мошенница и воровка. Ваши лучшие воины, в конечном счете, станут марионетками в ее руках.

— Спасибо, — поблагодарила Шай.

— Это вовсе не комплимент. Ты же портишь все, к чему прикоснешься. Тебя нельзя оставить под присмотром простых смертных даже на день. Хотя, судя по слухам, ты можешь заговорить даже самих богов.

Она продолжала работать.

— И в кандалы тебя не заковать — выберешься, — мягко произнес Гаотона. — Так уж получается, что мы дали тебе камень души для работы над нашей… проблемой. А с его помощью ты легко превратишь цепи в обычное мыло и сбежишь, посмеявшись над нашей глупостью.

Теперь понятно — он совершенно не смыслит в воссоздании. Конечный продукт воссоздания всегда должен быть правдоподобен — иначе трансформация не произойдет. Оковы из мыла — это даже не смешно, кто станет делать такие?

Она же могла поступить несколько иначе. Например, попытаться понять происхождение цепей, их состав — а затем переписать либо первое, либо второе. Могла изменить историю цепи: сделать одно звено с браком, а затем попытаться как-нибудь использовать его, чтобы выбраться.

Не нужно даже знать точное прошлое предмета, удрать все равно бы получилось. Даже самая обычная печать в состоянии на короткое время трансформировать цепь. Останется только успеть разнести бракованное звено молотком.

Правда, они могли сделать цепь из ралькалеста, а он не поддается воссозданию, но и это только лишь отсрочило бы побег.

Время есть, камень души тоже, значит, путь к спасению найдется. Например, она могла бы слегка трансформировать стену, добавив в ее структуру какие-нибудь трещины, а затем просто вырвать цепь.

Можно было переделать потолок — расшатать в нем какой-нибудь блок, он бы рухнул и разбил бы хрупкие ралькалестовые цепи.

Правда, к таким крайним мерам она бы прибегла в случае только острой необходимости.

— Не вижу повода для беспокойства, — сказала Шай, продолжая трудиться, — работа мне эта очень интересна. К тому же, за нее было обещано золото. Поэтому убегать я не собираюсь. И не забывайте, я всегда могла бы сбежать из темницы.

— Ах, да, конечно, — изрек Гаотона, — ты бы переделала стенки камеры и сбежала. Утоли мое любопытство, скажи, ты хоть когда-нибудь изучала антрацит? Ну, то есть камень, в который ты собиралась превратить стены. Насколько я помню, их не так-то легко поджечь.

А он хорошо соображает, и очень зря остальные не считаются с его мнением.

Поджечь антрацит свечой — невероятно трудно. В теории камень возгорался при определенной температуре, но вот на деле довести целый блок камня свечкой до температуры горения — очень и очень проблематично.

— Ну и что, я могла бы воссоздать необходимые условия, какую-то часть камней обернуть в уголь, разломала бы кровать — вот и дрова.

— И все это — без печи? — удивленно спросил Гаотона, — без мехов? Но это не важно. То есть ты бы находилась в камере с пылающими стенами? Да там температура была бы более двух тысяч градусов. Ты бы просто задохнулась внутри такой жаровни. Ах, ну да! Ты бы, конечно, взяла бы постельное белье и сделала из него какой-нибудь плохой тепло-проводник, скажем, стекло, да? Смастерила бы из него эдакий щит и выждала бы, когда все закончится?

Шай сосредоточенно продолжала резать. Он сказал это так, будто…

Конечно, он прекрасно понимал, что ничего этого она бы не сделала. Большинство Великих совершенно не соображали в воссоздании, и он в том числе. Однако его знаний вполне хватило понять, что таким способом она бы не смогла ускользнуть. Как и не смогла бы превратить постельное тряпье в стекло.

Более того! Просто взять и обратить всю стену в камень какого-нибудь другого вида — задача архисложная.

Пришлось бы менять слишком много деталей. Например, переписывать историю камней так, словно неподалеку от каменоломен добывали и антрацит. И будто бы кто-то что-то перепутал и завез по ошибке породу не с каменного рудника, а с антрацитового!

В таком деле — это слишком серьезные изменения, практически невозможные. Особенно учитывая, что она совсем не знала никаких деталей о настоящих, реальных, каменоломнях.

Правдоподобность — вот что было ключевым условием при воссоздании, будь оно магическим или нет. В народе, конечно, ходили слухи, что Воссоздатели переделывают свинец в золото, однако реальность такова, что сделать из золота свинец гораздо проще.

Придумать историю для слитка золота, в который кто-то где-то подмешал свинец… Ну, это была бы правдоподобная ложь. Но обратное будет так невероятно, что печать для подобной трансформации долго не протянет.

— Вы впечатлили меня, ваша светлость, — наконец ответила Шай. — Рассуждаете прям как Воссоздатель.

Гаотона помрачнел.

— Это был комплимент, — заметила она.

— Я ценю правду, юная леди. Не подделки, — он одарил ее взглядом разочарованного дедушки. — Я видел одну из твоих работ. Та поддельная картина, которую ты создала… она замечательна и, тем не менее, создана во имя выгоды. Какие чудесные работы ты могла бы сотворить, если бы посвятила себя стараниям и красоте, а не богатству и обману?

— То, что я делаю, — великое искусство.

— Нет. Ты копируешь великое искусство других. То, что делаешь ты, технически великолепно, но полностью лишено души.

Шай чуть не выпустила зубило, ее руки напряглись. Как он посмел? Одно дело — угрожать ее жизни, но оскорблять ее искусство? Это ставило ее в один ряд с теми… с теми Воссоздателями-недоучками, штампующими урну за урной.

Она с трудом успокоилась и выдавила улыбку. Тетушка Сол однажды сказала, что худшие оскорбления нужно встречать улыбкой и огрызаться на самые незначительные. Тогда ни один человек не догадается, что у тебя на сердце.

— Так как вы собираетесь держать меня под контролем? — спросила она. — Мы с вами выяснили, что я подлая мерзавка и не могу слоняться по коридорам дворца. В то же время вы не можете связать меня, как и не можете доверить мою охрану своим людям.

— Ну, — вымолвил Гаотона, — по возможности я буду лично следить за твоей работой.

Она бы предпочла Фраву — казалось, той легче манипулировать, но и это было приемлемо.

— Как пожелаете, — сказала Шай. — Но в большинстве своем моя работа будет скучной для того, кто не разбирается в воссоздании.

— Я здесь не для веселья, — ответил Гаотона. Он жестом подозвал капитана Зу. — Я всегда буду приходить в сопровождении капитана. Он единственный из Бойцов, осведомленный о ране императора… и о наших планах в отношении тебя. Остальные охранники будут присматривать за тобой в течение дня. Только посмей заговорить с ними о своей работе. Я не допущу никаких слухов о происходящем.

— Можете не волноваться, ни с кем разговаривать я не собираюсь, — честно сказала Шай — Чем больше народу знает о задуманном воссоздании, тем скорее оно не удастся.

«Более того, — подумала она, — стоит мне заговорить с любым охранником, как его тут же казнят — чтобы не разболтал лишнего».

Не то, чтобы она сильно любила Бойцов; просто империю она любила еще меньше. А Бойцы, они те же рабы. Да и не очень хотелось, чтобы кого-то убивали просто так.

— Вот и отлично, — выговорил Гаотона. — Кстати, за дверью ждет еще одна небольшая гарантия того, что ты никуда не убежишь. Прошу Вас, капитан, заводите.

Зу открыл дверь. Среди охраны кто-то стоял — в плаще и с накинутым капюшоном. Он грациозно прошел в комнату, однако в его движениях было что-то фальшивое, неестественное. Зу закрыл дверь, и незнакомец откинул капюшон. Глаза у него были красные, а кожа на лице — молочно-белая.

Шай зашипела:

— И вы еще смеете утверждать, что мое ремесло — грязное колдовство?

Гаотона не обратил на восклицания Шай ни малейшего внимания. Он поднялся и поприветствовал вошедшего:

— Скажи ей.

Незнакомец провел по двери длинными тонкими пальцами, изучая каждую деталь.

— Вот здесь я поставлю руну, — произнес он с акцентом. — Стоит ей покинуть комнату или вдруг трансформировать дверь или руну — я мгновенно об этом узнаю. А мои «собачки» тут же начнут погоню.

Шай вздрогнула. Она взглянула на Гаотону пылающим взглядом:

— Это же Клеймящий Кровью! И вы привели его в свой дворец?

— Он себя хорошо проявил, и мы его очень ценим, — объяснил Гаотона. — Он предан, надежен и главное — эффективен. Понимаешь ли, порой приходится обращаться к злу, особенно если нужно сдержать еще большее зло.

Девушка вновь тихо зашипела, когда Клеймящщий достал что-то из-за пазухи. Печать души! Костяная и грубо выполненная. Значит, и его «собачки» — человеческие жизни — воссозданные из костей усопших!

Клеймящий взглянул на нее.

Шай в ужасе отступила.

— Вы не посмеете!

Зу схватил ее за руки. О, Ночи, как он силен! Шай запаниковала. О, если б только у нее были знаки сущности, если бы только…! С их помощью она бы им устроила! Она бы высвободилась и бежала, бежала, бежала…

Зу сделал ей надрез вдоль руки. Шай едва почувствовала боль, но продолжала вырываться.

Клеймящий подошел и своим страшным инструментом провел по крови в ране, развернулся и приложил печать прямо в центр двери.

Метка в форме глаза слабо засветилась красным огоньком.

В этот же момент Шай ощутила резкую боль на месте пореза…

Она вскрикнула, широко раскрыв глаза. Никто и никогда не посмел бы сотворить с ней такое. Лучше бы ее убили! Лучше бы убили…

«А ну возьми себя в руки, — приказала девушка самой себе. — Будь той, кто может все это вынести…»

Она глубоко вздохнула. И стала другой Шай — сильной. Это называется «имитация» — грубое воссоздание, можно сказать — психологический трюк. Она пыталась представить, будто всегда была выдержанной и спокойной. И это помогло.

Шай все-таки вырвалась из хватки Зу, а затем взяла платок, протянутый Гаотоной. Она бросила гневный взгляд на Клеймящего. Боль уже почти прошла.

Он улыбнулся. Губы его были бледно-белые, полупрозрачные, как кожица личинки. Кивнув Гаотоне, он набросил капюшон и вышел из комнаты, закрывая за собой дверь.

Шай с трудом восстановила дыхание, успокаивая себя. В работе Клеймящих не было никакого изящества и тонкости. Все это им чуждо. Ни умения, ни мастерства — только обман, только кровь!

Зато эффективно. Если Шай попытается бежать — он сразу узнает об этом. Ведь дверь запечатана кровью, а метка настроена на нее. Это означало, что его собачки-скелеты настигнут Шай где бы то ни было, попробуй она бежать.

Гаотона поудобнее устроился в кресле:

— Надеюсь, ты понимаешь, что с тобой будет, если ты вдруг решишься убежать?

Она со злостью посмотрела на него.

— Теперь видишь, насколько критическая наша ситуация, — мягко сказал он, сложив пальцы в замок. — Если попытаешься бежать, мы отдадим тебя Клеймящему. А твои кости станут его очередной собачкой. Кстати, это условие было его единственной просьбой за свою работу. Приступай к делу, Воссоздатель. Сделай все хорошо и избежишь этой участи.

<emphasis>День пятый</emphasis>

Она работала.

Шай начала копаться в отчетах о жизни императора.

Мало кто понимал, что воссоздание требовало серьезного штудирования и изучения материала. Любой желающий мог бы освоить это искусство; единственное, что требовалось, — твердая рука и внимание к деталям. А также готовность тратить недели, месяцы, даже годы для подготовки идеальной печати души.

У Шай было менее ста дней.

Она второпях читала под прессом времени: биографию за биографией без сна и отдыха, постоянно что-то выписывая. Она совсем не верила, что сможет выполнить свое задание.

Создать правдоподобно воссозданную душу другого человека, особенно за столь короткое время, было просто невозможно.

К сожалению, Шай приходилось изображать кипучую деятельность. Сама же она готовила побег.

Из комнаты ее не выпускали.

Справлять естественную нужду приходилось в горшок. Иногда приносили бадью с теплой водой — помыться, и сменную одежду.

Она все время была под присмотром, даже принимая ванну.

Клеймящий Кровью приходил каждый день, чтобы обновить печать на двери. И каждый такой раз требовал крови Шай. Вскоре ее руки покрылись мелкими порезами.

Все это время заходил Гаотона.

Пожилой арбитр внимательно наблюдал за ее чтением предосудительным взглядом, но без ненависти.

Шай постоянно думала о способах побега. Во время таких размышлений одно она поняла точно: чтобы бежать, ей придется каким-то образом повлиять на него, попытаться им манипулировать.

<emphasis>День двенадцатый</emphasis>

Шай вдавила печать в столешницу.

Клеймо вошло в материал плавно, как и всегда. Оттиск от печати души осязаем, и не важно, на какой материал ставится. Девушка повернула штамп вполоборота. Любопытно, что краска совсем не размазывается, но почему — Шай не знала.

Как-то один из наставников объяснил ей, что печать не мажет потому, что там, в глубине материала, она соприкасается уже не просто с предметом, а с его душой.

Шай отвела штамп от поверхности стола: на нем остался ярко-красный след, как будто в этом месте, на дереве, резьба была всегда.

В тот же миг затертый, безыскусный, неполированный кедровый стол вдруг превратился в изящный, ухоженный, с нанесенной на него патиной теплого цвета, отражающей огонь стоявших перед ней свечей.

Шай провела пальцами по поверхности стола — мягкой и приятной на ощупь. Бортики и ножки покрылись искусной резьбой с вкраплениями серебра.

Гаотона, до этого читавший, выпрямился. Зу, увидевший воссоздание, беспокойно заерзал.

— Это еще что? — требовательно спросил Гаотона.

— У меня от него занозы, — ответила Шай, удобнее усаживаясь на стуле. Тот весь заскрипел. «Ну что ж, он следующий», — подумала девушка.

Гаотона подошел к столу, потрогал его, будто не веря, что перед ним не иллюзия, а настоящая мебель. Реальная! Стол подобного изящества теперь совсем не вписывался в унылую обстановку комнаты.

— И ты на это потратила время?

— Мне так лучше думается.

— Ты делом занимайся! — воскликнул Гаотона. — Такое легкомыслие не лезет уже ни в какие рамки. Империя в опасности!

«О, нет, — подумала Шай. — Не империя, а ваше правление в ней!»

Прошло уже одиннадцать дней, а она все никак не могла найти подход к Гаотоне. Ничего, за что можно было бы зацепиться.

— Я работаю над вашей проблемой, Гаотона, — сказала она. — И она, скажу вам, далеко не из легких.

— А столик заменить, напротив, легко и просто?

— Конечно! — парировала Шай. — Тут работы всего-ничего, пустяки: переписать историю стола так, будто бы за ним ухаживали и периодически обновляли.

Гаотона слегка замялся, а затем присел на колени, осматривая стол.

— Все эти резные узоры, инкрустация… изначально ничего такого не было.

— Я добавила немного деталей.

Признаться, Шай не знала, получилась ли трансформация полностью. Вполне вероятно, что через пару минут печать развеется, а стол опять станет прежним. И все же она полагала, что угадала прошлое предмета достаточно неплохо. Когда-то Шай читала про разные дворцовые подарки: откуда, кому, куда…

«Конкретно этот стол, — думала она, — наверняка был подарком из далекого Свордена предшественнику Ашравана. Отношения со Сворденом потом испортились, стол убрали и забыли».

— Я не узнаю его, — выговорил Гаотона, продолжая рассматривать предмет.

— И не должны.

— Я очень долго изучал древнее искусство, — ответил он. — Это какой период, династия Виварэ?

— Нет.

— Копия работ Шамрава?

— Нет.

— Тогда что это?

— Ничего, — раздраженно произнесла Шай. — Это совсем не копия. Все тот же стол, просто лучше.

Подобное улучшение предмета считалось хорошим тоном в искусстве воссоздания, люди обычно хорошо принимали подделку, ведь она была как-никак лучше оригинала.

Гаотона поднялся со слегка озадаченным взглядом. «Он, наверное, опять думает, что мой талант растрачивается понапрасну», — подумала Шай раздосадованно. Она отодвинула пачку бумаг — всевозможные записи об императоре и его жизни.

Их принесли по ее просьбе. Все, что записано со слов придворной челяди. Шай не могла обойтись только официальными летописями. Ей нужна была правда и реальность, а не сухие строчки из хроник.

Гаотона вернулся на стул.

— Честно говоря, не понимаю, как такая работа может считаться пустячной. Я, конечно, осознаю, что переделать стол в разы проще, чем сделать то, что мы у тебя попросили. Но все же и то, и другое кажется мне непостижимым.

— Переделать душу человека — гораздо сложнее.

— Теоретически я, конечно, это понимаю. Но вот практически, в чем разница? Девушка посмотрела на него. Он хочет разузнать побольше о воссоздании. «Так он сможет лучше понять, насколько хорошо я готова к побегу». Конечно, он прекрасно понимал, что Шай постарается выскользнуть. Теперь они оба притворяются, что ничего не знают о замыслах друг друга.

— Хорошо, — сказала Шай. Она встала и подошла к стене. — Поговорим о воссоздании. Стены той камеры, в которой вы меня держали, выложены из сорока четырех разных пород. Все это для того, чтобы занять меня на максимально возможное время. То есть, чтобы убежать, мне пришлось бы придумать прошлое каждому блоку. Зачем мне придумывать прошлое камней?

— Затем, чтобы провести воссоздание стены и сбежать. Это же понятно.

— Хорошо. Но зачем переписывать историю именно каждого блока? — спросила она. — Ведь можно заменить один блок или несколько. Сделать потом какой-нибудь туннель или проход и удрать?

— Я… — он нахмурился. — Я не знаю.

Шай провела рукой по внешней стене комнаты. Покрашено… правда краска кое-где уже отходит. Отчетливо чувствовались отдельные блоки в стене.

— Все вещи пребывают в трех плоскостях, Гаотона: в физической, ментальной и духовной. Физическая ипостась — это то, что мы видим и чувствуем; это сам предмет, тот, что перед нами. Ментальная — это то, как мы воспринимаем объект, что мы думаем о нем, и то, что он думает о себе. А духовная плоскость — это душа объекта, сама его сущность. Это то, как этот предмет связан с другими предметами и людьми его окружающими.

— Так, постой, — вымолвил Гаотона, — я не верю в эти языческие байки.

— Да, конечно, вы служите солнцу, — ответила Шай, с трудом подавляя насмешливость в голосе. — Ой, нет, восьмидесяти солнцам. И несмотря на то, что все они похожи друг на друга как две капли воды, вы продолжаете верить, что каждый день восходит новое… В любом случае, вы попросили рассказать о воссоздании и объяснить, почему так трудно сделать императору новую душу. Так вот, все дело — в этих трех плоскостях.

— Ну, хорошо. Продолжай.

— Итак. Если предмет существует как единое целое достаточно продолжительное время и таковым воспринимается окружающими тоже долгое время, то такой предмет все сильней и сильней воспринимает сам себя как единое целое. Например, стол — он состоит из разных деревянных частей — но воспринимаем ли мы его как набор частей? Нет. Мы воспринимаем его как единое целое.

— Таким образом, чтобы воссоздать стол, мне нужно представить его целостным. Аналогично со стеной. Стена в моей камере существует уже давно, а потому ощущает себя тоже как единое. Я могла бы попытаться поработать с отдельными блоками — возможно, они все еще воспринимают себя отдельно от стены, но это очень трудно, стена бы не позволила. Ведь сама она действует уже как целое.

— Сама стена, — монотонно повторил Гаотона, — действует как целое…

— Именно.

— Ты говоришь так, будто бы у стены есть душа.

— У всех вещей есть душа, — ответила Шай. — Каждый объект как-то воспринимает себя. Воля объекта, намерения, его связи, вот что важно. И именно поэтому, уважаемый господин арбитр, так сложно переписать душу вашего императора. Не получится просто поставить печать и гуляй дальше. В семи отчетах сказано, что любимый цвет императора — зеленый. Почему зеленый, не знаете?

— Нет, — произнес Гаотона. — А ты?

— Я тоже пока не знаю, — ответила Шай. — Предполагаю, что данный цвет нравился брату Ашравана, он умер, когда императору было шесть. С тех пор император и обожает этот цвет, он напоминает ему о родственнике. А может быть, зеленый он любит из-за чувства привязанности к родине? Ведь он родился в Укурги, а в этой провинции как раз зеленый флаг.

Гаотона, казалось, растерялся.

— Неужели нужно все знать вплоть до таких мелочей?

— О, Ночи! Ну конечно! И еще тысячи и тысячи подобных деталей. Скорей всего, во многих таких вещах я допущу ошибку. Очень надеюсь, что какие-то из них не сильно повлияют на результат. Вероятно, у него будет слегка другой характер, но это нормально — люди меняются день ото дня. Но вот если мы ошибемся в основных моментах — печать уже не подействует. Ненадолго, да, возможно, но не эффективно. Сомневаюсь, что удастся как-то скрыть необходимость штамповать императора каждые пятнадцать минут.

— Правильно предполагаешь.

Шай снова села и, вздохнув, стала просматривать отчеты.

— Ты сказала, что справишься, — проговорил Гаотона.

— Да.

— Ты уже проделывала это с собственной душой.

— Я знаю свою душу, — возразила Шай. — Знаю свою историю. Я знаю, что нужно изменить, чтобы добиться нужного эффекта. Даже собственные знаки сущности сотворить без ошибок было сложно. Теперь же я не только делаю это для другого человека, но и сами преобразования должны быть куда более обширными. Да и выделили мне только девяносто дней.

Гаотона медленно кивнул.

— А теперь скажите мне, что вы делаете для поддержания иллюзии, будто император находится в добром здравии.

— Мы делаем все необходимое.

— Что-то я в этом сомневаюсь. Согласитесь, в обмане я разбираюсь куда лучше многих.

— Думаю, ты удивишься, — сказал Гаотона. — Мы же политики, в конце концов.

— Ладно, ладно… Но вы же посылаете еду, верно?

— Конечно, — ответил Гаотона. — Блюда отсылаются в императорские покои три раза в день. На кухню же возвращаются уже пустые тарелки, хотя императора, конечно, тайно кормят отваром. С чужой помощью он все выпивает, но взгляд его остается пустым, и сам он как глухонемой.

— А ночной горшок?

— Он не в состоянии следить за собой, — ответил Гаотона, поморщившись. — Мы одеваем ему подгузники.

— О, Ночи! Как же так! И никто для виду не выносит горшок? Это может выглядеть подозрительно, не находите? Тут же начнутся перетолки среди слуг и охранников. Такие вещи надо учитывать!

Гаотона покраснел — по крайней мере ему было стыдно.

— Я прослежу, чтобы теперь горшок выносили. Но, признаться, меня не прельщает, что кто-то еще будет заходить в покои императора. Чем больше людей начнет ходить туда-сюда, тем сильнее вероятность, что все раскроется.

— Подберите кого-нибудь, кому доверяете, — посоветовала Шай. — А вообще, предлагаю поступить так. Нужно ввести правило, что войти к императору можно только имея при себе специальную пластинку с вашим личным знаком. Да, я уже слышу возражения, что эта часть дворца и так прекрасно охраняется. Знаю, изучала, когда готовила грабеж Галереи. Только вот… подосланные убийцы убедительно показали, как хороша ваша охрана. Настоятельно предлагаю поступить так, как я советую; чем больше уровней охраны — тем лучше. Ибо если вдруг просочится в свет то, что случилось с императором, то сидеть мне снова в клетке… и ждать казни.

Гаотона вздохнул, но кивнул.

— Какие еще будут предложения?

<emphasis>День семнадцатый</emphasis>

Прохладный ветерок сквозь трещины в окне принес в комнату Шай запах незнакомых специй и низкий гул голосов. Город снаружи праздновал. Дельбахад — праздник, о котором два года назад никто и не догадывался.

Фракция «Наследие» продолжала возрождать из пучины забвения древние торжества, пытаясь таким образом вновь склонить общественное мнение в свою пользу.

Не поможет. Империя — это не республика, и единственные, у кого будет право голоса при помазании на царство нового императора, — арбитры из многочисленных фракций.

Шай отвлеклась от размышлений о праздниках и продолжила изучать дневник императора.

«Я наконец решил согласиться с требованиями своей фракции, — гласила книга. — Я предложу свою кандидатуру на пост императора, как и призывал Гаотона. Болезнь с каждым днем все больше подрывает здоровье императора Йазада, и новый выбор будет сделан в ближайшее время».

Шай добавила пометку. Гаотона призывал Ашравана добиваться престола. А позже в дневнике Ашраван отзывался о Гаотоне с пренебрежением.

Что изменилось? Шай дописала, а затем обратилась к другой записи, сделанной годы спустя.

Личный дневник императора Ашравана ее очаровал. Император вел его от руки и оставил инструкции, согласно которым книгу должны были уничтожить после его смерти.

Этот дневник арбитры дали ей с большой неохотой. К тому же они должны были его сжечь! Но у них имелся железный аргумент: император ведь еще не умер. Телом он вполне жив. А значит, записи можно и не уничтожать.

Они говорили с уверенностью, но Шай видела сомнения в их глазах. Арбитров было легко прочитать — всех, кроме Гаотоны, чьи мысли продолжали ускользать от нее.

Они не понимали, для чего велся этот дневник. Зачем же еще писать, если не для потомков, недоумевали они. Зачем доверять свои мысли бумаге, если не для того, чтобы их прочитали другие?

«То же самое, — подумала она, — что спрашивать Воссоздателя, почему она получает удовольствие от создания подделки и радуется мысли, что ее работа — ее, а не оригинального художника — демонстрируется другим, и никто об этом не догадывается».

Дневник рассказал ей об императоре намного больше, чем официальные хроники, и не только из-за своего содержания. Страницы были потертыми и потемнели от постоянного листания. Да, Ашраван хотел, чтобы его книгу читали, но не потомки, а он сам. Какие же воспоминания Ашраван подбирал так тщательно, что готов был перечитывать дневник снова и снова? Был ли он тщеславным, наслаждаясь восторгом прошлых побед? Или, наоборот, неуверенным в себе? Может, он часами искал именно эти слова, потому что хотел оправдать свои ошибки? А может, была другая причина?

Дверь в комнату открыли. Они перестали стучаться. Да и зачем? Ее уже лишили всякого подобия личной жизни. Шай все еще была пленницей, возросла только ее значимость.

Величаво вошла арбитр Фрава в сопровождении капитана Зу. На ней была роба мягкого фиолетового цвета. Лицо — слегка вытянутое. На этот раз в поседевшую косу она вплела ленты золотого и фиолетового цветов. Шай неслышно вздохнула, поправила очки. Она уже готовилась провести всю ночь, штудируя документы и обдумывая предстоящую работу — Гаотона ведь ушел праздновать вместе со всеми.

— Мне сообщили, — сказала Фрава, — что ты не слишком торопишься.

Шай отложила книгу.

— На самом деле подготовка заняла совсем немного времени. Я уже могу приступать к печатям. Сегодня я напоминала арбитру Гаотоне, что мне все еще нужен испытуемый, который хорошо знал императора. Связь между ними позволит опробовать штампы. Печати продержатся недолго, но этого будет достаточно, чтобы проверить мои предположения.

— Мы подберем такого человека, — отозвалась Фрава. Она прошлась вдоль полированного стола Шай, проведя по его поверхности пальцами, задержалась перед красной печатью и слегка надавила на нее.

— Она бросается в глаза. Скажи мне, ты ведь вложила столько усилий, чтобы этот стол стал выглядеть лучше. Почему было не спрятать печать под низом?

— Потому, что я горжусь своей работой, — объяснила Шай. — Любой Воссоздатель, если представится ему такой шанс, сможет внимательно все осмотреть и оценить мою работу.

Фрава фыркнула.

— Тут нечем гордиться, воровка. К тому же, раз ты подделываешь что-то, разве смысл не в том, чтобы никто об этом не догадался?

— Когда как, — ответила Шай. — Конечно, если подделываешь или незаконно копируешь какую-нибудь картину, то действительно лучше скрыть факт подделки. Но вот если занимаешься настоящим воссозданием, то утаивать это никак нельзя. Печать уже никуда не денешь, вот она! Всем своим видом говорит о проделанном. И этим можно гордиться.

Вот в чем состоит особенность жизни Шай. Воссоздание — не только печати душ, но в большей степени искусство подражать, попытаться воспроизвести и полностью скопировать так, чтобы не отличить что-то целостное, что угодно: литературное произведение, предмет изобразительного искусства, фамильные гербы… Так, у народа Шай любой Воссоздатель-подмастерье, который в тайне изучал это ремесло, начинал с освоения традиционного подделывания и лишь потом переходил к печатям душ.

А вот печати, вершину искусства Воссоздателей — по иронии, скрыть было очень тяжело. Штамп, конечно, можно спрятать подальше от глаз, что Шай и делала в определенных случаях. Но раз имеется возможность обнаружить клеймо, то и сама подделка — не идеальна.

— Оставьте нас, — приказала Фрава капитану Зу и остальным стражникам.

— Но… — попытался возразить Зу, делая шаг вперед.

— Я не люблю повторять, капитан, — отрезала Фрава.

Он слегка заворчал, но все-таки поклонился, а затем с яростью взглянул на Шай. Казалось, что одаривать ее угрожающим взглядом стало его второй работой в последние дни. Но тем не менее, Зу вышел со своими охранниками и захлопнул дверь.

Обновленная с утра печать Клеймящего Кровью все еще была на двери. Он приходил каждое утро примерно в одно и то же время. Для этого Шай вела отдельные записи. В те дни, когда он задерживался, метка начинала светиться слабее, слегка затухать… как раз перед его приходом. Каждый раз он появлялся вовремя, чтобы ее продлить, но вдруг однажды не успеет…

Фрава внимательно наблюдала за Шай, будто что-то просчитывая.

Шай не отвела взгляда, продолжая смотреть арбитру в глаза.

— Зу, наверное, думает, что я сделаю с вами что-нибудь ужасное в его отсутствие.

— Зу не отличается большим умом, — сказала Фрава, — хотя если нужно кого-то убить — он незаменим. Надеюсь, тебе не придется испытать его мастерство на себе.

— Неужели вам совсем не страшно? Ведь вы остались наедине с ужасным монстром.

— Не с монстром, а авантюристом, — ответила Фрава, подойдя к двери и осматривая светящуюся на ней печать. — Ты не причинишь мне никакого вреда. Напротив, тебе наверняка должно быть интересно, почему я попросила стражу выйти.

«На самом деле, — подумала про себя Шай, — я совершенно точно знаю, зачем ты выставила ихза дверь. Равно как и то, зачем ты пришла сюда именно в этот час, когда все остальные арбитры на празднике и точно не смогут застать нас тут». Предложение! Она пришла сюда сделать предложение, и Шай его уже ожидала.

— Ты когда-нибудь задумывалась, — начала Фрава, — какую бы пользу принесло империи, если бы император всегда прислушивался к гласу мудрости, который бы… иногда советовал ему…

— Я уверена, что император Ашраван всегда прислушивался к мудрым советам.

— Иногда, — согласилась Фрава. — Но временами он просто невыносим. Разве не было бы замечательно, если после своего перерождения император лишится этой наклонности?

— Я думала, вы хотели, чтобы он поступал в точности как прежде, — ответила Шай, — как можно ближе к оригиналу.

— Все верно. Но будучи известна как одна из величайших Воссоздателей в истории, я знаю, что ты особенно преуспела в создании печати собственной души. Конечно, тебе по силам воссоздать душу нашего бесценного Ашравана в точности, в то же время, сделав его склонным прислушиваться к голосу разума… особенно голосу разума определенных лиц.

«О, пылающие Ночи, — подумала Шай. — И вы так просто говорите об этом? Вы хотите, чтобы я сделала черный ход в душу императора, и у вас хватает стыда говорить об этом так прямо?»

— Возможно, я… смогла бы сделать такое, — сказала Шай, будто обдумывая подобную возможность впервые. — Будет сложно. Вам придется соответствующе вознаградить мои усилия.

— Тебя отблагодарят, — произнесла Фрава. — Я понимаю, вероятно, в твоих планах сразу после освобождения покинуть империю, но зачем? Этот город может открыть перед тобой большие возможности, особенно если правитель будет благосклонен.

— Давайте откровенно, арбитр, — заявила Шай. — У меня впереди долгая ночка работы, пока вы все будете праздновать. Я сейчас не настроена упражняться в словесности.

— В городе процветает подпольная торговля контрабандой, — сказала Фрава в ответ. — Приглядывать за ней — мое хобби. Не будет лишним, если кто-то возьмется контролировать это дело. И я отдам его тебе, если выполнишь мою задачу.

Все они совершали одну и ту же ошибку, полагая, что знают, почему Шай занимается своим ремеслом. Считая, что она уцепится за такой шанс, что контрабандист и Воссоздатель — одно и то же, ведь оба нарушают чужие законы.

— Интересное предложение, — вымолвила Шай, пуская в ход свою самую искреннюю улыбку из тех, что граничат с откровенной ложью.

Фрава широко улыбнулась в ответ.

— Оставляю тебя подумать, — сказала она, открывая дверь и хлопнув в ладоши, давая стражникам знак войти.

Шай опустилась в кресло, шокированная. Не из-за предложения — который день она ожидала нечто подобное, а из-за того, что только сейчас поняла стоящие за этим обстоятельства. Предложение о контрабанде, разумеется, было ложью.

Возможно Фрава смогла бы провернуть такое, но не станет. Даже если она уже не планировала убить Шай, то за этим предложением явно крылось нечто подобное.

Все намного сложнее. Намного. Она думает, будто поместила в мою голову идею об управлении императором, и не сможет положиться на мое воссоздание, ведь будет ждать, что я построю свою лазейку, которая даст мне, а не ей, полный контроль над Ашраваном.

Из этого можно было заключить, что у Фравы есть наготове еще один Воссоздатель. У него, возможно, не было таланта или смелости, чтобы попытаться воссоздать чужую душу самому, но он, определенно, мог тщательно изучить записи Шай и найти любые сделанные той лазейки. Этот Воссоздатель пользовался большим доверием и мог переписать ее работу таким образом, чтобы контроль осуществляла Фрава. Они даже могли закончить работу Шай, если та достаточно продвинется в своем деле.

А ведь она намеревалась использовать все сто дней, чтобы спланировать побег, но теперь ясно — неожиданное покушение на нее может произойти в любой момент. И чем ближе к завершению проекта, тем большей становилась вероятность.

<emphasis>День тридцатый</emphasis>

— Что-то новенькое, — произнес Гаотона, осматривая витраж.

Это была особенно вдохновенная работа Шай. Попытки воссоздать окно в лучшем обличии проваливались одна за другой, и каждый раз, почти через пять минут, оно вновь превращалось в разбитое, со щелями по краям.

Тогда Шай нашла кусочек цветного стекла, одной стороной застрявший в раме, и поняла, что это окно когда-то было витражом, как многие другие во дворце. Его разбили, стекла рассыпались, а рама погнулась, из-за чего появились щели, пропускающие холодный ветер.

Менять окно, как и следовало, никто не стал. Просто установили обычное стекло, так и оставив раму — всю в трещинах. Шай восстановила окно, приложив печать к правому нижнему углу, и теперь его прошлое было несколько другое: будто кто-то хозяйственный вовремя обнаружил проблему и занялся ею. После такой истории печать сразу же схватилась. Теперь, даже несмотря на столь долгий срок, окно снова воспринимало себя красивым.

А может быть, она просто замечталась.

— Вы мне сказали, что приведете сегодня испытуемого для проверки моей работы, — сказала Шай, сдувая пыль с новенькой печати, которую только что вырезала.

С обратной стороны — неотгравированной — она нанесла несколько резных линий — завершающие штрихи, которые всегда делались по окончании работы. Они говорили о том, что печать готова, и резьбы больше не будет. Шай любила делать их в виде географических очертаний своей родины, МайПон.

Штамп готов, штрихи сделаны, и Шай держала его над пламенем свечи. Такова была особенность камня души: он твердел при нагревании, отчего переставал крошиться. Хотя в этом случае нагревать камень уже было не нужно: последние штрихи и без того завершили дело. В принципе, Шай могла работать с чем угодно, лишь бы резьба шла четко, просто камень души ценили как раз за способность твердеть в огне.

Свеча коптила, и Шай покрывала печать сажей с обеих сторон. Когда все было готово, она сильно подула. Сажа слетела, и под ней остался красивый мрамор, отливающий красно-серым оттенком.

— Я привел, как и обещал, — Гаотона подошел к двери, где стоял капитан Зу.

Шай откинулась на стуле, который недавно, как и хотела, переделала в удобный. Она решила поспорить сама с собой, кем же будет этот испытуемый. Кто-нибудь из охраны? А может из мелких прислужников, например, личный писарь Ашравана? Кого же арбитры заставят, во имя великой идеи, терпеть страшные страдания от еретического ремесла Шай?

Гаотона сел на стуле рядом с дверью.

— Ну? — спросила Шай.

Он развел руками:

— Начинай.

Шай резко выпрямилась:

— Вы?!

— Я.

— Вы же арбитр! Один из самых влиятельных людей в империи!

— Да? А я как-то и не заметил. В любом случае, моя кандидатура полностью подходит под все параметры: мужчина, родился там же, где Ашраван, и хорошо его знающий.

— Но ведь… — Шай запнулась на полуслове.

Гаотона слегка наклонился и скрестил руки:

— Мы долго это обсуждали, рассматривали разные варианты. Но, в конце концов, решили, что не имеем никакого морального права подвергать такому богохульству наших подданных. Оставался один путь: пойти должен кто-то из нас.

Шай слегка встрепенулась, стараясь прийти в себя. Фрава легко могла приказать любому пойти на это! Да любой из них мог. «Наверняка, Гаотона, ты сам настоял на этом.»

Они считали его конкурентом, так что их вполне устраивало такое решение: Гаотона падет от страшного колдовства Шай. Она и не думала причинять кому-то вред, но разве в этом можно убедить Великого? Как ни странно, но ей не хотелось, чтобы Гаотона сильно переживал. Она поставила стул поближе к нему и открыла небольшую коробочку, в которой лежали печати, вырезанные за последние три недели.

— Эти штампы не схватятся, — сказала Шай, держа в руках один из них. — «Схватывание» — специальный термин, который означает, что изменения, проделанные печатью, крайне неправдоподобны, а потому, долго не продержатся. Думаю эффект продлится не более минуты, при условии, что я все сделала правильно.

Гаотона задумался, затем кивнул.

— Душа человека — не душа какой-нибудь вещи, — продолжала она. — Человек постоянно развивается, меняется; он не статичен. Поэтому печать на человеке обладает особенностью очень быстро терять свой эффект, в отличие от тех, что наложены на обычные вещи. Даже самая виртуозная пропадает уже через день. Мои знаки сущности — пример… двадцать шесть часов, и они улетучатся.

— А как же император?

— Если все получится, — ответила Шай, — печать нужно будет ставить каждое утро, точно также, как это делает Клеймящий с дверью. Но я хочу добавить в штамп возможность оставлять небольшой след, и каждый раз император сможет запоминать, что с ним было, когда он находился под действием печати, то есть каждое утро просыпаться не с чистого листа. Однако, как тело не может без сна, так и клеймо не может без обновления: кто-то должен будет возобновлять его действие. Это легко, если печать сделана хорошо, Ашраван сможет выполнять процедуру самостоятельно.

Она дала Гаотоне внимательно изучить штамп.

— Каждая из печатей, которые мы сегодня проверим, — продолжала Шай, — очень незначительно меняет что-то из твоего прошлого, какие-то черты характера. Так как ты не Ашраван, эти изменения не схватятся. Но в чем-то вы с ним схожи, а значит, печати смогут хотя бы ненадолго задержаться. Опять-таки, если все сделано правильно.

— Ты имеешь в виду это… шаблон души императора? — спросил Гаотона, глядя поверх штампа.

— Нет. Просто небольшая частица… К тому же, нет уверенности, что готовые-то печати в итоге заработают. Насколько мне известно, ранее такого никто и никогда не делал. Правда есть сведения об использовании воссоздания душ в каких-то совсем страшных целях. Но раз смогли они, то смогу и я. Если эти печати сейчас продержатся на вас хотя бы минутку, то на императоре будут держаться намного дольше. Так как все они настроены конкретно на него и его прошлое.

— Небольшая часть его души… — пробормотал про себя Гаотона, отдавая Шай печать. — Я правильно понимаю, что эти штампы ты не будешь использовать в итоге? Они только для сегодняшней проверки?

— Да. Однако те элементы, которые заработают сейчас, войдут в конечное изделие. Представьте, будто каждая печать — буква, из которых позже я сложу связную историю личности человека. К сожалению, даже если за дело берется Воссоздатель, возникнут некоторые расхождения с прошлой личностью. Поэтому советую вам распространять слухи о ранении императора: сильный удар по голове вполне может объяснить такие различия.

— Уже ходят слухи о его смерти, — произнес Гаотона, — они распространяются «Триумфом».

— Ну так скажите вместо этого, что он был ранен.

— Но…

Шай подняла печать.

— Даже если я совершу невозможное — а это, напоминаю, бывает в очень редких случаях, память Воссозданного не будет восстановлена полностью. Она может содержать лишь то, что я смогла прочесть или о чем догадалась. У Ашравана могли быть частные беседы, о которых Воссоздатель не в силах разузнать. Я могу наделить его всеми необходимыми качествами — это у меня получается особенно хорошо, но личность все равно будет подделкой: рано или поздно провалы в его памяти обнаружат. Распространяйте слухи, Гаотона, они очень пригодятся.

Кивнув, он закатал рукав и подставил руку. Она подняла печать Гаотона вздохнул, прищурил глаза, и кивнул еще раз.

Шай вдавила штамп, и, как всегда, имея дело с кожей, ей показалось, что она продавливает нечто твердое, словно его рука была каменной.

Печать слегка увязла. При использовании на человеке у того возникают странные ощущения. Шай повернула штамп и вытащила его, оставив красный след на коже Гаотоны, после чего достала карманные часы и продолжила наблюдать за пульсирующей рукой.

Как и всегда, когда клеймо ставили на живое, метка выпустила струйки красного дыма. Душа сопротивлялась изменениям, однако след не исчез. Шай выдохнула. Это добрый знак.

Интересно… Если поставить такую печать на императора, как поведет себя его душа? Станет ли отторгать? А может, наоборот, обрадуется привнесенным Шай изменениям потому, что они излечат ее раны. Почти как то окно, которое хотело вернуть былую красоту.

Гаотона открыл глаза.

— Это… работает?

— Подействует через некоторое время, — ответила Шай.

— Я не чувствую никакой разницы.

— Все правильно. Также и император: если он будет ощущать печать, то заметит неладное. А теперь давайте так: отвечайте быстро и не задумываясь, первое, что придет в голову. Ваш любимый цвет?

— Зеленый, — тут же ответил он.

— Почему?

— Потому что… — он задумался, склонив голову набок, — просто потому, что он мне нравится.

— А как насчет твоего брата?

— Я его почти не помню, — ответил Гаотона. — Он умер, когда я был еще совсем маленький.

— Это хорошо, — бросила Шай, — император из него получился бы никудышный. Если бы его выбрали…

Гаотона поднялся.

— Даже не смей, слышишь, не смей говорить о нем так! Да я тебя… — он напрягся, глядя на Зу, который взволнованно потянулся за мечом. — Я… Брат?

Печать рассеялась.

— Минута и пять секунд, — сказала Шай. — Неплохо.

Гаотона прикоснулся ко лбу.

— Мне кажется, я помню своего брата. Но… у меня его нет, и все же я помню как боготворил его, и боль, что испытал, когда он умер. Как же больно…

— Сейчас пройдет. Все ощущения уйдут, как после плохого сна, а через час вы уже ничего из этого и не вспомните.

Она сделала у себя какие-то пометки.

— Кажется, вы слишком резко отреагировали на мои оскорбления в отношении брата. Да, Ашраван, можно сказать, боготворил его, но свои чувства никогда не выказывал, храня их где-то очень глубоко. Возможно, из-за того, что чувствовал, будто он мог стать хорошим императором, лучше, чем сам Ашраван.

— Ты уверена?

— Конкретно в этом? Думаю, да. Данную печать я слегка подправлю, но в целом, она удалась.

Гаотона сел на место, сверля ее своими старыми глазами, будто хотел пробраться в самое сердце ее души.

— Ты очень хорошо разбираешься в людях.

— Этому учат задолго до того, как допускают к камням души.

— Такой потенциал… — прошептал Гаотона.

Шай охватило раздражение от этих слов. Как он смеет судить ее и упрекать в напрасной трате жизни? Воссоздание — ее страсть; жизнь Шай зависела от ума, смекалки и умений. Разве не так?

Она подумала об одном, очень особенном знаке сущности, который сейчас заперт со всеми остальными. Он был для нее самым дорогим, из всех пяти, несмотря на то, что ни разу не использовался.

— Давайте проверим следующую, — Шай предпочла проигнорировать пристальный взгляд Гаотоны. Ей нельзя таить обиду. Тетушка Сол всегда говорила, что самая большая опасность в жизни — гордыня.

— Очень хорошо. Но я немного запутался. У меня уже сложилась некая картина о воссоздании из твоих рассказов, но я не понимаю, почему тогда эти печати вообще на мне работают. Ты же говорила, что нужно знать прошлое вещи в деталях, иначе ничего не получится?

— Да, если хочу, чтобы печати действовали долго. Как я уже говорила, все дело в правдоподобности.

— Но это совершенно неправдоподобно! У меня нет брата.

— Ах, позвольте мне объяснить, — сказала Шай, удобнее усаживаясь на стуле. — Я переписала вашу душу, пытаясь сделать ее подобной императорской. Точно так же, как переписала душу окна, поставив в него новые витражи. В обоих случаях испытуемый осознает изменение, которое я привношу. Например, оконная рама имеет общее представление о том, что такое витраж, ведь когда-то он в ней был. И несмотря на серьезные повреждения в прошлом, печать все равно схватилась, так как общая концепция витража сохранена, и окно об этом знает. Мне лишь оставалось воплотить это знание в реальность.

— Вы же провели очень много времени с императором. Ваша душа знает его душу, так же, как и оконная рама знает о витраже. Вот почему я должна проверять печати на таком человеке, как вы, а не на себе. Я ставлю штамп, и ваша душа получает порцию чего-то такого, о чем она уже должна знать… Чтобы все получилось, эта частичка должна быть небольшой и соотносимой с душой Ашравана, дабы ваша душа приняла его. Только в этом случае печать схватится, и то лишь ненадолго, прежде чем будет отторгнута.

Гаотона смотрел на нее с изумлением.

— Вы, наверное, думаете, что все сказанное мной ерунда и предрассудки? — спросила Шай.

— Просто… очень загадочно, — Гаотона развел руками. — Окно имеет представление о витражах? Душа имеет представление о другой душе?

— Такие вещи существуют за гранью нашего понимания, — Шай взяла следующую печать. — Мы что-то думаем об окнах, мы что-то знаем о них…в духовном смысле. Поэтому окно обретает свое значение, какую-то идею, и даже в некотором роде жизнь. Хотите верьте в это, хотите — нет. Да и не важно, главное, что печати на вас работают хотя бы минуту, а это значит, что я на верном пути.

— В идеале, я хотела бы опробовать их на самом императоре. Но, увы, в своем нынешнем состоянии он не сможет нормально отвечать на вопросы. Нужно, чтобы печати не просто схватились, но и работали все вместе. Поэтому мне необходимо знать ваши ощущения — это поможет делать печати более точно. А теперь, давайте руку — проверим следующую.

— Хорошо, — Гаотона приготовился. Шай поставила ему новый штамп и закрепила вполоборота, но… стоило ей только убрать печать, как она тут же исчезла, полыхнув красным.

— Всполох, — прокомментировала Шай.

— Что это было? — он провел пальцами по руке, где была метка, размазав краску. Печать так быстро исчезла, что чернила не успели даже как следует перейти в оттиск. — Что на этот раз ты со мной сотворила?

— Похоже, что ничего, — ответила Шай, внимательно рассматривая поверхность печати, выискивая недостатки. — С этой я ошиблась, причем очень серьезно.

— А о чем была печать?

— Про то, что подвигло Ашравана стать императором. О, разрази ночи огнем! А ведь в ней я не сомневалась!

Шай покачала головой, отложив штамп в сторону.

— Ашраван стал императором не потому, что где-то в глубине души хотел доказать своей семье, что действительно может им стать. И даже не ради того, чтобы наконец выйти из тени своего брата.

— Я могу сказать тебе, почему он это сделал, Воссоздатель, — промолвил Гаотона.

Она изучающе смотрела на него. Видимо, именно Гаотона поспособствовал восхождению Ашравана на престол. В конечном счете император возненавидел арбитра за это.

— Хорошо, — сказала она. — Почему?

— Он многое хотел изменить. В империи.

— В дневнике об этом ничего не сказано…

— Он был очень скромным человеком.

Шай в удивлении подняла бровь. Это шло в разрез с теми записями, что у нее имелись.

— Нет, конечно, он был темпераментным, невыносимо упрямым в спорах, и если придерживался какой-либо точки зрения, то стоял до конца. Но вот сам по себе, где-то в глубине души, он был весьма скромным человеком. Это очень важная деталь его характера, постарайся ее не забыть.

— Вот как, — выговорила она. «Наверняка, Гаотона, ты в чем-то повлиял на его характер, — подумала она про себя. — И этот взгляд, каким ты разочарованно смотришь на людей, так и говорит, что мы должны быть лучше, чем мы есть».

Видимо, Шай не одна чувствовала осуждение Гаотоны. Он как разочарованный дед, недовольный своими внуками.

Такое положение вещей надоумило ее отказаться от него как от подопытного. Только… ведь он сам, продолжая считать ремесло Шай ужасным, предложил ставить на себе эксперименты, желая быть наказанным, а не отправить вместо себя кого-то еще.

«На самом ли деле ты искренен, старик?» — думала Шай, в то время как Гаотона откинулся на стуле; его взгляд становился отрешенным, когда он думал об императоре. Она заметила недовольство.

В ее деле многие смеялись над честными людьми, считая их легкой добычей. Они ошибались. Честность вовсе не означает наивность. Бесчестного дурака и честного дурака одинаково легко обмануть; к каждому есть свой подход. Тем не менее, честного и умного человека всегда, всегда сложнее обмануть, чем того, кто умен и бесчестен одновременно. А искренность… Ее сложно подделать по определению.

— Какие мысли кроются за твоими глазами? — спросил Гаотона, подавшись к ней вперед.

— Я думала о том, что вы, должно быть, относились к императору так же, как ко мне сейчас, надоедая ему бесконечным ворчанием по поводу того, что он должен совершить.

Гаотона фыркнул.

— Кажется, именно этим я и занимался, но это не значит, что мои взгляды были неверными. Просто он мог… мог стать кем-то большим, чем был. Так же как и ты могла бы стать прекрасным художником.

— Я и есть прекрасный художник.

— Настоящим.

— Так и есть.

Гаотона покачал головой.

— Картина Фравы… кое-что мы упускаем из виду, не так ли? Фрава приказала проверить подделку, и эксперты обнаружили несколько незначительных ошибок. Сам я их увидеть не смог, но они там есть. Поразмыслив, я счел их странными. Мазки выполнены безупречно, я бы даже сказал, мастерски. Манера письма полностью совпадает. Если ты справилась с этим, зачем тогда нужно было так ошибаться, например, располагать луну слишком низко? Такую ошибку сложно заметить, но мне кажется, ты бы никогда не допустила чего-то подобного, по крайней мере, не специально.

Шай потянулась за следующей печатью.

— Полотно, которое они посчитали оригиналом, — продолжал Гаотона, — то, которое висит в кабинете Фравы прямо сейчас… тоже подделка, я прав?

— Да, — вздохнула Шай. — Я поменяла картины за несколько дней до того, как попытаться украсть скипетр; проверяя таким образом систему безопасности дворца. Я проникла в Галерею, вошла в кабинет Фравы и подменила картину для пробы.

— Значит та, которую они посчитали подделкой, на самом деле оригинал, — заключил Гаотона, улыбаясь. — Ты нарисовала эти ошибки поверх оригинала, чтобы он казался копией!

— Вообще-то, нет, — возразила Шай. — Хотя я и использовала такую уловку в прошлом. Обе картины — подделки. Просто первая — очевидная подделка, оставленная для того, чтобы ее обнаружили, если что-то пойдет не так.

— Получается, оригинал до сих пор где-то спрятан… — произнес Гаотона; было видно, что он заинтересовался. — Ты проникла во дворец, чтобы изучить систему безопасности, потом заменила оригинал копией. Вторую копию, чуть похуже, ты оставила в своей комнате как ложный след. Если бы тебя поймали во время проникновения или по какой-то причине тебя бы выдал помощник, мы бы обыскали твою комнату, обнаружили там фальшивку и пришли к выводу, что ты еще не осуществила подмену. Служащие приняли бы лучшую копию за подлинник. Таким образом, никто не станет искать оригинал.

— Примерно так.

— Хитро продумано. Получается, если бы ты попалась в момент подмены скипетра, то могла сказать, что хотела лишь стащить картину. Обыск комнаты, благодаря лежащей там подделке, подтвердит твои слова. За кражу у частного лица судят не так строго, как за попытку выкрасть предмет государственной важности. Ты бы получила десять лет, а не смертельную казнь.

— К сожалению, — ответила Шай, — в самый ответственный момент произошло предательство. Шут подстроил так, что меня уже поджидала стража на выходе из дворца со скипетром.

— Но что с оригиналом картины? Где ты ее спрятала? — запинаясь, спросил он. — Она все еще во дворце, ведь так?

— В некотором роде.

Гаотона посмотрел на нее, все еще улыбаясь.

— Я сожгла ее, — сказала Шай.

Улыбка сразу же исчезла.

— Ты лжешь.

— На этот раз нет, старик. Картина не стоит такого риска, чтобы пытаться вынести ее из Галереи. Подмену я совершила только лишь с целью проверить охрану. Пронести подделку было просто — на входе никого ведь не проверяют… только на выходе. Меня интересовал скипетр, а не картина. Подменив оригинал фальшивкой, я тут же кинула его в один из каминов главной галереи.

— Ужасно! — воскликнул Гаотона. — Это был оригинал ШуКсена, его самый великий шедевр! Он ослеп и не может больше рисовать. Ты вообще представляешь ценность… — пробормотал он. — Я не понимаю. Зачем ты так поступила?

— Это не имеет значения. Никто не узнает, так как все будут удовлетворены фальшивкой, на которую смотрят, а следовательно, вред минимальный.

— Ты понимаешь, что эта картина — бесценное произведение искусства! — Гаотона впился в нее взглядом. — Твой поступок просто гордыня и ничего больше. Ты и не собиралась ее продавать, желая просто потешить свое тщеславие тем, что именно твоя работа находится в Галерее. Лишить всех нас такой великолепной картины только лишь для того, чтобы возвыситься в собственных глазах.

Она пожала плечами. На самом деле, все было гораздо сложнее, чем он себе представлял. Но факт оставался фактом, картину она сожгла. И на это у нее были причины.

— Мы закончили, — произнес Гаотона, краснея как рак. — Он махнул рукой, показывая, что на сегодня все, и поднялся. — А я было подумал… Аргх!

Он вышел за дверь.

<emphasis>День сорок второй</emphasis>

Каждый человек — загадка.

Именно так объяснял Тао — ее первый наставник. Воссоздатель не просто мошенник или шарлатан, а художник, рисующий людскими переживаниями.

Дурить людям головы мог любой оборванец с улицы. Воссоздатель же стремился к более величественным высотам. Обычные мошенники туманили человеку глаза, а потом сбегали, до того как обман раскроется.

Воссоздатель должен был сотворить что-то настолько совершенное, настолько прекрасное и реальное, чтобы порожденное им даже не подверглось сомнению. Как густой лес насыщен травами, кустами, цветами и замысловато переплетающимися лозами, так и человек — полон самых разных эмоций и желаний, каждая из которых борется в нем, конфликтуя с другими подобно кустам роз, сражающимся за клочок земли.

«Уважай людей, которых обманываешь, — учил ее Тао, — крадя у них достаточно долго, ты начнешь понимать их».

Шай не просто работала, она писала правдивую книгу жизни императора Ашравана. И эта книга в своей правде превзойдет все те хвалебные оды, написанные императорскими писцами. Она затмит труд самого императора о собственной жизни. Такова ее правда.

Шай медленно пробиралась сквозь тернии, постигая характер Ашравана, собирала общую картину по кусочкам, подобно мозаике.

Как и считал Гаотона, император был большим идеалистом. Сейчас, перечитывая его ранние записи, эта черта характера стала ей очевидна, в частности в том, как осторожно и беспокойно писал он об империи; и в своем обращении со слугами. Была ли империя чудовищной? Нет. Прекрасной? Тоже нет. Империя просто была.

Люди страдали, но терпели небольшой произвол, творимый тиранией. Привыкли и к повсеместной коррупции — как к чему-то неизбежному. Выбор невелик: либо принять порядок вещей таким, какой он есть, либо жить в полной непредсказуемости и неведении.

Великих откровенно поддерживали. Когда они поступали на государственную службу — престижную, денежную — с взятками, связями; профессиональные и личностные качества отходили на второй план. А настоящих тружеников, крестьян и торговцев империя обирала до нитки, тысячью жадных рук.

Все это ни для кого не секрет, но Ашраван мечтал изменить такие порядки. Поначалу…

А потом? Собственно, ничего особенного не случилось. Поэты, возможно, в своих стихах укажут лишь на один изъян в характере Ашравана, который и привел его к провалу. Но… как человек одержим множеством эмоций, так и изъянов в нем — не один. И если Шай вдруг решит заложить в основу печатей единственный недостаток характера, то получится не человек, а посмешище.

«Неужели, надежда только на это? Может быть, — думала она, — действительно, стоит воссоздать одну подлинную черту, с которой он будет действовать справедливо. Вполне сойдет, чтобы одурачить двор. Не получится, правда, обмануть приближенных».

Возможно, такая затея и выгорит: сделать его как декорацию на театральной сцене. Макеты, на время пьесы, могли сойти за реальные объекты. Серьезной проверки им, конечно, не выдержать. Такая задача вполне осуществима. Наверное, ей стоит убедить арбитров, что подобный путь наиболее приемлем. Пускай у них будет свой император-марионетка, который выступает на официальных встречах, а затем исчезает. Такое поведение всегда можно объяснить тяжелым состоянием здоровья. Шай способна сделать такое. Но она поняла, что не хочет. Это скучно и примитивно. Пускай так работает уличный воришка, живущий сегодняшним днем, а работы Воссоздателя выдерживают долгие годы.

Сделать настоящего, живого Ашравана — настоящий вызов ее талантам. Она поймала себя на мысли, что действительно желает дать Ашравану жизнь. Или сделать все возможное для этого.

Шай прилегла на кровать, уже переделанную в удобную; с красивыми колоннами, балдахином и мягким одеялом, и задернула шторы. Охранники весь вечер играли в карты за ее столом.

«Почему ты заботишься о том, чтобы вернуть Ашравана к жизни? — подумала Шай. — Арбитры убьют тебя прежде, чем ты даже сможешь посмотреть, получилось ли. Спасение должно быть твоей единственной целью».

И все же… сам император. Почему Шай решила подменить Лунный Скипетр? Потому, что о нем знают все; это самая знаменитая реликвия империи. А Шай мечтала, чтобы ее работа лежала на самом почетном месте, созерцаемая всеми, в грандиозной имперской Галерее.

Но то Скипетр. Сейчас же она работала над чем-то совершенно непостижимым. Интересно, хоть кто-нибудь из Воссоздателей проделывал подобное? Воссозданная копия на самом Троне Роз…

«Хватит, — сказала она себе, на этот раз решительнее. — Не увлекайся. Это гордыня. Нельзя ей поддаваться, нельзя…»

Шай открыла последние страницы своей книги. Там, где зашифрован разработанный план побега, посторонний увидит обычный словарик: имена, названия…

Как-то на днях прибежал Клеймящий, весь запыхавшийся от страха, что не успеет обновить печать. От него разило крепким алкоголем. Да, дворец был к нему действительно гостеприимен. Ах, если бы она могла каким-то образом сделать так, чтобы он пришел утром как можно раньше, и тем же вечером, напился…

Клеймящие Кровью жили на болотах, в земле Джамар, и тесно граничили с народом Бойцов, обитавших в прилегающих горах. Так сложилось, что два народа не питали большой любви друг к другу. Эта взаимная ненависть, уходя корнями в глубокую древность, была гораздо сильнее их преданности империи.

Некоторые Бойцы из ее стражи заметно кривились, стоило только Клеймящему появиться на пороге. Шай решила завести с ними дружбу, бросая случайные шутки и отпуская небольшие ремарки, подчеркивая сходство между ней и стражниками.

Бойцам было запрещено разговаривать с Шай, но шли недели, она только и делала, что копалась в книгах да болтала со старыми арбитрами. Охранники заскучали, и ими стало легко манипулировать.

В распоряжении Шай было много камней души, и она воспользуется этим. Но чаще всего простейшие методы были действеннее. Люди всегда ждут, что Воссоздатель применит печати. Великие навыдумывали много историй о темном колдовстве, о Воссоздателях, размещавших печати на стопе человека, пока тот спал, тем самым меняя его индивидуальность. Поражая и насилуя разум.

«Правда в том, что печать души для Воссоздателя — последнее средство. Слишком уж легко ее обнаружить. А вот за свои знаки сущности, напротив, я отдала бы сейчас даже правую руку…»

Она едва не поддалась искушению вырезать новый знак для побега. Конечно, они будут ожидать нечто подобное, да и сложно незаметно проделать сотни тестов, чтобы заставить его работать. Если она будет испытывать знак на своей руке, об этом сразу же доложат охранники, а на Гаотоне он и вовсе не заработает. Использовать же непроверенный знак сущности… да уж, не очень удачная затея. Нет, даже задействовав печати души в своем плане побега, она будет больше полагаться на традиционные уловки.

<emphasis>День пятьдесят восьмой</emphasis>

Шай была готова к следующему приходу Фравы.

Женщина остановилась в дверном проеме, и охранники без возражений покинули комнату, так как им на смену пришел капитан Зу.

— А ты хорошо потрудилась, — заметила Фрава.

Шай приподняла голову. Арбитр говорила об улучшениях в комнате, а никак не об основной работе. Буквально на днях Шай трансформировала пол, что не составило большого труда. По документам все легко можно было найти: кто строил, из какого камня, откуда и когда тот был завезен…

— Вам нравится? — спросила Шай. — Думаю, мрамор хорошо сочетается с камином.

Фрава повернулась и удивленно моргнула.

— Камин? Откуда… Мне кажется, или комната стала больше?

— Тут за стенкой есть небольшая кладовка, ею никто не пользовался, — пробормотала Шай, опуская взгляд обратно в книгу. — А перегородка между помещениями возведена не так давно, может, пару лет назад. Я слегка переписала происходившее, будто мою комнату сделали немного больше и оснастили камином.

Фрава была ошеломлена.

— Я даже не знаю… — она снова надела привычную маску строгости. — Откуда столько легкомыслия, Воссоздатель? Ты здесь не дворец реконструируешь, а возвращаешь императора к жизни.

— Работа с камнями души меня успокаивает. Да и трудиться приятнее в хорошей просторной обстановке, а не в жалком чулане. Будет вам душа императора в срок, Фрава.

Арбитр прошлась по комнате, внимательно изучая рабочий стол Шай.

— То есть работу над камнем души императора ты уже начала?

— И не над одним. Процесс, как вы понимаете, не из легких. Я проверила на Гаотоне уже более сотни штампов…

— Арбитре Гаотоне.

— …на старике. И каждая такая печать лишь малый кусочек общей картины. После того, как у меня будут все работающие фрагменты, необходимо сделать более миниатюрную гравировку, а это кропотливая работа. В итоге одна печать вместит около дюжины проверенных штампов.

— Как так? Ведь ты утверждаешь, что испробовала уже больше сотни, а в финальную версию пойдет лишь двенадцать?

Шай засмеялась.

— Двенадцать? На душу человека? Это несерьезно. Финальную печать, ту, что придется ставить каждое утро, — как ключ или краеугольный камень: только ее нужно использовать на коже императора, а она, в свою очередь, активирует целую сеть из сотен остальных штампов.

Шай отошла, доставая книгу с записями и набросками окончательных печатей.

— Данные символы необходимо нанести на металлическую пластинку, а затем связать с итоговой печатью-ключом. И эту пластинку император должен будет всегда носить при себе.

— Ему еще какую-то пластинку придется таскать? — Фрава нахмурилась, — и печать каждое утро ставить? Мне одной кажется, что в таких условиях вести нормальный образ жизни несколько затруднительно?

— Я полагаю, — парировала Шай, — что пост императора уже сам по себе затрудняет вести нормальный образ жизни. У вас все получится. Такую вещь вполне можно сделать в виде украшения, вроде медальона или браслета на руку — с квадратными сегментами. Посмотрите на мои знаки души, они точно также устроены: в коробочке под каждым из них лежат пластинки.

Тут Шай слегка замялась.

— Как я уже говорила, ничего подобного мне раньше делать не приходилось; никто этого не делал. Но есть шанс… и можно сказать, довольно большой… что через некоторое время мозг императора впитает эту информацию. Это как… как если бы ты год за годом отпечатывал одно и то же изображение на стопке бумаги, то в конце концов рисунок проявится и на нижних листах. Возможно, через несколько лет ставить печать и вовсе не понадобится.

— И все равно я считаю это возмутительным.

— Хуже, чем быть мертвым? — спросила Шай.

Фрава оперлась рукой на книгу с заметками и неоконченными эскизами Шай. Потом взяла ее.

— Я прикажу писцам скопировать это.

Шай встала.

— Она нужна мне.

— Уверена, что нужна, — согласилась Фрава. — Именно поэтому ее на всякий случай и нужно скопировать.

— Копирование займет слишком много времени.

— Я верну ее через день, — бросила Фрава, удаляясь.

Шай было кинулась к ней, но капитан Зу, наполовину вытащив меч из ножен, выступил вперед.

Фрава обернулась.

— Ну что вы, капитан? Не стоит. Воссоздатель всего лишь защищает свою работу. Это хорошо. Значит, она старалась.

Взгляды Шай и Зу пересеклись. «Он хочет моей смерти. Плохо». Она уже поняла, что он из себя представляет. Охрана дворца была задачей Зу, невыполненной из-за кражи Шай. И то, что она попалась, заслуга не капитана, а имперского шута. Зу чувствовал себя неуверенно из-за неудачи, поэтому хотел в отместку убить Шай.

Она отвела глаза. Как бы ее это ни раздражало, нужно выглядеть покорной.

— Будьте осторожны, — предупредила она Фраву. — И накажите им, чтобы не дай бог, не потеряли ни одной страницы.

— Я буду защищать ее, как если бы… жизнь императора зависела от этого. — Фрава нашла свою шутку забавной и улыбнулась Шай. — Ты подумала над другим вопросом, который мы обсуждали?

— Да.

— И?

— Да.

Улыбка Фравы стала шире.

— Мы скоро снова поговорим.

Арбитр ушла с книгой, в которой были два месяца кропотливой работы. Шай знала, что сделает женщина. Фрава не собиралась копировать записи. Она покажет их другому Воссоздателю, чтобы узнать, достаточно ли ему этого для завершения работы.

Если он решит, что достаточно, Шай будет казнена без лишнего шума до того, как другие арбитры смогут что-либо возразить. Вероятно, Зу сам ее убьет. Все может закончиться здесь.

<emphasis>День пятьдесят девятый</emphasis>

Шай плохо спала этой ночью.

Она была уверена, что подготовилась тщательно. И все же ей приходилось ждать, будто с петлей на шее. Это тревожило. Что если она неправильно истолковала ситуацию?

Все обозначения в книге она специально сделала трудными для понимания, каждое из них будто указывало на то, каким колоссальным был проект. Мелкий почерк, многочисленные перекрестные ссылки, списки и списки напоминаний для себя о том, что нужно сделать… Целый талмуд… Все это прямо кричало о том, что работа ужасно сложная.

Это была подделка. Один из самых трудных ее типов… Подделка, которая подражала не определенному человеку или объекту, а общему содержанию книги.

Держитесь подальше, говорило оно. Бессмысленно даже пробовать сделать хоть что-нибудь из написанного. Книга откровенно говорила: отдайте работу Шай, она сделает все самое трудное, ведь вам не справиться! А за ошибку платить придется головой…

Эти записи были одной из самых тонких подделок, которые она когда-либо создавала. Каждое слово в книге — не то истина, не то ложь; и только настоящий мастер-Воссоздатель смог бы разглядеть, как сильно Шай старалась своим текстом повлиять на читающего: смотрите, как все это тяжело и очень опасно.

Насколько хорош Воссоздатель Фравы?

Доживет ли Шай до утра?

Она не спала. Хотя хотела и должна была. Ждать часы, минуты и секунды стало мучительно долго. Но мысли о том, что они придут за ней, пока она спит, были куда ужаснее.

Измученная, Шай все-таки встала и извлекла некоторые бумаги о жизни Ашравана. Охранники, играющие в карты за ее столом, посмотрели на нее. Один из них даже сочувствующе кивнул, видя ее усталость и покрасневшие глаза.

— Свет слишком яркий? — спросил он, указывая на лампу.

— Нет, — ответила Шай. — Просто никак не перестану думать кое о чем.

Она провела ночь в постели, мыслями полностью погруженная в жизнь Ашравана. Жаль, нет записей… Шай разочарованно вынула чистый лист и снова стала делать пометки. Она добавит их в книгу, которую ей вернут. Если вернут…

Похоже, она наконец поняла, почему Ашраван утратил свой юношеский оптимизм. По крайней мере она знала, сочетание каких факторов подтолкнуло его к подобному. Отчасти — повальная коррупция, но это не главное. Опять же, недостаток уверенности в себе, но и это не было решающим фактором.

Нет, Ашраван потерпел крах в самой жизни. Жизнь во дворце, как часть империи, тикающей подобно часам. Все работало. Конечно, не так, как хотелось бы. Но ведь работало.

Побороть продажность и бюрократию требовало воли, которую еще нужно собрать в кулак. А он жил расслабленно. Нет, Ашраван не был ленив, но это и не нужно; бюрократия своим тяжелым механизмом все перемалывала. Ведь можно сказать, что в следующем месяце обязательно приду и потребую исполнение изменений. Но мощный коррупционный поток с каждым разом было все труднее остановить, к тому же намного легче просто плыть по течению великой реки, именуемой Империей Роз.

Под конец он стал более мягким и потакающим. Теперь его главным образом заботила не жизнь своих подданных, а убранство и красота дворца. Он позволил арбитрам брать на себя все больше правительственных функций.

Шай вздохнула. Даже это описание было слишком упрощенным, ведь совсем не учитывало каким человеком он был и каким стал. Хронология событий не говорит о его характере, любви к дискуссиям, о взглядах на красоту, или о привычке писать ужасные, посредственные стихи, а затем ожидать от окружающих похвалы.

Это также никак не говорило о его высокомерии или о тайном желании стать кем-то другим. Именно поэтому император постоянно перечитывал свой дневник, выискивая, вероятно, тот момент, когда он пошел по неправильному пути.

Ашраван не понимал. Редко бывает в жизни, когда можно с четкостью сказать — вот здесь ты оступился. Люди меняются медленно и незаметно. Не бывает так, что сделал шаг — и вот ты уже очутился где-то в другом месте. Поначалу ты отходишь чуть в сторону, стараясь не натыкаться на дорожные камни. Затем какое-то время ты идешь вдоль дороги, а потом делаешь еще один шаг, ступая на мягкую почву. После чего, немного задумавшись и ничего не замечая вокруг, начинаешь все сильнее и сильнее сворачивать с курса… И вдруг оказывается, что ты уже в каком-то другом городе и удивляешься, отчего же знаки не привели тебя туда, куда ты направлялся…

Дверь в комнату отворилась.

Шай подскочила на кровати, чуть не выронив свои записи. Они пришли за ней.

Но… нет, уже наступило утро. Свет пробивался сквозь витраж, стражники стояли и потягивались. Дверь открыл Клеймящий. Похоже, он снова был с похмелья и, как обычно, нес стопку бумаг.

«Сегодня он рано, — подумала Шай, глядя на карманные часы. — Почему, он ведь вечно опаздывает?»

Клеймящий сделал надрез и молча запечатал дверь, руку Шай обожгла боль. Он выскочил из комнаты, будто спешил на важную встречу. Шай уставилась ему вслед и потрясла головой.

Через минуту дверь открылась вновь и вошла Фрава.

— О, уже проснулась, — произнесла она в тот момент, когда стража приветствовала ее. Фрава с шумом хлопнула книгой о стол. Выглядела она раздраженно. — Писцы закончили. Возвращайся к работе.

Фрава суетливо покинула комнату. Шай откинулась в постели и облегченно вздохнула. Уловка сработала. У нее есть еще несколько недель.

<emphasis>День семидесятый</emphasis>

— Получается, этот символ, — Гаотона указал на зарисовки будущих главных печатей, — означает конкретный момент времени, правильно? Семь лет назад?

— Да, — ответила Шай, сдувая пыль с только что вырезанного штампа. — Ты быстро учишься.

— А как же, ведь ежедневно я, можно сказать, подвергаюсь хирургическому вмешательству. Поэтому хотелось бы больше знать, какими ножами оно осуществляется.

— Изменения не…

— Непостоянные, — перебил он. — Ты уже говорила, знаю.

Он протянул руку к Шай, чтобы она поставила печать.

— Если порезаться единожды, то ранка затянется. Но если одно и то же место резать каждый день — будет шрам. Не вижу разницы: с душой должно быть также?

— Конечно, за исключением того, что все совсем не так, — ответила Шай, прижимая печать к его руке.

Он так до конца и не простил ей то, что она сожгла шедевр ШуКсена. Она видела это. Старик больше не был разочарован в ней, он злился.

Гнев со временем исчез, и у них снова были нормальные рабочие отношения.

Гаотона поднял голову.

— Я… Ммм… странно.

— Странно, в каком смысле? — спросила Шай, отсчитывая секунды по своим карманным часам.

— Я помню, как сам себя уговаривал стать императором. И… и я так злился на себя. Мать света… неужели он и правда так обо мне думал?

Штамп действовал пятьдесят семь секунд. Неплохо!

— Да, — ответила она, когда метка исчезла. — Я считаю, что именно так он к тебе и относился.

Шай почувствовала волнение. Наконец-то печать заработала!

Она была уже очень близко к пониманию личности императора и вот-вот соберет всю мозаику. Всякий раз, когда Шай работала над чем-то большим, будь то картина, скульптура или печать для человеческой души, всегда наступал такой момент, когда она вдруг отчетливо видела будущий результат целиком задолго до завершения. Когда такой момент наступал, работа была закончена, и фактическая доработка становилась формальностью.

Точно также, перед ней уже был образ императора, вся его душа, лишь с небольшими пробелами. Она тянулась в самые отдаленные уголки его сущности, стремясь понять, сможет ли вернуть его к жизни. Шай уже столько прочла о нем, что Ашраван стал ей близким другом, поэтому довести начатое до конца превратилось в необходимость.

А с побегом можно было и подождать.

— Это та самая, верно? — спросил Гаотона. — Та печать, которую ты безуспешно пробовала несколько раз, о том, почему он решил стать императором.

— Да, — вымолвила Шай.

— Его дружба со мной…, — пробормотал Гаотона. — Ты сделала так, чтобы его решение зависело от наших отношений, и… и от чувства стыда, которое он испытывал в разговорах со мной…

— Да.

— И это сработало.

— Да.

Гаотона сел обратно.

— Мать света… — прошептал он снова.

Шай положила печать к тем, что уже были проверены.

За последние несколько недель каждый из арбитров успел навестить ее, подобно Фраве, обещая горы золота за контроль над императором. Только Гаотона ни разу не пытался ее подкупить. Честнейший человек, и на самом верху правления империей. Невероятно. Использовать его будет гораздо сложнее, чем ей бы того хотелось.

— Должна сказать, — заметила Шай, повернувшись к нему, — ты снова меня поразил. Думаю, мало кто из Великих стал бы тратить время на изучение печатей души. Они стараются избежать того, что считают злом, даже не пытаясь понять. Ты изменил свое мнение?

— Нет, — отрезал Гаотона. — Я по-прежнему считаю твое ремесло если не злом, то, по крайней мере, кощунством. И все же, кто я такой, чтобы судить? Наше правление полностью зависит от тебя и того ремесла, что мы так свободно называем мерзостью. Жадность до власти превзошла нашу совесть.

— В отношении прочих арбитров это так, — подметила Шай, — но у тебя другой мотив.

Он удивленно приподнял брови.

— Ты просто хочешь вернуть Ашравана, — продолжила Шай. — И отказываешься признавать, что потерял его. Ты любил его как сына… молодого человека, которого воспитал как императора и в которого верил, даже тогда, когда он сам в себя — нет.

Гаотона отвел взгляд, ему явно стало неудобно.

— Но это будет не Ашраван. Даже, если все получится, это будет не он. Ты ведь понимаешь.

Он кивнул.

— Но… хорошая имитация может быть не хуже оригинала, — заметила Шай. — Ты из фракции «Наследие». Вы окружаете себя поддельными древностями и копиями давно утраченных картин. Не думаю, что поддельный император сильно отличается от этого. А ты… ты просто хочешь убедиться, что сделал все, что мог. Ради него.

— Как у тебя получается? — тихо спросил Гаотона. — Я видел твои разговоры с охраной, ты знаешь всех служащих по именам. Складывается впечатление, будто тебе известно даже то, как живут их семьи, что они любят, что делают по вечерам… и все это будучи запертой в комнате. Уже несколько месяцев. Откуда такие познания?

— Люди, — ответила Шай, поднимаясь, чтобы взять другую печать, — по своей природе пытаются владеть всем, что их окружает. Мы строим стены, чтобы защититься от ветра, крыши, чтобы укрыться от дождя. Мы приручаем стихии, подчиняем природу нашей воле. Это позволяет нам думать, словно все под контролем.

— Правда, поступая так, мы лишь сменяем одно воздействие на другое. И вместо ветра на нас уже влияют стены, возведенные нами. Человеческие пальцы касаются всего вокруг. Люди ткут ковры, выращивают пищу. Каждая вещь в городе, к которой мы прикасаемся, которую видим и чувствуем, является результатом чьего-то воздействия. Мы можем думать, что все под контролем, но на самом деле это не так, до тех пор, пока мы по-настоящему не начнем понимать людей. Управление окружающим миром уже не сводится к одной защите от ветра. Оно заключается в знании, почему служанка проплакала всю ночь, или почему один и тот же охранник постоянно проигрывает в карты. И наконец, почему ваш работодатель нанял именно вас.

Гаотона молча наблюдал, пока она садилась и подносила к нему печать. Он нерешительно протянул руку.

— Мне кажется, — вымолвил арбитр, — что даже с нашей предельной осторожностью мы недооценили тебя, девушка.

— Хорошо, — сказала она. — Ты уловил суть.

Она поставила печать.

— А теперь скажи мне, почему ты все-таки ненавидишь рыбу.

<emphasis>День семьдесят шестой</emphasis>

«Я должна это сделать», — думала Шай, пока Клеймящий в очередной раз делал надрез на ее руке. Сегодня. Сегодня можно удрать.

В другом ее рукаве был припрятан клочок бумаги, точная копия тех, что приносил Клеймящий, когда приходил раньше обычного.

Пару дней назад Шай заметила на одной из таких бумаг следы воска. Несомненно, это письма. Значит, она ошибалась в нем с самого начала.

— Ну как, хорошие новости? — спросила она, когда Клеймящий обмазывал печать в ее крови.

Его бледные губы растянулись в презрительной улыбке.

— Из дома, — продолжила Шай. — У вас переписка с женщиной из Джамара. Сегодня вы получили ответ? Почта приходит по утрам. В дверь раздается стук, вам протягивают письмо… «И ты просыпаешься, — мысленно добавила она, — поэтому в такие дни приходишь вовремя». — Вы, должно быть, очень скучаете, если берете письмо с собой, а не оставляете в комнате.

Клеймящий схватил Шай за ворот рубашки.

— Даже не смей говорить о ней, ведьма, — прошипел он. — Даже не думай! И без этих твоих трюков, и никакой магии!

Оказывается, он моложе, чем она думала. С джамарийцами так всегда: непонятно, стареют ли они вообще… белые волосы, белая кожа — все это сбивало с толку. «Такие вещи нужно замечать сразу, — думала Шай. — Да он же еще юнец».

Шай сжала губы.

— И это ты мне говоришь про трюки и магию, держа в руках печать, измазанную в моей же крови? Приятель, ты мне лично угрожал своими скелетами. А я только и могу, что отполировать стол.

— Просто… просто… Все!

Парень поднял руки вверх и поставил штамп на дверь.

Стражники смотрели на все это с хмурым и равнодушным видом. О, Шай не просто болтала, она подбирала слова так, чтобы показать охранникам, что совершенно безобидна, а вот он — отвратителен. Стражники воспринимали ее как дружелюбного ученого, в то время как Клеймящий приходил, брал ее кровь и использовал в своих страшных, потусторонних делах.

«Пора обронить бумагу», — подумала она, слегка опустив рукав; еще чуть-чуть и бумажка упадет на пол, охранники как раз отвернутся. Это положит начало реализации ее плана побега…

Но Воссоздание еще не завершено. Душа императора.

Она сомневалась… Глупо, но сомневалась.

Дверь захлопнулась. Возможность упущена.

Вся онемевшая, Шай медленно дошла до кровати и присела. Поддельное письмо так и осталось спрятанным у нее в рукаве. Почему она засомневалась? Неужели ее инстинкты самосохранения настолько слабы?

«Я могу подождать еще немного, — сказала она себе, — пока не будет готов знак сущности Ашравана».

Шай говорила себе это уже несколько дней подряд, даже недель. Фрава могла нанести удар в любой день. Она приходила все чаще, под разными предлогами забирая ее записи туда, где их тщательно проверяли. Работа уже подходила к такому моменту, когда другой Воссоздатель сможет во всем разобраться сам и закончить работу.

По крайней мере, так он подумает. Чем дальше она продвигалась, тем сильнее понимала, насколько невозможен проект. И тем больше ей хотелось закончить, несмотря ни на что.

Она взяла книгу своих записей о жизни императора, перелистывая, и поймала себя на мысли, что читает о его юношестве. Мысль о том, что ему не суждено жить снова, что вся ее работа была просто ширмой, чтобы скрыть настоящую цель — побег… причиняла боль.

«О, Ночи, — думала Шай, — ты начинаешь привязываться к нему. Ты начинаешь смотреть на него, как Гаотона!» Нельзя позволять себе такие чувства. Она с ним даже никогда лично не встречалась. Его все презирали. Но так было не всегда. Нет, на самом деле император никогда не был человеком, недостойным уважения. Он гораздо сложнее. Как и любой другой человек. Она может понять его, она видит…

«Ночи!» — оборвала Шай свои размышления, вставая и убирая книгу в сторону. Ей нужно очистить мысли.

Когда Гаотона появился в комнате шесть часов спустя, Шай как раз прикладывала печать к дальней стене. Пожилой мужчина открыл дверь, шагнул в комнату и замер от увиденного. От печати, словно виноградные лозы, во все стороны змеились краски. Узоры и брызги: зеленые, алые, желтые… Картина росла, словно нечто живое. На ветвях вырастали листья, фрукты, целыми гроздьями, сочно лопались…. Узор все наполнялся и наполнялся новыми деталями; вдруг, из ниоткуда, побежала окантовка, обрамляя золотом листья и сверкая на свету.

Фреска стала глубже, каждый сантиметр был словно пропитан иллюзией движения. Вот из-под вьющихся лоз вдруг выглянули шипы… Гаотона трепетно выдохнул и встал рядом с Шай. Следом вошел Зу, а двое других охранников вышли, закрыв за собой дверь.

Гаотона протянул руку и прикоснулся к стене, но, разумеется, краска была сухой. Стена считала, что была расписана таким образом много лет назад. Гаотона опустился на колени, рассматривая две печати, которые Шай поместила в основании картины. Только третья, поставленная выше, произвела трансформацию. Первые две содержали в себе заметки о том, как изображение должно быть исполнено. Основные направления, изменение прошлого, инструкции…

— Как? — спросил Гаотона.

— Один из Бойцов сопровождал Ацуко из Джиндо во время его визита во Дворец Роз, — ответила Шай. — Ацуко заболел. Ему пришлось три недели провести в своей спальне, которая как раз была этажом выше.

— А твое воссоздание помещает его в эту комнату?

— Да. Это было до потопа в верхнем помещении от просочившейся сквозь потолок воды в прошлом году. Поэтому художника разместили здесь, что вполне правдоподобно. Стена помнит Ацуко, который проводил дни в этой комнате: слишком слабый, чтобы уйти, но в состоянии рисовать. Каждый день, по чуть-чуть добавляя к узорам листья, ягоды и виноградные лозы, чтобы скоротать время.

— Печать не должна была схватиться, — отметил Гаотона. — Это воссоздание неубедительное. Ты слишком многое изменила.

— Нет, — ответила Шай. — Но изменения привели… привели туда, где рождается величайшая красота…

Она убрала печать. Шай с трудом могла припомнить последние шесть часов, поглощенная творческим порывом.

— И все же… — парировал Гаотона.

— Она схватится, — перебила его Шай. — Если бы ты был стеной, что бы предпочел? Быть серым и скучным или живым и ярким?

— Стены не могут думать!

— Это не мешает им желать.

Гаотона покачал головой, бормоча что-то про суеверия.

— Сколько потребовалось времени?

— Чтобы сделать эту печать души? Я вырезала ее время от времени в течение последнего месяца, где-то так. Последнее, что я хотела изменить в комнате.

— Художник был джиндосцем, — произнес он. — Возможно, благодаря тому, что вы из одного народа, стена… Хотя нет! Она ведь думает, если верить вашим суевериям.

Гаотона тряхнул головой, пытаясь понять, почему эта картина должна схватиться, но для Шай ответ на такой вопрос был очевиден.

— Джиндосцы и мой народ не одно и то же, чтобы ты знал, — ответила Шай раздраженно. — Возможно, давным-давно мы и были едины, но сейчас уже слишком отличаемся друг от друга.

Ох уж, эти Великие. Просто потому, что люди имели сходные черты, Великие считали их практически идентичными.

Гаотона оглядел ее комнату, ухоженную и обставленную резной мебелью. Мраморный пол с серебряной инкрустацией, потрескивающий камин и небольшая люстра. Пол покрыт великолепным ковром, который когда-то был рваным одеялом. На правой стене сверкал витраж, освещая восхитительную фреску.

Единственной вещью, сохранившей первоначальный вид, была дверь. Массивная, но абсолютно непримечательная. Шай не могла воссоздать ее из-за кровавой печати, размещенной на ней.

— Ты ведь понимаешь, что у тебя теперь лучшая комната во дворце, — вымолвил Гаотона.

— Сомневаюсь, — хмыкнула Шай. — Несомненно, лучшие покои у императора.

— Самые просторные, да. Но не лучшие, — он присел перед фреской, разглядывая печати внизу. — Ты добавила подробные разъяснения того, каким образом создавалась картина.

— Чтобы сотворить реалистичное воссоздание, — объяснила Шай, — необходимо в какой-то степени обладать навыком реального создания того, что ты имитируешь.

— Значит, с тем же успехом ты могла расписать эту стену сама.

— У меня нет красок.

— Их можно было и попросить. Я бы принес. Вместо этого ты занялась воссозданием.

— Такая уж я есть, — ответила Шай, чувствуя, что он снова действует ей на нервы.

— Такой ты решила быть. Если даже стена может пожелать стать фреской, Ван ШайЛу, то и ты могла бы захотеть стать великим живописцем.

Она грохнула печатью о стол и пару раз глубоко вздохнула.

— А ты с характером, — продолжал Гаотона. — Как и Ашраван. На самом деле, я теперь понимаю, что ты сейчас чувствуешь, потому как благодаря тебе ощутил это несколько раз на собственной шкуре. Кажется, такой способ… может наладить диалог между людьми, научить их понимать друг друга. Добавь свои эмоции на печать и дай другим почувствовать то, что чувствуешь сам.

— Звучит отлично, — изрекла Шай. — Если бы только воссоздание душ не было ужасным преступлением против природы.

— Если бы.

— Раз уж ты смог прочитать эти печати, стало быть, действительно стал хорошо разбираться, — ответила Шай, резко меняя тему. — Почти на столько, что можно подумать, будто ты меня обманывал…

— На самом деле…

Шай встрепенулась, окончательно прогоняя свой гнев. Что это на нее нашло?

Гаотона смущенно полез в глубокий карман своей мантии и достал деревянную коробочку. Ту, в которой Шай хранила свои сокровища — пять знаков сущности. В них содержались варианты развития души, которые в случае необходимости могут преобразовать ее в того, кем она могла бы быть.

Шай шагнула вперед, но Гаотона приоткрыл коробку и показал, что в ней пусто.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Думаю, с моей стороны было бы немного глупо… отдать их тебе сейчас обратно. Кажется, любой из них может освободить тебя в одно мгновение.

— На самом деле только два, — кисло пробормотала Шай, перебирая пальцами. На эти печати души она потратила более восьми лет жизни и кропотливой работы. Первую начала в тот самый день, когда закончила свое обучение.

— Хм, да, — ответил Гаотона. Внутри небольшой коробки лежали пластинки металла с выгравированными печатями меньшего размера: небольшие чертежи, по которым бы пошло изменение души. — Эта, я полагаю? — он вынул одну из пластин. — Шайзан. В переводе… Кулак Шай? Делает из тебя воина, верно?

— Да, — ответила Шай. Значит, Гаотона изучал ее знаки сущности, вот откуда он так хорошо научился читать печати.

— Я понимаю отсюда лишь десятую часть. И очень впечатлен. Воистину, должно быть ушли годы на их изготовление.

— Они… очень дороги мне, — заговорила Шай, заставляя себя сесть за стол и не зацикливаться на пластинах. Если бы она сумела утащить пластинки с собой при побеге, то новые печати изготовить бы было гораздо проще. Несмотря на то, что это займет недели, большая часть трудов не пропадет. Но если их уничтожат…

Гаотона сел в свое кресло, рассматривая пластины и беспечно крутя их в руках. Будь на его месте другой человек, такое поведение можно было бы расценивать как скрытую угрозу. «Смотри, что у меня в руках, и подумай о том, что я могу с тобой сделать». Однако о Гаотоне такого сказать нельзя. Он был искренне заинтересован.

Или нет? Как всегда, Шай не могла подавить свои инстинкты. Неважно, насколько ты хорош, найдется тот, кто будет лучше. Именно этому учил дядя Вон. Что если Гаотона все это время дурачил ее? И хотя чутье подсказывало, что Шай права в своей оценке этого человека, в случае ошибки провал неизбежен.

«Фиаско может настигнуть меня в любой момент, — думала она. — Я должна была сбежать несколько дней назад».

— Стать воином, это понятно, — заговорил Гаотона, убирая пластину в сторону. — И это тоже. Охотник и следопыт. Очень полезный навык, позволяет прекрасно выживать в любой среде. Впечатляет. Но вот ученый. Для чего? Ты и так ученый.

— Ни одна женщина не может знать всего. Кроме того, на обучение требуется слишком много времени. Использовав этот знак сущности, я тут же смогу разговаривать на десятках языков, от Фен до Мулла-дель, даже на нескольких наречиях Сайклы. Мне станут доступны знания множества разных культур и правила их поведения. Я буду знать естественные и точные науки, а также основные политические течения в мире.

— Вот как, — ответил Гаотона.

«Просто отдай мне их», — думала она.

— А как насчет этой? — поинтересовался Гаотона. — Нищенка? Для чего тебе быть истощенной и… это означает, что большая часть волос должна выпасть, а кожа покроется шрамами?

— Меняет внешность, — ответила Шай. — Мгновенно. Это полезно.

Она не стала упоминать, что в этом случае будет знать все уличные лазейки и как выжить в городском подполье. В обычном состоянии ее навык по взлому замков был весьма посредственным, но если поставить штамп, ее мало кто мог превзойти.

С меткой от этой печати Шай могла бы попытаться выскользнуть через маленькое окно, и так как знак перепишет прошлое, даст ей годы опыта в качестве акробата, чтобы легко спуститься на пять этажей вниз… к свободе.

— Мог и сам догадаться, — продолжал Гаотона. Он достал пятую пластинку. — Осталась последняя, самая загадочная из всех.

Шай не проронила ни слова.

— Приготовление пищи, сельскохозяйственное дело, шитье. Еще одно альтер-эго, я полагаю. Для имитации обычного человека?

— Да.

Гаотона кивнул, откладывая лист. «Честность. Он должен видеть мою честность. Не надо обманывать.»

— Нет, — вздохнула Шай.

Он посмотрел на нее.

— Это… мой исход, — объяснила она. — Пользоваться я ей не собираюсь, но если вдруг возникнет необходимость, то вот она.

— Исход?

— Если я когда-нибудь применю ее, — ответила Шай, — вся моя жизнь Воссоздателя будет полностью переписана. Исчезнет все. Я не буду знать, как сделать даже самую обычную печать; забуду, что когда-то была ученицей Воссоздателя. Стану обычным человеком.

— И ты хочешь этого?

— Нет.

Пауза.

— Да. Возможно. Какая-то часть меня, наверное, хотела бы такого исхода.

Как трудно быть честной. Очень трудно. Но иногда это единственный возможный вариант.

Она иногда мечтала о простой жизни. Чем-то похоже на странное желание спрыгнуть с большого обрыва, только чтоб узнать каково это. Очень соблазнительно, несмотря на всю глупость поступка.

Обычная жизнь. Без тайн и лжи. Шай любила свою жизнь. Ей нравятся острые ощущения, добиваться успеха, творить чудеса. Но… частенько, находясь в бегах или в темнице, она мечтала о другом.

— Твои дядя и тетя? — спросил он. — Дядя Вон, Тетя Сол, они тоже упомянуты в печатях. Я прочел это здесь.

— Нет никаких дяди и тети, — прошептала Шай.

— Но ты их постоянно вспоминаешь.

Она зажмурилась.

— Я понимаю, — продолжил Гаотона, — жизнь полная лжи заставляет реальность и вымысел смешиваться. Но если ты воспользуешься печатью, то безусловно забудешь не все. Но как ты намерена скрыть такую ложь от себя?

— О, это станет самой грандиозной подделкой, — ответила Шай, — которая обманет даже меня. Я буду убеждена, что умру, если не ставить штамп каждый день. В моем новом прошлом присутствует история болезни и посещение… запечатывающего, или как вы их называете. Целитель, работающий с печатями душ. Именно такой врач якобы дал мне лекарство, которое нужно принимать каждый день, а тетя Сол и дядя Вон будут посылать мне письма. Все это часть большого представления по обману самой себя. Письма уже написаны. Прежде чем нанести печать, я заплачу почте, чтобы они периодически их высылали.

— Но что, если ты попробуешь навестить их? — поинтересовался Гаотона. — Скажем, разузнать побольше о своем детстве.

— На пластинке все есть. Я буду бояться путешествовать. Это правда, в детстве я действительно опасалась покидать свою деревню. Если воспользуюсь данным знаком, то стану держаться подальше от городов. Мне будет казаться, что выезжать к родственникам слишком опасно. Но все это не имеет значения, ведь я никогда не воспользуюсь печатью.

Данный штамп поставит на ней крест. Шай забудет последние двадцать лет, вплоть до момента, когда ей было восемь и она только начала интересоваться возможностью стать Воссоздателем. Шай станет совсем другой. Ни один другой знак сущности не создавал такого эффекта; да, они переписывали некоторые моменты из ее прошлого, но при этом всегда оставались воспоминания о том, кто она на самом деле. А вот последняя печать действовала совершенно иначе. Ведь ей и полагалось стать последней. Это сильно пугало.

— То есть ты вложила столько труда и времени в нечто, чем даже никогда не воспользуешься, — отметил Гаотона.

— Такова жизнь.

Гаотона покачал головой.

— Меня наняли, чтобы уничтожить картину, — выпалила Шай.

Она сама не понимала, зачем сказала ему это. Шай должна быть честной с Гаотоной, только так ее план может сработать, но данный кусочек правды ему знать не обязательно. Или нет?

Гаотона поднял взгляд.

— ШуКсен нанял меня уничтожить картину Фравы, — продолжила она, — вот почему я сожгла шедевр вместо того, чтобы вынести его из галереи.

— ШуКсен?! Но… он автор! Для чего ему желать уничтожения одной из своих работ?

— Потому, что он ненавидит империю, — ответила Шай. — Картина нарисована для любимой женщины, а ее дети подарили шедевр императору. ШуКсен уже стар, ослеп и почти не может двигаться. Творец не хочет уйти в могилу, зная, что одна из его работ теперь прославляет Империю Роз. Он умолял меня сжечь ее.

Казалось, что Гаотона остолбенел. Арбитр смотрел на нее, словно пытался заглянуть в саму душу Шай. Зачем так пристально смотреть, в течение этого диалога она уже и так полностью раскрылась.

— Мастеров его уровня очень сложно подделать, — продолжила Шай, — особенно не имея оригинала, с которого снимаешь копию. Если ты внимательно подумаешь, то поймешь, что я никогда бы не создала такие подделки без его помощи. Он объяснил мне свои приемы и технику, рассказал о процессе ее написания. Обучил манере нанесения мазков кистью.

— Почему ты просто не вернула ему оригинал? — спросил Гаотона.

— Он умирает, — ответила Шай. — Для него нет смысла хранить ее у себя. Эта работа была написана для любимой. Раз возлюбленной уже нет в живых, то он решил, что и картины не должно быть на этом свете.

— Бесценное сокровище, — произнес Гаотона, — утрачено из-за глупой гордости.

— Это была его работа!

— Уже нет, — возразил Гаотона. — Она принадлежит тем, кто ее хоть раз видел. Зря ты согласилась. Никак нельзя оправдать уничтожение картины такого масштаба, — он поколебался. — И все-таки, я понимаю. Ты поступила по-своему благородно. Твоей целью был Лунный Скипетр. Подвергать себя такому риску, чтобы уничтожить картину, было опасно.

— ШуКсен обучал меня живописи с моих юных лет, — промолвила она. — Я не могла отказать ему в просьбе.

Было видно, что Гаотона не согласен, но создавалось впечатление, что он понимает. Ночи! Шай чувствовала себя беззащитной.

«Это важно, — говорила она себе. — Может быть…»

Но Гаотона так и не вернул ее пластины. На самом деле Шай и не ожидала, что он так поступит, не сейчас. Пока их соглашение не будет выполнено, до завершения которого она уже и не надеялась дожить, если конечно не убежит.

Гаотона и Шай испытали последнюю группу печатей. Как и планировалось, каждая из них продержалась по крайней мере минуту. Наконец перед ее взором сформировалась целостная картина, идея того, как будет выглядеть уже завершенная версия души. Они закончили с шестой печатью, Гаотона был готов к пробе следующей.

— Вот и все, — сказала Шай.

— Все на сегодня?

— Вообще все, — ответила Шай, убирая последнюю печать.

— Ты закончила? — спросил Гаотона, выпрямившись. — Почти на месяц раньше! Это…

— Я не закончила, — прервала его Шай. — Самое трудное впереди. Мне нужно вырезать несколько сотен штампов в миниатюре, объединить их друг с другом, после чего создать корневую печать. Проведенную работу можно сравнить с подготовкой палитры, смешиванию цветов и определением манеры исполнения. Теперь осталось нанести все это на холст. Когда я делала нечто подобное в последний раз, у меня ушло почти пять месяцев.

— А у тебя осталось всего двадцать четыре дня.

— А у меня осталось всего двадцать четыре дня, — согласилась Шай, почувствовав укол совести. Ей нужно бежать. И поскорее. Нужно как можно скорее завершить этот проект.

— Тогда не стану тебя отвлекать, — произнес Гаотона, поднимаясь и расправляя рукав.

<emphasis>День восемьдесят пятый</emphasis>

«Да», — подумала Шай, продвигаясь вдоль своей постели и копошась в стопках бумаг. На столе не хватало места. Поэтому она посильнее натянула покрывала, разложила листы по стопкам и взгромоздила их на кровать. «Да, его первая любовь была из рассказов. Вот почему… рыжие волосы Куршины… но это уже на уровне подсознания. Не отдавая себе в этом отчета. Сидело очень глубоко».

Как она пропустила такое? Шай все еще не так близка к завершению, как ей казалось. И время утекает!

Она добавила новую информацию в печать, над которой работала, в ту, что объединяла склонность Ашравана к романтике и его знания. Здесь и смущение, и стыд, и гордость. Все, что она сумела нарыть, добавив немного от себя, идя при этом на оправданный риск, ради наполнения души жизнью. Кокетливую встречу с женщиной, чье имя Ашраван не мог вспомнить. Праздные фантазии. Близость с той, которой больше нет.

Это была самая сложная часть воссоздания, потому что являлась очень личной. Конечно, жизнь правителя не являлась секретной, ведь все практически на виду, но он не всегда был императором.

Приходилось кое-что додумывать, опираясь на имеющиеся факты, в душу нужно было вдохнуть страсть, нельзя оставлять ее пустой. Очень личные моменты и очень яркие. Она ощущала себя все ближе к Ашравану, добавляя эти детали. Не в смысле подглядывания за ним, а будто становясь частью его самого.

Теперь Шай вела две книги. В первой лишь общие пометки, без деталей, из-за чего складывалось впечатление, что она ужасно не успевает. Вторая была настоящей, но выглядела как пачка бесполезных и хаотично собранных записей.

Она действительно отставала, но не настолько, насколько казалось из первой книги. Хотелось бы верить, что эта уловка позволит выкроить еще несколько дней, прежде чем Фрава нанесет удар.

Ища нужную ей заметку, Шай перечитала один из списков, описывающих план побега. Она сомневалась. Во-первых, необходимо разобраться с кровавой печатью на двери, говорилось в зашифрованной записи. Во-вторых, заставить охранников хранить молчание. В-третьих, вернуть знаки сущности. В-четвертых, сбежать из дворца. В-пятых, бежать из города.

Шай в деталях расписала, как осуществить каждый из этих пунктов. О нет, планы побега она не забросила, по крайней мере, не полностью.

Ее отчаянные попытки закончить душу занимали большую часть времени. «Еще неделя, — сказала Шай себе, — если я управлюсь за неделю, то закончу на пять дней раньше крайнего срока. Тогда можно бежать!»

<emphasis>День девяносто седьмой</emphasis>

— Эй, — произнес Харли, наклоняясь. — Что это?

Харли был крепким Бойцом, который казался глупее, чем был на самом деле. Подобный визуальный обман помогал ему выигрывать в карты. У него двое детей — девочки не старше пяти лет, но такая мелочь не мешала ему ходить налево с одной из стражниц.

В глубине души Харли хотел стать плотником, пойти по стопам отца. А еще он пришел бы в ужас, обнаружив, как много Шай о нем знает.

Он подобрал лежащий на полу лист бумаги. Клеймящий только что ушел. То было утро девяносто седьмого дня заключения, и она решила привести свой план в исполнение. Пора выбираться отсюда.

Печать императора была незакончена. Пока. Одна бессонная ночь работы, и все будет готово. В любом случае, план требовал подождать еще ночь.

— Костлявые пальцы, должно быть, уронил его, — произнесла Юил, уходя. Она была другим охранником в утренней смене.

— Что это? — спросила Шай из-за стола.

— Письмо, — буркнул Харли.

Оба охранника затихли, увлеченные чтением. Все Бойцы во дворце были грамотными. Это требовалось от любого имперского государственного служащего, по крайней мере, второго эшелона.

Шай сидела тихо, вся в напряжении, попивая лимонный чай и заставляя себя дышать ровно. Старалась расслабиться, несмотря на то, что это было последним делом, которым она хотела бы заняться. Шай знала содержимое письма наизусть. В конце концов она сама его написала, а затем аккуратно обронила позади Клеймящего, как только он вышел.

«Брат, — говорилось в письме. — Я почти завершил свои дела здесь, и награда, которую я получил, может поспорить с полученной Азалисом за его работу в Южных Провинциях. Пленница, которую я охраняю, едва ли стоит этих усилий, но кто я такой, чтобы рассуждать, за что мне платят такие деньги. Скоро я вернусь. С гордостью сообщаю, что мое второе задание успешно выполнено. Я определил несколько способных воинов и собрал необходимые образцы — волосы, ногти и несколько личных предметов. Уверен, очень скоро у нас появится собственная стража».

Письмо продолжалось на обеих сторонах листка, чтобы не вызывать подозрений. Шай дополнила его рассказами о дворце, включая вещи, которые ей самой знать не полагалось, но Клеймящий должен быть осведомлен.

Она беспокоилась, что письмо слишком откровенное. Сочтут ли охранники его явной подделкой?

— Этот КуНуКам, — прошипела Юил на родном языке. Приблизительно можно было перевести как жополиз. — Этот имперский КуНуКам!

По всей видимости, они сочли письмо правдивым. На солдат действуют прямые слова, а не тонкие намеки.

— Можно взглянуть? — попросила Шай.

Харли передал ей листок.

— Здесь сказано то, что я думаю? — спросил стражник. — Он… собирал наши вещи?

— Не обязательно вещи Бойцов, — ответила Шай, прочитав письмо. — Здесь не говорится…

— Зачем ему волосы? — спросила Юил. — И ногти?

— Да они могут такое понаделать, будь у них что-то с тела, — изрек Харли, снова выругавшись. — Ты же видела, что он делает каждый день на двери с кровью Шай.

— Ну, не думаю, что он на многое способен с волосами и ногтями, — скептически прокомментировала Шай. — Это просто хвастовство. Кровь должна быть свежая, не более одного дня, чтобы сработали его печати. Он просто пытался покрасоваться перед своим братом.

— Все равно, такое нельзя делать, — сказал Харли.

— Я бы не стала беспокоиться об этом, — произнесла Шай.

Стражники обменялись взглядами. Через несколько минут караул сменился. Харли и Юил ушли, перешептываясь друг с другом, письмо Харли спрятал в кармане. Они вряд ли серьезно навредят парню. Пригрозят ему, да.

Все знали, что Клеймящий посещает чайные дома каждый вечер. Ей даже стало его немного жаль. Очевидно, что когда прибывают вести из дома, он всегда приходит вовремя. В такие моменты Клеймящий часто выглядел очень довольным. А когда сообщений не было, приходил пьяный. Сегодня он грустный, значит, новости запаздывают.

А то, что с ним приключится сегодня вечером, счастливей его не сделает. Да, Шай его действительно в чем-то было жалко, но она тут же вспомнила печать на двери и перевязанную руку, которую он сам же и замотал после экзекуции.

Как только стража сменилась, Шай глубоко вздохнула и вновь погрузилась в свою работу.

Вечером.

Сегодня вечером она закончит.

<emphasis>День девяносто восьмой</emphasis>

Шай стояла на коленях среди разбросанных по полу набросков печатей и страниц, исписанных убористым почерком. Наступило утро, солнечный свет лился через окно позади нее, окрасив комнату в красный, синий и фиолетовый.

Единственная печать души, вырезанная из полированного камня, расположилась на металлической пластинке перед ней. Камень души, как порода, особо не отличался от мыльного или другого мелкозернистого камня, но имел красные вкрапления, словно внутри застыли капельки крови.

Шай поморгала уставшими глазами. Она и правда собирается бежать? За прошедшие три дня она спала… сколько? Часа четыре?

Побег может подождать. Необходимо отдохнуть, хотя бы сегодня.

«Отдохнуть, — устало подумала она, — и уже не проснуться».

Шай застыв стояла на коленях. Ей казалось, что эта печать, наверное, самое прекрасное из всего, что она когда-либо видела.

Ее предки поклонялись камням, падавшим с неба. Души низвергнутых богов, как они их называли. Мастера ремесленники, обрабатывая, придавали им форму. Однажды Шай решила для себя, что это глупо. Зачем поклоняться тому, что сам же и создал?

И сейчас, стоя на коленях перед своим творением, переполненная чувствами, вложив саму себя в этот штамп, она поняла почему. Суметь за три месяца выполнить то, что обычно занимает годы, и завершить печать в последнюю ночь неистовой, отчаянной работы… В течение этой ночи она внесла изменения в свои записи, в саму душу. Кардинальные изменения. Шай не до конца понимала, были они вызваны каким-то фантастическим видением финального результата… или эти изменения всего-навсего ошибочные идеи — плод усталости и заблуждения. Станет понятно только тогда, когда печатью наконец воспользуются.

— Это… оно готово? — спросил один из охранников. Двое из них переместились в дальнюю часть комнаты, чтобы быть поближе к теплу и освободить ей больше места. Шай уже и не помнила, как двигала по всей комнате мебель. Какое-то время она копошилась, доставая стопки бумаг из-под кровати, а затем снова лезла под нее за новой порцией записей.

Была ли печать закончена?

Шай кивнула.

— А для чего это? — спросил стражник.

«О, Ночи!» — подумала она. Все верно. Они ведь даже не догадываются. Рядовые стражники покидали комнату каждый раз, на время ее разговоров с Гаотоной.

Бедные Бойцы… их отправят на какой-нибудь отдаленный форпост империи, где до конца жизни они будут охранять тоннели, ведущие вниз к далекому полуострову Теоиш или что-то в этом духе. Их забросят в такие места, где про них все забудут, где они никому не смогут разболтать, пускай даже случайно, о событиях во дворце.

— Можешь спросить у Гаотоны, если интересно, — мягко ответила Шай. — Мне запрещено рассказывать.

Воссоздатель благоговейно взяла печать и положила ее вместе с пластиной внутрь приготовленной шкатулки. Штамп помещался на маленькую подушечку из красного бархата, а пластинка, выполненная в виде большого тонкого медальона — в специальное углубление под крышкой. Она закрыла ларец и поставила перед собой коробку побольше. Внутри лежали пять печатей, вырезанные и подготовленные для предстоящего побега. Если у нее все получится. Две из них Шай уже использовала.

Если бы только можно было поспать хоть немного. Пусть даже пару часов…

Нет. Я все равно не могу лечь в кровать. Но можно уютно устроиться на полу…

Дверь начала открываться. Шай почувствовала внезапно подступающий страх. Клеймящий? Он должен лежать, упившись до беспамятства после стычки с Бойцами!

На мгновение она почувствовала странное чувство облегчения. Если Клеймящий придет, у нее не будет шанса сбежать сегодня. Она сможет поспать. Неужели Харли и Юил не устроили ему взбучку? Шай была уверена, что сумела изучить их правильно… но, несмотря на свою усталость, она поняла, что сделала поспешные выводы. Дверь открылась, и в комнату вошел человек, но не Клеймящий.

Это был капитан Зу.

— Вон, — рявкнул он на охранников.

Те подскочили.

— И вообще, — добавил Зу, — на сегодня вы свободны. Я останусь здесь до конца смены.

Оба отсалютовали ему и ушли. Шай почувствовала себя раненым лосем, отбившимся от стада. Дверь со щелчком закрылась, и Зу медленно, неспешно повернулся, чтобы взглянуть на нее.

— Печать еще не готова, — соврала Шай. — Можете…

— Это и не нужно, — оборвал Зу, широко улыбаясь. — Насколько я помню, грязная воровка, я обещал тебе кое-что три месяца назад. За тобой числится… неоплаченный должок.

В комнате царил полумрак, лампа уже догорала, а утро только-только начало вступать в свои права. Шай отшатнулась от него, быстро пересматривая планы. Дела принимали совсем иной оборот. Она не могла противостоять Зу.

Ее губы продолжали двигаться, не только для отвлечения внимания, но и чтобы разыграть придуманную на лету роль.

— Когда Фрава узнает, что ты приходил сюда, — залепетала Шай, — то будет в ярости.

Зу обнажил меч.

— О, Ночи! — воскликнула Шай, пятясь к кровати. — Да ты что, Зу! Меня сейчас нельзя убивать, печать еще не готова!

— Твою работу есть кому закончить, — плотоядно ухмыльнулся Зу. — У Фравы имеется другой Воссоздатель. Считаешь себя самой умной? Наверняка придумала отличный план побега на завтра. Но в этот раз мы тебя опередили. Не ожидала такого, правда, лгунья? Я буду рад убить тебя. Очень рад.

Он сделал выпад мечом, лезвие коснулось блузы, рассекая ее бок. Шай отскочила, призывая на помощь. Она все еще играла роль, но сейчас актерское мастерство было и не нужно. Сердце учащенно билось, паника возрастала с каждой секундой, Шай забежала за кровать, используя ее как препятствие между нападающим и собой.

Зу ухмыльнулся и прыгнул в ее сторону, приземлившись на постель.

Кровать тут же оглушительно затрещала. Ночью, когда Шай постоянно залезала под свою койку за бумагами, нанесла на нее печать. Воссоздание делало дерево трухлявым и изъеденным насекомыми… Помимо этого, снизу был разрезан матрас.

Зу едва успел крикнуть, как кровать полностью развалилась и исчезла в дыре, образовавшейся под ней. Разрушение, вызванное потопом, запах плесени, который Шай почувствовала, когда впервые зашла в эту комнату, дало ей необходимую подсказку. Согласно свидетельствам деревянные балки сгнили, и потолок мог обвалиться, если бы протечку не заделали достаточно быстро. Небольшое воссоздание очень правдоподобно сделало так, что пол не выдержал.

Зу провалился в пустую кладовку на нижнем этаже. Тяжело дыша, Шай заглянула в дыру. Он лежал среди обломков кровати. Матрас и подушки смягчили падение. Капитан наверняка останется жив — ловушка предназначалась для обычных охранников, которые ей нравились.

«Не совсем так, как я планировала, — подумала она, — но сработало».

Шай бросилась к столу и принялась собирать вещи. Коробка с печатями, душа императора, лишние камни души и чернила. А также две книги, в мельчайших подробностях описывающие создание печатей — официальная и настоящая.

Первую она бросила в камин, когда проходила мимо. Потом Шай остановилась перед дверью, считая удары сердца.

Она мучилась, глядя на пульсирующую метку Клеймящего. Наконец, после нескольких томительных минут, печать на двери вспыхнула в последний раз и совсем исчезла. Клеймящий не вернулся вовремя, чтобы ее обновить.

Свобода.

Шай выскочила в коридор, покидая свой дом, в котором она провела последние три месяца, комнату, теперь отделанную золотом и серебром. Коридор снаружи был так близко, но Шай казалось, что он в другой стране. Одну из трех подготовленных печатей она приложила к своей застегнутой блузке, изменяя ее, дабы походить на дворцовую прислугу, с соответствующими знаками различия, вышитыми на левой стороне груди.

У нее было мало времени. Скоро может появиться Клеймящий, Зу очнется после падения или прибудет следующая смена охранников. Шай хотелось пробежать по коридору и ворваться в конюшни. Но бежать опасно, такое поведение подразумевает одно из двух: либо вину, либо ответственное поручение. И то и другое привлечет внимание. Вместо этого она двинулась быстрым шагом и приняла вид человека, который знает, что делает, и которого нельзя отвлекать.

Вскоре Шай очутилась в более обустроенной части огромного дворца. Никто не остановил ее. На одном из перекрестков, устланных коврами, она остановилась.

Справа, вниз по коридору, располагался вход в покои императора. Казалось, что печать готова была выпрыгнуть из рук. Почему она просто не оставила ее в комнате? Арбитры охотились бы за Шай с меньшим усердием, будь у них штамп.

Можно бросить его прямо здесь, в коридоре, увешанном портретами древних правителей и заставленном воссозданными старинными урнами.

Нет. Шай забрала печать не просто так. Она подготовила инструменты для проникновения в покои императора. Все это время она знала, что будет делать.

Уйти сейчас, значит никогда не узнать, сработал ли штамп. Это как построить дом, но не побывать внутри. Выковать меч, но ни разу им не взмахнуть. Создать произведение искусства и убрать подальше, чтобы никто не увидел.

Шай двинулась по коридору.

Как только никого не оказалось в поле зрения, она перевернула одну из этих ужасных урн и сломала клеймо на дне. Та снова приняла вид невзрачной глиняной версии самой себя.

У нее ушло много времени, чтобы узнать, где и кем были созданы эти урны. Четвертая из заготовленных печатей превратила сосуд в копию золотого ночного горшка. Шай прошагала с ним под мышкой по коридору к покоям императора и кивнула стражникам.

— Я не узнаю тебя, — промолвил один из охранников. Она его тоже не знала, с этим шрамом на лице и твердым взглядом. Как и ожидалось, стражей, назначенных для ее собственной охраны, держали отдельно от остальных, чтобы они не могли трепаться о своих обязанностях.

— О-о-о, — смущенно произнесла Шай, — мне очень жаль, благороднейший. Я назначена только с сегодняшнего утра.

Она покраснела, доставая из кармана небольшой лист плотной бумаги, помеченный печатью и подписью Гаотоны, отлично подделанные без использования воссоздания. Очень удобно, ведь он сам позволил ей помочь с охраной императора, обратившись за советом по улучшению.

Шай прошла внутрь без каких-либо дополнительных вопросов. Первые три комнаты императорских покоев были пусты, а за ними запертая дверь. Ей пришлось прибегнуть к воссозданию и поставить на дверь штамп, сделав ее трухлявой. Она воспользовалась той же печатью, которую применила к своей кровати. Клеймо долго не продержится, но этого и не надо: достаточно пары секунд, чтобы просто пнуть дверь ногой.

Внутри располагалась императорская спальня. То самое место, куда ее привели в день заключения сделки. В комнате не было никого, кроме лежащего на кровати императора. Он бодрствовал, но его взор оставался пустым.

В апартаментах все было по-прежнему. Тихо. И чересчур пахло чистотой. Слишком пусто, безжизненно, как нетронутый лист бумаги.

Шай подошла к краю кровати. Аршаван не смотрел на нее. Его глаза не двигались. Она положила руку ему на плечо. Красивое лицо, хотя он старше ее лет на пятнадцать. По меркам Великих — это не так много, они жили дольше остальных.

Волевое лицо, несмотря на долгое пребывание в постели. Золотые волосы, выступающий подбородок, нос с горбинкой. Великие не были похожи на других, особенно на народ Шай.

— Я знаю твою душу, — тихо промолвила Шай. — Даже лучше, чем ты сам.

Тревогу пока не подняли. Шай ожидала этого в любой момент, но все равно опустилась на колени возле кровати.

— Жаль, что я не знала тебя. Не твою душу, а тебя. Я читала о тебе; я видела твое сердце. Я создала твою душу заново, так хорошо, как только могла. Но это не то же самое, как быть знакомым с кем-то лично, правда?

Не крик ли донесся снаружи, из дальней части дворца?

— Я не прошу многого, — мягко продолжила Шай. — Просто живи. Просто будь. Я сделала, что могла. Пусть этого будет достаточно.

Глубоко вздохнув, она открыла шкатулку, достала знак сущности, нанесла чернила и закатала рукав его рубашки, обнажая плечо.

Шай немного помедлила и опустила печать. Та коснулась плоти и, как всегда, замерла на мгновение. Кожа и мышцы некоторое время сопротивлялись, но потом штамп погрузился еще на дюйм.

Шай повернула печать, окончательно ее закрепила и вытащила. Ярко-красная метка слабо вспыхнула.

Ашраван моргнул.

Шай поднялась и сделала шаг назад, когда он сел и огляделся. Про себя она считала секунды.

— Мои покои, — пробормотал Ашраван. — Что произошло? На нас напали. Я… я был ранен. О, Мать света. Куршина. Она мертва.

Его лицо затмила маска скорби, но через секунду Ашраван взял себя в руки. Он император. Он был темпераментным, но, за исключением приступов ярости, был в состоянии хорошо скрывать свои чувства. Он повернулся к ней, и его живые глаза, которые вновь видели, обратились на нее.

— Кто ты?

Этот вопрос скрутил узел у нее внутри, несмотря на то, что она его ожидала.

— Я своего рода хирург, — ответила Шай. — Вы были тяжело ранены. Я вас исцелила. Однако при этом воспользовалась тем… Что, в вашей культуре, считается немного противным.

— Ты запечатыватель. Ты… Воссоздатель?

— В некотором смысле, — ответила Шай. Он поверит в это, потому что хочет верить. — Это был сложный случай запечатывания. Каждое утро вам придется ставить печать и всегда держать при себе металлическую пластинку, в форме диска… они в шкатулке. Без всего этого, Ашраван, вы умрете.

— Отдай ее мне, — сказал он, протягивая руку к печати.

Она колебалась, хотя сама не знала почему.

— Отдай ее мне, — повторил он более властно.

Шай вложила печать ему в руку.

— Никому не говорите, что здесь произошло, — обратилась она к императору. — Ни страже, ни прислуге. Только ваши арбитры знают, что я сделала.

Крики снаружи становились все громче. Аршаван посмотрел в их сторону.

— Если никому нельзя знать об этом, то тебе лучше уходить. Убегай и никогда не возвращайся, — он перевел взгляд на печать. — Мне следовало бы убить тебя за то, что ты знаешь мой секрет.

Вот и эгоизм, который он приобрел за время своего пребывания во дворце. Да, с этим она угадала.

— Но вы так не поступите, — сказала Шай.

— Нет.

А это уже милосердие, погребенное где-то в глубине его души.

— Уходи, пока я не передумал.

Шай сделала шаг к двери, доставая свои карманные часы — прошла, как минимум, минута. Печать схватилась, хотя бы на некоторое время. Она обернулась и посмотрела на императора.

— Чего ты ждешь? — спросил он.

— Я просто хотела взглянуть, в последний раз, — ответила она.

Аршаван нахмурился. Шум был все ближе.

— Уходи, — сказал он, — пожалуйста.

Император словно знал, почему поднялся такой гвалт или, по крайней мере, догадывался.

— На этот раз постарайся быть лучше, — промолвила Шай. — Пожалуйста.

С этими словами она убежала.

Какое-то время она боролась с соблазном вложить в Ашравана стремление защитить ее. Но для этого не было никаких оснований, по крайней мере, с его точки зрения, а раз так, то и все воссоздание могло оказаться под угрозой. Кроме того, Шай не верила, что император в состоянии хоть сколько-нибудь помочь. До окончания траура ему не дозволено покидать свою комнату или говорить с кем-то еще помимо доверенных арбитров. В течение этого времени именно арбитры управляли империей.

На самом деле, они и так ею управляли. Нет, поспешная переработка души Аршавана, чтобы он хотел защитить ее, не сработала бы. Возле последней двери Шай подхватила свой поддельный горшок, подняла его и выбежала из двери. А затем громко ахнула, реагируя на доносящиеся крики:

— Это все из-за меня? — воскликнула Шай. — О, Ночи! Я же не хотела! Я знаю, что не должна его видеть, что к нему нельзя входить, я просто ошиблась дверью!

Охранники пристально посмотрели на нее. Один из них расслабленно проговорил:

— Ты здесь ни при чем. Иди к себе и не высовывайся.

Шай кротко поклонилась и поспешила прочь. Большинство стражников ее не знают, так что…

Она почувствовала резкую боль в боку и ахнула. Такую же, что приходилось испытывать каждое утро, когда Клеймящий опечатывал дверь.

Шай в панике ощупала свой бок. Разрез на блузке — там, где Зу полоснул ее мечом — прошел насквозь через темную нижнюю сорочку. Она осмотрела свои пальцы, на которых были капли крови. Просто царапина, ничего опасного. В суматохе она даже не заметила, что ранена.

Но на мече Зу… осталась кровь. Свежая кровь. Клеймящий быстро оценил обстановку и начал охоту. Боль указывает на то, что он выследил Шай и повел своих зверушек по следу.

Она отшвырнула горшок в сторону и бросилась бежать. Оставаться незаметной больше не было смысла. Если скелеты Клеймящего догонят ее, она умрет. Нужно найти лошадь, а затем скакать, отрываясь от его собачек ровно сутки, пока ее кровь не потеряет свежесть.

Шай неслась по коридорам. Слуги стали показывать на нее, другие кричали. Она едва не сбила с ног посла-южанина в красных жреческих доспехах.

Шай выругалась, оббегая его. Выходы из дворца уже наверняка заблокированы. Она знала это, так как изучала режим охраны. Выбраться будет почти невозможно.

«Всякий раз имей запасной план», — любил повторять дядя Вон. Он у нее был всегда.

Шай остановилась в коридоре, когда с запозданием поняла, что бежать к выходам бессмысленно. Ею начинала овладевать паника, Клеймящий уже шел по следу, но нужно взять себя в руки и сосредоточиться.

Запасной план. Он был безрассудным, но это все, что у нее оставалось. Шай снова побежала, повернула за угол, запутывая погоню, и вернулась к исходной точке своего забега.

«Ночи! Надеюсь, я в нем не ошиблась, — думала она. — Если он еще больший обманщик, чем я, то мне конец. О, Неведомый, сделай на этот раз так, чтобы я оказалась права».

Сердце колотилось, но усталость не чувствовалась. Она остановилась в коридоре, ведущем к покоям императора.

Шай ждала. Охранники, хмурясь, смотрели на нее, но остались на своих местах в конце коридора, как их и учили. Они окликнули ее. Трудно было оставаться на месте. Клеймящий со своими ужасными тварями был все ближе и ближе…

— Почему ты здесь? — раздался голос позади.

Шай повернулась, когда Гаотона вошел в коридор. Пока другие охотились за ней, он прежде всего пошел к императору, чтобы убедиться в его безопасности.

Осторожно шагнув в его сторону, она подумала, что, наверное, это ее самый худший запасной план.

— Она сработала, — тихо произнесла Шай.

— Ты использовала печать? — Гаотона схватил ее за руку, бросив взгляд на стражников, и отвел подальше от чужих ушей. — Из всех необдуманных, безумных, дурацких…

— Она работает, Гаотона, — повторила Шай.

— Зачем ты пошла к нему? Почему не сбежала, когда могла?

— Я должна была проверить. Должна была.

Он посмотрел ей в глаза. Как всегда, заглянув прямо в душу. «О, Ночи, из него вышел бы замечательный Воссоздатель».

— Клеймящий взял твой след, — сказал Гаотона. — Он призвал… этих, чтобы поймать тебя.

— Знаю.

Гаотона сомневался всего мгновение и вынул деревянную шкатулку, спрятанную в одном из его глубоких карманов. Сердце Шай дрогнуло.

Он протянул ей коробочку, но когда она взяла ее в руки, не отпустил.

— Ты знала, что я приду сюда, — произнес Гаотона. — Знала, что я возьму с собой шкатулку и отдам ее тебе. Меня обвели вокруг пальца, как последнего дурака.

Шай промолчала.

— Как ты это сделала? — спросил он. — Я внимательно наблюдал за тобой. Я был уверен, что мной не манипулируют. И все же прибежал сюда, зная, кто меня здесь поджидает. И что тебе понадобится вот это. До настоящего момента я не осознавал, что все это спланировано.

— Я действительно манипулировала тобой, Гаотона, — призналась она. — Но мне пришлось делать это самым сложным способом.

— Каким?

— Быть искренней, — ответила она.

— Нельзя управлять людьми с помощью искренности.

— Неужели? — спросила Шай. — Разве не так ты сделал карьеру? Был честным, показывал людям, чего от тебя ожидать, рассчитывая на такую же честность взамен?

— Это не то же самое.

— Действительно. Но это лучшее, что я могла сделать. Все сказанное мною — правда. Об уничтожении картины, о секретах моей жизни и мечтах. Искренность была единственным способом заручиться твоей поддержкой.

— Я тебя не поддерживаю. — Он помолчал. — Но и смерти твоей я тоже не хочу, девочка. Тем более от тех зверушек. Возьми это. О, Дни! Бери их и беги, пока я не передумал!

— Спасибо, — прошептала она, прижав шкатулку к груди и порывшись в кармане юбки, вытащила небольшую толстую книжку.

— Храни в надежном месте. Никому не показывай.

Он нерешительно взял ее.

— Что это?

— Правда, — ответила она, затем потянулась и поцеловала его в щеку. — Если я выберусь отсюда, то изменю свой знак сущности. Тот, что никогда не собиралась использовать… Я добавлю в свои воспоминания доброго дедушку, который спас мне жизнь. Мудрого и заботливого человека, которого я очень уважала.

— Беги, глупая девчонка, — вымолвил Гаотона. У него на глазах наворачивались слезы. Если бы Шай не находилась на грани паники, она бы этим очень гордилась. И стыдилась бы своей гордости. Такой уж она была.

— Ашраван жив, — сказала Шай. — Когда будешь думать обо мне, помни об этом. У меня получилось. О, Ночи, у меня получилось!

Она умчалась прочь по коридору, оставляя его позади.

Гаотона слушал удаляющиеся шаги девушки, но не обернулся ей вслед. Он смотрел на двери в покои императора. Двое сбитых с толку охранников и вход… куда?

В будущее Империи Роз.

«Нами будет руководить кто-то не совсем живой, — думал Гаотона. — Порождение наших грязных трудов».

Он сделал глубокий вдох и прошел мимо охранников, распахнув дверь, дабы посмотреть на то, что сотворил.

Просто… пожалуйста, пусть это не будет монстр.

Шай шагала по коридору дворца, держа коробочку с печатями. Она сорвала свою блузку на пуговицах, запихнув ее в карман, оставшись в обтягивающей черной хлопковой сорочке, юбке и лосинах. Одежда не так уж и отличалось от того, в чем она обычно тренировалась.

Слуги расступались перед Шай, которая всем своим видом показывала, что лучше убраться с ее пути. Вдруг она почувствовала себя увереннее, чем за все эти годы. Наконец-то она обрела свою душу. Всю.

Шай на ходу достала один из знаков сущности, обмакнула в чернила, а коробку спрятала обратно в карман юбки. Поставила печать на бицепс и провернула, переписывая свою историю, воспоминания, жизненный опыт…

Долю секунды она помнила обе версии прошлого. Два года, проведенные взаперти, планируя и создавая этот знак сущности. Всю свою жизнь в качестве Воссоздателя. Так же, как и последние пятнадцать лет среди народа Теуллу. Они приняли ее и обучили своим боевым искусствам.

Одновременно две жизни, две истории развития.

Жизнь Воссоздателя отошла на второй план, теперь она — Шайзан, как нарекли ее Теуллу. Тело стало стройнее, сильнее. Тело воина. Она сняла очки — теперь в них нет нужды, раз ее глаза были давно исцелены.

Попасть к Теуллу оказалось невероятно сложно, они не любили иноземцев. За годы этих тренировок десятки раз ее едва не убили, но она преуспела.

Потерять все знания о том, как создавать печати, даже свои наклонности ученого, но быть по-прежнему собой и помнить недавнее прошлое… арест, время в клетке… Логически она понимала, что сделала, поставив печать, и знала, что ее жизнь с народом Теуллу просто фальшивка.

Однако это не чувствовалось. Пока штамп действует, она будет другой версией самой себя, которая вполне могла бы существовать в случае реального вступления в общество суровых воинов и проживания среди них более десяти лет.

Шайзан сбросила туфли. Ее волосы укоротились; от носа вниз по правой щеке тянулся шрам. Наконец, двигаясь, как воин — рыская и подкрадываясь, она добралась до места, где жили дворцовые слуги, как раз перед конюшнями и Императорской Галереей слева.

Перед ней распахнулась дверь, которую открыл Зу, высокий, с широкими губами. На лбу зияла глубокая рана, через повязку сочилась кровь, вся одежда разорвана от падения.

В его глазах бушевала буря. Увидев ее, он усмехнулся.

— Вот и все. Клеймящий вывел нас прямо на тебя. Я собираюсь насладиться…

Капитан осекся, когда Шайзан молниеносным движением нанесла мощный удар ладонью по запястью, ломая его и вышибая меч. Затем, дернув руку вверх, она треснула по горлу и коротким ударом кулака в грудь сломала шесть ребер.

Зу пошатнулся, хватая ртом воздух, широко раскрыв глаза в абсолютном шоке. Меч с лязгом упал на землю. Шайзан подошла к нему, взяла нож с его же пояса и перерезала застежку на плаще капитана. Зу рухнул, плащ остался в ее руке.

Шай, возможно, и сказала бы ему что-то. Но у Шайзан не было желания тратить время на остроты и насмешки. Воин всегда движется вперед, подобно реке. На ходу, не замедляясь ни на секунду, она завернулась в его плащ и вошла в следующий коридор. Зу задыхался… Жить будет, но меч не сможет держать в руках несколько месяцев.

Они возникли на другой стороне коридора: существа с белыми конечностями, слишком худые, чтобы быть живыми. Шайзан встала в широкую боевую стойку, тело слегка повернуто, взгляд направлен на них, колени чуть согнуты. Не важно, сколько у Клеймящего чудовищ-скелетов. И даже не важно, победит она или проиграет.

Главное, это вызов и проверка собственных сил. Остальное не имеет значения.

Их было пятеро, с мужскими, вооруженными мечами, фигурами. Они направились к ней по коридору, гремя костями, безглазые черепа пусто смотрели в ее сторону, рты, будто в улыбке, сверкали редкими зубами. Некоторые кости, видимо, потерянные в сражениях, заменяли какие-то деревяшки. У каждого на лбу светящаяся печать: мертвецы, оживленные кровью.

Даже Шайзан никогда раньше не боролась с такими монстрами. Ножом их бить бессмысленно. Но вот эти деревяшки… некоторые подменяли кое-какие ребра или кости, которые не нужны были непосредственно в битве. Интересно, если все их переломать, сможет ли скелет функционировать?

Похоже, это ее шанс. Больше не раздумывая ни секунды, Шайзан превратилась в дитя инстинктов. Как только твари приблизились, она взяла плащ Зу и кинула его на голову первому монстру. Тот заметался, пытаясь сбросить, а она уже нападала на второго.

Шайзан отразила удар кинжалом Зу, затем практически прислонясь к нему, ощущая запах костей, протянула руку под самые ребра, схватила позвоночник и резко дернула, вырывая сразу несколько позвонков. Грудная кость порезала ее предплечье. Казалось, что их кости специально заострены.

Он рухнул, гремя составными частями. Она оказалась права. Если переломать им основные кости, твари больше не смогут «жить». Шайзан отбросила позвонки в сторону.

Осталось четверо. Из всех ее скудных познаний о скелетах основным было то, что они не утомлялись и были неумолимы. Действовать нужно быстро, иначе твари победят.

Трое напали сзади. Шайзан увернулась, перемещаясь за первого, который, наконец, скинул плащ, и впилась пальцами в его глазницы, однако создание успело ранить ее мечом в руку. Она резко рванула череп, срывая его с позвоночника, кровь из ее руки брызнула на стену. Тело скелета опало грудой костей наземь.

Продолжай двигаться. Не задерживайся. Промедлишь — умрешь.

Она развернулась к оставшимся трем, блокируя удары то черепом поверженного скелета, то кинжалом, обошла одного из них со стороны, но тот успел задеть мечом ее бок.

Шайзан не чувствовала боли. Ее учили не обращать внимания на подобное в бою. Что очень хорошо, иначе ощущения, исходящие от этой раны, были бы мучительны.

Она обрушила череп на голову другого скелета, обе черепушки разлетелись на мелкие кусочки. Он упал, а Шайзан крутанулась между оставшимися двумя. Оба били наотмашь, их мечи лязгали друг о друга, не задевая Шай… Она оттолкнула ударом ноги одного, отчего тот попятился, и всем корпусом налетела на второго, вминая его в стену и раздавливая кости. Потом схватила за остов и вырвала позвонки.

Скелет упал с грохотом. Шайзан слега зашаталась, пытаясь удержать равновесие. Слишком много крови потеряно. Она замедлилась. И когда успел пропасть кинжал? Должно быть, выскользнул при ударе того чудовища о стену.

Соберись. Остался один.

Он атаковал ее, держа в каждой руке по мечу. Шайзан стремительно поднырнула под него, сближаясь с ним, не давая нанести полноценный удар, и резко схватила за предплечья. Выдернуть их не получалось, не тот угол. Она зарычала, не подпуская к себе мечи. Почти. Наступала слабость.

Существо надавило сильнее, вынудив Шайзан закричать. Кровь хлестала из руки и раненого бока.

Она нанесла удар головой.

В реальной жизни это оказалось не столь эффективным, как в книжках. Зрение помутнело, Шай задыхаясь упала на колени. Скелет рухнул перед ней, пробитый череп покатился куда-то в сторону, не выдержав такой атаки. Кровь текла по ее лицу. Она разбила себе лоб и наверняка повредила собственный череп.

Шайзан упала на бок, пытаясь не потерять сознание. Медленно, тьма отступила.

Она лежала среди костей в пустом каменном коридоре. Все было окрашено ее кровью.

Шайзан победила. Еще одно испытание пройдено. Она громко выкрикнула боевой клич своей приемной семьи, разрезала кинжалом блузку и замотала раны. Крови потеряно слишком много. Несмотря на всю свою выучку, еще одного такого сражения она не переживет. Сил на это просто не осталось.

Ей удалось подняться и отыскать плащ Зу. Все еще обездвиженный болью, капитан наблюдал за ней потрясенным взглядом. Шай взяла все пять черепов и привязала их к плащу.

После этого она продолжила движение вдоль коридора, показывая свою силу, а не усталость, головокружение и боль, которые чувствовала на самом деле.

Он должен быть где-то здесь…

В дальнем конце коридора стоял просторный шкаф. Шай резко открыла дверцу и обнаружила Клеймящего лежащим на полу. Остекленевший взгляд источал ужас, все его прихвостни были стремительно уничтожены, один за другим.

Шайзан схватила его за ворот рубашки и мощным рывком вздернула на ноги. От перенапряжения она снова едва не потеряла сознание. Надо быть аккуратнее.

Клеймящий Кровью заскулил.

— Возвращайся лучше в свои болота, — угрожающе произнесла Шайзан. — Пойми, девушке, которая ждет тебя на родине не безразлично, что здесь, в столице, ты зарабатываешь много денег и делаешь все это для нее. Но ты нужен ей там, дома. Перечитай письма и посмотри, что она пишет.

Шайзан сказала ему это от лица Шай, которая чувствовала бы себя потом виноватой.

Он смотрел на нее в недоумении.

— Да как ты… Арргх!

Клеймящий не успел договорить, поскольку Шайзан вонзила кинжал ему в ногу. Он рухнул, как только она выпустила его рубашку из рук.

— А это, — мягко сказала Шайзан, наклоняясь, — для того, чтобы получить твою кровь. И даже не думай возобновлять охоту. Видел, что я сделала со скелетами? С тобой я поступлю гораздо хуже. Я забрала черепа, чтобы у тебя не было соблазна вновь пустить их по моему следу. А теперь соберись. И возвращайся. Домой.

Он слабо кивнул. Шайзан так и оставила его на полу, истекающего кровью и трусливо прижимающего руки к порезу на ноге. Вызванные скелеты разогнали всю челядь вместе со стражниками. Шайзан медленно проковыляла к конюшням, остановилась и задумалась. Это ведь совсем не так далеко…

«С такими ранами не стоит никуда соваться. Не будь дурой. Но все-таки, лучше быть дурой,» — решила она.

Некоторое время спустя Шайзан вошла в конюшню и обнаружила только пару испуганных конюхов. Она выбрала самого видного скакуна… И так, облаченная в плащ Зу, на его же коне, Шайзан галопом вылетела из ворот, и ни одна живая душа не смела остановить ее.

— Неужели все, что она говорила, было правдой? — спросил Ашраван, рассматривая себя в зеркале.

Гаотона взглянул на него. «Действительно, правда ли?» — подумал он про себя. Трудно понять, когда Шай говорила правду, а когда нет…

Ашраван упрямо настаивал на том, что хочет одеться сам, хотя, конечно, было видно, что он очень ослаб после длительного пребывания в постели. Гаотона сидел рядом на табурете, пытаясь разобраться в захлестнувших его чувствах.

— Гаотона? — Ашраван повернулся к нему. — Меня ранили, как она и сказала, так? Но вы предпочли обратиться к Воссоздателю, а не к нашим подготовленным мастерам Запечатывателям.

— Да, Ваше Величество.

«Мимика, жестикуляция… — думал Гаотона. — И как ей удалось подобрать все так правильно? Он ведь действительно хмурился, прежде чем что-нибудь спросить. А если ему не отвечали, также слегка откидывал голову. Весь его вид, манеры, поза, движения пальцев, когда он говорит что-то особенно, по его мнению, важное…»

— МайПонский Воссоздатель, значит, — сказал император, накидывая золотистый плащ. — Почему-то мне кажется, что это было излишне.

— К сожалению, наши мастера не способны вылечить такие травмы…

— Я думал, они у нас умеют лечить все.

— Мы тоже.

Император бросил взгляд на красную печать на руке. Его лицо напряглось.

— Это оковы, Гаотона. Бремя.

— Вы вытерпите это.

Ашраван повернулся к нему.

— Даже несмотря на то, что ваш суверен, можно сказать, был уже мертв, вы так и не научились проявлять чуть больше уважения к моей персоне, Гаотона.

— Я устал за последнее время, Ваше Величество.

— Вы осуждаете меня, — сказал Ашраван, поворачиваясь к зеркалу. — Постоянно. О, пресветлые дни! Когда-нибудь я избавлю себя от вашего присутствия. Ведь все к этому и идет, вы понимаете? Прежние заслуги — единственная причина, по которой вы еще вхожи в мой круг.

Это нереально. Все тот же Ашраван. Воссоздание настолько точное, настолько превосходное, что Гаотона никогда бы и не догадался, что же произошло на самом деле, если бы не знал правды. Как же ему хотелось верить, что душа, настоящая душа императора все еще там, внутри него, а печать просто… вернула ее, раскопав из глубин…

К сожалению, это была бы сладкая ложь. Возможно со временем Гаотона даже поверит в нее. Но, увы, он видел его глаза еще до исцеления и знал, что сделала Шай.

— Я пойду к другим арбитрам, Ваше Величество, — сказал Гаотона, вставая. — Они захотят увидеть вас.

— Очень хорошо. Вы свободны.

Арбитр направился к двери.

— Гаотона.

Он обернулся.

— Я пролежал три месяца, — император разглядывал себя в зеркале, — ко мне никого не допускали. Наши целители ничего не могли сделать. А ведь они могут восстановить любую рану. Но в данном случае был поврежден мой разум. Я правильно рассуждаю, Гаотона?

Он не должен был догадаться. Шай обещала, что не впишет такую возможность в печать.

Но Ашраван умен. Так было всегда. И когда Шай восстанавливала эту его черту, она никак не могла запретить ему думать…

— Да, Ваше Величество, — отозвался Гаотона.

Ашраван хмыкнул.

— Вам повезло, что гамбит удался. Вы могли полностью лишить меня способности думать, могли продать мою душу. Даже не знаю: то ли мне наказать вас, то ли отблагодарить за подобный риск.

— Уверяю вас, Ваше Величество, — сказал Гаотона, уходя, — за эти месяцы я себя уже достаточно вознаградил и наказал.

С этими словами он вышел, оставив императора наедине с собой и зеркалом, позволяя ему взвесить все последствия принятого решения.

Хорошо это или плохо, у них снова был император.

Или, по крайней мере, его копия.

<emphasis>Эпилог</emphasis> <emphasis>День сто первый</emphasis>

— И поэтому я надеюсь, — вещал Ашраван перед собравшимися арбитрами восьмидесяти фракций, — что положил конец разрастающимся слухам. Преувеличение моей болезни было, очевидно, вымыслом. Нам еще предстоит выяснить, кто стоял за нападением, но убийство императрицы не будет проигнорировано. — Он посмотрел на арбитров. — И оно не останется безнаказанным.

Фрава сидела довольная, скрестив руки на груди. Однако досада не покидала ее. «Какие же тайные тропы проложила ты в его душе, маленькая воровка? — думала Фрава. — Мы их обязательно найдем».

Найен уже разбирал сделанные копии печатей. Воссоздатель уверял Фраву, что сможет расшифровать их ретроспективно, по готовому результату. Да, это потребует времени. Возможно, годы. Неважно. Главное, что в конечном итоге она обретет контроль над Ашраваном.

«Девчонка уничтожила все записи. Умно, ничего не скажешь. Неужели воровка как-то догадалась, что на самом деле копий с ее заметок никто не делал». Фрава покачала головой и подошла к Гаотоне; он сидел в их секции зала Театра публичных выступлений. Она подсела к нему и мягко прошептала:

— Они верят.

Гаотона кивнул, его взгляд был устремлен на обновленного императора.

— Никто ничего не подозревает. Никому не может даже в голову прийти такая дерзость… То, что мы сделали… Было не просто смелым, это считалось невозможным.

— Может статься так, — проговорила Фрава, — что девчонка приставила нож к нашему горлу. Сам император является доказательством того, что мы сотворили… Нам придется быть очень осторожными в ближайшие годы.

Гаотона рассеяно кивнул. О, пылающие дни, как же Фрава хотела устранить его с занимаемого поста. Он был единственным среди остальных арбитров, кто мог открыто выступить против нее и ее решений. Перед самым покушением Фрава подталкивала Ашравана к этой мысли, и император был уже готов снять Гаотону с должности.

Подобные разговоры Фрава вела с императором приватно. Раз Шай о них ничего не знала, то и новый император тоже. Следовательно, ей придется начать весь процесс заново, по крайней мере, пока она не найдет способ контролировать копию Ашравана через печать. Такие перспективы Фраву не очень радовали.

— Какая-то часть меня до сих пор не верит, что нам это удалось, — тихо сказал Гаотона, когда воссозданный император перешел к следующей части своей речи, призыву к единению.

Фрава фыркнула.

— Мне кажется, наш план был надежен с самого начала.

— Да, но Шай сбежала.

— Найдем.

— Сомневаюсь, — заметил он. — Нам очень повезло, что мы ее поймали. Но к счастью, я думаю, нам не грозят проблемы с ее стороны.

— Она может попытаться шантажировать нас, — сказала Фрава. — Или, возможно, каким-то образом попробует манипулировать императором.

— Нет, — произнес Гаотона. — Она и так довольна.

— Тем, что унесла ноги живой?

— Тем, что ее собственное творение теперь на престоле. До этого она хотела обмануть тысячи людей, а теперь получила шанс одурачить миллионы… Целую империю. В этом вся красота ее замыслов, а разоблачение только разрушит это.

Неужели старый дурак действительно в это верит? Его наивность так часто дарила Фраве многочисленные возможности осуществлять свои личные планы. Только ради такого уже можно позволить ему сохранить положение.

Воссозданный император продолжал речь. Ашравану нравилось слышать собственный голос. Шай это верно учла.

— Он использует покушение как предлог и призывает нашу фракцию к более тесному сотрудничеству, — продолжил Гаотона. — Слышите? Что в ответ на произошедшее мы должны объединиться, сплотиться, вспомнить о нашей силе… Видите, как он вскользь упомянул о том, что именно «Триумф» распространял слухи о его кончине… этим он подрывает их авторитет. Они ставили на исчезновение императора, а раз Ашраван живет и здравствует, то его противники, получается, остались в дураках.

— Верно, — согласилась Фрава. — Вы подготовили речь?

— Нет, — ответил Гаотона. — Он наотрез отказался от моей помощи в подготовке. Так мог поступить только молодой Ашраван… лет десять назад.

— Копия не совершенна, — отметила Фрава. — Не стоит этого забывать.

— Да, — подтвердил Гаотона. У него в руках была какая-то небольшая толстая книжка, которую Фрава все никак не могла опознать.

Из задней части ложи донесся шорох — вошла служанка со знаком Фравы. Пройдя мимо арбитров Стивиента и Юшнака, юная посланница подошла к ней и поклонилась.

Фрава недовольно посмотрела на девушку.

— Что может быть настолько важным, дабы ты вторглась прямо сюда!

— Простите, ваша милость, — прошептала она. — Но вы просили меня подготовить ваши комнаты под встречи во второй половине дня.

— Ну и что? — спросила Фрава.

— Заходила ли моя леди вчера в свои покои?

— Нет. Из-за этого жулика Клеймящего, императорских поручений, а потом… — Фрава нахмурилась. — А что там?

Шай обернулась посмотреть на императорский Дворцовый комплекс. Город располагался на семи больших холмах. На центральном холме возвышался дворец императора, на остальных шести находились дома фракций.

Лошадь, позаимствованная во дворце, выглядела теперь совершенно иначе: не хватало некоторых зубов, сгорбленная спина и устало опущенная голова. Попону, казалось, не чистили годами, а у самого животного от голода торчали ребра, словно рейки спинки стула.

Все предыдущие дни Шай провела скрываясь в подземельях Дворцового комплекса благодаря печати, трансформирующей ее в нищенку и попрошайку.

Под такой личиной покинуть столицу особого труда не составило. Лишь единожды она сняла метку. Постоянно жить с образом мыслей грязной попрошайки было несколько… некомфортно.

Шай слегка ослабила крепления седла и чуть приподняла его. Под ним, на спине животного она подцепила ноготком слабо светящуюся печать, и, приложив небольшое усилие, выдернула словно пробку.

Трансформация прошла мгновенно: спина у лошади выпрямилась, голова гордо поднялась, а бока налились мускулами. Животное неуверенно загарцевало и поводило головой из стороны в сторону, натягивая поводья. У Зу был отличный скакун, он стоил, наверное, больше, чем какая-нибудь небольшая хижина в отдельных районах империи.

Среди своих тюков с вещами Шай спрятала картину, повторно выкраденную из покоев Фравы. Подделку. Воровать собственную фальшивку ей еще не приходилось. Это было так… забавно и необычно. В комнате Фравы Шай вырезала полотно, оставив раму на месте, а в самом центре стены нарисовала символ эйона Рео[3], значение которого было очень даже неприятным.

Шай слегка похлопала лошадь по шее. В конце концов, не так уж плохо она поживилась. Ей достался отличный конь и замечательная картина, пусть и подделка, но настолько искусная, что сама владелица принимала ее за оригинал.

«А ведь он как раз сейчас произносит речь, — подумала Шай. — Хотелось бы его услышать».

Ее жемчужина, венец творения, был облачен в мантию императора и наделен высшей властью. От такой мысли тогда, во дворце, сердце ее билось быстрее, и она отчаянно жаждала закончить начатое. Но под конец движущей пружиной всепоглощающей работы стало не столько стремление вернуть императора обратно к нормальной жизни, сколько сделать кое-что иное: навсегда внести определенные черты в императорскую душу, запечатав их в нем навсегда. Наверное, так на нее повлияла искренность в общении с Гаотоной.

«Если постоянно рисовать один и тот же рисунок на верхней странице большой стопки бумаг, помногу раз повторяя его контуры, — рассуждала Шай, — то изображение пропечатается и на нижней странице, глубоко выдавленное».

Шай обернулась обратно к тропе и вынула знак сущности, который сделает из нее следопыта и охотника. Фрава наверняка думает, что беглянка воспользуется дорогами, поэтому лучше затаиться где-нибудь в чащобах. Она свернула с пути, вглубь Согдийского леса, где ее точно никто не найдет. Через несколько месяцев она выберется из этой провинции и устремится к выполнению новой цели: выследить императорского шута, который ее предал.

Сейчас Шай просто хотелось быть как можно дальше от дворцовых стен, со всеми их интригами и лицемерием. Она запрыгнула в седло и мысленно попрощалась с дворцом и с тем, кто в нем правил…

«Хорошей жизни тебе, Ашраван, — подумала она. — И сделай так, чтобы я тобой гордилась».

Поздно вечером, после разговора с императором, Гаотона сидел у очага в своем личном кабинете, рассматривая книгу, что оставила ему Шай.

Восхитительно!

Здесь было полное описание печати души императора, в деталях, с пометками. Все, что делала Шай, без исключения, лежало перед ним как на ладони.

Нет, Фрава не сможет найти заветный ключик к душе императора, как бы ей этого не хотелось. Просто потому, что такого ключика не существовало. Душа Ашравана была цельной, завершенной и принадлежала только ему одному. Это, конечно, не означает, будто император такой как прежде.

«Можно заметить, что я позволила себе некоторые вольности, — говорилось в книге. — Во-первых, мне нужно было как можно точнее воссоздать копию его души. В этом и состояла суть задания, а также основная его сложность. С этим я справилась. Но затем я решила не останавливаться на достигнутом и пошла дальше, усиливая одни воспоминания Ашравана и ослабляя другие. Теперь глубоко внутри него встроены пусковые механизмы, которые вызовут определенную реакцию на покушение и последующее излечение. Подчеркну, что это не меняет его душу и не делает другим человеком. Просто подталкивает в определенном направлении подобно тому, как мелкий уличный шулер слегка «подталкивает» свою удачу, пометив ногтем игральную карту затем, чтобы потом ее вытащить. Это все тот же Ашраван. Тот, которым он когда-то мог стать…»

Сам Гаотона никогда бы не разглядел подобных изменений в императоре. Он не умел также хорошо разбираться в характерах. Но даже будь он знатоком человеческих душ, все равно бы не обнаружил поправок Шай.

В своих записях она так и отметила, что хотела сделать все как можно тоньше, дабы никто не смог разглядеть тех мельчайших изменений, внесенных в его душу. Даже чтобы просто заподозрить неладное, нужно знать императора очень и очень близко.

Теперь же, когда у него были записи Шай, Гаотона все это видел и понимал. Пребывание при смерти определенным образом подтолкнуло Ашравана пересмотреть взгляды на жизнь. Он снова начнет перечитывать дневник и записи своей молодости. Он наконец увидит, каким был, что им тогда двигало, и постарается встать на путь, с которого однажды свернул.

Шай отметила, что такое преобразование займет очень много времени, целые годы. И Ашраван однажды станет тем, кем судьба и предначертала ему быть.

Крошечные наклонности, скрытые глубоко внутри созданных Шай печатей, взаимодействующих друг с другом, подтолкнут его к совершенствованию вместо потакания своим желаниям. Он начнет думать о наследии, а не о следующем празднике. Помнить о народе, а не об ужине. Наконец, настоит на своих проектах по реформированию фракций, ведь столь многие до него отмечали необходимость перемен. В общем, он станет бойцом. Он все-таки совершит этот единственный, но такой невыносимо сложный шаг, когда мечтатель от своих грез переходит к свершению реальных дел. И все это было перед Гаотоной, в записях Шай…

Он обнаружил, что плачет.

О нет, не о счастливом будущем и не об императоре. Это слезы человека, перед которым предстал шедевр. Истинное искусство, гораздо большее, чем красота и безупречное исполнение. Это не просто имитация.

Дерзость, смелый контраст и удивительная тонкость. Гаотона держал в руках реликвию, мощь которой может поспорить с самыми выдающимися произведениями живописцев, скульпторов и поэтов всех эпох. Это величайшая работа, лучшее из того, что он когда-либо видел.

Почти всю ночь Гаотона благоговейно изучал книгу. Это был плод неистового труда, созданный под давлением суровых обстоятельств. Он как дыхание, задержанное до последнего. Сырой, но отшлифованный. Бесшабашный, но просчитанный. Потрясающий, и все же скрытый…

Так пусть тайным и остается. Попадись кому в руки книга — императору конец. Пошатнутся столпы самой империи. Ни одна живая душа не должна знать, что стремление Ашравана стать наконец истинным правителем было вложено в его душу ведьмой и еретичкой.

С рассветом вымотанный и уставший Гаотона тяжело поднялся и медленно, мучительно подошел к камину. Вытянул руки, крепко держа в стиснутых пальцах неповторимое произведение искусства …

… И бросил в пламя.

<emphasis>Постскриптум</emphasis>

На уроках писательского мастерства мне часто говорили: «Пишите о том, что вы знаете». Авторам часто доводится слышать такой тезис, и он меня очень смущает. Как мне написать о том, что я знаю? Ведь я — писатель-фантаст. Я, например, не знаю как творить волшебство, и если уж на то пошло, мне неизвестно каково это — быть женщиной. А когда я пишу историю, хотелось бы излагать ее с разных ракурсов.

С ростом моего мастерства эта фраза для меня стала более понятной. Да, мы пишем фантастику, но рассказы наши более правдивы, когда имеются твердые параллели с нашим реальным миром. Волшебство, по моему мнению, более правдоподобно работает, когда основано на каких-то реальных научных принципах. Построение фэнтези-вселенной выглядит правдоподобнее, когда оно находит реальные источники в нашем мире. Герои произведений в этом жанре смотрятся гораздо живее, когда характеры их основаны на реальных человеческих чувствах и эмоциях.

Писательское мастерство значит не только умение наблюдать, но и хорошо воображать.

Я стараюсь черпать вдохновение из новых жизненных впечатлений. В этом плане мне крупно повезло, у меня есть возможность часто путешествовать. Пребывая в какой-то новой для себя стране, я стараюсь сделать так, чтобы ее культура, народ и обычаи сплелись в единую историю.

Недавно я был в Тайване, и мне посчастливилось посетить Национальный Дворец-Музей вместе с моим редактором Шерри Ван и переводчицей Люси Туань, она же была нашим гидом. Конечно невозможно за пару часов познакомится с тысячелетней китайской историей, но мы постарались изучить как можно больше. Хорошо, что я уже имел кое-какие базовые знания по истории и традициям азиатских стран. (Два года жил в Корее как миссионер LDS[4], а в институте немного изучал корейский язык.)

Тогда-то в музее и появились мои первые задумки по будущему сюжету. Что запомнилось мне больше всего — печати. Мы иногда называем их «отбивными» на английском языке, но я всегда называл их по-корейски «тожанг». На Мандаринском диалекте их называют «юнджиан». Во многих азиатских культурах такие искусно вырезанные печати использовались в качестве личной подписи.

В музее я обратил внимание на большое количество знакомых мне таких красных печатей. Какие-то из них, конечно, принадлежали художникам… но были и другие, на которых имелась определенная каллиграфия. Люси и Шерри объяснили мне, что иногда древние китайские аристократы или знаменитые ученые могли, если какая-нибудь работа им понравилась, нанести на нее свою печать. Был в Китае один император, он особенно любил ставить печати на разных скульптурах и нефритовых поделках, иногда даже вписывал на них вирши собственного сочинения.

Какой же необычный образ мыслей! Только представьте, что вы царь, и вот, вам понравился «Давид» работы Микеланджело, и вы просто берете и наносите свою печать ему поперек груди. Практически так и происходило в Китае.

Сама эта идея так захватила мои мысли, что я постоянно «проигрывал» в своем уме сочетание печати и магии. Печати души, меняющие сущность разных предметов… При этом мне не хотелось слишком сильно заимствовать идеи «Преобразования» из цикла «Сокровищница Штормсвета», потому на написание истории и проработку системы магии печатей я вдохновлялся музеем.

Оттуда и берет начало моя повесть. Раз уж так получилось, что система магии очень сильно походила на ту, что я в свое время разрабатывал для Сел (это мир, в котором происходит действие в Элантрисе), то и сюжет данной повести разворачивается в этом же мире (в основе некоторых народов мира Сел лежат культуры реальных стран Азии, поэтому моя задумка подошла очень удачно).

Не всегда возможно писать то, что знаешь или о чем не совсем знаешь. Но можно, однако, писать о том, что ты видишь лично.

Брендон Сандерсон.

<emphasis>Благодарности</emphasis>

Книга выходит с одним именем на обложке, но произведение не возникает из пустоты. То, что я создаю, может существовать только потому, что есть многочисленные плечи, на которые я могу положиться.

Я уже говорил в постскриптуме, что эта книга вышла из-за поездки на Тайвань. Большое спасибо Люси Туань и Шерри Ван, для которых книга предназначена, они показывали мне город. Также я хотел бы поблагодарить Ивонну Хсу и всех остальных в Фонде Фэнтези за такой мощный опыт в путешествии. Большое спасибо Грей Тэну (мой тайваньский агент), который облегчил поездку и моему американскому агенту Джошуа Билмесу, и всем остальным в JABberwocky.

Работать с Джейкобом Вейсменом и Джилл Робертс в Тахионе было одно удовольствие и я благодарен им за то, что они напечатали данную книгу. Кроме того, спасибо Марти Хэлперну за редактирование и корректуру. Великолепная иллюстрация обложки была сделана Александром Наничковым, лучшего и желать было нельзя. Айзек Стюарт использовал эту иллюстрацию для дизайна обложки ebook, а также сделал великолепные изображения печатей. Спасибо!

Выражаю свою признательность Мэри Робинетт Коваль, ответственной за текущую структуру новеллы; она помогла понять, что моя оригинальная вводная часть не была хороша для целостности работы. Моше Федер пошел выше и вне его должностной инструкции предложил фантастическую линию правки, без которой эта книга была бы намного беднее. Я также получил важные отклики от Брайана Хилла, Айзека Стюарта и Карэн Ахлстром.

Как всегда, я от всего сердца благодарю свою семью, особенно жену Эмили. Кроме того, особая благодарность Питеру Ахлстрому, который много работал над этим проектом. (Даже в том, чтобы подтолкнуть меня все-таки подготовить написанную страницу после того, как я забывал это сделать примерно дюжину раз.)

Моя глубочайшая благодарность всем вам.

Брендон