Пять лет спустя

— Я умру, да? — допытывался Кенн.

Бывалый ветеран глянул на Кенна. У старого воина была густая, коротко подстриженная борода. На висках серебрилась седина.

«Я умру, — подумал Кенн, сжимая скользкое от пота древко копья. — Я умру. О Буреотец. Я умру…»

— Сынок, тебе сколько лет? — спросил ветеран.

Кенн не помнил, как зовут этого мужчину. Было тяжело вообще хоть что-то вспомнить, наблюдая за тем, как по ту сторону усеянного камнями поля строится армия противника. Враги действовали аккуратно и организованно. Воины с короткими копьями в первых рядах, за ними — те, что с длинными и метательными; лучники с флангов. Обмундирование темноглазых лучников было почти таким же, как у Кенна: короткие кожаные колеты и юбки до колен, простые стальные шлемы и такие же нагрудники.

Светлоглазые, в большинстве своем в полных доспехах и верхом на лошадях, были окружены гвардейцами в нагрудниках. Последние отсвечивали пурпурным и темно-зеленым. Имелись ли среди них владельцы осколочного оружия? Светлорд Амарам им не обладал. А его люди? А что, если Кенну придется сразиться с таким противником? Обычные солдаты не убивают тех, кто вооружен осколочным клинком. Подобное происходило так редко, что каждый случай превращался в легенду.

«Это взаправду», — подумал он, ощущая растущий ужас. Их не собираются муштровать. Не погонят на учебный бой в полях, с палками. Это по-настоящему. Перед лицом фактов — его сердце колотилось в груди, точно испуганный зверь, ноги едва слушались — Кенн внезапно понял, что он трус. Не стоило ему покидать стада! Не стоило ему…

— Сынок? — строго напомнил о себе ветеран. — Сколько тебе лет?

— Пятнадцать, сэр.

— И как тебя зовут?

— Кенн, сэр.

Похожий на гору бородатый воин кивнул:

— Я Даллет.

— Даллет, — повторил Кенн, продолжая пялиться на другую армию. Сколько же их там! Тысячи. — Я ведь умру, да?

— Нет. — Грубоватый голос Даллета почему-то успокаивал. — Все с тобой будет в порядке. Не теряй голову. Держись ближе к отряду.

— Но я и трех месяцев не проучился! — Кенн мог поклясться, что слышит далекий звон вражеского оружия или щитов. — Я и копье-то держу с трудом! Буреотец, я труп. Я не могу…

— Сынок, — мягко, но твердо перебил Даллет, потом положил руку Кенну на плечо. Край большого круглого щита, висевшего у ветерана за спиной, сверкал на солнце. — С тобой все будет в полном порядке.

— Откуда вы знаете? — Это больше походило на мольбу.

— Оттуда, малый. Ты в отделении Каладина Благословенного Бурей.

Воины поблизости согласно закивали.

Позади них ряд за рядом выстраивались солдаты… тысячи солдат. Кенн стоял прямо в авангарде, с отделением Каладина, включавшим примерно тридцать человек. Почему Кенна в последний момент перевели в другое отделение? У тех, кому подчинялся лагерь, имелась на это какая-то причина.

И почему это отделение направили в первые ряды, где потери всегда самые большие? Маленькие спрены страха — пузырьки багрянистой слизи — начали проступать на земле и собираться вокруг ног Кенна. На миг поддавшись панике, он чуть было не выронил копье и не бросился бежать. Рука Даллета крепче сжала его плечо. Посмотрев в уверенные черные глаза ветерана, Кенн остался на месте.

— Сходил в туалет перед построением? — спросил Даллет.

— Не успел…

— Давай сейчас.

— Прямо здесь?!

— Не отольешь, потечет по ноге в бою, ты отвлечешься и, может быть, погибнешь. Давай.

Сбитый с толку Кенн вручил Даллету копье и помочился на камни. Закончив, он искоса поглядел на стоявших рядом. Никто из солдат Каладина не ухмыльнулся. Они спокойно ждали, с копьями на изготовку, со щитами на спине.

Армия врага почти закончила приготовления. Два войска разделяла плоская каменистая пустошь, на удивление гладкая и ровная, лишь кое-где покрытая камнепочками. Из этого поля вышло бы отличное пастбище. Теплый ветер дул Кенну в лицо, принося сырые запахи Великой ночной бури.

— Даллет! — крикнул кто-то.

Вдоль строя шел юноша — может, года на четыре старше Кенна — с коротким копьем, к древку которого были привязаны два ножа в кожаных ножнах. Воин оказался высоким, даже выше Даллета на несколько пальцев. На нем было обычное кожаное одеяние копейщика, но под юбкой — темные штаны. Кенн раньше полагал, что это запрещено.

Кудри парня, черные и вьющиеся, как у алети, достигали плеч; глаза у него были темно-карие. На плечах его колета Кенн увидел белые шнуры с узлами и понял — перед ним командир отделения.

Три десятка мужчин вокруг Кенна встрепенулись, приветственно вскинули копья. «Это и есть Каладин Благословенный Бурей? — недоверчиво подумал Кенн. — Этот юнец?»

— Даллет, у нас скоро появится новый рекрут, — произнес Каладин сильным голосом. — Я хочу, чтобы ты… — Он замолчал, заметив Кенна.

— Сэр, он добрался сюда несколько минут назад, — сказал Даллет с улыбкой. — Я как раз его готовил.

— Отлично. Пришлось раскошелиться, чтобы забрать мальчика у Гэра. Этот человек настолько бестолков, что с тем же успехом мог бы сражаться за наших противников.

«Что? — изумился Кенн. — Зачем платить, чтобы забирать меня?»

— Что думаете о поле? — спросил Каладин.

Несколько ближайших копейщиков, прикрывая ладонями глаза от солнца, начали разглядывать равнину.

— Может, впадина за двумя валунами далеко справа? — предложил Даллет.

Каладин покачал головой:

— Место слишком неровное.

— Хм. Возможно. А как насчет невысокого холма вон там? Достаточно далеко, чтобы не попасть под первую волну стрел, но достаточно близко, чтобы не слишком вырваться вперед.

Каладин кивнул, хотя Кенн не видел, на что они смотрят.

— Вроде ничего.

— Эй, обормоты, все слышали? — крикнул Даллет.

Воины вскинули копья.

— Даллет, следи за новичком, — приказал Каладин. — Он не знает сигналов.

— Конечно, — ответил Даллет с улыбкой.

Улыбка?! Как он мог улыбаться? Во вражеском войске запели горны. Это означало, что они начинают? Хотя Кенн только что облегчился, он почувствовал, как по ноге побежала струйка мочи.

— Будьте готовы, — бросил Каладин и быстрым шагом направился вдоль первой шеренги, чтобы поговорить с командиром следующего отделения.

За Кенном и остальными все еще достраивались десятки рядов. Лучники во флангах намечали цели.

— Не переживай, — сказал Даллет. — Все будет хорошо. Командиру Каладину сопутствует удача.

Солдат, стоявший по другую сторону от Кенна, кивнул. Это был долговязый, рыжеволосый веденец, с кожей темнее, чем у алети. Почему он сражался в алетийской армии?

— Это правда. Каладина буря благословила, как пить дать. Мы потеряли… э-э-э… одного в прошлой битве, да?

— Но кто-то все же погиб, — пробормотал Кенн.

Даллет пожал плечами:

— Люди все время умирают. Наше отделение несет меньше потерь, чем остальные. Сам увидишь.

Каладин закончил совещаться с командиром соседнего отделения и побежал обратно к своим людям. Его короткое копье, с которым следовало управляться одной рукой, держа в другой щит, было на ладонь длиннее, чем у прочих воинов.

— К бою, ребята! — приказал Даллет.

В отличие от прочих командиров, Каладин не встал со всеми в строй, но держался чуть впереди.

Вокруг Кенна началось возбужденное шевеление. Звуки расходились по всей огромной армии, спокойствие уступало место нетерпению. Сотни ног шаркали, щиты звенели, пряжки щелкали. Каладин сохранял неподвижность, устремив взгляд на вражеское войско.

— Ребята, спокойно, — проговорил он, не поворачиваясь.

Позади промчался верховой, светлоглазый офицер:

— Будьте готовы сражаться! Мне нужна их кровь! Сражайтесь и убивайте!

— Спокойно, — повторил Каладин, когда офицер скрылся из виду.

— Приготовься бежать, — сказал Даллет Кенну.

— Бежать? Но нас учили маршировать! Держать строй!

— Конечно, но у многих солдат опыта не больше, чем у тебя. Тех, кто хорошо сражается, в конце концов посылают на Расколотые равнины биться с паршенди. Каладин пытается подготовить нас для тех битв, чтобы мы смогли отомстить за короля. — Даллет кивком указал на шеренгу солдат. — Большинство из них сломают строй и бросятся в атаку; светлоглазые недостаточно хорошие командиры, чтобы удержать людей на местах. Поэтому будь рядом с нами и беги.

— Взять щит на изготовку?

Все ряды вокруг отряда Каладина отцепляли щиты. Но его люди оставили свои щиты на спине.

Даллет не успел ответить — позади раздался сигнал горна.

— Вперед! — гаркнул он.

Кенн так ничего и не решил. Армия начала движение, земля задрожала от солдатских сапог. Как и предсказывал Даллет, стройными рядами они маршировали недолго. Кто-то заорал, и остальные подхватили. Светлоглазые призвали их бежать и сражаться. Строй распался.

И как только это произошло, отделение Каладина рвануло вперед, обгоняя остальных солдат в первой шеренге. Кенн едва поспевал, объятый паникой и ужасом. Земля была не такой гладкой, как ему казалось, и он чуть не упал, споткнувшись о камнепочку, втянувшую лозы в раковину.

Кенн выпрямился и помчался, сжимая в руке копье, и щит хлопал его по спине. Армия в отдалении также двигалась, солдаты бежали по полю. Ничто в происходящем даже близко не напоминало боевое построение или аккуратную шеренгу. Все было совсем не так, как им говорили на учениях.

Юный копейщик даже не знал, кто их враг. Какой-то властитель посягнул на земли светлорда Амарама — земли, в конечном счете принадлежавшие великому князю Садеасу. Это была приграничная стычка, и Кенн считал, что они воюют с другим алетийским княжеством. Зачем же им сражаться друг с другом? Возможно, король мог бы это остановить, но он вершил возмездие на Расколотых равнинах за убийство короля Гавилара, случившееся пять лет назад.

У врага было много лучников. Паника Кенна достигла пика, когда в воздух взлетела первая волна стрел. Он попытался достать щит и опять споткнулся. Даллет схватил его за руку и потащил за собой.

Сотни стрел рассекли небо, и солнце померкло. Они взмывали и падали, точно пикирующие на добычу небесные угри. Солдаты Амарама подняли щиты. Но не отделение Каладина. У них защиты не было.

Кенн заорал.

Стрелы угодили в середину войска Амарама, позади них. Они падали у него за спиной, ломались о щиты и лишь несколько случайно попали куда-то в первые ряды. Кенн оглянулся на бегу. Солдаты истошно вопили.

— Почему? — закричал он Даллету. — Как вы узнали?

— Они целятся туда, где больше всего народу, — пояснил здоровяк, — чтобы наверняка подстрелить кого-нибудь.

Несколько других отделений в авангарде не подняли свои щиты, но большинство солдат бежали неуклюже, заслоняясь ими от неба, в страхе перед стрелами, которые не могли их достать. Это их замедляло, и они рисковали оказаться затоптанными теми, кто следовал позади и в кого действительно попадали. Кенн изнывал от желания поднять щит; казалось совершенно неправильным наступать без него.

Их накрыла новая туча стрел, и раздались крики боли. Отряд Каладина несся на полной скорости к солдатам врага. Там уже кто-то умирал от стрел лучников Амарама. Кенн слышал боевые кличи солдат, различал их лица. Внезапно отряд Каладина затормозил и перестроился в очень плотный клин. Они достигли того небольшого склона, который Каладин и Даллет выбрали заранее.

Даллет схватил Кенна и запихнул в самый центр построения. Люди Каладина опустили копья и выставили щиты, готовясь к встрече с приближающимся врагом. Атакующие не использовали какой-то боевой порядок, не удерживали длинные копья позади, а короткие — впереди. Они просто мчались и орали как безумные.

Кенн тщетно пытался снять щит со спины. Когда отряды сошлись, воздух зазвенел от сталкивающихся копий. Людей Каладина атаковали вражеские копейщики, возможно желая захватить высоту. Три десятка нападающих действовали слаженно, хотя и не в таком тесном строю, как отделение Каладина.

Нехватку боевых навыков враги возмещали рвением: они вопили от ярости, кидаясь на отряд Каладина. Люди Благословенного Бурей держали строй, защищая Кенна, словно он был каким-нибудь светлоглазым, а они — его личной гвардией. Две силы столкнулись, металл ударил по дереву, щиты загрохотали. Юный копейщик съежился от страха.

Все закончилось через несколько мгновений. Вражеский отряд отошел, оставив на камнях двух мертвецов. В отряде Каладина потерь не было. Они держали строй ощетинившимся клином, хотя один солдат отступил с первой линии внутрь, чтобы перевязать рану на бедре. Его соратники сдвинулись, заполняя пустоту. Раненый — громила с мускулистыми руками — ругался, но рана выглядела нетяжелой. Солдат был на ногах через мгновение, но не вернулся на прежнее место, а перешел к основанию клина, на более защищенную позицию.

Поле битвы погрузилось в хаос. Две армии смешались, неотличимые друг от друга; воздух наполнился звоном, скрежетом и криками. Многие отделения рассыпались, воины бросались из одной схватки в другую. Они двигались, точно охотники, группами по трое-четверо, выискивая одиночек и жестоко с ними расправляясь.

Отделение Каладина держалось на позиции, атакуя лишь тех врагов, что подходили чересчур близко. Выходит, так и выглядит настоящая битва? На тренировках Кенна учили сражаться в длинных шеренгах, плечом к плечу с другими солдатами. Не в этой безумной каше, не в этом жестоком аду. Почему остальные не держали строй?

«Настоящих солдат не осталось, — подумал Кенн. — Они все на Расколотых равнинах ведут реальные битвы. Неудивительно, что Каладин хочет, чтобы его отделение послали туда».

Мелькали копья; было трудно отличить друзей от врагов, несмотря на эмблемы на кирасах и окраску щитов. Поле битвы разбилось на сотни маленьких групп, словно тысяча разных войн случилась одновременно.

После нескольких первых стычек Даллет взял юного копейщика за плечо и отодвинул к самому основанию клина. От Кенна не было никакого толка. Когда отделение Каладина столкнулось с вражескими силами, все, чему учили юношу, забылось. Кенну понадобились все остатки самообладания, чтобы просто стоять на месте, держать копье на изготовку и пытаться выглядеть угрожающе.

Не меньше часа отделение Каладина удерживало свой маленький холм, работая слаженно, плечом к плечу. Командир часто покидал свое место на острие клина, бросаясь то туда, то сюда, ударяя копьем о щит в странном ритме.

«Это сигналы», — понял Кенн, когда отряд сменил строй и превратился из клина в кольцо. Вокруг стонали умирающие и орали тысячи воинов, услышать голос одного человека было бы совершенно невозможно. Но резкий звон от ударов копья по металлической пластине на щите звучал четко. Всякий раз, когда они меняли строй, Даллет хватал Кенна за плечо и направлял его в нужную сторону.

Отряд Каладина не преследовал отставших, а держал оборону. И хотя несколько солдат и получили ранения, все были на ногах. Отделение выглядело слишком грозным для маленьких групп, а большие вражеские части отступили после нескольких стычек, выискивая соперников послабее.

В конце концов что-то переменилось. Каладин повернулся, окидывая волнующееся поле битвы внимательным взглядом карих глаз. Поднял копье и заколотил по щиту в быстром ритме, который раньше не использовал. Даллет схватил Кенна за руку и потащил прочь с маленького холма. Почему они покидают его сейчас?

Как раз в это время главные силы Амарама отступили, солдаты бросились врассыпную. Кенн не понимал, как плохо все обернулось для его господина в этом сражении. Отступая, отделение Каладина прошло мимо множества раненых и умирающих, и юношу замутило при виде посеченных на части трупов с вывалившимися внутренностями.

Долго ужасаться не пришлось: отступление быстро превратилось в бегство. Даллет выругался, а Каладин снова ударил по щиту. Отряд изменил направление и помчался на восток. Там Кенн заметил большую группу солдат Амарама, что еще держали позиции.

Но враг, увидев смятение в армии противника, осмелел. Солдаты ринулись в атаку маленькими отрядами, точно дикие рубигончие, преследующие отбившихся от стада свиней. Не успело отделение Каладина дойти и до середины равнины, заполненной мертвыми и умирающими, как им наперерез вышла большая группа вражеских солдат. Каладин с неохотой ударил по щиту; отряд замедлил ход.

Сердце Кенна заколотилось. Поблизости гибло еще одно отделение армии Амарама; люди спотыкались и падали, кричали, пытались бежать. Враги насаживали павших на копья, как свинью на вертел.

Отряд Каладина встретил противника грохотом копий и щитов. Вокруг беспомощно вертевшегося Кенна все как будто забурлило. Воцарилась неразбериха, смешались друзья и враги, убитые и убийцы, и парень стремительно терял самообладание. Так много людей метались вокруг!

Он запаниковал и попытался найти укрытие. Поблизости обнаружилась группа солдат в форме алети. Отделение Каладина. Кенн бросился к ним, но, когда кто-то повернулся в его сторону, с ужасом понял, что не узнает лиц. Это не отряд Каладина, но группка незнакомых солдат, с трудом сохранявших неровный, изломанный строй. Раненые и перепуганные, они бросились врассыпную, как только вражеский отряд оказался поблизости.

Кенн застыл, вцепившись в копье потной ладонью. Вражеские солдаты неслись в атаку прямо на него. Инстинкты требовали улепетывать, но юный копейщик видел достаточно много воинов, которых перебили поодиночке. Он должен держаться! Нужно встретить их лицом к лицу! Он не может убежать, не может…

Парень завопил и ударил копьем в бок солдата, возглавлявшего нападавших. Мужчина небрежно парировал удар щитом и воткнул собственное короткое копье в бедро Кенна. Боль была горячая — такая горячая, что заструившаяся из раны на ноге кровь казалась по сравнению с ней холодной. Кенн охнул.

Солдат выдернул оружие. Кенн зашатался, уронил копье и щит. Упал на камни, угодив в лужу чьей-то крови. Его противник — громадная тень на фоне ярко-голубого неба — вскинул копье, готовясь вогнать его прямо в сердце юноши.

А потом появился он.

Командир отделения. Благословенный Бурей. Копье Каладина словно вынырнуло из ниоткуда, едва успев отразить удар, который должен был убить Кенна. Сам Каладин возник перед новобранцем — и оказался в одиночестве против шестерых копейщиков. Он не дрогнул. Он… напал.

Все случилось очень быстро. Каладин сбил с ног человека, который ударил Кенна. Одновременно он выхватил один из ножей, примотанных к копью. Его рука взметнулась, нож сверкнул и вонзился в бедро второго противника. Тот с криком упал на колено.

Третий нападавший замер, глядя на своих раненых соратников. Каладин оттолкнул поверженного врага и воткнул копье в живот оцепеневшему солдату. Четвертый рухнул с ножом в глазнице. Когда командир успел вытащить этот нож? Благословенный Бурей вертелся между оставшимися двумя врагами, его копье превратилось в расплывчатое пятно, и управлялся он с оружием как с окованной железом дубиной. На мгновение парню показалось, что он видит вокруг командира отделения… что-то. Какое-то искажение воздуха, словно сам ветер вдруг стал видимым.

«Я потерял много крови. Она вытекает так быстро…»

Каладин крутанулся, отбивая атаки, и последние два копейщика упали с какими-то удивленными всхлипами. Повергнув всех противников, Каладин повернулся к копейщику и опустился перед ним на колени. Командир отряда отложил копье и достал из кармана полосу белой ткани, которой плотно и умело забинтовал ногу юноши. Он действовал привычно — как тот, кому уже приходилось бинтовать десятки ран.

— Каладин, сэр! — крикнул Кенн, указывая на одного из солдат, раненных предводителем.

Противник, зажимая рану на ноге, с трудом поднялся. Через миг, однако, подоспел верзила Даллет и толкнул солдата щитом — не убил, но обезоружил и позволил похромать прочь.

Подтянулись остальные солдаты из отделения и образовали кольцо вокруг командира, Даллета и Кенна. Каладин встал, положив копье на плечо; Даллет вернул ему ножи, которые выдернул из поверженных противников.

— Сэр, вы заставили меня поволноваться, — заметил Даллет. — Так помчались…

— Я знал, что ты пойдешь следом, — ответил Каладин. — Поднимите красное знамя. Сюн, Коратер, вы возвращаетесь с мальчиком. Даллет, оставайся здесь. Войско Амарама продвигается в этом направлении. Скоро мы будем в безопасности.

— А вы, сэр?

Каладин бросил взгляд через поле. В рядах врага образовалась брешь, и оттуда выехал всадник на белом коне, размахивая жуткой булавой. Он был в полном доспехе, отполированном и серебристо мерцавшем.

— Рыцарь в осколочных доспехах… — выдохнул Кенн.

Даллет фыркнул:

— Нет, слава Буреотцу. Просто светлоглазый офицер. Осколочное вооружение слишком ценно, чтобы их владельцы вмешивались в обычный приграничный спор.

Каладин смотрел на светлоглазого, охваченный гневом. Это был тот же самый гнев, который испытывал отец Кенна, когда говорил о чуллокрадах, или гнев, который выказывала мать, стоило кому-то упомянуть Кусири, сбежавшую с сыном сапожника.

— Сэр? — нерешительно спросил Даллет.

— Звенья Два и Три, делаем «клешню», — жестко приказал Каладин. — Спихнем-ка светлорда с трона.

— Сэр, вы уверены, что это разумно? У нас раненые.

Командир повернулся к Даллету:

— Это один из офицеров Холлоу. Возможно, он сам.

— Сэр, вы этого не знаете наверняка.

— Как бы то ни было, это лорд-военачальник. Если мы убьем офицера высокого ранга, то обеспечим себе путешествие на Расколотые равнины со следующей группой, которую туда пошлют. Мы с ним справимся. — Его взгляд сделался отрешенным. — Даллет, ты только представь себе. Настоящие солдаты. Военный лагерь с дисциплиной и светлоглазыми, у которых есть принципы. Место, где мы будем сражаться ради чего-то в самом деле важного.

Даллет вздохнул, но кивнул. Каладин махнул своим солдатам; они бросились к нему. Даллет остался с небольшой группой воинов позади с ранеными. Один из солдат — худощавый алети с черными волосами, в которых тут и там встречались светлые пряди, отмечавшие примесь какой-то иной крови, — достал длинную красную ленту из кармана и привязал к своему копью. Потом поднял копье повыше, и лента затрепетала на ветру.

— Это призыв гонцам забрать наших раненых с поля, — пояснил Даллет юноше. — Скоро тебя отсюда унесут. Ты храбро стоял перед той шестеркой.

— Бежать было глупо, — сказал Кенн, стараясь не думать о боли, что пульсировала в ноге. — А почему гонцы придут за нами, если на поле столько раненых?

— Командир им платит, — сказал Даллет. — Они обычно уносят лишь светлоглазых, но тех меньше, чем гонцов. Каладин тратит бо́льшую часть своего жалованья на взятки.

— Это отделение и впрямь необычное, — пробормотал Кенн, чувствуя головокружение.

— Я ж тебе говорил.

— Дело не в удаче. Дело в подготовке.

— Отчасти. Только отчасти, потому что мы знаем: если кто-то получит ранение, Каладин позаботится, чтобы его унесли с поля боя. — Ветеран замолчал и оглянулся: как Каладин и предсказывал, войско Амарама возвращалось, отвоевывая позиции.

Всадник рьяно размахивал булавой. Его личная гвардия отступила в сторону, атакуя фланги Каладина. Светлоглазый развернул коня. На воине был шлем без забрала, со скошенными боками и большим плюмажем на макушке. Кенн не мог различить цвет его глаз, но знал, что они должны быть синими или зелеными, возможно, желтыми или светло-серыми. Это светлорд, избранный Вестниками при рождении, отмеченный, чтобы править.

Светлорд бесстрастно разглядывал сражавшихся рядом. А потом один из ножей Каладина вонзился ему в правый глаз.

Офицер закричал, падая с коня, и в этот же миг Каладин каким-то образом прорвался сквозь гвардию и ринулся на него с поднятым копьем.

— Ну так вот, отчасти дело в подготовке, — продолжил Даллет, качая головой. — Но в основном дело в нем. В бою он словно буря и соображает в два раза быстрее остальных. А как он иногда двигается…

— Командир перевязал мне ногу. — Кенн понял, что начинает болтать чепуху из-за потери крови: при чем тут вообще его нога? Это же пустяк.

Даллет просто кивнул:

— Он много знает о ранах. А еще умеет читать глифы. Он странный для низкорожденного темноглазого копейщика, наш командир, да-да. — Здоровяк повернулся к юному копейщику. — Сынок, ты должен беречь силы. Командир рассердится, если мы тебя потеряем, особенно после того, сколько ему пришлось за тебя заплатить.

— Почему? — спросил Кенн.

На поле битвы становилось тише, как будто большинство умирающих уже охрипли. Почти все вокруг были их союзниками, но Даллет все равно следил, чтобы никто из вражеских солдат не попытался напасть на раненых Каладина.

— Даллет, почему? — в нетерпении повторил Кенн. — Почему он взял меня к себе? Почему я?!

— Просто он такой. — Даллет пожал плечами. — Ненавидит саму мысль о том, что молодые парни вроде тебя, едва обученные, оказываются в бою. То и дело хватает их и тащит в наше отделение. Не меньше полдесятка ребят были когда-то как ты. — Взгляд Даллета сделался отрешенным. — Думаю, вы все ему кого-то напоминаете.

Кенн посмотрел на свою ногу. Спрены боли, похожие на маленькие оранжевые руки с непомерно длинными пальцами, копошились вокруг, реагируя на его мучения. Они постепенно отползали, разыскивая других раненых. Боль утихала, нога да и все тело онемели.

Он откинулся на траву, устремив взгляд к небу. Где-то далеко послышался гром. Странно. Небо было безоблачным.

Даллет выругался.

Кенн повернулся, сбрасывая оцепенение. Прямо на них галопом несся всадник на массивном черном коне, в блестящих доспехах, которые словно излучали сияние. Доспехи были цельными — никакой кольчуги внизу, только пластины поменьше, невероятно замысловатые. На голове у всадника — шлем с позолоченным забралом. В руке — огромный меч размером в человеческий рост. Его лезвие изгибалось, и незаостренная сторона извивалась, точно волна. По всей длине меча были вытравлены узоры.

Всадник был прекрасен, словно произведение искусства. Кенн ни разу не видел осколочных доспехов, но тотчас же понял — вот он. Как вообще можно было перепутать светлоглазого в обычных латах с одним из этих потрясающих созданий?

И разве Даллет не утверждал, будто на этом поле битвы нет владельцев осколочных вооружений? Ветеран вскочил, призывая свое звено строиться. Кенн продолжал сидеть на прежнем месте. Он и не смог бы встать из-за раненой ноги.

Голова казалась совсем пустой. Сколько крови он потерял? Мысли путались.

Так или иначе, он не мог биться. С чем-то подобным драться невозможно. Пластины доспеха блестели на солнце. И этот великолепный, замысловатый, извилистый меч. Как будто… как будто сам Всемогущий во плоти сошел на поле битвы.

Разве кто-то осмелится сражаться со Всемогущим?

Кенн закрыл глаза.

Восемь месяцев спустя

Когда Каладин сунул руки сквозь решетку и взял миску с баландой, в животе у него заурчало. Он протащил маленькую миску — скорее, чашку — между прутьями, понюхал ее и скривился; клетка на колесах вновь тронулась с места. Похожую на грязь серую похлебку делали из переваренного зерна талью, а на этот раз в ней обнаружились и засохшие кусочки вчерашней трапезы.

Отвратительная пища, но другой не было. Каладин принялся есть, свесив ноги наружу и наблюдая за сменяющимся пейзажем. Другие рабы в клетке прятали свои миски, опасаясь, что кто-то на них посягнет. В первый день один из них попытался украсть у Каладина баланду. Тот чуть не сломал бедолаге руку. Теперь его никто не трогает.

Вот и славно.

Каладин ел пальцами, не заботясь о грязи, — перестал ее замечать много месяцев назад. Он ненавидел пробуждавшийся внутри шепоток паранойи, которая овладела остальными. Но разве могло быть иначе после восьми месяцев побоев, лишений и зверств?

Бывший воин боролся с этим безумием. Он не станет таким же, как они! Даже если все потерял, даже если у него все отняли, даже если надежды на спасение нет. Кое-что все же сохранит. Он живет как раб. Но не обязан мыслить, как раб.

Каладин доел баланду. Поблизости какой-то раб начал тихо кашлять. Их в фургоне было десять — все мужчины, заросшие и грязные. Фургон — один из трех в караване, что следовал через Ничейные холмы.

На горизонте сияло красновато-белое солнце, точно сердце пламени в печке кузнеца. Оно отбрасывало на окружающие облака цветные блики, как брызги краски на холст. Холмы, покрытые высокой и однообразной зеленой травой, казались бесконечными. Над ближайшим курганом танцевало что-то маленькое, словно порхающее насекомое, бесформенное и почти прозрачное. Один из спренов ветра — коварных духов, склонных являться туда, где их не ждали. Каладин напрасно надеялся, что этот спрен заскучал и улетел: попытавшись отбросить деревянную миску, он обнаружил, что та прилипла к пальцам.

Спрен ветра — бесформенная светящаяся лента — рассмеялся и шмыгнул прочь. Каладин выругался, дергая миску. Спрены ветра частенько устраивали такие проделки. Он тянул и тянул миску, пока та не отлипла, и, ворча, швырнул ее другому рабу, который немедленно начал вылизывать остатки баланды.

— Эй, — прошептал кто-то.

Каладин обернулся. Раб с темной кожей и спутанными волосами осторожно подползал к нему, словно опасаясь, что тот рассердится.

— Ты не такой, как другие.

Взгляд черных глаз раба метнулся вверх, ко лбу Каладина, где были выжжены три символа. Первые два составляли тавро, которое он получил восемь месяцев назад, в последний день в войске Амарама. Третий знак был свежим и появился благодаря его последнему хозяину. Этот символ назывался «шаш» — «опасный».

Раб прятал руку под своими лохмотьями. Нож? Нет, это смешно. Ни один из рабов не сумел бы припрятать оружие; листочки, которые Каладин хранил в своем поясе, были единственным «оружием», на какое он мог рассчитывать. Но от старых привычек избавиться нелегко, так что Каладин следил за рукой.

— Я слышал, как переговаривались стражники, — продолжил раб, подбираясь чуть ближе. У него был тик, вынуждавший моргать слишком часто. — Болтали, ты пытался бежать. И смог.

Каладин не ответил.

— Смотри. — Раб вытащил руку из-под лохмотьев, — оказалось, он держал в ней миску с остатками баланды. — Возьми меня с собой в следующий раз, — прошептал он. — Я отдам тебе это. Половину моей еды с сегодняшнего дня и пока мы не сбежим. Прошу.

Пока он говорил, появились несколько спренов голода. Они были похожи на коричневых мух, которые порхали вокруг головы раба, маленькие и почти незаметные.

Каладин отвернулся, всматриваясь в бесконечные холмы и беспокойную, подвижную траву. Продолжая сидеть, свесив ноги наружу, он положил руку поперек прутьев клетки и уперся в нее лбом.

— Ну? — спросил раб.

— Ты дурак. Будешь отдавать мне половину своей еды — слишком ослабеешь к моменту побега, если я таковой устрою. А я не устрою. Ничего не получится.

— Но…

— Десять раз, — прошептал Каладин. — Десять попыток побега за восемь месяцев от пяти разных хозяев. И сколько из них закончились удачно?

— Ну… наверное… ты ведь все еще здесь…

Восемь месяцев. Восемь месяцев рабства, восемь месяцев баланды и побоев. С тем же успехом могла пройти вечность. Он уже почти не вспоминал армию.

— Рабу не спрятаться, — пояснил Каладин. — Не с клеймом на лбу. Несколько раз получилось сбежать. Но меня всегда находили. И возвращали на прежнее место.

Когда-то его называли счастливчиком. Благословенным Бурей. Это была ложь… Скорее наоборот, Каладина преследовали неудачи. Он поначалу отметал привычные солдатские суеверия, но делать это становилось все сложнее и сложнее. Каждый, кого юноша когда-либо пытался защищать, погибал. Снова и снова. И положение самого Каладина стремительно ухудшалось. Лучше уж не сопротивляться. Таков его жребий; он смирился.

Смирение наделяло неким подобием силы, свободы. Свободы безразличия.

Раб в конце концов понял, что Каладин больше ничего не скажет, и отступил, принялся поедать свою баланду. Грохочущие фургоны продолжали катиться, зеленые поля тянулись во все стороны. Но пространство вокруг было голым. Стоило приблизиться, трава пряталась, каждый стебелек втягивался в дыру, похожую на булавочное отверстие в камне. Когда фургоны удалялись, трава робко выглядывала наружу и вытягивала стебельки. Поэтому клетки ехали по широкой каменистой дороге, расчищенной только для них.

Здесь, далеко в Ничейных холмах, Великие бури были невероятно сильными. Растения научились выживать. Вот что нужно делать — учиться выживать. Собраться с духом, пережить бурю.

Каладин ощутил запах потного, немытого тела и услышал звук шаркающих ног. Он подозрительно оглянулся, ожидая увидеть того же раба.

Однако это был другой мужчина — с длинной черной бородой, грязной и спутанной, с прилипшими кусочками еды. Каладин укорачивал свою бороду, позволяя наемникам Твлаква время от времени ее подсекать. Раб был одет в такой же, как у него, ветхий коричневый мешок, подпоясанный веревкой. Глаза у него, конечно же, темные. Возможно, глубокого темно-зеленого цвета, хотя с темными глазами иной раз это определить трудно. Они все казались карими или черными, если не взглянуть на них в правильном свете.

Незнакомец отпрянул, вскинув руки. На одной ладони у него проступала сыпь — очень яркая на бледной коже. Видимо, он приблизился, потому что услышал, как Каладин разговаривает с другим товарищем по несчастью: молодой воин с первого дня вызывал у всех рабов одновременно страх и интерес.

Каладин вздохнул и отвернулся. Раб нерешительно сел рядом.

— Прости, друг, но я хочу спросить — как ты стал рабом? С ума схожу от любопытства. Мы все с ума сходим.

Судя по говору и темным волосам, он был алети, как и Каладин. Как и большинство рабов. Юноша промолчал.

— Вот я, к примеру, украл стадо чуллов, — продолжил мужчина. Его хриплый голос походил на шелест бумаги. — Взял бы одного, меня бы просто побили. Но целое стадо, семнадцать голов… — Он тихонько хихикнул, восхищаясь собственной отвагой.

В дальнем углу фургона кто-то снова закашлялся. Они все здесь выглядели жалко, даже для рабов. Слабые, больные, тощие. Некоторые пытались бежать, хотя только у Каладина было клеймо «шаш». Самые никудышные из никудышной касты, купленные с невероятной скидкой. Скорее всего, их везли для перепродажи в отдаленные края, где отчаянно не хватало рабочих рук. Вдоль побережья за Ничейными холмами множество маленьких независимых городов, где о воринских правилах обращения с рабами вряд ли кто-то слышал.

Путешествовать по этим землям было опасно. Они никому не принадлежали. Твлакв мог легко нарваться на безработных наемников, срезая путь через открытые пространства и держась вдали от обычных торговых трактов. Здесь полно людей без чести, которые не побоятся прикончить работорговца и его рабов ради нескольких чуллов и фургонов.

Люди без чести. А остались ли еще другие?..

«Нет, — подумал Каладин. — Честь умерла восемь месяцев назад».

— Ну? — не отставал мужчина с лохматой бородой. — Из-за чего ты угодил в рабы?

Каладин снова уперся рукой в прутья клетки и спросил:

— Как тебя поймали?

— Это вышло случайно, — сказал раб. Парень не ответил на его вопрос, но все-таки заговорил — уже хорошо. — Из-за женщины, конечно. Следовало догадаться, что она меня сдаст.

— Не надо было тебе красть чуллов. Слишком медленные. Взял бы лучше лошадей.

Чуллокрад расхохотался от души:

— Лошади? Я что, похож на безумца? Если бы меня поймали на такой краже, то повесили бы. С чуллами, по крайней мере, отделался рабским клеймом.

Каладин покосился на раба. Клеймо у того на лбу было старше его собственного, кожа вокруг шрама побелела. Что это за сочетание?

— «Сас-Мором», — прочитал Каладин.

Так назывались владения великого лорда, где этого человека заклеймили.

Мужчина потрясенно уставился на него:

— Ого! Ты умеешь читать глифы? — (Несколько ближайших рабов от изумления зашевелились.) — Друг, да твоя история должна быть еще интереснее, чем я думал.

Каладин взглянул на траву, что колыхалась на ветру. Когда ветер усиливался, самые чувствительные стебли тотчас же шмыгали в норки, и пейзаж делался пятнистым, словно шкура плешивой лошади. Докучливый спрен ветра все еще вертелся поблизости, летал от пятна к пятну. Как долго он уже преследует Каладина? По меньшей мере два месяца. Весьма странно. Может, это другой спрен. Их невозможно отличить друг от друга.

— Ну так что? — с намеком спросил раб. — Почему ты здесь?

— По многим причинам. Неудачи. Убийства. Предательства. Наверное, почти с каждым из нас было то же самое.

Вокруг него несколько мужчин согласно заворчали; у одного ворчание перешло в резкий кашель. «Постоянный кашель, — всплыло в памяти Каладина, — сопровождаемый избытком мокроты и ночным лихорадочным бредом. Скорее всего, кашель-скрежетун».

— Понял, — пробормотал общительный раб, — видимо, стоит задать вопрос по-другому. Мать меня всегда учила выражаться поточнее. Говорить, что думаешь, и просить, что нужно. За какое преступление ты получил первое клеймо?

Каладин выпрямился, чувствуя, как что-то постукивает под днищем катящегося фургона.

— Я убил светлоглазого.

Его безымянный напарник снова присвистнул, на этот раз уважительнее:

— Странно, что тебе сохранили жизнь.

— Рабом меня сделали не из-за того убийства. Все дело в другом светлоглазом, которого я не убил.

— Это как же?

Каладин покачал головой и перестал отвечать на вопросы болтуна. Мужчина в конце концов побрел в переднюю часть фургона, где сел и уставился на свои босые ноги.

Много часов спустя Каладин сидел на прежнем месте, бездумно ощупывая глифы на лбу. Так проходила жизнь в этих проклятых фургонах, день за днем.

Первые клейма зажили давным-давно, но кожа вокруг знака «шаш» оставалась красной, воспаленной и покрытой струпьями. Клеймо пульсировало, почти как второе сердце. Болело сильней, чем ожог, который он заработал ребенком, схватив горячую рукоять котелка на кухне.

Исправно заученные наставления отца о том, как следует заботиться об ожоге, крутились где-то на задворках памяти. Нанести бальзам, чтобы предотвратить заражение, промывать раз в день. Эти воспоминания не утешали, а раздражали. У него не было ни сока четырехлистника, ни листерового масла, даже воды нет, чтобы умыться.

Те части раны, что покрылись струпьями, натянули кожу, и лоб был в постоянном напряжении. Каладин и нескольких минут не мог провести без того, чтобы не морщиться, и тем самым беспокоил рану. Он привык то и дело вытирать кровь, выступавшую из трещин, — правую руку покрывали бурые пятна. Будь у него зеркало, он бы, наверное, разглядел маленьких спренов гниения вокруг раны.

На западе зашло солнце, но фургоны продолжали катиться. Фиолетовая Салас выглянула из-за горизонта на востоке — поначалу неуверенно, словно проверяя, исчезло ли солнце. Ночь выдалась ясная, звезды трепетали в небе. Шрам Тальна — полоса темно-красных звезд, отчетливо выделявшихся на фоне мигающих белых, — в это время года стоял высоко.

Раб, что кашлял днем, опять принялся за свое. Изнуряющий влажный кашель. Когда-то Каладин немедленно бросился бы на помощь, но теперь что-то в нем сломалось. Столько людей, которым он пытался помочь, мертвы. Казалось — вопреки доводам рассудка, — что этот человек скорее выздоровеет без его вмешательства. Он подвел Тьена, потом Даллета и своих людей, после — десять разных групп рабов, и теперь было трудно отыскать в себе желание попытаться еще раз.

Через два часа после восхода первой луны Твлакв наконец-то объявил о привале. Два его наемника-головореза слезли со своих мест на крыше фургонов и принялись разводить небольшой костер. Тощий Таран — мальчик-слуга — занялся чуллами. Громадные панцирные были почти такими же большими, как сами фургоны. Они улеглись, спрятались на ночь в свои раковины, не забыв прихватить полные клешни зерна. И вскоре превратились в три холма во тьме — отличить их от валунов было бы трудно. Наконец пришла очередь рабов; Твлакв каждому давал ковш воды, убеждаясь, что его имущество в добром здравии. По крайней мере, настолько добром, насколько это вообще возможно для таких бедолаг.

Твлакв начал с первого фургона, и Каладин запустил пальцы в самодельный пояс, проверяя, на месте ли спрятанные листья. Они послушно захрустели, жесткие и сухие, царапая кожу. Каладин по-прежнему не знал, что собирается с ними делать. Он схватил их случайно, когда получил дозволение выйти из фургона и размять ноги. Наверняка никто в караване не узнал черногибник — три узких листочка на острие шипа, — так что риск был невелик.

Каладин рассеянно вытащил листья и, держа их на ладони, потер указательным пальцем. Перед использованием черногибник нужно было высушить. Зачем он их взял? Хотел дать Твлакву и тем самым отомстить? Или держал на всякий случай, если вдруг дела пойдут совсем плохо и надоест терпеть?

«Я ведь не пал так низко», — подумал он. Это был всего лишь инстинкт — хватай оружие, если оно рядом, и не важно, что необычное. Вокруг царила ночная тьма. Салас — самая маленькая и тусклая из лун, и, хотя ее фиолетовый цвет вдохновил бесчисленных поэтов, она не позволяла даже как следует разглядеть собственную руку вблизи от лица.

— Ух ты! — раздался тихий женский возглас. — А это что?

Полупрозрачное существо размером с ладонь выглянуло из-за края телеги рядом с Каладином, а потом забралось внутрь фургона, будто вскарабкалось по высокой скале. Спрен ветра принял облик молодой женщины — спрены побольше могли менять форму и размер — с острыми чертами лица и длинными развевающимися волосами, которые у нее за спиной превращались в туман. Она — Каладин вдруг понял, что воспринимает спрена ветра как «ее», — была сочетанием бледно-голубого и белого и носила простое платье, белое и струящееся, длиной до середины икры, словно девочка-подросток. Как и волосы, у подола оно растворялось в тумане. Ноги, руки и лицо были очень четкими, телосложение — изящным.

Каладин нахмурился, разглядывая духа. Спрены жили повсюду, бо́льшую часть времени на них просто не обращали внимания. Но этот явно отличался от остальных. Девушка-спрен поднималась словно по невидимой лестнице, пока не достигла высоты, откуда могла смотреть на ладонь Каладина, — и он сжал пальцы, пряча черные листья. Она обошла его кулак по кругу. Хотя дух мерцал, словно послеобраз солнца, ее тело не излучало собственного света.

Спрен наклонилась, разглядывая его руку с разных сторон, будто ребенок в поисках спрятанного леденца.

— Что это такое? — Ее голос был тихим, как шепот. — Ты можешь мне показать. Я никому не расскажу. Это сокровище? Ты отрезал кусочек от покрывала ночи и спрятал его? Это сердце жука — маленькое, но сильное?

Он ничего не сказал, и спрен ветра надула губы. Взмыла в воздух, хоть у нее не было крыльев, и, зависнув перед его лицом, уставилась прямо в глаза:

— Каладин, почему ты делаешь вид, будто меня нет?

Он обомлел:

— Что ты сказала?

Спрен лукаво улыбнулась и отпрыгнула, превратившись в длинную синевато-белую светящуюся ленту. Заметалась меж прутьев, кружась в воздухе, будто кусочек ткани, пойманный ветром, а потом шмыгнула под фургон.

— Забери тебя буря! — воскликнул Каладин, вскакивая. — Дух! Что ты сказала? Повтори!

Спрены не называют людей по именам. И вообще неразумны. Большие — вроде спренов ветра и реки — могут подражать голосам и мимике, но на самом деле не умеют думать. Они…

— Вы это слышали? — спросил Каладин, поворачиваясь к собратьям по клетке.

Он мог здесь встать в полный рост. Остальные безвольно лежали, ожидая своей порции воды. Парень не получил ответа, если не считать бормотания, призывающего вести себя тише, и кашля больного в углу. Даже недавний «друг» Каладина не обратил на него внимания. Раб впал в оцепенение, уставившись на свои ноги и время от времени шевеля пальцами.

Может, они и не видели спрена. Возможно, эти негодники могли делать себя видимыми лишь тем, кого мучили. Каладин опять уселся, выставив ноги наружу. Спрен действительно назвала его по имени, но, несомненно, она только повторила то, что слышала раньше. Хотя… никто из находившихся в клетке не знал, как его зовут.

«Возможно, я схожу с ума, — подумал Каладин. — Вижу то, чего нет. Слышу голоса».

Он глубоко вздохнул и открыл ладонь. От сжатия листья помялись и сломались. Надо спрятать, пока не…

— Интересные листочки, — сказал тот же женский голос. — Они тебе очень нравятся, да?

Каладин подпрыгнул и огляделся по сторонам. Девушка-спрен висела в воздухе прямо рядом с его головой, и белое платье трепетало на неосязаемом ветру.

— Откуда ты знаешь мое имя? — требовательно спросил Каладин.

Спрен не ответила. Прошла по воздуху к прутьям, выглянула наружу и посмотрела на Твлаква-работорговца, который поил последних рабов в первом фургоне. Потом снова перевела взгляд на Каладина:

— Почему ты смирился? Ты раньше боролся. А теперь перестал.

— Тебе-то какое дело, дух?

Она склонила голову набок:

— Не знаю. — Судя по голосу, сама удивилась. — Но мне и впрямь есть дело. Странно, да?

Это было более чем странно. Что ему следует думать о спрене, который не только использует имена, но, похоже, помнит то, что сам Каладин делал много недель назад?

— Каладин, ты ведь знаешь, что люди не едят листья. — Она скрестила полупрозрачные руки на груди. Потом опять склонила голову набок. — Или едят? Я не помню. Вы такие забавные — пихаете в рот всякие штуки, а потом другие штуки из вас выходят, когда вы думаете, что никто не видит.

— Откуда тебе известно мое имя? — прошептал он.

— А тебе?

— Оно… мое. Мне дали его родители. Не знаю.

— Ну, так и я не знаю. — Она кивнула, словно одержала победу в серьезном споре.

— Ладно, — сказал он. — Но почему ты называешь меня по имени?!

— Потому что это вежливо. А ты не-веж-ли-вый.

— Спрены не знают, что это такое!

— Ну вот, — сказала она, тыкая в него пальчиком. — Невежливый.

Каладин моргнул. Что ж, он далеко от родных краев, ступает по чужеземному камню и ест чужеземную еду. Может быть, обитающие здесь спрены не похожи на тех, кого он видел дома.

— Так почему ты перестал бороться? — спросила она, спорхнув на его ноги и глядя снизу вверх. Каладин не почувствовал ее веса.

— Я не могу бороться, — тихо проговорил он.

— Раньше мог.

Парень закрыл глаза и уткнулся лбом в прутья клетки:

— Я так устал…

Он не имел в виду физическое изнеможение, хотя восемь месяцев на объедках почти лишили его силы, приобретенной за время войны. Каладин просто чувствовал… усталость. Даже когда удавалось выспаться. Даже в те редкие дни, когда он не был голоден, не мерз и не приходил в себя после побоев. Он так устал…

— Ты и раньше уставал.

— Дух, я потерпел поражение. — Каладин плотно зажмурился. — Зачем ты меня так мучишь?

Они все мертвы. Кенн и Даллет, а до них — Таккс и Такерс. И Тьен. И до Тьена — кровь на его руках и тело девочки с бледной кожей…

Рабы поблизости забормотали, решив, похоже, что товарищ по несчастью сошел с ума. Кто угодно мог привлечь внимание спрена, но всем с детства было известно, что общаться с ними бессмысленно. Может, он и впрямь обезумел? Стоило этого желать — в безумии можно спрятаться от боли. Но почему-то оно его ужасало.

Каладин открыл глаза. Твлакв наконец-то соизволил подойти к последнему фургону с ведром воды. Грузный кареглазый мужчина чуть хромал при ходьбе — видимо, когда-то сломал ногу. Он был тайленцем, а у всех тайленских мужчин одинаковые белоснежные бороды — независимо от возраста или цвета волос — и белые брови. Эти брови вырастают очень длинными, и тайленцы заправляют их за уши. Потому у Твлаква в черных волосах выделялись две белые пряди.

Его одежда — полосатые черно-красные штаны, темно-синий свитер и вязаная шапочка того же цвета — явно не дешевая, но сильно потрепанная. Может, он раньше не был работорговцем? Эта жизнь — купля-продажа человеческой плоти, — похоже, меняла людей. Она изнашивала душу, даже если при этом наполняла кошелек.

Твлакв, держась подальше от Каладина, поднял выше масляный фонарь, чтобы рассмотреть кашляющего раба в передней части клетки. Позвал своих наемников. Блат — Каладин не знал, зачем запомнил их имена, — неторопливо приблизился. Твлакв что-то ему негромко сказал, кивая на раба. На похожем на каменную плиту лице Блата плясали тени. Он кивнул и снял с пояса дубинку.

Спрен ветра приняла форму белой ленты и шмыгнула к больному. Она крутилась некоторое время, потом спикировала на пол и снова превратилась в девушку. Наклонилась, изучая человека. Ну в точности как любопытный ребенок…

Каладин отвернулся и закрыл глаза, но он по-прежнему слышал кашель. Голос отца в его памяти произнес внятно и точно: «Чтобы вылечить кашель-скрежетун, пропиши две пригоршни измельченного в порошок кровеплюща ежедневно. Если его нет, обеспечь пациенту достаточное питье, желательно с добавлением сахара. Если пациент будет много пить, он, скорее всего, выживет. Болезнь кажется гораздо страшнее, чем есть на самом деле».

«Скорее всего, выживет…»

Кашель продолжался. Кто-то открыл замок на двери. Знают ли они, как помочь этому человеку? Такой простой способ. Дайте ему воды, и он будет жить.

Не имеет значения. Лучше не вмешиваться.

Люди, умирающие на поле боя. Молодое лицо, такое знакомое и родное, обращено к Каладину в поисках спасения. Рана от меча на шее, сбоку. Всадник в осколочных доспехах, несущийся сквозь ряды солдат Амарама.

Кровь. Смерть. Крах. Боль.

И голос его отца: «Ты действительно бросишь его, сын? Позволишь умереть, когда мог бы помочь?»

«Забери меня буря!»

— Стойте! — заорал Каладин, вскакивая.

Другие рабы отшатнулись. Блат прыгнул внутрь, захлопнул дверь клетки и поднял дубину. За спиной наемника, словно за щитом, прятался Твлакв.

Каладин глубоко вздохнул, сжал листья в ладони, а другой вытер со лба струйку крови. Пересек маленькую клетку, топая босыми ногами по доскам. Блат внимательно следил за тем, как Каладин опустился на колени возле больного. В неровном свете фонаря можно было разглядеть длинное лицо со впавшими щеками и почти бесцветными губами. Раб кашлял мокротой, зеленоватой и густой. Каладин ощупал его шею в поисках припухлостей, потом проверил темно-карие глаза и сказал:

— Это называется кашель-скрежетун. Он выживет, если давать ковш воды каждые два часа на протяжении пяти дней или около того. Его придется поить насильно. И добавьте сахар, если есть.

Блат почесал мощный подбородок, потом бросил взгляд на невысокого работорговца.

— Вытащи его, — сказал Твлакв.

Больной раб проснулся, когда Блат отпирал клетку. Наемник махнул дубиной, приказывая Каладину отступить, и тот с неохотой подчинился. Опустив нехитрое оружие, Блат взял раба под мышки и выволок наружу, не спуская с парня напряженного взгляда. В последней попытке к бегству, организованной Каладином, участвовало двадцать вооруженных рабов. За такое следовало бы казнить, но его хозяин заявил, что бывший воин «занимателен», заклеймил его отметиной «шаш» и продал за гроши.

Всегда находилась какая-то причина, чтобы Каладин выжил, в то время как те, кому он пытался помочь, умирали. Кто-то мог бы счесть подобное благословением, но сам Каладин видел лишь мучительную иронию судьбы. У прежнего хозяина ему доводилось беседовать с рабом с запада, селайцем, который рассказывал о легендарной Старой магии и ее проклятиях. Может, его угораздило навлечь на себя что-то подобное?

«Не дури», — приказал себе Каладин.

Дверь клетки вернулась на прежнее место, щелкнул замок. Клетки необходимы — Твлакву приходилось защищать свое хрупкое имущество от Великих бурь. У клеток были деревянные боковины, которые вытаскивали и закрепляли в преддверии яростных порывов ветра.

Блат подтащил раба к костру, к непочатому бочонку с водой. Каладин почувствовал облегчение. «Ну вот, — подумал он. — Возможно, ты еще можешь кому-то помочь. Возможно, есть причина не быть безразличным».

Каладин разжал пальцы и посмотрел на раскрошившиеся черные листья на ладони. Они ему не нужны. Подсыпать их в питье Твлакву — не только сложное, но и бессмысленное дело. Разве ему и впрямь хочется, чтобы работорговец умер? Чего он этим добьется?

Послышался негромкий треск, потом — звук потише, словно кто-то уронил мешок с зерном. Каладин вскинул голову, устремив взгляд туда, где Блат положил больного. Наемник снова поднял дубину и резко отпустил, расколов череп раба.

Ни вопля боли, ни мольбы о пощаде. Во тьме тело несчастного обмякло. Блат небрежно поднял труп и закинул на спину.

— Нет! — завопил Каладин, бросаясь через всю клетку и обрушиваясь на прутья.

Твлакв грелся у костра.

— Забери тебя буря! Ублюдок, он мог выжить!

Работорговец посмотрел на него и неторопливо подошел, поправляя свою синюю вязаную шапочку:

— Понимаешь, из-за него вы бы все заболели. — У Твлаква был легкий акцент, он делал слишком короткие паузы между словами и неправильно ставил ударения. Каладину всегда казалось, что тайленцы говорят невнятно. — Я не могу потерять целый фургон из-за одного человека.

— Он был не заразен! — воскликнул Каладин, снова ударяя кулаками по прутьям. — Если бы кто-то из нас мог заболеть, это бы уже случилось.

— Надеюсь, не случится. Думаю, его было не спасти.

— Я же сказал тебе, что это не так!

— Дезертир, а почему я должен верить тебе? — с веселым изумлением спросил Твлакв. — Человеку, у которого в глазах тлеет ненависть? Ты бы меня убил. — Он пожал плечами. — Наплевать. Главное, чтобы вы были достаточно сильными, когда начнутся торги. Ты должен меня благодарить — я спас тебя от болезни, которая поразила этого человека.

— Я поблагодарю твой могильный курган, что сам и насыплю, — ответил Каладин.

Твлакв улыбнулся и направился обратно к костру:

— Береги свою ярость, дезертир, и свою силу. За тебя хорошо заплатят, когда мы прибудем на место.

«Только если ты доживешь», — подумал парень. Твлакв всегда кипятил остатки воды из ведра, которое использовал для рабов. Подвешивал над огнем и делал себе чай. Если Каладин устроит так, что ему дадут воду последним, можно измельчить листья и бросить их в…

Каладин застыл и перевел взгляд на свои руки. Поддавшись гневу, он забыл, что продолжает сжимать черногибник. Сухие листья рассыпались, когда он бил кулаками по прутьям клетки. Лишь несколько кусочков прилипли к ладоням, и этого ни на что не хватило бы.

Парень резко повернулся. Пол клетки был грязным и сырым; если листья и упали на него, собрать их не представлялось возможным. Внезапно поднялся ветер и выдул пыль, крошки и грязь из фургона в ночь.

Опять ничего не вышло.

Каладин рухнул обратно на прутья клетки и уронил голову, переживая свое поражение. Проклятый спрен ветра продолжал носиться вокруг, и вид у духа был удивленный.

Шаллан и не надеялась когда-нибудь посетить Харбрант, город колокольчиков. Хотя девушка часто мечтала о путешествиях, все шло к тому, что юность она просидит взаперти в семейном особняке и единственной отдушиной для нее будут книги из домашней библиотеки. Она предполагала, что выйдет замуж за какого-нибудь отцовского союзника и остаток жизни проведет тоже в четырех стенах — но уже в доме супруга.

Однако ожидания похожи на дорогой фарфор: чем крепче его держишь, тем скорее он бьется.

Пока портовые рабочие подтягивали корабль к причалу, она прижимала к груди альбом для рисования в кожаной обложке и едва осмеливалась дышать. Харбрант оказался огромен. Город, построенный на крутом склоне, по форме напоминал клин; его словно возвели в большой расщелине, широким концом обращенной к океану. Массивные дома с квадратными окнами строили, похоже, из какой-то глины или обмазывали штукатуркой из глины и соломы. Возможно, из крема? Они были выкрашены в яркие цвета — чаще прочих попадались оттенки красного и оранжевого, но взгляд выхватывал также синий и зеленый.

Она уже слышала, как поют чистыми голосами звенящие на ветру колокольчики. Пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть самый дальний край города: Харбрант возвышался над нею, словно гора. Сколько же людей здесь живут? Тысячи? Десятки тысяч? Девушка снова вздрогнула — обескураженная, но восторженная, — а потом моргнула, запечатлевая образ города в памяти.

Вокруг носились моряки. «Услада ветра» — узкое судно с одной мачтой, и места на борту едва хватало для нее, капитана, его жены и полудюжины матросов. Капитан Тозбек был спокойным и предусмотрительным человеком, отличным моряком, хоть и язычником. Он осторожно вел «Усладу ветра» вдоль берега, всегда подыскивая безопасную бухточку, чтобы переждать очередную Великую бурю.

Капитан наблюдал за матросами все время, пока шла швартовка. Тозбек был невысоким, одного роста с Шаллан, и замысловатым образом вплетал в волосы свои тайленские брови, длинные и белые. Казалось, что над глазами у него два раскрытых веера, каждый длиной в фут. Он носил простую вязаную шапочку и черную куртку с серебряными пуговицами. А шрам на челюсти, как раньше думала Шаллан, наверняка получил в яростной морской схватке с пиратами. Впрочем, накануне она с разочарованием узнала, что однажды его ударил по лицу лопнувший в непогоду шкот.

Жена капитана, Эшлв, уже спускалась по трапу, чтобы зарегистрировать судно. Тозбек увидел, что Шаллан за ним следит, и подошел к ней. Он был одним из деловых партнеров ее семьи и уже давно пользовался доверием ее отца. Это было хорошо, ибо план, который они с братьями состряпали, не позволял ей брать с собой дуэнью или горничную.

План тревожил девушку. Очень, очень тревожил. Шаллан не терпела лицемерия. Но финансовое положение ее Дома… Им требовалось или впечатляющее вливание средств, или какое-то другое пре имущество в местной политической игре Домов. Иначе они не продержатся до конца года.

«Все по порядку, — подумала Шаллан, вынуждая себя успокоиться. — Сначала разыщи Ясну Холин. Если она, конечно, не уехала опять, не дождавшись меня».

— Светлость, я послал парнишку, чтобы он все выяснил, — сказал Тозбек. — Если принцесса еще здесь, мы скоро узнаем.

Шаллан благодарно кивнула, продолжая сжимать альбом. Там, в городе, люди были… повсюду. Кто-то носил знакомую одежду — штаны и рубашки, зашнурованные спереди, юбки и цветастые блузы. Возможно, это были уроженцы ее родной земли, Йа-Кеведа. Харбрант — вольный город. Маленькое, политически слабое государство, владеющее небольшой территорией, но открывшее свои причалы всем идущим мимо кораблям. Здесь не спрашивали, какого ты роду-племени, и потому люди так и стекались сюда.

Значит, многие из тех, кого она видела, чужестранцы. Вон те одеяния из цельного куска ткани указывали, что обряженные в них мужчины или женщины прибыли из Ташикка, что далеко на западе. Длинные куртки, до самых лодыжек, но открытые спереди, как плащи… где же такое носят? Она редко видела столько паршунов сразу, как на здешних причалах, где они таскали на спинах грузы. Как и те, что принадлежали ее отцу, эти были коренастыми и крепкими, с мраморной кожей — отчасти серовато-белой или черной, отчасти темно-багровой. Пестрые рисунки не повторялись.

После шестимесячной погони за Ясной Холин из города в город девушка начала думать, что никогда не настигнет эту женщину. Может, принцесса ее избегала? Нет, не похоже… Шаллан просто не была достаточно важной, чтобы ее ждать. Светлость Ясна Холин — одна из самых влиятельных женщин в мире. И обладательница одной из самых дурных репутаций. Единственный член приверженного религии Дома, который открыто объявил о своих еретических воззрениях.

Шаллан пыталась справиться с растущей тревогой. Скорее всего, они обнаружат, что Ясна снова отправилась в путь. «Услада ветра» простоит у причала до утра, и Шаллан договорится о цене с капитаном — она получит хорошую скидку, ибо ее семья достаточно вложилась в морское предприятие Тозбека, — после чего он повезет ее в следующий порт.

Прошло уже несколько месяцев с того момента, когда Тозбек, предположительно, должен был с ней расстаться. Она ни разу не ощутила от него неприязни; честь и верность заставляли моряка все время соглашаться с ее просьбами. Однако терпение капитана не будет вечным, как и ее деньги. Она уже использовала больше половины сфер, что взяла с собой. Тозбек не бросит ее в незнакомом городе, разумеется, но вполне может с сожалением настоять, чтобы она вернулась с ним в Веденар.

— Капитан! — крикнул матрос, взбегая по трапу. На нем были только жилетка и просторные мешковатые штаны, и он сильно загорел, как все, кто работает на солнце. — Господин, никаких сообщений. Портовый клерк говорит, Ясна еще не уехала.

— Ха! — Тозбек повернулся к Шаллан. — Охота завершилась!

— Слава Вестникам, — тихо пробормотала девушка.

Капитан улыбнулся; белые брови казались потоками света, текущими из глаз.

— Должно быть, ваше прекрасное лицо даровало нам такой благоприятный ветер! Светлость Шаллан, вы зачаровали даже спренов ветра и привели нас сюда!

Шаллан зарумянилась, ибо ей в голову пришел не совсем приличный ответ.

— Ага! — воскликнул капитан, ткнув в ее сторону пальцем. — Вижу, юная госпожа, вы хотите что-то сказать — у вас это на лбу написано! Валяйте, говорите. Слова, знаете ли, созданы не для того, чтобы держать их внутри. Они твари свободные, и если окажутся взаперти, то могут испортить желудок.

— Но это неприлично! — запротестовала Шаллан. Тозбек расхохотался:

— Месяцы в пути, а вы все еще цепляетесь за приличия! Я же все время твержу, что мы моряки! Мы забыли о приличиях в тот миг, когда впервые ступили на борт корабля; нас уже ничто не исправит.

Девушка улыбнулась. Суровые воспитательницы и наставницы учили ее держать язык за зубами, — к несчастью, братья проявили куда большее упорство, поощряя к прямо противоположному. Шаллан привыкла развлекать их в отсутствие взрослых. Она с нежностью вспомнила о часах, проведенных в главном зале — у камина, в котором потрескивал огонь, — рядом с тремя младшими из четырех ее братьев, которые слушали, как она высмеивает очередного отцовского подхалима или странствующего ревнителя. Она часто передразнивала знакомых им людей.

Так в ней укрепилось то, что воспитательницы назвали «дерзкой жилкой». А моряки оказались еще большими ценителями остроумия, чем ее братья.

— Ну что ж, — сказала Шаллан капитану, краснея, но все-таки не желая молчать. — Я подумала вот о чем: вы сказали, что моя красота убедила ветра примчать нас в Харбрант вовремя. Но разве это не означает, что в нашем путешествии до этого именно нехватку моей красоты следует винить в том, что мы все время опаздывали?

— Ну… э-э-э…

— Выходит, на самом деле, — продолжила Шаллан, — вы сказали мне, что я была красивой ровно одну шестую часть пути.

— Чушь! Юная госпожа, вы похожи на рассвет, точно говорю!

— На рассвет? То есть, по-вашему, я вся красная… — она дернула себя за длинную рыжую прядь, — и люди частенько делаются ворчливыми, едва увидев меня?

Он рассмеялся, как и несколько оказавшихся поблизости матросов.

— Ну хорошо, вы похожи на цветок.

Шаллан скривилась:

— У меня аллергия на пыльцу.

Он вскинул бровь.

— Нет, в самом деле, — призналась она. — Я считаю цветы довольно милыми. Но если вы подарите мне букет, то скоро сделаетесь свидетелем настолько бурного приступа чихания, что придется искать на стенах слетевшие с меня веснушки.

— Что ж, даже если это правда, я все равно скажу, что вы красивы, как цветок.

— Если это так, значит все молодые люди моего возраста страдают от той же самой аллергии — ибо они держатся от меня на почтительном расстоянии. — Она поморщилась. — Ну вот, я же предупреждала, что это неприлично. Молодые женщины не должны вести себя столь несдержанно.

— О юная госпожа, — сказал капитан, небрежным жестом касаясь своей вязаной шапки, — нам с ребятами будет не хватать вашего острого язычка. Даже не знаю, что станем делать без вас.

— Скорее всего, плыть. А также есть, петь и смотреть на волны. Все то же самое, что и до сих пор, только теперь у вас будет намного больше времени, чтобы заниматься своими делами, не натыкаясь на девчонку, которая сидит на палубе, рисует и что-то бормочет себе под нос. Но я благодарю вас, капитан, за прекрасное путешествие… хоть оно и оказалось непомерно долгим.

Он признательно снял перед ней шапку.

Шаллан усмехнулась — она не ожидала той внутренней свободы, что пришла вместе с одиночеством. Братья боялись за нее. Они считали ее робкой, потому что девушка не любила спорить и в больших компаниях, как правило, молчала. Возможно, она и впрямь робкая… Ее пугало то, что она находилась так далеко от Йа-Кеведа. Но одновременно это было прекрасно. Она заполнила три блокнота изображениями увиденных существ и людей, и, хотя ее постоянно, словно облаком, окутывала тревога за финансовое положение Дома, неприятные чувства уравновешивались истинным наслаждением от происходящего.

Тозбек отдавал указания по поводу стоянки корабля в порту. Он был хорошим человеком. А вот его комплиментам Шаллан не верила. Капитан хотел продемонстрировать симпатию, но перестарался. Она была бледнокожей, а знаком истинной красоты считался алетийский загар, и, несмотря на то что глаза у нее светло-голубые, нечистая семейная кровь проявила себя в темно-рыжих волосах с золотистым отблеском. Ни единой приличной черной пряди. Когда она повзрослела, веснушки побледнели — хвала Вестникам! — но по-прежнему усеивали щеки и нос.

— Юная госпожа, — обратился к ней капитан, посовещавшись со своими людьми, — все говорит о том, что светлость Ясна находится в Конклаве.

— О, это же в Паланеуме?

— Да-да. И король живет там же. Это в каком-то смысле центр города. Только вот он наверху. — Тозбек почесал подбородок. — Ну, так или иначе, светлость Ясна Холин — сестра короля; в Харбранте она просто не может остановиться где-то в другом месте. Ялб покажет вам дорогу. Багаж подвезем попозже.

— Капитан, от души вас благодарю, — сказала она. — Шайлор мкабат нур.

«Благополучно принесли нас ветра». Благодарственная фраза на тайленском.

Шкипер широко улыбнулся:

— Мкай баде фортенфис!

Шаллан понятия не имела, что это значит. Ее тайленский был хорош, когда она читала, но с восприятием на слух все обстояло совсем иначе. Девушка улыбнулась Тозбеку и, похоже, попала в точку, потому что он рассмеялся и махнул одному из своих матросов.

— Мы будем ждать у причала два дня, — предупредил капитан. — Завтра будет Великая буря, так что мы все равно не сможем уйти. Если ваше дело со светлостью Ясной обернется не так, как вы надеетесь, мы отвезем вас обратно в Йа-Кевед.

— И снова благодарю.

— Юная госпожа, это пустяк. Мы бы в любом случае именно так и поступили. Мы можем брать товар где угодно. Кроме того, вы подарили мне такой похожий портрет моей милой жены, ну прям вылитая она. Я повешу его в каюте.

Он направился к Ялбу, чтобы дать указания. Шаллан ждала, положив рисовальные принадлежности обратно в кожаную сумку. Ялб. Ей, веденке, произнести подобное имя было трудновато. Почему тайленцы, смешивая буквы, так часто забывали о гласных?

Ялб махнул ей. Она шагнула вперед.

— Будьте осторожны, барышня, — предупредил капитан, когда она проходила мимо. — Даже в безопасном городе вроде Харбранта хватает неприятностей. Не теряйте голову!

— Да уж, пусть остается на плечах, — ответила Шаллан, осторожно ступая на трап. — Сомневаюсь, что кто-то вернет мне потерю, если таковая и впрямь случится.

Тозбек рассмеялся, помахал ей на прощание, пока она шла, держась за перила. Как все воринки, Шаллан одевалась так, чтобы левая рука, защищенная, была скрыта, а правая, свободная, видна. Темноглазые простолюдинки носили на левой руке перчатку, но дама ее положения обязана демонстрировать бо́льшую скромность, которая выражалась в длинной манжете левого рукава, застегнутой на пуговицы.

Платье Шаллан облегало грудь, плечи и талию, а ниже расширялось — обычный воринский покрой. Сшито из синего шелка с рядами пуговиц из панцирей чулла по бокам; девушка несла свою сумку, прижимая к груди защищенной рукой, а свободной держалась за перила.

Сойдя с трапа, она погрузилась в яростную суматоху порта, где туда-сюда носились гонцы, а женщины в красных жакетах вписывали грузы в бухгалтерские книги. Харбрант являлся воринским королевством, как Алеткар и как родной Шаллан Йа-Кевед. Здешние жители не были язычниками, и письмо считалось женским искусством; мужчины изучали только глифы, предоставляя буквы и чтение женам и сестрам.

Капитан Тозбек умел читать — Шаллан в этом не сомневалась, хоть и не спрашивала напрямую. Она видела его с книгами; ей это было неприятно. Мужчинам не полагалось уметь читать. По крайней мере, если они не были ревнителями.

— Желаете прокатиться? — спросил Ялб с таким сильным тайленским акцентом, что она едва различала слова.

— Да, пожалуйста.

Он кивнул и куда-то умчался, оставив Шаллан на причале. Вокруг суетились паршуны, которые усердно перетаскивали деревянные ящики с одного причала на другой. Паршуны тупые, но из них получаются отличные работники. Молчаливые и исполнительные. Ее отцу они нравились больше обычных рабов.

Неужели алети и впрямь сражались на Расколотых равнинах с паршунами? Шаллан это казалось таким странным. Паршуны не дерутся. Они покорные и почти немые. Конечно, если верить слухам, те, что с Расколотых равнин, — их называли паршенди — физически отличались от обычных паршунов. Они сильнее, выше, смышленее. Возможно, на самом деле вообще не паршуны, а какие-то их очень дальние сородичи.

К собственному удивлению, Шаллан заметила в порту представителей местной фауны. Несколько небесных угрей извивались в воздухе в поисках крыс или рыб. Маленькие крабы прятались в щелях между досками причала, а к толстым деревянным опорам прицепилась гроздь скрепунов. На улице, уводившей прочь от причалов, среди теней копошилась юркая норка, высматривая, не уронил ли кто-нибудь что-то съедобное.

Шаллан не смогла удержаться — вытащила блокнот и начала набрасывать атакующего небесного угря. Неужто он не боится такого количества людей? Она держала альбом защищенной рукой, сквозь ткань сжимая пальцами верхнюю часть, и рисовала угольным карандашом. Не успела девушка закончить, как вернулся ее проводник с мужчиной, который тянул за собой любопытную конструкцию с двумя большими колесами и сиденьем под балдахином. Шаллан в нерешительности опустила свой блокнот для зарисовок. Она-то ожидала паланкин.

Человек, тянувший кресло на колесах, был невысоким и темнокожим, с широкой улыбкой и толстыми губами. Он жестом предложил Шаллан садиться, что девушка и сделала со скромным изяществом, которое в ней воспитали наставницы. Возница задал ей вопрос на незнакомом резком и отрывистом языке.

— Что он хочет? — спросила она у Ялба.

— Спрашивает, желает ли госпожа проехать длинной дорогой или короткой. — Ялб почесал голову. — Не уверен, что понимаю, в чем разница.

— Наверное, в том, что одна из них длиннее, — предположила Шаллан.

— О, да вы и впрямь умница.

Ялб что-то сказал вознице на том же резком языке, и человек ответил.

— Длинная дорога позволяет как следует рассмотреть город, — перевел Ялб. — Короткая ведет прямиком к Конклаву. Глядеть там особо не на что, по его словам. Думаю, он понял, что вы здесь впервые.

— Я так сильно выделяюсь? — Шаллан покраснела.

— Э-э-э, нет, светлость, конечно нет.

— То есть я столь же заметна, как бородавка на носу королевы.

Ялб рассмеялся:

— Боюсь, что да. Но по-моему, нельзя попасть куда-то во второй раз, не побывав там впервые. Всем иногда приходится быть в центре внимания, так что лучше уж выделяться так мило, как вы!

Ей пришлось привыкнуть к легкому флирту со стороны моряков. Матросы никогда не были слишком уж прямолинейны, и она подозревала, что жена Тозбека строго поговорила с ними, когда заметила, как Шаллан краснеет. В доме ее отца слуги — даже полноправные граждане — боялись лишний раз открывать рот.

Возница все еще ждал ответа.

— Короткой дорогой, пожалуйста.

На самом деле ей хотелось проехаться живописным путем. Она наконец-то в настоящем городе — и отправляется прямой дорогой? Но ее светлость Ясна слишком неуловима, словно дикий певунчик. Лучше уж поспешить.

Главная улица шла то вверх, то вниз, так что даже короткая дорога позволила Шаллан многое увидеть. От неимоверного количества странных людей, видов и звенящих колокольчиков голова шла кругом. Девушка откинулась на спинку сиденья и смотрела во все глаза. Дома отличались по цвету, и это явно неспроста. Лавки, где продавали одинаковый товар, красили в одинаковые цвета: в фиолетовый — для одежды, в зеленый — для еды. Жилые дома тоже подчинялись некой закономерности, которую Шаллан не могла понять. Цвета были мягкими, вымытыми, приглушенными.

Ялб шагал рядом с ее повозкой, и возница заговорил, обращаясь к ней. Ялб переводил, держа руки в карманах жилета:

— Он говорит, этот город особенный из-за лейта.

Шаллан кивнула. Многие города строились в лейтах — местах, защищенных от Великих бурь скалами.

— Харбрант — один из самых защищенных больших городов в мире, — продолжил переводить Ялб, — и колокола это символизируют. Говорят, их впервые начали использовать, чтобы предупреждать о наступлении Великой бури, поскольку на предвещающий ее слабый ветерок люди не всегда обращали внимание. — Ялб помедлил. — Ваша светлость, он болтает, потому что хочет получить большие чаевые. Я слышал эту историю, но считаю ее полной чушью. Если ветер дует так сильно, что колокол шевелится, люди его и сами заметят. И вообще, разве трудно заприметить, что на голову льет как из ведра?

Шаллан улыбнулась:

— Ничего, пусть продолжает.

Возница опять затарахтел — что же это за язык такой? Шаллан слушала перевод Ялба, поглощала виды, звуки и, к несчастью, запахи. Она с детства привыкла к свежему запаху чистой мебели и аромату плоскохлеба в кухонной печи. Океанское путешествие приучило ее к запаху соли и морского воздуха.

В том, что ее нос ощущал здесь, не было ничего чистого. Каждый из переулков вонял на свой неповторимый лад. Зловоние перемежалось пряными ароматами еды, которую продавали уличные торговцы, и смесь получалась еще более тошнотворной. К счастью, возница переместился в центр улицы, и запахи ослабли, но теперь путники продвигались медленнее, поскольку приходилось лавировать в потоке. Она пялилась на местную публику. Мужчины в перчатках, с кожей голубоватого оттенка, явно из Натанатана. Но откуда вон те высокие, статные люди в черных одеждах? А мужчины, у которых бороды заплетены в такие жгуты, что смахивают на палки?

Звуки напомнили Шаллан концерты, которые устраивали возле ее дома дикие певунчики, — только здесь они были разнообразнее и громче. Сотни голосов обращались друг к другу, мешались с хлопаньем дверей, скрипом колес по камню, случайными криками небесных угрей. Где-то на заднем плане пели вездесущие колокольчики, и пение становилось громче, когда дул ветер. Колокольчики виднелись в окнах лавок, свисали со стропил. На каждом фонаре под самой лампой висел колокольчик, и на ее телеге имелся один — серебряный, в верхней части балдахина. На полпути к вершине принялись звонить колокольчики в часах, и от их разноголосого хора по улице словно прокатилась гудящая и звенящая волна.

Толпа поредела, когда они преодолели три четверти пути. Наконец возница остановился возле массивного здания в самой высокой части города. Выкрашенное в белый цвет, оно было скорее вырезано в поверхности скалы, чем построено из кирпичей или глины. Колонны на фасаде вырастали из камня без намека на стыки, а задняя часть здания плавно сливалась со скалой. Люди беспрестанно входили и выходили. Сновали, сжимая принадлежности для письма, светлоглазые женщины в таких же платьях, как и на Шаллан, с длинными левыми рукавами с манжетами. Прохаживались мужчины в воринских куртках, похожих на мундиры, — до колен, с двумя рядами пуговиц на груди и жестким воротничком, охватывавшим шею, — и узких брюках, у многих были мечи.

Возница остановился и что-то сказал Ялбу. Матрос начал с ним спорить, уперев руки в боки. Шаллан улыбнулась при виде его сурового выражения лица и моргнула, закрепляя сцену в памяти, чтобы позже нарисовать.

— Он предлагает поделиться, если я позволю ему завысить цену поездки, — пояснил Ялб, качая головой и помогая Шаллан выбраться из повозки.

Она вышла и бросила взгляд на возницу. Тот пожал плечами и улыбнулся, как ребенок, которого застигли ворующим сладости.

Девушка прижала сумку к груди, а свободной рукой поискала внутри кошелек:

— Сколько, по-твоему, я должна ему заплатить?

— Двух светосколков будет более чем достаточно. Я бы дал один. Ворюга собирался просить пять!

До этого путешествия она не использовала деньги, а просто восхищалась красотой сфер. Каждая состояла из стеклянного шарика чуть крупнее ногтя большого пальца и куда меньшего по размеру самосвета в центре. Самосветы впитывали буресвет, и от этого сферы начинали сиять. Когда Шаллан открыла кошелек, на ее лицо упали рубиновые, изумрудные, бриллиантовые и сапфировые блики. Она выловила три бриллиантовых светосколка — самых маленьких по достоинству. Изумруды были наиболее ценными, потому что духозаклинатели могли использовать их, чтобы создавать еду.

Стеклянная часть у большинства сфер была одинаковой; размер самосвета в центре определял их ценность. В каждом из трех светосколков, например, заключался всего лишь малюсенький бриллиантик. Этого хватало, чтобы лучиться буресветом, намного хуже лампы, но все-таки заметно. Огнемарка — средняя по ценности сфера — была чуть бледнее свечи и равнялась пяти светосколкам.

Шаллан взяла с собой только заряженные сферы, потому что слышала, будто пустые считаются подозрительными, и иногда даже требовался ростовщик, чтобы подтвердить подлинность самосветов. Она хранила самые ценные сферы в защищенном кошеле — он был пристегнут к ее левому рукаву изнутри.

Она вручила три светосколка Ялбу, который склонил голову набок. Шаллан кивнула на возницу, краснея и понимая, что невольно использовала парня в качестве старшего слуги и посредника. Неужели он обиделся?

Матрос захохотал и приосанился, будто и впрямь подражал старшему слуге, а потом выдал вознице деньги с насмешливо-суровым выражением лица. Возница тоже рассмеялся, улыбнулся Шаллан и покатил свою телегу прочь.

— Это тебе, — сказала Шаллан, доставая рубиновую марку и протягивая ее Ялбу.

— Светлость, это слишком много!

— Это благодарность лишь отчасти, — объяснила она, — я хочу заплатить, чтобы ты побыл тут пару часов и подождал — вдруг я вернусь.

— Ждать пару часов за огнемарку? Так ведь это жалованье за неделю в море!

— Значит, я могу быть уверена, что ты не исчезнешь.

— Буду стоять прямо тут! — Ялб отвесил ей на удивление правильный изысканный поклон.

Шаллан глубоко вздохнула и направилась вверх по ступеням, к внушительному входу в Конклав. Резьба на камне выглядела потрясающе — художница в девушке желала задержаться и изучить узоры, но Шаллан не смела. Войти в большое здание было все равно что оказаться проглоченным. Стены холла украшали ряды буресветных ламп, излучавших белое сияние. Внутри их, скорее всего, были бриллиантовые броумы; в большинстве богатых домов для освещения применялся буресвет. Броум — сфера наибольшей ценности — равнялся нескольким свечам.

Лампы горели ровно и мягко, освещая множество прислужников, письмоводительниц и светлоглазых, что двигались по широкому коридору. Здание, похоже, представляло собой один широкий, высокий и длинный туннель, пробитый в скале. По бокам находились большие салоны, вспомогательные коридоры убегали в стороны от центрального «бульвара». Здесь девушка почувствовала себя намного уверенней, чем снаружи. Это место с суетливыми слугами, светлордами и светледи невысокого ранга казалось знакомым.

Шаллан подняла руку в призывном жесте, и довольно быстро старший слуга в безупречно белой рубашке и черных брюках поспешил к ней.

— Светлость, что вам угодно? — спросил он по-веденски, видимо обратив внимание на цвет ее волос.

— Я ищу Ясну Холин, — сказала Шаллан. — Мне говорили, она где-то здесь.

Старший слуга чопорно поклонился. Большинство старших слуг гордились своим сравнительно высоким положениям, и Ялб совсем недавно высмеивал именно эту особенность.

— Ждите меня, светлость.

Он, вероятно, был второго нана — темноглазый гражданин очень высокого ранга. В воринизме Призвание — дело, которому человек посвящал свою жизнь, — обладало необыкновенной важностью. Избрать уважаемую профессию и усердно трудиться, совершенствуя свои умения, — таков был лучший способ обеспечить себе хорошее посмертие. Как правило, именно Призвание определяло, прихожанином какой обители являлся человек.

Шаллан скрестила руки на груди и стала ждать. Она уже давно размышляла о собственном Призвании. Искусство казалось очевидным выбором, и она действительно очень любила рисовать. Но ее привлекало не рисование как таковое, на самом деле девушка любила изучать, наблюдать и задавать вопросы. Почему небесные угри не боятся людей? Чем питаются скрепуны? Почему крысиные стаи в одной местности благоденствуют, а в другой — нет? Она избрала своим Призванием естественную историю.

Шаллан хотела стать ученой — получить настоящее образование, проводить время за углубленными изысканиями и опытами. Может, потому она и предложила этот дерзкий план, согласно которому именно ей пришлось отправиться на поиски Ясны, чтобы поступить в ученицы? Однако нельзя отвлекаться. Стать ученицей Ясны — лишь первая часть плана.

Раздумывая об этом, Шаллан неспешно приблизилась к колонне и свободной рукой ощупала полированный камень. Как почти все в Рошаре — исключая некоторые прибрежные регионы, — Харбрант стоял на огромной глыбе необработанного камня. Здания располагались на ней, а это — частично внутри. Колонна показалась Шаллан гранитной, но в геологии она разбиралась слабовато.

Пол покрывали длинные ковры рыжевато-оранжевого цвета. Материал был плотный, предназначенный для того, чтобы выглядеть роскошно и при этом не истираться от множества ног. Широкий прямоугольный холл казался старинным. В одной книге она как-то вычитала, что Харбрант был основан еще в темные дни, за много лет до последнего Опустошения. Значит, он и впрямь древний. Ему тысячи лет, и создан он до ужасов Иерократии и даже задолго до Отступничества. В те времена, когда, как говорят, по миру шествовали Приносящие пустоту с каменными телами.

— Светлость? — раздалось поблизости.

Шаллан повернулась и увидела, что слуга возвратился.

— Сюда, светлость.

Девушка кивнула слуге, и он быстро провел ее по забитому людьми коридору. Она подумала о том, какой следует предстать перед Ясной. Это легендарная женщина. Даже Шаллан у себя в отдаленном поместье в Йа-Кеведе слышала о том, какая у короля алети ревнительная сестра-еретичка. Ясне было всего лишь тридцать четыре, но многие считали, что она могла бы уже получить высшее ученое звание, если бы не открытое порицание религии. Говоря точнее, принцесса осуждала ордена — разнообразные религиозные конгрегации, к которым присоединялись истинно верующие воринцы. Неуместные остроты не помогут Шаллан. Ей следует вести себя прилично. Ученичество у женщины с такой репутацией — лучший способ познать женские искусства: музыку, рисование, письмо и науки. Это во многом походило на учебу, которая ждала юношу в личной гвардии какого-нибудь уважаемого светлорда.

Все началось с того, что Шаллан сочинила петицию с просьбой об ученичестве, — это был отчаянный шаг, и она не ожидала, что Ясна согласится. Когда пришло письмо, которое приказывало Шаллан явиться в Думадари через две недели, девушка была потрясена. С той поры она и гналась за принцессой.

Ясна — еретичка. Не попросит ли она, чтобы Шаллан отреклась от своей веры? Вряд ли такое получится. Воринские писания о Славах и Призваниях были для нее одной из немногочисленных отдушин в те сложные дни, когда с отцом все становилось по-настоящему ужасно.

Они свернули в узкий коридор, удаляясь от главного зала. Наконец старший слуга замер перед поворотом и жестом предложил Шаллан идти дальше самой. Откуда-то справа доносились голоса.

Девушка медлила. Иногда она спрашивала себя, как все могло зайти так далеко. Она тихая, скромная, младшая из пяти детей и единственная девочка. Всю жизнь ее оберегали и защищали. И теперь судьба всего Дома зависит от нее.

Отец мертв, и жизненно необходимо хранить это в секрете.

Девушка не любила вспоминать о том дне — она почти стерла его из памяти, приучила себя думать о другом. Но последствия смерти отца нельзя было игнорировать. Он оставил множество обещаний — сделки и взятки, а также взятки, замаскированные под сделки. Дом Давар задолжал внушительные суммы огромному количеству людей, и без отца, который мог унять кредиторов, те вскоре перейдут к решительным действиям.

Никто им не поможет. Ее семью, во многом из-за отца, ненавидят даже союзники. Великий князь Валам — светлорд, которому присягнул Дом Давар, — занемог и больше не защищал их, как раньше. Когда станет известно, что светлорд Давар умер, а семья не может платить по долгам, — это будет концом Дома. Их поглотит и покорит какое-нибудь другое семейство.

В качестве наказания из них выжмут последние соки… а раздраженные кредиторы вполне могут подослать убийц. Только у Шаллан есть шанс это предотвратить, и первый шаг следовало сделать при помощи Ясны Холин.

Шаллан глубоко вздохнула и завернула за угол.

— Почему ты не плачешь? — спросила девушка-спрен.

Каладин сидел в углу клетки, прислонившись спиной к решетке и опустив взгляд. Доски пола перед ним были расщеплены, словно кто-то пытался выломать их, орудуя одними ногтями. Расцарапанная часть была темной там, где сухое серое дерево впитало кровь. Бесполезная, бредовая попытка побега.

Фургон продолжал катиться. Каждый день одно и то же. Утром у него все тело ныло и болело от беспокойной ночи, проведенной без тюфяка или одеяла. Рабов из каждого фургона выпускали по очереди, и они ковыляли с кандалами на ногах, чтобы размяться и облегчиться. Потом их запихивали обратно, давали утреннюю порцию баланды, и караван катился до полуденной баланды. Снова в путь. Вечерняя баланда, а потом ковш воды, и спать.

Воспаленное клеймо «шаш» на лбу Каладина все еще сочилось кровью. По крайней мере, крыша клетки давала укрытие от солнца.

Спрен ветра обратилась в туман и теперь летала, будто облачко. Она приблизилась к Каладину, от движения в передней части облачка обрисовалось ее лицо — как будто туман сдуло и показалось что-то более плотное, спрятанное за ним. Легкая, женственная, с узким личиком. Такие любознательные глаза. Он не встречал спренов, подобных ей.

— Остальные плачут по ночам, — пояснила она. — Но не ты.

— Толку от слез? — Парень прислонил голову к прутьям клетки. — Что они изменят?

— Не знаю. А почему люди плачут?

Он улыбнулся и закрыл глаза:

— Спроси Всемогущего, почему люди плачут, маленький спрен. Не меня.

Во влажном воздухе восточного лета лоб покрылся каплями пота, и рану щипало, когда они в нее попадали. Следовало надеяться, что вскоре их ожидали несколько недель весны. Погода и сезоны были непредсказуемы. Обычно каждый длился несколько недель, но сколько именно — никто не может сказать заранее.

Фургон продвигался вперед. Через некоторое время Каладин почувствовал на лице солнечный свет. Открыл глаза. Солнце почти в зените. Значит, два или три часа пополудни. А где же обеденная баланда? Каладин встал, держась одной рукой за стальные прутья. Он не видел Твлаква, который правил передним фургоном, только плосколицего Блата в фургоне позади. Наемник был в грязной рубашке со шнуровкой и широкополой шляпе, защищавшей от солнца; копье и дубина лежали рядом с ним на козлах фургона. Он, как и Твлакв, не носил меча — сказывалось влияние алети.

Трава продолжала расступаться перед фургонами, исчезая спереди и осторожно показываясь после того, как они удалялись. Вокруг изредка появлялись странные кусты, незнакомые Каладину. У них были толстые стебли и черенки с острыми зелеными иголками. Когда фургоны подъезжали слишком близко, иголки втягивались в черенки, оставляя кривые червеподобные стволы с узловатыми ветками. Они усеивали холмистую местность, вздымаясь над покрытыми травой скалами, точно миниатюрные часовые.

Фургоны катились и катились, хотя полдень давно миновал.

«Почему мы не останавливаемся на обед?»

Передний фургон наконец-то встал. Два других резко затормозили, чуллы с красными панцирями начали беспокоиться, их усики заколыхались. У этих зверей, похожих на ящики, выпуклые твердые, как камень, раковины и толстые красные ноги, будто стволы. Каладин слыхал, что их клешни могут перекусить человеческую руку. Но чуллы покорные, особенно домашние, и он не слышал, чтобы кто-то из солдат получил от них больше несмелого тычка.

Блат и Тэг спустились со своих фургонов и подошли к Твлакву. Работорговец привстал на козлах, прикрывая глаза от яркого света и держа в другой руке лист бумаги. Последовал спор. Твлакв указывал в ту сторону, куда они ехали, а потом — на свою бумагу.

— Твлакв, заблудился? — позвал Каладин. — Может, тебе стоит помолиться Всемогущему, чтобы направил на путь истинный. Я слыхал, он питает к работорговцам особую любовь. Держит в Преисподней для вас отдельную комнатку.

Слева от Каладина один из рабов — длиннобородый, что говорил с ним несколько дней назад, — осторожно отодвинулся.

Твлакв помедлил и резко махнул наемникам, приказывая им умолкнуть. Потом этот грузный мужчина спрыгнул со своего фургона и подошел к Каладину.

— Ты, — сказал он, — дезертир. Армии алети странствуют по этим землям, воюют здесь. Ты знаешь эти места?

— Дай-ка мне карту, — предложил Каладин.

Твлакв поколебался, но так и сделал.

Каладин протянул руки сквозь прутья и схватил карту. Потом, не читая, порвал пополам. За несколько секунд он превратил ее в сотню кусочков на глазах у потрясенного работорговца.

Твлакв позвал наемников. Те подбежали, и Каладин бросил в них две пригоршни конфетти.

— Счастливого Среднепраздника, ублюдки, — сказал он, когда кусочки бумаги обсыпали Блата и Тэга. Повернулся, отошел к противоположной части клетки и уселся лицом к ним.

Твлакв утратил дар речи. Потом, побагровев, ткнул пальцем в Каладина и что-то прошипел наемникам. Блат шагнул к клетке, но вдруг передумал. Посмотрел на Твлаква, пожал плечами и пошел прочь. Твлакв повернулся к Тэгу, но другой наемник просто покачал головой и что-то тихонько проговорил.

Твлакву понадобилось несколько минут, чтобы унять ярость, после чего он обошел клетку и приблизился к Каладину. Когда работорговец заговорил, его голос оказался на удивление спокойным.

— Вижу, дезертир, ты умен. Сделал себя незаменимым. Прочие рабы не из этих краев, и сам я тут никогда не бывал. Ты можешь торговаться. Чего тебе надо? Я могу давать тебе больше еды каждый день, если станешь себя хорошо вести.

— Хочешь, чтобы я руководил караваном?

— Я буду следовать твоим указаниям.

— Хорошо. Сначала разыщи высокую скалу.

— Чтобы осмотреться?

— Нет, чтобы я тебя с нее скинул.

Твлакв раздраженно поправил шапочку, отбросил с лица длинную белую бровь:

— Ты меня ненавидишь. Это хорошо. Ненависть делает тебя сильным, и я смогу просить у покупателя больше денег. Но ты не сможешь мне отомстить, если я не доставлю тебя на рынок. Я не позволю тебе сбежать. Но может, кто-то другой позволит. В твоих интересах, чтобы тебя продали, понимаешь?

— Мне не нужна месть.

Спрен ветра вернулась — она на некоторое время отвлеклась, изучая странные кусты. Теперь же принялась прохаживаться вокруг лица Твлаква, разглядывая его. Он явно ее не замечал.

Работорговец нахмурился:

— Не нужна?

— От нее никакого толку, — объяснил Каладин. — Я выучил этот урок давным-давно.

— Давным-давно? Дезертир, да тебе и восемнадцати не исполнилось.

Почти угадал. Каладину было девятнадцать. Неужели прошло четыре года со дня его вступления в армию Амарама? Казалось, он постарел лет на десять.

— Ты молод, — продолжил Твлакв. — И еще можешь изменить судьбу. Кое-кому удавалось избавиться от рабской участи — ведь можно выплатить свою цену, понимаешь? Или убедить кого-то из хозяев, чтобы тебе дали свободу. Ты можешь снова стать свободным человеком. Это не так уж невероятно.

Каладин фыркнул:

— Я никогда не избавлюсь от этих отметин. Ты ведь знаешь, что я пытался — безуспешно — сбежать десять раз. Не только глифы на моем лбу заставляют твоих наемников тревожиться.

— Прошлые неудачи не означают, что в будущем у тебя не будет шансов.

— Мне конец. И наплевать. — Он пристально смотрел на работорговца. — Кроме того, ты же не веришь на самом деле в то, что говоришь. Человек вроде тебя не сможет спать по ночам, зная, что проданные им рабы окажутся на свободе и однажды разыщут его.

Твлакв рассмеялся:

— Да, дезертир. Возможно, ты прав. Или, возможно, я просто думаю, что если ты освободишься, то пустишься на поиски того первого человека, который продал тебя в рабство, а? Как там его… великий лорд Амарам? Его смерть будет мне предупреждением, и я успею сбежать.

Откуда он узнал? Где услышал про Амарама? «Я его найду, — подумал Каладин. — Я голыми руками его уничтожу. Я оторву ему башку, я…»

— Да, — согласился Твлакв, изучая лицо молодого раба. — Значит, ты был нечестен, когда сказал, что не жаждешь мести. Я вижу.

— Откуда ты знаешь про Амарама? — Каладин нахмурился. — Меня с той поры полдюжины раз продавали.

— Люди говорят. Работорговцы любят потрепаться. Нам приходится дружить, видишь ли, потому что остальные нас не выносят.

— Тогда ты знаешь, что я получил это клеймо не за дезертирство?

— О, но ведь мне следует притворяться, что все так и есть, понимаешь? Тех, кто виновен в серьезных преступлениях, трудновато продать. С этим «шаш»-глифом на твоем лбу мне придется постараться, чтобы выручить за тебя хорошие деньги. Если я не сумею тебя продать, тогда… поверь мне, ты не захочешь этого. И потому нам обоим придется сыграть в игру. Я скажу, что ты дезертир. А ты ничего не скажешь. По-моему, игра простая.

— Это незаконно.

— Мы не в Алеткаре, и потому о законе речь не идет. К тому же дезертирство — официальная причина твоего рабского положения. Скажи, что все было иначе, — и ничего не добьешься, кроме репутации лжеца.

— И головной боли для тебя.

— Но ты же сказал, что не хочешь мне мстить.

— Я могу захотеть.

Твлакв рассмеялся:

— О, если ты до сих пор не захотел, то вряд ли это произойдет! Кроме того, ты ведь угрожал сбросить меня со скалы? Так что, думаю, ты уже хочешь. Но теперь нам следует разобраться в том, что делать дальше. Моя карта скоропостижно скончалась, видишь ли.

Каладин поколебался, потом вздохнул.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я тоже здесь впервые.

Твлакв нахмурился. Наклонился ближе к клетке, изучая парня, хоть и все равно с безопасного расстояния. Миг спустя покачал головой:

— Похоже, это правда. Какая жалость. Что ж, доверюсь собственной памяти. Карта все равно была негодная. Я почти рад, что ты ее порвал, потому что чуть было не сделал это сам. Если мне случится разыскать какие-нибудь портреты бывших жен, я позабочусь о том, чтобы они попали тебе в руки, и твой особый талант пойдет мне на пользу.

Твлакв ушел.

Каладин проводил его взглядом и выругался вполголоса.

— Что такое? — спросила спрен ветра, подойдя к нему и склонив голову набок.

— Он мне почти понравился. — Каладин опять уткнулся лбом в прутья.

— Но… после того, что он сделал…

Парень пожал плечами:

— Я не говорил, что Твлакв не ублюдок. Просто он ублюдок, который может нравиться. — Он помолчал, потом скривился. — Самый отвратительный тип. Убьешь такого — и тебя будут мучить угрызения совести.

Шаллан не ожидала, что Ясна Холин окажется красавицей. Такую величественную, зрелую красоту можно встретить на портрете какой-нибудь знаменитой ученой прошлых лет. Шаллан поняла, что наивно предполагала увидеть безобразную старую деву, вроде тех суровых матрон, что обучали ее все эти годы. Как же еще могла выглядеть еретичка сильно за тридцать, все еще незамужняя?

Ясна оказалась совсем другой — высокой и стройной, с гладкой кожей, узкими черными бровями и густыми волосами цвета темного оникса. Часть волос была забрана вверх и завернута вокруг маленького золотого украшения в форме свитка, которое удерживалось при помощи двух длинных шпилек. Остальные волосы ниспадали тугими локонами принцессе на плечи. Если же вынуть все шпильки, то, вероятно, волосы окажутся той же длины, что у Шаллан, — ниже середины спины.

Лицо у нее было почти квадратное, глаза — бледно-фиолетовые. Она слушала мужчину в одеянии харбрантских королевских цветов — рыжевато-оранжевого и белого. Светлость Холин была на несколько пальцев выше этого человека… похоже, слухи о росте алети ничуть не преувеличены. Ясна бросила взгляд на Шаллан, отмечая ее присутствие, и вернулась к беседе.

Буреотец! Эта женщина выглядела именно так, как полагалось сестре короля. Сдержанная, величавая, в безупречном сине-серебристом наряде. Как и платье Шаллан, одеяние Ясны застегивалось по бокам, и у него имелся высокий воротник, хотя грудь принцессы куда полнее. От талии вниз юбки расширялись и падали на пол широкой волной. Рукава длинные, и левый застегивался, пряча защищенную руку.

На свободной руке виднелось необычное украшение: два кольца и браслет, соединенные цепями, что удерживали треугольную фигурку из самосветов на тыльной стороне ладони. Духозаклинатель. Этим словом называли как людей, которые выполняли соответствующее действие, так и устройство, благодаря которому оно выполнялось, — фабриаль.

Шаллан старалась получше рассмотреть большие мерцающие самосветы. Ее сердце начало биться чуть быстрей. Духозаклинатель выглядел в точности как тот, что они с братьями нашли во внутреннем кармане отцовского сюртука.

Ясна и человек в оранжево-белом одеянии направились в сторону Шаллан, продолжая разговаривать. Как поведет себя Ясна теперь, когда возможная будущая ученица наконец-то настигла ее? Рассердится из-за опоздания? Шаллан нельзя было ни в чем обвинить, но людям свойственно думать, что тот, кто ниже их по статусу, способен на неразумные поступки.

Как и величественную пещеру, в которой она уже побывала, это помещение вырезали в скале, но оно было обставлено куда богаче. С потолка свисали изысканные люстры, украшенные заряженными самосветами, в большинстве своем темно-фиолетовыми гранатами, которые относились к наименее ценным камням. Даже если так, все равно одно лишь количество ламп, излучавших фиолетовый свет, превращало люстру в маленькое состояние. Еще больше Шаллан поразили симметрия узоров и красота этих драгоценных подвесок, которые висели на каждой люстре.

Когда Ясна приблизилась, девушка смогла расслышать, что она говорит.

— …понимаете, что это повлечет за собой недовольство обителей? — сказала женщина на алетийском: он очень походил на родной веденский Шаллан, и ее еще в детстве обучили этому языку.

— Да, светлость, — ответил пожилой мужчина с редкой белой бородой и бледно-серыми глазами, чье открытое, доброе лицо казалось очень обеспокоенным. Его голову венчала плоская цилиндрическая шляпа той же оранжево-белой расцветки, что и роскошные одежды. Может, какой-нибудь королевский мажордом?

Нет. Самосветы на его пальцах, то, как он себя ведет, то, как светлоглазые прислужники подчиняются ему… «Буреотец! — подумала Шаллан. — Да ведь это наверняка сам король!» Не брат Ясны, Элокар, но король Харбранта. Таравангиан.

Девушка поспешно склонилась в сообразном поклоне, который принцесса заметила.

— Ваше величество, у ревнителей здесь большой авторитет, — спокойно проговорила еретичка.

— Как и у меня, — возразил король. — Ни о чем не волнуйтесь.

— Хорошо, — согласилась Ясна. — Ваши условия приняты. Отведите меня туда, и я посмотрю, что можно сделать. Если позволите, по пути я кое с кем поговорю.

Принцесса резко взмахнула рукой, приказывая Шаллан присоединиться к ним.

— Разумеется, светлость. — Правитель будто подчинился Ясне.

Харбрант — очень маленькое королевство — просто один-единственный город. А вот Алеткар — одно из самых сильных в мире. Принцесса алети, несомненно, превосходила харбрантского монарха в реальной власти, что бы там ни говорил протокол.

Шаллан поспешила следом за Ясной, которая чуть отстала от короля, обсуждавшего что-то со своими придворными.

— Светлость, — подала голос девушка, — я Шаллан Давар. Вы назначили мне встречу, но, к моему глубокому сожалению, я не застала вас в Думадари.

— Ты не виновата, — ответила Ясна, небрежно махнув рукой. — Ты и не могла успеть. Посылая то письмо, я даже не знала точно, куда отправлюсь после Думадари.

Принцесса не рассердилась; это хороший знак. Шаллан почувствовала, как ее волнение спадает.

— Я впечатлена твоей настойчивостью, дитя, — продолжила Ясна. — Честно говоря, не ожидала, что ты последуешь за мной так далеко. После Харбранта я собиралась перестать оставлять тебе записки, потому что предположила, что ты сдалась. Большинство сходят с дистанции.

Большинство? Выходит, это было что-то вроде испытания? И Шаллан его прошла?

— Да, безусловно, — задумчиво продолжила Ясна. — Возможно, я и впрямь разрешу тебе подать прошение об ученичестве у меня.

Шаллан от потрясения чуть не споткнулась. Подать прошение?! Разве она этого еще не сделала?

— Светлость, — осторожно начала соискательница, — я думала, что… ну, ваше письмо…

Принцесса устремила на нее пристальный взгляд:

— Я разрешила тебе со мной встретиться, юная госпожа Давар. Но не обещала, что возьму тебя в ученицы. Обучение и забота о подопечной — занятия, на которые у меня в данный момент нет ни терпения, ни времени. Но ты проделала долгий путь. Я приму твою просьбу во внимание. Однако пойми — у меня строгие требования.

Шаллан скрыла гримасу.

— Никаких истерик, — отметила Ясна. — Это хороший знак.

— Истерики, светлость? У светлоглазой?

— Знала бы ты, — сухо ответила Ясна. — Однако хороших манер недостаточно, чтобы получить это место. Насколько глубоки твои познания?

— Глубоки в одних областях, — призналась Шаллан и, помедлив, прибавила: — И прискорбно мелки в других.

— Понятно.

Король впереди них, похоже, торопился, но был достаточно стар, чтобы даже его быстрый шаг казался медленным для молодых женщин.

— Тогда давай разберемся, что к чему. Отвечай правдиво и не преувеличивай, потому что я быстро раскрою твое вранье. Изображать ложную скромность тоже не надо. Не терплю жеманниц.

— Да, светлость.

— Начнем с музыки. Как бы ты оценила свои способности?

— Светлость, у меня хороший слух, — честно сказала Шаллан. — Меня учили играть на цитре и на свирели, но пою я лучше, чем играю. Вряд ли сумею сравниться с маститыми певицами, которых вам доводилось слышать, и все же худшей меня не назовешь. Я знаю большинство исторических баллад наизусть.

— Спой мне куплет из «Песенки Адрин».

— Здесь?

— Дитя, я не люблю повторять.

Шаллан покраснела, но начала петь. Это было не лучшее ее выступление, но голос звучал чисто, и она не перепутала слова.

— Хорошо, — сказала Ясна, когда Шаллан остановилась, чтобы перевести дух. — Языки?

Девушка на миг замялась, не в силах отвлечься от яростных попыток вспомнить следующий куплет. Языки?..

— Я, как видите, знаю ваш родной алетийский. Сносно читаю на тайленском и хорошо говорю на азирском. Могу объясниться на селайском, но читать на нем не умею.

Принцесса никак это не прокомментировала. Соискательница занервничала.

— Письмо? — спросила Ясна.

— Я знаю все старшие, младшие и региональные глифы и могу их каллиграфически изобразить.

— Большинству детей это по силам.

— Охранные глифы, которые я рисую, знакомые считают довольно впечатляющими.

— Охранные глифы? — переспросила Ясна. — У меня были основания предполагать, что ты хочешь стать ученой, а не апологетом суеверной чепухи.

— Я вела дневник с юных лет, — продолжала Шаллан, — чтобы практиковаться в письме.

— Мои поздравления. Если мне понадобится кто-то, чтобы написать трактат о набивном пони или отчет об интересном камешке, найденном во время прогулки, я пошлю за тобой. Ты можешь предложить мне что-то, демонстрирующее твои истинные способности?

Шаллан покраснела:

— Со всем уважением, светлость, вы же получили мое письмо, и оно было достаточно убедительным, чтобы вы согласились на эту аудиенцию.

— Резонно. — Ясна кивнула. — Тебе понадобилось много времени, чтобы до этого дойти. Как у тебя с логикой и сопутствующими искусствами?

— Я изучила основы математики, — сказала Шаллан, все еще растерянная, — и часто помогала отцу с несложными расчетами. Я прочитала собрания сочинений Тормаса, Нашана, Ниали Справедливого и, конечно, Нохадона.

— Плачини?

Это еще кто?

— Нет.

— Габратин, Юстара, Маналин, Сьясикк, Шауки-дочери-Хасветы?

Шаллан съежилась от досады и снова покачала головой. Последнее имя было явно шиноварским. Неужели у шинцев вообще есть мастера логики? Ясна и впрямь ожидала, что ее вероятная ученица окажется знакома с такими малоизвестными текстами?..

— Понятно. Ну а с историей как?

История. Шаллан съежилась еще сильней:

— Я… это одна из тех областей, в которых я заметно отстаю, светлость. Отец так и не смог подыскать для меня подходящую наставницу. Я читала исторические книги, которые ему принадлежали…

— А именно?

— Полное издание «Тем» Барлеши Лхан в основном.

Ясна пренебрежительно махнула рукой:

— Это едва ли стоило писать. «Темы» в лучшем случае собрание сплетен об исторических событиях.

— Прошу прощения, светлость.

— Досадный пробел. История — самое важное из литературных малых искусств. Твои родители должны были уделить этой области особое внимание, если они рассчитывали отправить тебя учиться у историка вроде меня.

— Светлость, мои обстоятельства необычны.

— Юная госпожа Давар, невежество едва ли стоит считать необычным. Чем дольше я живу, тем больше понимаю, что оно представляет собой естественное состояние человеческого разума. Многие рьяно защищают его святость и ждут, что их усилия сочтут впечатляющими.

Шаллан снова покраснела. Она понимала, что обладает кучей недостатков, но запросы Ясны непомерны! Девушка молчала, продолжая идти рядом с высокой принцессой. Этот коридор когда-нибудь закончится? Она была так растеряна, что даже не смотрела на картины, мимо которых проходила. Они завернули за угол, углубляясь в толщу скалы.

— Что ж, перейдем к наукам, — недовольно проговорила Ясна. — Что ты можешь сказать о себе в этом смысле?

— У меня разумные познания в науках, каких можно ожидать от девушки моих лет, — произнесла Шаллан чуть жестче, чем хотела.

— И это значит?

— Я разбираюсь в географии, геологии, физике и химии. Углубленно изучала биологию, поскольку могла этим заниматься с позволительной степенью самостоятельности в имении моего отца. Но если вы думаете, что я способна не моргнув глазом решить головоломку Фабризана, то, скорее всего, будете разочарованы.

— Юная госпожа Давар, по-твоему, у меня нет права предъявлять к своим потенциальным ученицам разумные требования?

— Разумные? Ваши требования столь же разумны, как те, что предъявили Десяти Вестникам в День доказательств! Со всем уважением, светлость, вы ждете, что ваши вероятные ученицы уже будут мастерами наук. Возможно, в этом городе есть пара восьмидесятилетних ревнителей, которые соответствуют вашим запросам. Они могли бы попытаться занять этот пост, хотя из-за глухоты, скорее всего, не расслышали бы вопросы, чтобы на них ответить.

— Понятно, — протянула Ясна. — С родителями ты разговариваешь в такой же дерзкой манере?

Шаллан поморщилась. Время, проведенное среди моряков, весьма ослабило ее контроль над собственным языком. Неужели она преодолела весь этот путь лишь для того, чтобы оскорбить Ясну? Девушка подумала о своих беспомощных братьях, которые старательно изображали, что Дом в полном порядке. Неужели ей придется вернуться к ним с пустыми руками, безрассудно истратив такой шанс?

— Светлость, я с ними так не говорю. И с вами не должна была. Простите.

— Что ж, по крайней мере, тебе хватает смирения признать ошибку. И все же я разочарована. Как же твоя мать решила, что ты готова для ученичества?

— Светлость, моя мать умерла, когда я была совсем маленькой.

— И отец снова женился. На Мализе Гевельмар, если не ошибаюсь.

Шаллан потрясла ее осведомленность. Дом Давар очень древний, но по силе и значению весьма заурядный. То, что Ясна знала имя мачехи Шаллан, говорило о многом.

— Моя мачеха недавно скончалась. Она не посылала меня в ученичество к вам. Я взялась за это самостоятельно.

— Мои соболезнования. Возможно, тебе лучше быть с отцом, заниматься семейными делами и стать его отрадой, а не тратить мое время.

Мужчины впереди опять свернули. Ясна и Шаллан последовали за ними и оказались в боковом узком коридоре с узорчатым красно-желтым ковром на полу и зеркалами на стенах.

Шаллан повернулась к Ясне:

— Отец во мне не нуждается. — Что ж, так оно и есть на самом деле. — Но я нуждаюсь в вас, как и показало это собеседование. Если невежество так сильно вас раздражает, разве не будет правильным дать мне шанс от него избавиться?

— Ты не первая, госпожа Давар. Ты двенадцатая в этом году, кто просит меня об ученичестве.

«Двенадцатая? — подумала Шаллан. — За год?»

А она-то решила, что женщины держатся подальше от Ясны из-за ее враждебности к обителям…

Они достигли конца узкого коридора, завернули за угол и увидели, к вящему изумлению Шаллан, место, где огромный кусок скалы упал с потолка. С десяток прислужников стояли там, и лица у некоторых были обеспокоенные. Что же случилось?

Бо́льшую часть мусора явно успели убрать, хотя в потолке многозначительно зияла дыра. Сквозь нее не было видно неба; они все время шли вниз и, вероятно, находились глубоко под землей. Массивный камень выше человеческого роста заблокировал дверь в левой части коридора. Попасть в комнату не было никакой возможности. Шаллан показалось, что она слышит по ту сторону какие-то звуки. Король подошел к камню и попытался успокоить собравшихся, потом вытащил из кармана платок и вытер морщинистый лоб.

— Превратности проживания в доме, который вырезан прямо в скале, — пробормотала Ясна, приближаясь быстрым шагом. — Когда это случилось?

Похоже, принцессу не вызывали в город специально ради этого; король просто воспользовался ее появлением.

— Во время недавней Великой бури, светлость, — сказал Таравангиан. Он покачал головой, и его жидкие белые усы затряслись. — Дворцовые архитекторы, возможно, сумеют проделать дверь в комнату, но для этого нужно время, а следующий шторм случится всего через несколько дней. Кроме того, если мы начнем тут все ломать, потолок может снова обрушиться.

— Ваше величество, я полагала, Харбрант защищен от Великих бурь, — удивилась Шаллан, и Ясна бросила на нее быстрый взгляд.

— Город-то защищен, девушка, — проговорил король. — Но гора за нами принимает на себя всю силу удара. Иногда на той стороне случаются лавины, и весь горный массив содрогается. — Он посмотрел на потолок. — Обвалы очень редки, и мы считали, что эта часть достаточно безопасна, но…

— Но камень есть камень, — перебила его Ясна, — и нельзя определить, нет ли где-то под самой его поверхностью слабой жилы. — Она изучила монолит, упавший с потолка. — Это будет нелегко. Я, вероятно, потеряю очень ценный фокальный самосвет.

— Я… — начал король, снова вытирая лоб. — Если бы у нас был осколочный клинок…

Принцесса перебила его взмахом руки:

— Я не пыталась пересмотреть условия нашей сделки, ваше величество. Доступ в Паланеум того стоит. Вам следует послать кого-то за мокрыми тряпками. Пусть бо́льшая часть слуг перейдет в другой конец коридора. Вам я рекомендую сделать то же самое.

— Я останусь, — сказал король. Придворные, включая здоровяка в черной кожаной кирасе — видимо, капитана его личной гвардии, — тут же запротестовали. Король заставил всех умолкнуть взмахом морщинистой руки. — Я не стану прятаться как трус, когда моя внучка попала в ловушку.

Неудивительно, что он так расстроен. Ясна не стала спорить. Шаллан видела по лицу, что ее не очень-то беспокоит мысль о том, что король рискует жизнью. То же, по всей видимости, относилось и к самой Шаллан, потому что Ясна не приказала ей отойти. Подошли слуги с мокрыми кусками материи и раздали всем. Принцесса отказалась. Король и его гвардейцы прижали ткань к лицу, прикрывая рот и нос.

Девушка взяла свой кусок. Зачем он нужен? Пара слуг передали несколько мокрых тряпок через щель между скалой и стеной тем, кто был заперт внутри. Потом все слуги поспешили отойти подальше.

Ясна осматривала и ощупывала валун.

— Юная госпожа Давар, — сказала она, — какой метод вы бы применили, чтобы рассчитать массу этого камня?

Шаллан моргнула:

— Ну, думаю, я бы спросила его величество. Его архитекторы, скорее всего, это уже сделали.

Ясна склонила голову набок:

— Элегантный ответ. Верно, ваше величество?

— Да, светлость Холин, — подтвердил король. — Он весит примерно пятнадцать тысяч кавалей.

Ясна посмотрела на Шаллан:

— Удачный ход, юная госпожа Давар. Ученый должен знать, что не следует тратить время на поиски уже известных сведений. Это урок, о котором я иной раз забываю.

Девушка воспрянула духом, услышав это. Она ведь уже заподозрила, что Ясна скупа на похвалы. Означало ли это, что принцесса все еще раздумывает над вопросом о ее ученичестве?

Ясна подняла свободную руку, на которой блестел фабриаль. Сердце Шаллан забилось быстрее. Она еще не видела душезаклятия собственными глазами. Ревнители использовали свои фабриали тайком, и она даже не знала, что отец обладает одним, пока они его не нашли. Конечно, тот не работал. Такова была одна из основных причин того, что Шаллан здесь.

Самосветы в духозаклинателе Ясны были громадными, из самых больших, что когда-нибудь видела Шаллан, и каждый стоил много сфер. Один — дымчатый кварц, безупречно черный и блестящий. Второй — бриллиант. Третий оказался рубином. Всем трем гранильщик — граненый камень удерживал больше буресвета — придал удлиненную форму.

Ясна закрыла глаза и прижала руку к упавшему валуну. Подняла голову, медленно втянула воздух. Два камня на тыльной стороне ее ладони начали светиться ярче прежнего; дымчатый кварц так засиял, что на него трудно было смотреть.

Шаллан затаила дыхание. Она осмелилась только моргнуть, запечатлевая сцену в памяти. На одно долгое, растянутое мгновение все замерло.

А потом прозвучал низкий гул — будто где-то вдалеке несколько певцов пропели без слов одну чистую ноту в унисон.

Рука Ясны погрузилась в камень.

Валун исчез.

В коридоре взорвалась вспышка густого черного дыма. Его хватило, чтобы ослепить Шаллан; казалось, рядом с ней вспыхнула тысяча костров и запахло горелой древесиной. Девушка запоздало прижала к лицу мокрую тряпку и упала на колени. Странное дело — у нее заложило уши, как при спуске с большой высоты. Пришлось сглотнуть, чтобы избавиться от этого ощущения.

Она плотно зажмурилась — глаза начали слезиться — и затаила дыхание. В ушах у нее шумело.

Когда все прошло, поморгав, Шаллан увидела, что рядом к стене привалились король и его гвардеец. Дым все еще клубился у потолка, в коридоре сильно воняло. Ясна стояла с закрытыми глазами, словно не замечая дыма… хотя ее лицо и одежду покрывали хлопья сажи. Они также оставили отметины на стенах.

Шаллан о таком читала, но все равно была потрясена. Ясна преобразовала валун в дым, и, поскольку плотность дыма намного меньше плотности камня, в результате получился взрыв.

Значит, у Ясны действительно есть работающий инструмент. И очень мощный к тому же. Девять из десяти духозаклинателей годились лишь для ограниченных трансформаций: создание воды из зерна или камня; создание из воздуха или ткани простых каменных домов с одной комнатой. Более совершенный духозаклинатель, вроде того, каким владела Ясна, мог выполнить любую трансформацию. В буквальном смысле превратить одну субстанцию в другую. Должно быть, ревнители весьма возмущены тем, что такая могущественная священная реликвия находится в руках человека, не входящего в орден. А ведь она еще и еретичка!

Шаллан с трудом поднялась на ноги. Девушка продолжала прижимать тряпку ко рту и вдыхала влажный, но свободный от пыли воздух. Она сглотнула — в ушах что-то снова щелкнуло, давление в коридоре возвращалось к норме. Миг спустя король бросился в освободившийся дверной проем. Маленькая девочка и несколько ее нянечек вместе со слугами сидели по другую сторону и кашляли. Король сжал внучку в объятиях. Она была столь мала, что еще не носила рукав скромности.

Ясна открыла глаза и моргнула, словно на миг перестала понимать, где находится. Глубоко вздохнула, но не закашлялась. Она даже улыбнулась, как будто запах дыма ей нравился.

Потом повернулась к соискательнице и устремила на нее пристальный взгляд:

— Ты все еще ждешь ответа. Боюсь, тебе не понравится то, что я скажу.

— Но вы не завершили свои расспросы. — Шаллан вынуждала себя быть отважной. — Вы точно не станете делать вывод, пока не узнаете все.

— И чего же я не знаю? — Ясна нахмурилась.

— Вы не спросили меня о женских искусствах. Вы не учли рисование и живопись.

— Я всегда находила их бесполезными.

— Но ведь это тоже искусства, — в отчаянии возразила Шаллан. Это были ее главные умения! — Многие считают изобразительное искусство самым утонченным из всех. Я принесла образцы. Я покажу вам, что умею.

Ясна поджала губы:

— Искусства легкомысленны. Я все взвесила, дитя, и я не могу тебя принять. Прости.

У Шаллан упало сердце.

— Ваше величество, — сказала Ясна королю, — я бы хотела отправиться в Паланеум.

— Сейчас? — спросил король, баюкая внучку. — Но у нас будет праздник…

— Ценю ваше приглашение. Однако у меня всего в избытке, кроме времени.

— Разумеется, — согласился король. — Я сам вас туда проведу. Спасибо за все, что вы сделали. Когда я услышал, что вы просите разрешение на вход… — Он продолжал болтать, а принцесса безмолвно следовала за ним по коридору.

Девушка прижала сумку к груди, убрала со рта ткань. Шесть месяцев погони — ради вот этого. Она сжала тряпку от досады, и грязная от сажи вода потекла между пальцами. Ей хотелось плакать. Наверное, она бы и впрямь расплакалась, если бы оставалась тем же ребенком, что и полгода назад.

Но все изменилось. Она изменилась. Если Шаллан потерпит неудачу, Дом Давар падет. Девушка почувствовала, как ее решимость удвоилась, хотя она все-таки не смогла удержать несколько слез разочарования, что выкатились из уголков глаз. Нельзя сдаваться до тех пор, пока Ясна не прикажет властям заковать настырную «ученицу» в цепи и выкинуть прочь.

Ступая на удивление твердо, Шаллан направилась в ту же сторону, куда ушла Ясна. Шесть месяцев назад братья узнали ее отчаянный план. Она станет ученицей Ясны Холин, ученой, еретички. Не ради знаний. Не ради славы. Но чтобы узнать, где принцесса хранит свой духозаклинатель.

И украсть его.

Угольная копия карты военного лагеря Садеаса, принадлежавшей рядовому-копейщику. Карта была нацарапана на панцире кремлеца размером с ладонь. Чернильные надписи на копии сделаны неизвестной ученой-алети, около 1173 г.

Твлакв выпустил всех рабов из клеток. На этот раз он не боялся, что они сбегут или поднимут бунт. Только не здесь, где вокруг пустошь, а неподалеку — сотня с лишним тысяч вооруженных солдат.

Каладин вышел из фургона. Они заехали в одну из лощин, похожих на кратеры. На востоке вздымались ее зазубренные каменные стены. Землю очистили от растительности, и босые ноги скользили по размокшей почве. В углублениях собрались лужицы дождевой воды. Воздух был свежим и чистым, солнце ярко светило над головой, хоть из-за восточной влажности все казалось сырым.

Каладин видел вокруг признаки того, что армия здесь уже давно; война шла со смерти прежнего короля. То есть почти шесть лет. Все рассказывали истории о той жуткой ночи, когда дикари-паршенди убили короля Гавилара.

Мимо маршировали отряды, следуя указателям в виде нарисованных на каждом перекрестке кругов. В лагере было множество длинных каменных казарм, а палаток куда больше, чем Каладин разглядел сверху. Духозаклинатели нельзя использовать для постройки абсолютно всех убежищ. После вони рабского каравана это место пахло хорошо, да и запахи знакомые — дубленая кожа, смазанное оружие. Однако солдаты в большинстве своем выглядели неопрятно. Они не были грязными, но и не казались достаточно дисциплинированными. Бродили по лагерю небольшими группами, в расстегнутых мундирах. Кто-то тыкал пальцем в сторону рабов и глумливо смеялся. И это войско великого короля? Отборные силы, что сражаются за честь Алеткара? К ним Каладин жаждал присоединиться?

Блат и Тэг внимательно следили за тем, как Каладин встает в строй вместе с остальными рабами, ожидая какого-нибудь фокуса. Но момент не подходил для провокаций — Каладин уже видел, как наемники ведут себя вблизи от регулярных войск. Блат и Тэг играли свои роли, выпячивая грудь и держа руки на оружии. Пинками загоняя рабов в строй, они одного ударили дубинкой в живот и грубо выругали.

К Каладину не приблизились.

— Королевская армия, — пробормотал стоявший рядом с ним темнокожий раб, что говорил о побеге. — Я думал, нас отправят в шахты. Что ж, все неплохо обернулось. Будем чистить уборные и ремонтировать дороги.

До чего же странно радоваться чистке уборных или труду на палящем солнце. Каладин надеялся на кое-что другое. Надеялся… Да, оказывается, он все еще помнит, что такое надежда. Копье в руках. Враг, с которым можно встретиться лицом к лицу. У него еще есть шанс это испытать.

Твлакв беседовал со светлоглазой женщиной в платье густого малинового цвета — явно важной персоной. Ее темные волосы были забраны в сложную высокую прическу, в них мерцали заряженные аметисты. Она походила на Лараль, какой та в итоге стала. Наверное, четвертого или пятого дана, жена и письмоводительница какого-нибудь офицера из этого лагеря.

Твлакв начал расхваливать свой товар, но женщина вскинула изящную руку.

— Работорговец, я вижу, что покупаю, — сказала она с мягким, аристократическим выговором. — Оценю их без твоей помощи.

Светлоглазая двинулась вдоль строя в сопровождении нескольких солдат. Ее платье было скроено по моде алетийской знати — шелковое, длинное, плотно облегающее в верхней части, с ровными юбками. Оно застегивалось по бокам на пуговицы, от талии до шеи; маленький воротничок расшит золотом. Длинный левый рукав прятал ее защищенную руку. Мать Каладина ограничивалась куда более практичной перчаткой.

Судя по лицу женщины, увиденное не очень-то ей понравилось.

— Эти люди истощены и больны, — сказала она, принимая у молодой помощницы тонкую трость, которой приподняла волосы одного из рабов, изучая клеймо на его лбу. — Ты просишь два изумрудных броума за голову?

Твлакв начал потеть.

— Возможно, полтора?

— И на что они мне? Таких грязнуль я не подпущу к еде, а для большей части остальной работы у нас есть паршуны.

— Моя госпожа, если вы недовольны, я могу отправиться к другим великим князьям…

— Нет, — отрезала дама и ударила раба, который отпрянул, когда она принялась его разглядывать. — Один с четвертью. Они могут рубить для нас дрова в северных лесах… — Она замолчала, заметив Каладина. — Так-так. А этот экземпляр получше остальных.

— Я предполагал, что он вам понравится. — Твлакв подбежал к покупательнице. — Раб довольно…

Она подняла трость, вынуждая Твлаква умолкнуть. На губе у нее была небольшая ранка. Измельченный корень скверносора ей бы помог.

— Сними рубаху, раб, — скомандовала она.

Каладин посмотрел прямо в эти голубые глаза и ощутил почти необоримое желание плюнуть в лицо светлоглазой. Нет. Нет, он не мог себе этого позволить. Не сейчас, когда появился шанс. Он вытащил руки из мешкообразного одеяния, и оно упало до талии, открывая грудь.

Несмотря на восемь месяцев рабства, Каладин все еще был мускулистым, не в пример остальным.

— Слишком много шрамов для юноши, — задумчиво проговорила аристократка. — Ты солдат?

— Да.

Девушка-спрен шмыгнула к женщине, изучая ее лицо.

— Наемник?

— Армия Амарама, — ответил Каладин. — Гражданин, второй нан.

— Бывший гражданин, — встрял Твлакв. — Он был…

Светлоглазая снова заставила работорговца замолчать, взмахнув тростью, и бросила на него строгий взгляд. Потом той же тростью она отвела волосы со лба Каладина и уставилась на него, цокая языком:

— Глиф «шаш». — (Несколько солдат шагнули вперед, схватившись за мечи.) — Там, откуда я родом, таких рабов просто казнят.

— Им везет, — сказал Каладин.

— И как же ты сюда попал?

— Кое-кого убил. — Каладин осторожно подбирал лживые слова. «Пожалуйста, — подумал он, обращаясь к Вестникам. — Пожалуйста…» Он уже так давно ни о чем не молился.

Женщина приподняла бровь.

— Светлость, я совершил убийство. Напился и сделал несколько ошибок. Но я могу обращаться с копьем не хуже других. Отправьте меня в войско вашего великого князя. Позвольте мне снова сражаться.

Было странно так врать, но эта женщина ни за что не позволит Каладину взять оружие в руки, если решит, что он дезертир. Пусть лучше считает, что он совершил убийство по неосторожности.

«Пожалуйста…» — подумал он. Так хотелось снова стать солдатом. В какой-то миг это показалось самой славной вещью, о которой только можно мечтать. Куда лучше умереть на поле боя, чем растратить свою жизнь, вынося чьи-то ночные горшки.

Твлакв шагнул к даме. Бросил взгляд на Каладина, вздохнул:

— Он дезертир, светлость. Не слушайте его.

«Нет!»

Яростная вспышка гнева уничтожила надежду. Каладин протянул руки к Твлакву. Он задушит эту крысу, он…

Что-то с хрустом ударило его по спине. Он охнул, зашатался и упал на одно колено. Дама отпрянула, обеспокоенно прижав защищенную руку к груди. Один из солдат схватил Каладина и опять поставил его на ноги.

— Что ж, — сказала она наконец, — очень жаль.

— Я могу сражаться! — прорычал парень сквозь боль. — Дайте мне копье. Позвольте мне…

Светлоглазая подняла трость, вынуждая его умолкнуть.

— Светлость, — проговорил Твлакв, не глядя на Каладина, — я бы не доверил ему оружие. Он действительно убийца, да еще и непокорный — не раз затевал бунты против своих хозяев. Я не могу продать его вам как закабаленного солдата. Совесть мне этого не позволит. — Работорговец помедлил. — И люди в его фургоне… он мог их всех сбить с толку своими разговорами о побеге. Моя честь требует, чтобы я вас предупредил.

Каладин стиснул зубы. Он едва сдерживался, чтобы не попытаться напасть на солдата, стоявшего позади, схватить его копье и потратить последние мгновения своей жизни, пытаясь воткнуть оружие во внушительное брюхо Твлаква. Почему? Какое Твлакву дело до того, как с Каладином будут обращаться в этой армии?

«Не стоило мне рвать его карту, — подумал Каладин. — Обиду возмещают чаще доброты». Одна из поговорок отца.

Женщина кивнула и двинулась дальше:

— Покажи мне этих людей. Я все же их возьму из-за твоей честности. Нам нужны новые мостовики.

Твлакв с готовностью кивнул. Задержавшись на миг, он склонился к Каладину:

— Я не могу рассчитывать на то, что ты будешь вести себя прилично. Люди в этом войске станут винить работорговца, который утаил важные сведения. Мне… жаль. — И поспешил прочь.

Каладин подавил рычание, высвободился из хватки солдат, но остался в строю. Ну и ладно. Рубить деревья, строить мосты, сражаться в армии. Какая разница. Он просто будет продолжать жить. Они отняли его свободу, семью, друзей и — самое главное — его мечты. Больше они уже ничего с ним не смогут сделать.

Закончив инспекцию, дама взяла у своей помощницы доску для письма и что-то быстро записала на закрепленной там бумаге. Твлакв отдал ей журнал, в котором было указано, насколько каждый раб успел выплатить свой выкуп. Судя по тем страницам, которые успел разглядеть Каладин, ни один из них не выплатил ничего. Возможно, Твлакв подделал цифры.

На этот раз Каладин, скорее всего, позволит зачислять все свое жалованье в счет долга. Пусть подергаются, когда поймут, что он не даст себя обмануть. Что они сделают, если он и впрямь приблизится к тому, чтобы отработать всю сумму? Наверное, он никогда этого не узнает — в зависимости от жалованья мостовиков, подобное могло занять от десяти до пятидесяти лет.

Светлоглазая дама отправила большинство рабов рубить лес. С полдюжины самых тощих попали в столовые, невзирая на то что она говорила раньше.

— А этих, — велела дама, указывая тростью на Каладина и других рабов из его фургона, — в мостовые расчеты. Скажите Ламарилу и Газу, что с высоким следует обращаться с особой осторожностью.

Солдаты рассмеялись, и один из них тычками и пинками направил Каладина и остальных в нужную сторону. Молодой раб терпел; у этих людей не было причин нежничать, и он не хотел давать им повод вести себя еще грубее. Если солдаты и ненавидели кого-то сильней наемников, то только дезертиров.

По пути он не мог не заметить знамя, реющее над лагерем. На нем был тот же символ, что и на солдатских мундирах: желтая глифпара в виде башни и молота на темно-зеленом поле. Это было знамя великого князя Садеаса, верховного правителя родного округа Каладина. Что направило его сюда — каприз судьбы или ее же злая шутка?

Солдаты расслабленно отдыхали — даже те, кто был на дежурстве, — и улицы в лагере усеивали отбросы. Вокруг было полным-полно людей из обоза: проституток, работниц, бондарей, бакалейщиков и погонщиков скота. По импровизированным улицам этого наполовину города, наполовину военного лагеря даже бегали дети.

И еще здесь были паршуны. Носили воду, копали канавы, таскали мешки. Это его удивило. Разве война идет не с паршенди? Неужели никто не опасался бунта? Похоже, нет. Эти паршуны работали с той же покорностью, что и те, которых он видел в Поде[1]. Может, так и надо. Алети сражались с другими алети у него на родине, почему бы и здесь паршунам не быть по обе стороны конфликта?

Солдаты повели Каладина в северо-восточную часть лагеря, и путь оказался долгим. Хотя каменные казармы были совершенно одинаковыми, край лагеря все время менялся, как зазубренный горный хребет. Старые привычки вынудили Каладина запомнить дорогу. Там, куда они пришли, высоченная стена оврага была разбита бесчисленными бурями, и сквозь брешь открывался обширный вид на восток. Это открытое пространство давало хорошую возможность войску собраться, прежде чем спуститься по склону на сами Расколотые равнины.

На северной окраине поля располагался небольшой отдельный лагерь, в котором было несколько десятков казарм, а в центре — лесной склад, где работали плотники. Они рубили те коренастые деревья, что Каладин видел на равнине снаружи, снимали с них волокнистую кору и распиливали на доски. Другая группа плотников собирала из этих досок большие конструкции.

— Мы будем работать с деревом? — спросил Каладин.

Один из солдат грубовато рассмеялся и ответил:

— Вы будете мостовиками.

Воин указал туда, где несколько человек весьма жалкого вида сидели на камнях в тени казармы и пальцами ели что-то из деревянных мисок. Их пища выглядела до боли похожей на баланду, которой рабов кормили в караване Твлаква.

Каладина снова пихнули, и он, спотыкаясь, спустился по пологому склону к казарме. Другие рабы последовали за ним — солдаты гнали их, как скот. Никто из сидевших у казармы на них даже не взглянул. На этих мужчинах были кожаные жилетки и простые штаны; кто-то носил грязные рубахи с воротом на шнуровке, кто-то и вовсе был по пояс голым. Эта грязная, замученная компания выглядела немногим лучше рабов, хотя и казалась чуть сильней.

— Газ, новобранцы! — крикнул один из солдат.

В тени, поодаль от обедавших, отдыхал мужчина. Он повернулся, явив лицо, покрытое таким количеством шрамов, что борода росла клочками. Газ оказался одноглазым — имевшийся глаз был карим — и не утруждал себя повязкой. Белые узлы на плечах выдавали в нем сержанта, и он был поджарым и крепким, как все, кто, по опыту Каладина, уже много времени провел на войне.

— Вот эта ходячая немочь? — спросил Газ, приближаясь и что-то жуя. — Да они и стрелы не остановят.

Солдат рядом с Каладином пожал плечами и от души пнул его напоследок:

— Светлость Хашаль велела с этим сделать что-нибудь особенное. С остальными сам решай.

Солдат кивнул своим напарникам, и они поспешили прочь.

Газ окинул рабов взглядом. На Каладина он посмотрел в последнюю очередь.

— У меня есть военная подготовка. Я служил в армии великого лорда Амарама.

— Мне нет до этого дела, — резко ответил Газ и сплюнул что-то черное.

Каладин поколебался:

— Когда Амарам…

— Да что ты заладил? — рявкнул Газ. — Служил под началом какого-то заурядного землевладельца, ну и что? Хочешь меня этим впечатлить?

Каладин вздохнул. Он уже встречал таких людей — младших сержантов без надежды на продвижение по службе. У них вся радость жизни заключалась в возможности повелевать теми, чья участь была еще более жалкой. Что ж, ладно.

— У тебя клеймо раба. — Газ фыркнул. — Сомневаюсь, что ты вообще держал копье в руках. Как бы то ни было, придется тебе снизойти до нас, лорденыш.

Девушка-спрен спорхнула откуда-то и рассмотрела Газа, потом закрыла один глаз, подражая ему. По какой-то причине ее вид заставил Каладина улыбнуться. Газ неверно истолковал его улыбку. Он нахмурился и шагнул вперед, наставив на парня палец.

В тот же миг в лагере хором запели горны. Плотники вскинули голову, а солдаты, которые сопровождали Каладина, припустили со всех ног в центр лагеря. Рабы рядом с Каладином взволнованно завертели головой.

— Буреотец! — ругнулся Газ. — Мостовики! Вперед, вперед, обормоты!

Он начал пинками поднимать людей, что обедали. Они побросали свои миски, вскочили. Вместо положенных ботинок на них были обычные сандалии.

— Ты, лорденыш, — сказал Газ, ткнув пальцем в Каладина.

— Я же не говорил…

— Клянусь Преисподней, мне плевать, что ты говорил! Теперь ты в Четвертом мосту. — Он махнул рукой в ту сторону, куда направились мостовики. — Остальные ждите вон там. Я вас позже разделю. Двигайтесь, или я велю подвесить вас за ноги.

Каладин пожал плечами и побежал за мостовиками. Они оказались одной из команд, что выбирались из казарм или выныривали из переулков. Их, похоже, здесь было довольно много. Примерно пятьдесят казарм, в каждой — допустим — двадцать или тридцать человек… Значит, мостовиков в этом войске приблизительно столько же, сколько солдат во всей армии Амарама.

Отряд Каладина пересек лагерь, лавируя между досками и кучами опилок, и приблизился к большой деревянной штуковине. Она явно перенесла немало Великих бурь и несколько битв. Ее поверхность была иссечена и покрыта дырками, напоминавшими следы от стрел. Выходит, «мостовик» — это от слова «мост»?

Да, верно. Это и впрямь был деревянный мост, футов тридцати в длину и восьми в ширину. В передней и задней части скошенный, он не имел перил. Центральную часть сколотили из толстых досок и мощных несущих балок. Вокруг лежали где-то сорок — пятьдесят таких же сооружений. Видимо, по одному на каждую казарму, по отряду на мост? Рядом собирались около двадцати мостовых расчетов.

Газ где-то раздобыл деревянный щит и блестящую булаву, но для них ни того ни другого не нашлось. Он быстро проверил расчеты. Остановившись перед Четвертым мостом, сержант помедлил, а потом требовательно спросил:

— Где ваш старшина?

— Умер, — ответил один из мостовиков. — Кинулся в Ущелье Чести прошлой ночью.

Газ выругался.

— У вас когда-нибудь появится старшина, который протянет больше недели? Клянусь бурей! Стройтесь, я побегу рядом. Будете слушать мои приказы. Выберем другого старшину, когда увидим, кто выживет. — Газ ткнул пальцем в Каладина. — Ты, лорденыш, сзади. Остальные — шевелитесь! Забери вас буря, я не потерплю еще одного выговора из-за придурков! Вперед, вперед!

Рабы принялись поднимать мост. Каладин пристроился сзади. Он слегка ошибся в расчетах, — похоже, на одно такое сооружение требовалось от тридцати пяти до сорока человек. Места хватало для пятерых спереди и сзади — трое под мостом, двое по бокам — и для восьмерых в длинной части, хотя у этой команды людей было недостаточно.

Каладин присоединился к команде. Похоже, конструкцию делали из очень легкого дерева, но она все равно оказалась безумно тяжелой. С глухим стоном Каладин высоко поднял свою часть моста и встал под ним. Другие расположились по всей длине моста, и постепенно конструкция легла им на плечи. По крайней мере, снизу были перекладины, за которые можно держаться.

У других мостовиков имелись жилетки с наплечниками — они смягчали давление и компенсировали разницу в росте. Каладину жилетку не дали, так что деревянные перекладины врезались ему прямо в кожу. Он ничего не видел; под мостом имелось углубление для головы, но обзор по всем направлениям преграждало дерево. У тех, кто стоял по краям, обзор был лучше; Каладин подозревал, что боковые места ценились больше.

Дерево пахло маслом и потом.

— Вперед! — донесся снаружи приглушенный голос Газа.

Парень запыхтел, когда команда перешла на бег. Он не видел, куда бежит, и старался не споткнуться, пока мостовой расчет продвигался по восточному склону к Расколотым равнинам. Вскоре Каладин истекал потом и вполголоса ругался; дерево терло и рвало кожу на его плечах, и уже потекла кровь.

— Ну ты и дурак, — сказал кто-то рядом.

Каладин глянул вправо, но деревянные рукоятки закрывали обзор.

— Ты… — еле выговорил молодой раб, — ты со мной разговариваешь?

— Не стоило оскорблять Газа. — Голос звучал приглушенно. — Он время от времени позволяет новичкам бежать в наружных рядах. Очень редко.

Каладин попытался ответить, но воздуха не хватило. Он считал, что находится в лучшей форме, но его восемь месяцев кормили баландой, били и запирали на время Великих бурь в протекающих фургонах, грязных сараях или клетках. Это не могло не сказаться.

— Глубокий вдох, глубокий выдох, — проговорил все тот же приглушенный голос. — Сосредоточься на шагах. Считай их. Это помогает.

Каладин последовал совету. Он слышал, как рядом бегут другие мостовые расчеты. За ними раздавались знакомые звуки — шаги марширующих солдат и стук копыт по камню. Там шла армия.

Внизу то и дело мелькали камнепочки и маленькие пластины сланцекорника, угрожая попасться под ноги и сбить его. Поверхность Расколотых равнин покрывали трещины, выходы горных пород и камни. Вот почему они не использовали мосты на колесах — по такой неровной местности носильщики передвигались, по всей видимости, намного быстрее.

Вскоре Каладин стер и изрезал ноги до крови. Неужели мостовикам не полагалось ботинок? Он стиснул зубы от боли и продолжал бежать. Это просто еще одна работа. Он выдержит, выживет…

Глухие удары. Под ногами оказались доски. Мост через пропасть между плато на Расколотых равнинах. Миг спустя мостовой расчет пересек его, и ноги Каладина опять ощутили камень.

— Шевелитесь, шевелитесь! — орал Газ. — Забери вас буря, поторапливайтесь!

Рабы бежали, а позади армия мчалась через мост, сотни ботинок стучали по доскам. Очень скоро у Каладина по спине потекли струйки крови. Дыхание превратилось в пытку, в боку болезненно кололо. Он слышал, как хрипло дышат остальные, — звуки в тесноте под мостом разносились отчетливо. Значит, не только ему тяжело. Хоть бы побыстрее добраться до места.

Пустая надежда.

Следующий час стал настоящей мукой. Хуже любых побоев, что он перенес, хуже любой из ран, полученных в бою. Их марш казался бесконечным. Каладин смутно припоминал постоянные мосты, которые видел, когда рассматривал равнины из фургона работорговца. Они соединяли плато в наиболее узких местах, там, где пропасти проще всего можно было пересечь. Это часто означало необходимость делать крюк на север или юг, прежде чем продолжить путь на восток.

Мостовики роптали, ругались, стонали, потом замолчали. Они пересекали мост за мостом, одно плато за другим. Каладин так и не сумел разглядеть ни одну из пропастей. Он все бежал и бежал. И снова бежал. И уже не чувствовал ног. Но понимал: если остановится, его побьют. Казалось, плечи стерты до костей. Он пытался считать шаги, однако был слишком измотан даже для такого.

Но продолжал двигаться.

К счастью, Газ наконец-то приказал им остановиться. Каладин моргнул, споткнулся и чуть не упал без сил.

— Поднимай! — заорал Газ.

Мостовики подняли — руки Каладина заныли от движения после того, как он столько времени держал мост и не шевелил ими.

— Опускай!

Стоявшие по краям отступили в стороны, и мостовики из средних рядов схватились за боковые рукоятки. Это очень неуклюже и тяжело, но у них, видимо, была возможность попрактиковаться. Они опустили мост на землю, не перевернув.

— Толкай!

Каладин растерянно шагнул назад, а остальные принялись толкать мост, ухватившись за рукоятки. Они были на краю пропасти, где не построили постоянный мост. Неподалеку другие мостовые расчеты занимались тем же самым.

Парень бросил взгляд через плечо. В войске было две тысячи человек в мундирах темно-зеленого и белого цвета. Двенадцать сотен темноглазых копейщиков, несколько сотен кавалеристов на редких, дорогих лошадях. За ними — большой отряд тяжелой пехоты, светлоглазые в мощных доспехах, вооруженные большими булавами и с квадратными стальными щитами.

Похоже, они специально выбрали место, где расщелина была узкой и первое плато оказалось немного выше второго. Мост в два раза шире расщелины. Газ выругал Каладина, и он присоединился к остальным, толкая мост по неровной земле. Когда тот глухо ударился о другую сторону, команда расступилась, позволяя кавалерии пересечь ущелье.

Каладин слишком вымотался, чтобы за этим наблюдать. Он рухнул спиной на камни и только слушал, как пехотинцы топают по мосту. Потом повернул голову. Другие мостовики тоже упали, где стояли. Газ носился среди остальных расчетов со щитом на спине, тряс головой и ворчал, какие же они все бестолковые.

Парень хотел бы и дальше лежать, глядя в небо и забыв про весь мир. Опыт, однако, подсказывал, что из-за этого начнутся судороги. Тогда обратный путь окажется еще хуже. Опыт… он принадлежал другому человеку, из другого времени. Почти что из темных дней. Но если Каладин и не мог стать прежним, то все же способен учитывать то, что знал.

И потому он со стоном вынудил себя сесть и начал растирать мышцы. Впереди солдаты пересекали четвертый мост, с копьями на изготовку, с выставленными щитами. Газ следил за ними с неприкрытой завистью, и девушка-спрен танцевала вокруг его головы. Несмотря на усталость, Каладин ощутил укол ревности. С чего вдруг она взялась докучать этому грубияну, а не ему?

Через несколько минут Газ заметил парня и нахмурился.

— Он удивляется, почему ты не лежишь, — сказал знакомый голос.

Человек, который бежал рядом с Каладином, лежал на земле неподалеку и смотрел в небо. Он был постарше, с седеющими волосами и длинным обветренным лицом. Незнакомец выглядел таким же измотанным, как сам Каладин.

Молодой раб продолжал растирать ноги, открыто игнорируя Газа. Потом оторвал несколько кусков от своего мешкоподобного одеяния и перевязал ступни и плечи. К счастью, он уже привык ходить босиком, так что ущерб оказался не настолько велик.

А когда закончил, по мосту прошел последний солдат. За пехотой двигалась группа верховых светлоглазых в блестящих латах. Они окружали величественного всадника в полированном красном осколочном доспехе. Всадник отличался от того, с которым Каладину довелось повстречаться. Говорили, что каждый такой доспех — это шедевр, непохожий на другие.

Замысловатые латы с пластинами внахлест, красивый шлем с поднятым забралом. Осколочный доспех казался чем-то чуждым. Его создали в иную эпоху — в те времена, когда по Рошару ходили боги.

— Это король? — спросил Каладин.

Мостовик с обветренным лицом устало рассмеялся:

— Как же!

Парень повернулся к нему, нахмурившись.

— Будь это король, мы оказались бы в войске светлорда Далинара.

Имя показалось Каладину смутно знакомым.

— Он великий князь, так? Дядя короля?

— Ага. Лучший из людей, самый уважаемый рыцарь во всей армии. Говорят, он ни разу не нарушил данного слова.

Каладин презрительно фыркнул. Почти то же самое говорили и про Амарама.

— Войско великого князя Далинара — то, о чем стоит мечтать, парень. У него нет мостовых расчетов. По крайней мере, таких.

— Ну все, кремлецы! — заорал Газ. — Подъем!

Мостовики застонали и с трудом поднялись. Каладин вздохнул.

Краткого отдыха хватило, чтобы показать, насколько он вымотался.

— Поскорей бы вернуться, — пробормотал он.

— Вернуться? — переспросил мостовик с обветренным лицом.

— Мы не поворачиваем обратно?

Его товарищ криво ухмыльнулся:

— Парень, да ведь мы не добрались туда, куда направляемся. И скажи спасибо, что мы еще не там. Там начинается самое страшное.

И кошмар перешел во вторую фазу. Они пересекли мост, вытянули его на другую сторону и снова подняли на плечи. Побежали через плато. А там опять опустили мост, чтобы пересечь другую расщелину. Армия перешла, и все продолжилось.

Это повторилось не меньше дюжины раз. Им, конечно, удавалось отдохнуть между переходами, но Каладин так устал, что кратких передышек не хватало. Он едва успевал перевести дух, как его вынуждали снова взваливать мост на плечи.

Они должны были делать это быстро. Мостовики отдыхали, пока армия пересекала расщелины, но им полагалось наверстывать упущенное, перебегая плато — обгоняя шеренги солдат, — чтобы оказываться у следующей пропасти до войска. В какой-то момент его товарищ с обветренным лицом предупредил, что, если они не успеют разместить мост достаточно шустро, по возвращении в лагерь их высекут.

Газ отдавал приказы, ругал мостовиков, пинал, когда они двигались слишком медленно, но сам ничего толком не делал. В душе Каладина очень скоро поднялась волна ненависти к этому сухопарому человеку со шрамами на лице. Странно — он никогда раньше не испытывал ненависти к своим сержантам. Ведь такова была их работа: ругать солдат и разжигать в них воодушевление.

Каладин пришел в ярость не от этого. Газ послал его в поход без сандалий и жилета. Несмотря на «бинты», у него останутся шрамы. Наутро будет весь в синяках и от боли не сможет встать.

То, что сделал Газ, выдавало в нем мелочного задиру. Он рисковал потерей носильщика и провалом всей задачи из-за обиды.

«Забери тебя буря!» — подумал Каладин, уповая на то, что ненависть к Газу поможет ему пережить испытание. Несколько раз он падал, толкнув мост на место, и думал, что уже не встанет. Но когда Газ приказывал им подняться, Каладин каким-то образом вставал, превозмогая себя. Или так, или Газ победит.

За что им все это? В чем причина? Почему им приходится так много бежать? Они должны защищать свой мост, свой ценный груз, свою ношу. Они должны держать небо и бежать, они должны…

Он бредит. Бежать, бежать. Раз-два, раз-два, раз-два.

— Стой!

Каладин остановился.

— Поднимай!

Он поднял руки.

— Бросай!

Отступил и опустил мост.

— Толкай!

Толкнул мост.

«Умри».

Последнюю команду Каладин каждый раз отдавал себе сам. Он снова рухнул на камень, задел камнепочку, и та спешно втянула лозы. Несчастный закрыл глаза, не в силах больше беспокоиться из-за судорог. Впал в транс, что-то вроде полусна, — казалось, тот продлился всего один удар сердца.

— Встать!

Каладин поднялся, шатаясь на окровавленных ногах.

— Переход!

Он пересек мост, не тревожась о смертельно опасной пропасти с каждой стороны.

— Тяни!

Парень схватился за рукоять и потянул мост через расщелину на себя.

— Меняемся!

Каладин растерянно выпрямился. Он не понял этой команды: Газ ее отдал впервые. Солдаты строились, двигаясь с той смесью страха и вынужденной расслабленности, что нередко настигала людей перед битвой. Несколько спренов ожидания — похожих на растущие из земли красные ленточки, трепещущие на ветру, — вырвались из камня и заколыхались среди солдат.

Битва?

Газ схватил Каладина за плечо, толкнул к передней части моста и сказал со злобной ухмылкой:

— А сейчас, лорденыш, новички идут первыми.

Молодой раб тупо взялся за мост с остальными, поднял его над головой. Рукоятки здесь такие же, но имелась щель на уровне глаз. Сквозь нее можно видеть, что происходит снаружи. Все мостовики поменялись местами: те, кто бежал спереди, перешли назад, а те, кто был сзади, — включая Каладина и мостовика с обветренным лицом — вперед.

Новичок не спрашивал зачем. Ему было все равно. Впрочем, спереди оказалось куда лучше — легче бежать, видя, что перед тобой.

Пейзаж на плато был суровый; тут и там попадались пучки травы, но камень не давал ей как следует углубиться. Камнепочки встречались чаще — росли по всему плато, похожие на пузыри или валуны размером с человеческую голову. Многие были открыты, и лозы высовывались из них, словно толстые зеленые языки. Некоторые даже цвели.

После стольких часов, когда ему приходилось дышать спертым воздухом в тесном пространстве под мостом, бежать спереди оказалось почти приятно. Отчего они дали такое замечательное место новичку?

— Таленелат’Элин, страдалец из страдальцев, — в ужасе пробормотал человек справа от него. — Плохи наши дела. Они уже построились! Плохи наши дела!

Каладин моргнул, вглядываясь в приближающуюся расщелину. По другую сторону пропасти стояли шеренги солдат с багрово-черной кожей в мраморных разводах. Они были в странных доспехах ржаво-оранжевого цвета, которые закрывали предплечья, грудь, голову и ноги. Его оцепенелому разуму понадобилось мгновение, чтобы все осознать.

Паршенди.

Они не похожи на обычных рабочих-паршунов — куда мускулистее и крепче. У них было мощное сложение солдат, и у каждого из-за спины выглядывала рукоять оружия. У некоторых были темно-красные и черные бороды с вплетенными кусочками камней, иные же — чисто выбриты.

Пока Каладин смотрел, передний ряд паршенди опустился на одно колено и взял на изготовку луки, натянул тетивы. Не длинные луки, предназначенные для того, чтобы запускать стрелы высоко и далеко. Короткие, изогнутые, позволяющие стрелять прямо, быстро и мощно. Отличное оружие для того, чтобы убивать мостовиков, прежде чем те смогут перекинуть переправу.

«Там начинается самое страшное…»

И вот наконец-то разыгрался самый настоящий кошмар.

Газ держался позади, криками понуждая мостовой расчет двигаться. Инстинкты Каладина взвыли, но инерция моста несла его вперед. Заставляла идти прямо в глотку чудовища, которое уже оскалило зубы и приготовилось сомкнуть челюсти.

Изнеможение и боль покинули Каладина. Он пришел в себя. Мосты неслись, люди под ними кричали на бегу. Они бежали навстречу смерти.

Все лучники выстрелили одновременно.

Человек с обветренным лицом попал под первую же волну, в него угодили сразу три стрелы. Мостовик слева от Каладина также упал… Парень даже не успел увидеть его лица. Несчастный закричал, погибая не от стрел, но под ногами собственной команды. С потерей двоих мост потяжелел.

Паршенди спокойно снова натянули тетивы и выстрелили. Каладин краем глаза заметил, что другой мостовой расчет едва держится. Паршенди, похоже, целились в определенные мосты. В этот попало несколько десятков стрел, и первые три ряда мостовиков повалились под ноги тем, кто шел позади. Тяжелая конструкция завиляла, потом ее занесло, и она рухнула, с ужасным хрустом раздавив тех, кто оставался внизу.

Мимо Каладина просвистели стрелы и убили еще двоих в переднем ряду возле него. Несколько стрел ударились о дерево у его головы, одна рассекла щеку.

Каладин закричал. От ужаса, от шока, от боли, от полнейшей растерянности. Никогда раньше не доводилось ему чувствовать себя таким беспомощным. Он бросался в атаку на укрепления врага, бежал под ливнем стрел, но всегда знал, что в какой-то степени контролирует происходящее. У него были копья и щит, он мог защищаться.

Не в этот раз. Мостовые расчеты были точно свиньи, которых гнали на убой.

Третий дружный выстрел — и еще одна из двадцати команд полегла. Алети тоже пускали стрелы волна за волной, убивая и раня паршенди. Расчет Каладина почти добрался до ущелья. Он видел черные глаза паршенди на другой стороне, мог различить черты их узких лиц с мраморной кожей.

Вокруг него мостовики кричали от боли, стрелы выбивали их из-под мостов. С жутким грохотом упал еще один мост, весь расчет погиб.

Позади них Газ заорал:

— Поднять и опустить, дурни!

Мостовики резко остановились в тот же момент, когда лучники-паршенди выстрелили снова. Люди за Каладином закричали. Стрельбу паршенди прервал ответный дружный выстрел со стороны алетийской армии. Хотя Каладин от шока утратил способность чувствовать, его тело знало, что следует делать. Опустить мост, принять позицию для толчка вперед.

Это подставило под удар мостовиков, которые до сих пор были в безопасности в задних рядах. Лучники-паршенди явно этого ждали; они подготовились и выстрелили в последний раз. Волна стрел обрушилась на мост, убила с полдесятка человек, и на темное дерево брызнула кровь. Спрены страха фиолетовыми зигзагами выскочили из досок и начали извиваться вокруг. Мост вильнул и сделался намного тяжелее.

Каладин споткнулся; рукоять выскальзывала из пальцев. Он упал на колени на самом краю пропасти и едва удержался, чтобы не свалиться вниз.

Парень закачался, одной рукой ухватившись за скалистый уступ, в то время как другая его рука болталась над пустотой. Заглянул в бездонную тьму, и головокружение едва не свело его с ума. Как же красиво! Каладин всегда любил взбираться на высокие скалы с Тьеном.

Инстинкт самосохранения вынудил его отпрянуть от края. Группа пехотинцев, выставив щиты, заняла позиции и толкала мост вперед. Лучники обменивались стрелами с сородичами, пока солдаты не установили мост, и тогда тяжелая кавалерия обрушилась на противника. Четыре моста упали, но шестнадцать сумели навести, предоставив армии возможность для мощной атаки.

Каладин попытался отползти подальше, но просто рухнул, где стоял; его тело отказалось подчиняться. Он даже не мог перекатиться на живот и лишь обессиленно подумал: «Я должен идти… Проверить, жив ли тот, обветренный… перевязать его раны… спасти…»

Но не мог. Не мог пошелохнуться. Не мог думать. К собственному стыду, он позволил себе закрыть глаза и погрузиться в беспамятство.

Шаллан заспешила по рыжевато-оранжевому коридору, покрытому теперь пятнами сажи. Девушка надеялась, что фрески на стенах не слишком пострадали.

Впереди показалась группа паршунов с тряпками, ведрами и стремянками — собирались отмывать грязь. Когда Шаллан проходила мимо, паршуны безмолвно поклонились. Они умели разговаривать, но редко это делали. Многие казались немыми. Ребенком она считала мраморные разводы на их коже красивыми. Это было до того, как отец запретил ей проводить время рядом с паршунами.

Она сосредоточилась на своей цели. Как же убедить Ясну Холин, одну из самых влиятельных женщин в мире, передумать и взять в ученицы Шаллан Давар? Принцесса явно упряма; она уже много лет сопротивлялась любому принуждению к миру со стороны обителей.

Девушка вошла в главную пещеру с высоченным каменным потолком и нырнула в толпу хорошо одетых людей. Она чувствовала себя сбитой с толку, но увиденный мельком духозаклинатель ее зачаровал. Дом Давар в последние годы вышел из забвения. Это случилось в первую очередь благодаря политическим талантам ее отца, которого многие ненавидели, но беспощадность позволила ему высоко подняться. А еще благодаря богатству — доход от недавно открытых месторождений мрамора на землях семьи Давар.

Шаллан всегда подозревала, что с этим богатством что-то нечисто. Каждый раз, когда очередная каменоломня семьи оказывалась выработанной, ее отец вместе с помощником уходили и… обнаруживали новое месторождение. Только допросив советника, Шаллан и ее братья узнали правду: их отец, используя запретный духозаклинатель, создавал новые залежи, соблюдая разумную осторожность, чтобы получать доход, но не вызывать подозрений.

Никто не знал, откуда у него фабриаль, который она теперь прятала в своем защищенном кошеле. Духозаклинатель был испорчен — сломался в тот самый злосчастный вечер, когда умер отец. «Не думай об этом», — приказала себе Шаллан.

Они наняли ювелира, и тот отремонтировал испорченный инструмент, но фабриаль все равно не работал. Их дворецкий — доверенное лицо отца, советник по имени Луеш, — умел пользоваться устройством, но даже он не смог заставить духозаклинатель действовать.

Долги и обещания отца превосходили их возможности. У них не было выбора. У ее семьи осталось еще немного времени — скорее всего, не больше года, — прежде чем пропущенные платежи станут непростительными и прежде чем отсутствие отца уже невозможно будет скрыть. В кои-то веки изолированное, провинциальное расположение их земель оказалось преимуществом — этим они объясняли задержки в обмене сообщениями. Ее братья вели игру, рассылая письма от имени отца, временами изображая его и распространяя слухи о том, что светлорд Давар планирует что-то грандиозное.

Все ради того, чтобы она смогла воплотить в жизнь свой отважный план. Разыскать Ясну Холин. Стать ее ученицей. Узнать, где принцесса держит духозаклинатель. И подменить его неработающим.

С фабриалем они откроют новые каменоломни и восстановят состояние. Сотворят еду, чтобы накормить свою армию. Имея достаточно средств, чтобы выплачивать долги и давать взятки, они смогут объявить о том, что отец скончался, не опасаясь уничтожения.

Шаллан замешкалась посреди главного холла, обдумывая следующий шаг. То, что она собиралась совершить, крайне рискованно. Ей придется исчезнуть так, чтобы ее в тот же миг не обвинили в краже. Хотя девушка уже достаточно времени посвятила размышлениям на эту тему, ничего придумать так и не удалось. Но у Ясны много сильных и знатных врагов. Должен быть способ свалить на них «поломку» фабриаля.

Об этом она подумает позже. Пока что ей как-то предстояло убедить принцессу взять себя в ученицы. Любой другой результат неприемлем.

Шаллан нервно вскинула руки в знаке просьбы о помощи: прикрытая защищенная рука пересекает грудь и касается локтя свободной, поднятой и с растопыренными пальцами. Подошла полная женщина в сильно накрахмаленной белой рубашке со шнуровкой и черной юбке — такая одежда была универсальным знаком старшего слуги — и почтительно присела:

— Да, светлость?

— Паланеум, — сказала Шаллан.

Женщина поклонилась и повела ее вглубь длинного коридора.

У большинства женщин вокруг — включая служанок — волосы были убраны, и Шаллан почувствовала себя слишком заметной из-за распущенных волос. Из-за рыжины она еще сильней выделялась на общем фоне.

Вскоре пол круто пошел вниз. Но и через четверть часа Шаллан все еще различала где-то позади звон колокольчиков. Возможно, потому здешние жители их и любили; благодаря колокольчикам даже в недрах Конклава можно слышать мир снаружи.

Прислужница подвела ее к величественным стальным дверям и поклонилась. Шаллан отпустила ее кивком.

Она не могла не восхититься красотой дверей; створки покрывала искусная резьба — сложные геометрические узоры из кругов, линий и глифов. Что-то вроде чертежа, разделенного на две половины. Увы, изучать детали было некогда, и она вошла.

За дверями обнаружилась такая большая комната, что просто дух захватывало. Стены из гладкого камня тянулись ввысь; слабое освещение не позволяло определить, насколько высоко, но она видела где-то далеко огоньки. На стенах рядами располагались маленькие балконы, в точности как частные ложи в театре. Из многих лился мягкий свет. Единственными звуками были шелест страниц и тихий шепот. Шаллан прижала защищенную руку к груди: великолепное помещение подавляло ее.

— Светлость? — К ней приблизился молодой слуга. — Вам что-то нужно?

— Да, новое чувство перспективы, — рассеянно проговорила Шаллан. — Что…

— Перед вами Вуаль, — негромко объяснил слуга. — Она предваряет сам Паланеум. Оба возникли еще до того, как был основан город. Некоторые считают, что эти залы вырезали сами Певцы зари.

— А где книги?

— Паланеум как таковой находится вон там. — Слуга взмахом руки указал на несколько дверей на другой стороне зала.

Через них она вошла в маленькое помещение, разделенное на части толстыми хрустальными стенами. Шаллан подошла к ближайшей, потрогала. Поверхность хрусталя была грубой, как тесаный камень.

— Духозаклятые? — спросила она.

Слуга кивнул. За ним прошел другой прислужник, указывая путь пожилому ревнителю. Как и у большинства ревнителей, у этого старика была бритая голова и длинная борода. Простые серые одеяния подвязаны коричневым кушаком. Слуга увел его за угол, и Шаллан теперь едва могла различить их силуэты с другой стороны, точно тени, плавающие в хрустале.

Она шагнула вперед, но ее спутник кашлянул:

— Мне понадобится ваш пропуск, светлость.

— Сколько он стоит? — нерешительно спросила Шаллан.

— Тысячу сапфировых броумов.

— Так дорого?

— На обслуживание множества больниц, открытых королем, требуются средства, — извиняющимся тоном сказал мужчина. — Харбрант может продавать лишь рыбу, колокола и сведения. Первые два вида товаров едва ли уникальны. А вот третье… скажем так, Паланеум — величайшая коллекция книг и свитков во всем Рошаре. Возможно, превосходящая даже Святой Анклав в Валате. Согласно последним подсчетам, в наших архивах семьсот тысяч текстов.

Ее отцу принадлежали восемьдесят семь книг. Шаллан их всех прочла несколько раз. Сколько же сведений может содержаться в семистах тысячах?! Так много, что с ума можно сойти. Как же ей хотелось ознакомиться с содержимым тайных полок! Можно было провести месяцы за чтением одних только названий.

Но нет. Возможно, когда она убедится, что братья в безопасности… что состояние семьи восстановлено… тогда и вернется. Может быть.

Девушке показалось, что она отказывается от теплого фруктового пирога, умирая от голода.

— Я могу подождать где-нибудь здесь?

— Вы можете использовать один из читательских альковов, — ответил слуга, расслабившись. Вероятно, он боялся, что она устроит сцену. — За них платить не надо. Там есть служители-паршуны, которые поднимут вас на верхние уровни, если пожелаете.

— Спасибо, — поблагодарила Шаллан и, повернувшись спиной к Паланеуму, опять почувствовала себя ребенком, которого заперли в комнате и не разрешили играть в саду из-за безумных страхов отца. — А светлость Ясна уже выбрала альков?

— Я могу узнать, — сказал слуга и повел Шаллан обратно в Вуаль, с ее далеким, невидимым потолком. Потом поспешно удалился, чтобы поговорить с кем-то еще, и оставил Шаллан у двери в Паланеум.

Она может вбежать внутрь. Пробраться…

Нет. Братья дразнили ее за излишнюю робость, но не робость сейчас удерживала ее на месте. Там, несомненно, есть охрана, и проникать туда бесполезно, это лишь уничтожит все шансы переубедить Ясну.

Заставить Ясну выслушать, доказать свою правоту. Даже от мыслей об этом Шаллан становилось плохо. Девушка ненавидела споры. В юности она ощущала себя изящной хрустальной фигуркой, которую выставили в шкафу под стеклом, чтобы можно было смотреть, но не трогать. Единственная дочь, последнее, что напоминает о любимой супруге светлорда Давара. По-прежнему казалось странным, что именно ей пришлось всем заняться после… после происшествия… после…

Воспоминания атаковали ее. Нан Балат в синяках, жилет изорван. Длинный серебристый меч в ее руке, достаточно острый, чтобы резать камни, точно воду.

«Нет. — Шаллан оперлась о каменную стену и сжала сумку. — Нет. Не думай о прошлом».

По привычке ища утешения в рисовании, девушка уже собралась достать бумагу и карандаши, но тут вернулся слуга.

— Светлость Ясна Холин действительно попросила выделить ей читательский альков, — сообщил он. — Вы можете подождать там, если желаете.

— Желаю, — сказала Шаллан. — Спасибо.

Слуга подвел ее к огороженному пространству, внутри которого четыре паршуна стояли на крепкой деревянной платформе. Шаллан в сопровождении прислужника ступила на платформу, и паршуны начали тянуть веревки, прикрепленные к вороту наверху, поднимая платформу. Единственными источниками света были сферы-броумы, закрепленные по углам подъемника на потолке. Аметисты, излучавшие мягкий фиолетовый свет.

Ей нужен план. Ясна Холин не из тех, кто может легко передумать. Шаллан придется ее чем-то поразить.

Они поднялись футов на сорок над поверхностью, и слуга взмахом руки велел паршунам остановиться. Шаллан последовала за старшим слугой по темному коридору к одному из балкончиков, что выступали на стене Вуали. Он был круглый, точно башенка, с каменными, по пояс, перилами. Занятые альковы мерцали разными цветами освещавших их сфер; в окружающей тьме огромного пространства казалось, будто балкончики зависли в пустоте.

В алькове стоял длинный изогнутый каменный стол, единственный стул и хрустальный сосуд, похожий на кубок. Шаллан поблагодарила кивком слугу. Тот удалился, а девушка вытащила горсть сфер и бросила в кубок, освещая альков.

Вздохнув, уселась и положила сумку на стол. То завязывая, то развязывая шнурки на сумке, она пыталась придумать хоть что-нибудь, что позволило бы переубедить Ясну.

«Сначала, — решила Шаллан, — мне следует очистить разум».

Девушка достала стопку плотной рисовальной бумаги, несколько угольных карандашей разной толщины, кисточки и стальные перья, чернила и акварельные краски. Последним она вытащила один из своих маленьких альбомов — листы в обложке, — в котором были натурные зарисовки, сделанные на протяжении недель на борту «Услады ветра».

Эти незамысловатые вещи для Шаллан стоили больше полного сундука сфер. Она взяла верхний лист в пачке, потом выбрала заточенный угольный карандаш и покрутила в пальцах. Закрыла глаза и вызвала в памяти образ: Харбрант, каким она его запомнила в тот момент, когда сошла на причал. Волны колышутся у деревянных опор, в воздухе пахнет солью, люди взбираются по вантам, взволнованно окликают друг друга. И сам город, раскинувшийся на склонах холмов, — дома построены очень плотно, ни пяди земли не пропадает зря. Где-то далеко слышится тихий перезвон колокольчиков.

Она открыла глаза и принялась рисовать. Ее пальцы двигались сами по себе, для начала нанося широкие штрихи. Похожая на ущелье долина, в которой лежал город. Порт. Тут — квадраты, которые потом превратятся в дома, там — зигзаг, отмечающий резкий поворот широкой дороги, ведущей вверх, к Конклаву. Очень медленно она добавляла деталь за деталью. Тени-окна. Линии, заполняющие улицы. Намеки на людей и телеги, чтобы показать хаос оживленных улиц.

Девушка читала о том, как работали скульпторы. Многие брали обычный каменный блок и на первом этапе придавали ему условную форму. Потом обрабатывали снова и снова, с каждым разом добавляя детали. Она рисовала так же. Сначала широкие штрихи, затем детали — все больше и больше деталей — и наконец-то самые тонкие линии. Шаллан не училась графике, она просто делала то, что считала нужным.

Город под ее рукой обретал форму. Художница убеждала его появиться линия за линией, штрих за штрихом. Что бы она делала без этого? Напряжение спадало, словно утекая сквозь ее пальцы и карандаш.

Работая, Шаллан теряла ощущение времени. Иногда она будто впадала в транс, и все вокруг исчезало. Ее пальцы как будто действовали сами по себе. Предаваться размышлениям, рисуя, было намного легче.

Очень скоро она перенесла образ из памяти на страницу. Подняла лист, удовлетворенная, расслабленная, — ее разум был чист. Запечатленный Харбрант покинул память — он весь перешел на бумагу. В этом тоже ощущалось что-то расслабляющее. Как будто ее разуму приходилось прилагать усилия, чтобы удерживать образы, пока не представится возможность их использовать.

Потом нарисовала Ялба — без рубашки и в жилете, жестом подзывающего коренастого возчика, который доставил ее к Конклаву. Она работала и улыбалась, вспоминая приветливый голос матроса. Тот, наверное, уже вернулся на «Усладу ветра». Ведь два часа миновали? Скорее всего.

Шаллан доставляло больше удовольствия рисовать животных и людей, а не вещи. Было что-то воодушевляющее в возможности перенести живое существо на бумагу. Город представлял собой линии и прямые углы, а человек — круги и изгибы. Сумеет ли она правильно изобразить ухмылку Ялба? Сумеет ли показать его ленивое спокойствие, то, как он заигрывает с женщиной, которая намного выше его по положению? А вот носильщик с тонкопалыми руками, обутый в сандалии, в длинной куртке и мешковатых штанах. Его странный язык, проницательный взгляд и даже этот его план по увеличению чаевых — превращение обычной поездки в настоящую экскурсию…

Рисуя, она чувствовала себя так, будто работала не просто с углем и бумагой. Создавая портрет, художница погружалась в саму душу. Есть растения, от которых можно отрезать небольшой кусочек — лист или маленькую часть ствола, — потом посадить и вырастить такое же растение. Создавая образ человека, Шаллан отщипывала побег души и на бумаге высаживала его, растила. Уголь вместо сухожилий, бумажная масса вместо костей, чернила вместо крови, шершавый лист вместо кожи. Она работала в определенном ритме и темпе, а шуршание карандаша по бумаге — это словно дыхание того, кого изображала.

Спрены творения начали собираться вокруг блокнота, разглядывать ее работу. Как и другие спрены, они, по слухам, всегда рядом, но обычно остаются невидимыми. Иногда удавалось их привлечь. Иногда нет. В рисовании это зависело от навыка.

Спрены творения были среднего размера, величиной с ее палец, и излучали мягкий серебристый свет. Они постоянно изменяли форму. Обычно принимали облик вещей, виденных недавно. Погребальная урна, человек, стол, колесо, гвоздь. Всегда одинакового серебристого цвета, всегда одинаково миниатюрные. Они в точности имитировали очертания предметов и существ, но двигались при этом странно. Стол мог кататься, как колесо, а урна разбивалась и восстанавливала сама себя.

Ее рисунок привлек с полдюжины спренов; акт творения приманил их, как яркий огонь приманил бы спренов пламени. Шаллан привыкла не обращать на них внимания. Они были нематериальны — если она задевала одного, его тело развеивалось, точно песок на ветру, а потом появлялось вновь. Художница ничего не чувствовала, прикасаясь к ним.

В конце концов она подняла страницу, довольная. На ней были изображены Ялб и возчик в деталях, с намеками на оживленный город позади. У нее получилось передать их взгляды. Это самое важное. Каждая из десяти Сущностей соответствовала каким-нибудь частям человеческого тела — кровь как жидкость, волосы как древесина и так далее. Глаза соответствовали хрусталю и стеклу. Они были окнами в разум и душу человека.

Она отложила страницу. Некоторые люди собирали трофеи. Другие — оружие или щиты. Многие собирали сферы.

Шаллан собирала людей. Людей и интересных существ. Возможно, это было связано с тем, что значительную часть своей юности она провела будто в тюрьме. Девушка давно научилась запоминать лица, но рисовала их не сразу. Дело в том, что отец однажды обнаружил, что она изображает садовников. Его дочь? Рисует портреты темноглазых? Он пришел в ярость — это был один из редких случаев, когда Шаллан пострадала от его печально знаменитого нрава.

После этого она стала рисовать людей, только будучи в одиночестве, а в остальное время набрасывала насекомых, панцирных и растения, которые видела в саду вокруг особняка. Отец не возражал — зоология и ботаника вполне подходящие занятия для женщины — и поощрял ее избрать естествознание своим Призванием.

Шаллан взяла третий чистый лист. Он словно умолял себя заполнить. Чистая страница — это еще нереализованная или уже упущенная возможность. Точно полностью заряженная сфера, которую так и не вынули из кошеля и не позволили ее свету приносить пользу.

«Заполни меня».

Спрены творения собрались вокруг страницы. Застыли, словно в предвкушении. Шаллан закрыла глаза и вообразила Ясну Холин с мерцающим духозаклинателем на руке перед заблокированной дверью. В холле тишина, лишь где-то хнычет ребенок. Прислужники затаили дыхание. Король нетерпелив. Все почтительно замерли.

Шаллан открыла глаза и начала энергично рисовать, осознанно растворяясь в образах и воспоминаниях. Чем меньше она была в «сейчас» и чем больше в «тогда», тем лучше получался набросок. Два других были для разогрева; этот должен стать шедевром дня. Ее защищенная рука держала доску, к которой крепилась бумага, а свободная летала над листом, время от времени меняя карандаши. Мягкий уголек для глубокой, густой черноты, как прекрасные волосы Ясны. Жесткий — для светло-серых тонов, как мощные волны света, исходящие из камней духозаклинателя.

На несколько мгновений Шаллан вернулась в тот коридор понаблюдать за невероятным событием — за тем, как еретичка повелевает одной из самых священных сил в мире. Изменяющей силой, той самой, посредством которой Всемогущий создал Рошар. У Всемогущего было иное имя, которое могли произносить только ревнители, — Элитанатиль Преображающий Суть.

Шаллан вдохнула затхлый воздух того коридора. Услышала, как всхлипывает маленькая девочка. Почувствовала, как колотится сердце от возбуждения. Валун скоро преобразится. Высосав буресвет из самосвета Ясны, он откажется от своей сущности и станет чем-то другим. У Шаллан перехватило дыхание.

А потом воспоминание растаяло, и она вернулась в тихий альков, погруженный в полумрак. На странице теперь красовалось безупречное изображение всего случившегося в черном и сером цвете. Горделивая принцесса взирала на каменную глыбу, требуя, чтобы та покорилась ее воле. Ясна была как живая. Чутье художницы подсказало Шаллан, что это одна из лучших ее работ. Девушка в каком-то смысле взяла в плен Ясну Холин. Ее охватил безудержный восторг. Даже если эта женщина снова откажет Шаллан, одно уже не изменится: принцесса теперь часть ее коллекции.

Шаллан вытерла пальцы специальной тряпицей, потом подняла рисунок. Рассеянно отметила, что привлекла уже два десятка спренов творения. Придется залакировать страницу соком слоедрева, чтобы закрепить уголь и не дать ему размазаться. Сок был у нее в сумке. Но сначала она хотела изучить рисунок и женщину, изображенную на нем. Кто же такая Ясна Холин на самом деле? Не та, кого можно запугать, это уж точно. Она была женщиной до мозга костей, знатоком женских искусств, но ее ни в коем случае нельзя назвать нежной.

Такая оценит решимость Шаллан. Она примет еще одну просьбу об ученичестве, если та будет представлена надлежащим образом.

Ясна — рационалистка; женщина, которой хватило смелости отрицать существование Всемогущего, опираясь на собственные умозаключения. Ясна оценит силу, но только если та будет проистекать из логики.

Шаллан кивнула, взяла четвертый лист и ручку-кисть с тонким кончиком, потом потрясла и открыла чернильницу. Ясна потребовала доказательства способностей соискательницы к письму и логике. Что ж, разве есть лучший способ сделать это, чем перейти к просьбам в письменной форме?

Опасения Шаллан подтвердились, когда Ясна посмотрела прямо на нее и раздраженно уперлась защищенной рукой в бедро:

— А-а, так это ты.

Шаллан съежилась:

— Вам слуги сказали, да?

— Ты же не думала, что они оставят кого-то в моем алькове и не предупредят меня?

Позади Ясны в коридоре топтались несколько паршунов, каждый нес высокую стопку книг.

— Светлость Холин, — сказала Шаллан, — я просто…

— Я потратила на тебя достаточно времени, — перебила Ясна, и глаза ее гневно сверкнули. — Ты уйдешь, юная госпожа Давар. И я не увижу тебя снова, пока буду здесь. Я понятно выражаюсь?

Надежды Шаллан рухнули. Она сжалась. Ясна Холин подавляла одним своим присутствием. Ей нельзя было перечить. Хватало одного взгляда глаза в глаза, чтобы это понять.

— Простите за беспокойство, — прошептала Шаллан и, прижимая к груди сумку, ушла со всем достоинством, на какое еще была способна.

Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться от досады и разочарования, пока неслась по коридору, чувствуя себя полной дурой. Шаллан достигла шахты подъемника, но паршуны уже вернулись вниз, доставив Ясну. Девушка не стала звонить в колокольчик, вызывая их. Взамен она прижалась спиной к стене, сползла на пол, притянула колени к груди и обхватила их, сжимаясь в комочек. Свободной рукой вцепилась в локоть защищенной сквозь ткань длинной манжеты и попыталась выровнять дыхание.

Злые люди сбивали ее с толку. Она не могла не вспомнить своего отца во время одной из его гневных тирад, не могла не услышать вновь крики, вопли и всхлипы. Была ли она слабой оттого, что противостояние лишало ее равновесия? Она чувствовала, что так и есть.

«Дура, какая же ты дура, — думала Шаллан, и несколько спренов боли выкарабкались из стены рядом с ее головой. — С чего ты взяла, что сумеешь это сделать? Ты за всю свою жизнь выбиралась за границы семейных земель с полдесятка раз! Идиотка, идиотка, идиотка!»

Она убедила братьев довериться ей, возложить надежды на ее нелепый план. И что же теперь? Она потратила шесть месяцев, на протяжении которых их враги подбирались все ближе.

— Светлость Давар? — неуверенно спросил кто-то.

Шаллан подняла голову. Глубоко погрузившись в отчаяние и не заметила, как подошел слуга. Это был молодой человек в совершенно черной униформе, без эмблем на груди. Скорее всего, ученик.

— Светлость Холин желает поговорить с вами. — Он жестом указал на альков Ясны.

«Чтобы устроить мне новый разнос?»

Лицо Шаллан искривилось гримасой боли. Но наделенная властью дама вроде Ясны получала то, что хотела. Девушка заставила себя перестать дрожать, потом поднялась. По крайней мере, она сумела не расплакаться и не испортила макияж. Она последовала за слугой в освещенный альков, прячась за прижатой к груди сумкой, как на поле боя прячутся за щитом.

Ясна Холин расположилась на стуле, который недавно занимала Шаллан, на столе громоздились стопки книг. Принцесса потирала лоб свободной рукой. Духозаклинатель все еще был на ней, дымчатый кварц в нем потемнел и треснул. Хотя Ясна выглядела усталой, ее осанка оставалась безупречной, платье из отличного шелка ниспадало ровными складками до пят, защищенная рука лежала на коленях.

Ясна внимательно посмотрела на Шаллан и опустила свободную руку.

— Юная госпожа Давар, мне не стоило изливать на тебя свой гнев, — произнесла она усталым голосом. — Ты демонстрировала настойчивость, которую я, как правило, поощряю. Гром и молнии, да я сама частенько грешу упрямством. Иногда сложнее всего принять в других то, чем мы обладаем в избытке. Меня извиняет лишь одно: в последнее время я слишком много работала и очень утомилась.

Шаллан кивнула в знак благодарности, хотя на самом деле чувствовала себя неловко.

Ясна повернулась, устремив взгляд на простиравшуюся за балконом темноту Вуали.

— Я знаю, что люди про меня говорят. Стоило бы надеяться, что я не такая суровая, как кое-кто твердит, хотя прослыть жестокой — не самая плохая участь для женщины. Этим можно и воспользоваться.

Шаллан с трудом удавалось сохранять спокойствие. Может, ей уйти?

Ясна покачала головой, думая о чем-то своем, и девушка понятия не имела, что могло вызвать этот рассеянный жест. Наконец принцесса опять повернулась к соискательнице и взмахом руки указала на большой стеклянный кубок на столе. В нем оставалось с десяток сфер, принадлежавших Шаллан.

Девушка потрясенно прижала к губам свободную руку: как можно было о них забыть? Она поклонилась Ясне с благодарностью и поспешно собрала сферы:

— Светлость, из головы совсем вылетело — пока я ждала, сюда заходил ревнитель, брат Кабзал, хотел с вами встретиться. Он попросил сообщить вам, что желает поговорить.

— Ничего удивительного, — сказала Ясна. — Юная госпожа, ты выглядишь потрясенной из-за сфер. Я предположила, что ты ждешь снаружи, когда представится возможность их забрать. Ты поэтому была так близко?

— Нет, светлость. Я просто пыталась успокоиться.

— А-а.

Шаллан прикусила губу. Принцесса, похоже, больше не сердится на нее. Возможно…

— Светлость, — заговорила девушка, съежившись от своей дерзости, — что вы думаете о моем письме?

— Письме?

— Я… — Шаллан посмотрела на стол. — Светлость, оно под книжными стопками.

Слуга быстро передвинул стопку, — видимо, паршун положил книги на стол, не заметив письма. Ясна взяла его, вскинув бровь, и Шаллан поспешно развязала сумку и бросила сферы в кошель. Потом прокляла себя за торопливость — ведь теперь ей нечего было делать, кроме как стоять и смотреть, пока Ясна не дочитает до конца.

— Это правда? — Ясна посмотрела на нее поверх письма. — Ты самоучка?

— Да, светлость.

— Поразительно.

— Спасибо, светлость.

— А это письмо — умный ход. Ты правильно предположила, что на письменную просьбу я отвечу. Это демонстрирует твое умение подбирать слова, и содержание письма доказывает, что ты можешь мыслить логически и выдвигать правильные доводы.

— Спасибо, светлость. — Шаллан ощутила новый всплеск надежды, смешанной с усталостью. Ее мотало туда-сюда, точно канат на состязании по перетягиванию.

— Стоило оставить мне эту записку и уйти до того, как я вернусь.

— Но тогда бы она затерялась под книгами.

Ясна вскинула на нее бровь, словно намекая, что ей не нравится, когда ее исправляют.

— Ну хорошо. Разумеется, обстоятельства важны. Твои обстоятельства не оправдывают нехватки знаний в области истории и философии, но снисходительность в этом случае представляется желательной. Я позволю тебе написать новое прошение позже — такой привилегии не получала еще ни одна кандидатка в ученицы. Когда укрепишь свои познания в этих двух областях, возвращайся ко мне. Если достигнешь значительных успехов, я тебя приму.

Шаллан пала духом. Предложение Ясны и впрямь было хорошим, но понадобились бы годы учебы, чтобы достичь требуемого уровня знаний. К тому времени Дом Давар падет, кредиторы разделят между собой земли ее семьи, а братьев месте с ней лишат титула и, возможно, продадут в рабство.

— Благодарю, светлость, — сказала Шаллан, опустив голову.

Ясна кивнула, давая понять, что разговор окончен. Девушка вышла из алькова, тихонько прошла по коридору и потянула за шнур, вызывая подъемник.

Принцесса, можно сказать, пообещала принять ее позже. Для большинства это была бы великая победа. Ученичество у Ясны Холин, которую многие считали лучшей из живущих ученых, обеспечит блестящее будущее. Шаллан бы удачно вышла замуж, скорее всего за сына великого князя, попала бы в высшее общество. В самом деле, если бы у нее было достаточно времени, чтобы выучиться под началом Ясны, сам факт почетной связи с Домом Холин мог бы спасти ее Дом.

Если бы…

В конце концов Шаллан выбралась из Конклава; у него, оказывается, не было запирающихся ворот, просто колонны по сторонам входа, похожего на разверстую пасть. Девушка с удивлением обнаружила, что уже вечереет. Она медленно спустилась по большим ступеням, потом свернула на тихую тропинку, где можно спокойно брести в одиночестве. Вдоль этой дорожки росла невысокая живая изгородь из декоративного сланцекорника, и несколько побегов выпустили веерообразные щупальца, которые покачивались на вечернем ветру. Спрены жизни лениво порхали с одного «веера» на другой мерцающей зеленой пылью.

Шаллан облокотилась о растения, похожие на камни, и они тотчас спрятали щупальца. Отсюда она могла глядеть на Харбрант, чьи огни горели внизу, точно огненный водопад, струящийся по склонам утесов. У нее и братьев не осталось иного выхода, кроме побега. Нужно бросить семейные владения в Йа-Кеведе и искать убежища. Но где? Остались ли еще старые союзники, с которыми ее отец не поссорился?..

Была еще странная коллекция карт, которую они нашли в его кабинете. Зачем она нужна? Он редко говорил с детьми о своих планах. Даже советникам отца было известно очень мало. Хеларан — самый старший из братьев — что-то знал, но он исчез больше года назад, и отец объявил его мертвым.

Как обычно, мысли об отце заставили Шаллан почувствовать себя нездоровой, и боль начала стискивать грудь. Она схватилась свободной рукой за голову, ощутив, как вес судьбы Дома Давар, ее роли в этой судьбе и тайны, которую носила с собой, пряча за десятью ударами сердца, становится непосильным.

— Эй, госпожа! — позвал кто-то.

Она повернулась и с изумлением увидела Ялба — тот стоял на высоком скалистом уступе чуть поодаль от входа в Конклав. Вокруг него на камнях сидели несколько человек в мундирах стражников.

— Ялб? — потрясенно проговорила девушка. Он должен был вернуться на корабль много часов назад. Шаллан поспешила к подножию уступа. — Почему ты все еще здесь?

— О! — Он ухмыльнулся. — Так уж вышло, что я сел играть в кабер с этими превосходными, честными и благородными господами из городской стражи. Я подумал: стражи порядка вряд ли обманут, — и решил скоротать время за дружественной игрой.

— Но тебе не следовало ждать!

— Выигрывать восемьдесят светосколков у этих ребят тоже не следовало, — сказал Ялб со смешком. — Но я сделал и то и другое!

Сидевшие вокруг него мужчины выглядели куда менее довольными. Поверх мундиров на них были оранжевые накидки, перехваченные в талии белыми кушаками.

— Что ж, полагаю, я должен теперь отвести вас обратно на корабль. — Ялб с неохотой собрал сферы, лежавшие кучкой у ног. Они переливались всевозможными цветами. Свет был слабый — каждая была всего лишь светосколком, — но выигрыш все равно оказался впечатляющий.

Шаллан отступила на шаг, и Ялб спрыгнул с уступа. Товарищи по игре не хотели его отпускать, но он взмахом руки указал на Шаллан:

— Хотите, чтобы я отправил светлоглазую даму ее ранга пешком в порт одну? Я принял вас за честных людей!

Протесты утихли.

Ялб хихикнул, поклонился Шаллан и повел ее прочь по тропе. В его глазах плясали озорные огоньки.

— Буреотец, а это здорово — выигрывать у законников. Мне в порту все будут наливать бесплатно, как только разойдутся слухи.

— Нельзя играть в азартные игры, — напомнила Шаллан. — Нельзя заглядывать в будущее. Я дала тебе ту сферу не для того, чтобы ты тратил ее на такие дела.

Ялб рассмеялся:

— Если знаешь, что выиграешь, то при чем тут азарт, госпожа?

— Ты жульничал?! — в ужасе прошипела она и оглянулась на стражников, которые продолжили игру, озаренные светом сфер на камнях перед ними.

— Не так громко! — одернул ее Ялб, понизив голос. Однако выглядел он весьма довольным собой. — Надуть четырех стражников, вот это трюк. Даже не верится, что я такое устроил!

— Я в тебе разочарована. Это неподобающее поведение.

— Госпожа, вполне подобающее, если мы говорим о моряках. — Он пожал плечами. — Они этого от меня и ждали. Следили за мной, точно укротители за ядовитым небоугрем, да-да. Мы играли не в карты, а в то, удастся ли им понять, как именно я жульничал, или же мне — не дать им уволочь меня в тюрьму. Думаю, если бы не вы, вряд ли я сумел бы сохранить свою шкуру в целости!

Это, похоже, его не очень-то беспокоило.

Дорога к причалам была совсем не такой оживленной, как прежде, но вокруг все еще гуляло на удивление много людей. Улицу освещали масляные фонари — сферы бы просто оказались в чьем-то кармане, — но многие прохожие несли с собой сферные лампы, которые отбрасывали на мостовую разноцветные радуги. Люди чем-то напоминали спренов — каждый своего оттенка.

— Итак, госпожа, — заговорил Ялб, аккуратно ведя ее через толпу, — вы действительно хотите вернуться? Я сказал то, что сказал, потому что мне нужен был повод выйти из игры.

— Да, пожалуйста, отведи меня обратно.

— А что же ваша принцесса?

Шаллан скорчила гримасу:

— Встреча была… бестолковой.

— Она вас не взяла? А в чем дело?

— В хроническом всезнайстве, видимо. Она настолько успешна, что ее ожидания по поводу других далеки от реальности.

Ялб нахмурился и повел Шаллан в сторону от компании нетрезвых гуляк, которые, спотыкаясь, брели вверх по улице. Не слишком ли рано для такого? Ялб опередил Шаллан на несколько шагов, повернулся и пошел спиной вперед, глядя на нее.

— Юная госпожа, бессмыслица какая-то. Чего же она могла от вас хотеть?

— Очень многого, похоже.

— Но ведь вы безупречны! Простите, что я иду напролом.

— Ты идешь задом наперед.

— Тогда простите за то, что я все делаю шиворот-навыворот. Светлость, вы хороши с любой стороны, это я вам точно говорю.

Она вдруг поняла, что улыбается. У матросов Тозбека о ней было слишком высокое мнение.

— Из вас получилась бы идеальная ученица, — продолжил он. — Воспитанная, красивая, утонченная и все такое прочее. Мне не по нраву ваше мнение об играх, но этого следовало ожидать. Неправильно было бы для приличной женщины не отчитать парня за то, что тот играет. Все равно что солнце бы не взошло или море побелело.

— Или Ясна Холин улыбнулась.

— Именно! В любом случае вы само совершенство.

— Спасибо на добром слове.

— Я правду говорю. — Он остановился, уперев руки в боки. — Ну так что? Вы собираетесь сдаться?

Шаллан растерянно уставилась на Ялба. Матрос стоял посреди оживленной улицы, в свете желто-оранжевого фонаря: руки на бедрах, белые тайленские брови ниспадают вдоль лица, под расстегнутым жилетом нет рубашки. Такую позу ни один гражданин, даже самого высокого ранга, не осмеливался принять в особняке ее отца.

— Но ведь я попыталась ее переубедить. — Шаллан покраснела. — Я отправилась к ней во второй раз, и она снова мне отказала.

— Дважды, да? В картах всегда надо пробовать третий раз. Он чаще всего оказывается выигрышным.

Шаллан нахмурилась:

— Но ведь это неправда. Законы вероятности и статистики…

— Не смыслю я в математике, забери ее буря. — Ялб скрестил руки на груди. — Зато разбираюсь в Стремлениях. Выигрывает тот, для кого это важнее всего, вот в чем дело.

Стремления. Языческое суеверие. Разумеется, Ясна и охранные глифы считала суеверием, так что, наверное, все зависит от точки зрения.

Попытаться в третий раз… Шаллан вздрогнула, вообразив себе гнев Ясны, если она осмелится заявиться к ней опять. Принцесса точно отзовет свое предложение обучаться у нее в будущем.

Но Шаллан и не сумеет воспользоваться этим предложением. Оно словно стеклянная сфера без самосвета внутри. Мило, но бесполезно. Не лучше ли в последний раз попытаться занять нужное место сейчас?

Не получится. Ясна недвусмысленно дала понять, что соискательница еще недостаточно образованна.

Недостаточно образованна…

В голове Шаллан сверкнула идея. Она подняла защищенную руку к груди, стоя посреди широкой дороги, раздумывая о своем дерзком замысле. Скорее всего, ее вышвырнут из города по приказу Ясны.

И все-таки сможет ли она смотреть в лицо братьям, если вернется домой, не перепробовав все возможности? Они зависели от нее.

Впервые в жизни Шаллан кому-то была нужна. Ответственность приводила ее в восторг и ужасала.

— Мне необходимо найти книжную лавку. — Ее голос дрогнул. Ялб вопросительно вскинул бровь.

— Третий раз — самый удачливый. Думаешь, можно найти книжную лавку, которая будет открыта так поздно?

— Госпожа, Харбрант — важный порт, — сказал матрос со смехом. — Лавки здесь работают допоздна. Просто подождите тут.

Он ринулся прочь и скрылся в вечерней толпе.

Шаллан вздохнула, потом со скромным видом присела на каменное основание фонарного шеста. Наверное, здесь безопасно. Она видела, как по улицам проходят другие светлоглазые дамы, хотя их чаще везли в паланкинах или маленьких тележках, запряженных людьми. Она даже изредка видела настоящие кареты, хотя только богачи могли позволить себе содержать лошадей.

Через несколько минут из толпы выскочил Ялб и взмахом руки позвал ее. Она поспешила к нему.

— Нам надо нанять возчика? — спросила Шаллан, когда они вышли на широкую боковую улицу, что уходила в сторону по склону городского холма.

Приходилось ступать осторожно: юбка была достаточно длинной, Шаллан опасалась порвать ее о камни. Кайма в нижней части подола была сменной, но девушка едва ли могла себе позволить тратить сферы на такие вещи.

— Не-а, — сказал Ялб. — Это прямо здесь.

Он указал на следующую улицу. Там был целый ряд лавок, взбиравшихся по крутому склону, и у каждой над входом висела вывеска с глифпарой «книга», и глифы часто оказывались стилизованы под изображение книги. Неграмотные слуги, которых посылали за покупками, должны были его распознать.

— Торговцы одной масти держатся вместе, — пояснил Ялб, потирая подбородок. — Как по мне, это глупо, но, кажется, торговцы похожи на рыб. Там, где есть одна, найдутся и другие.

— Об идеях можно сказать то же самое.

Шесть разных лавок. Все окна освещены прохладным и ровным буресветом.

— Третья слева. — Моряк ткнул пальцем. — Торговца зовут Артмирном. Мне сказали, он лучший.

Это было тайленское имя. Похоже, Ялб расспросил соотечественников, и они направили его сюда.

Девушка кивнула Ялбу, и они начали взбираться по узкой каменной улице к лавке. Ялб с ней не вошел; она заметила, что многие мужчины чувствуют себя неуютно вблизи слов и чтецов, даже если они не воринцы.

Шаллан толкнула дверь — крепкое дерево с двумя хрустальными панелями — и вошла в теплую комнату, сама не зная, чего ждать. Она никогда не посещала магазин, чтобы что-то купить, — посылала слуг, или же торговцы приходили к ней сами.

В лавке обнаружились камин и уютные, мягкие кресла. Над горящими дровами танцевали спрены пламени. Пол оказался деревянным, причем в дереве не было видно стыков или щелей, — скорее всего, оно было духозаклятое, из камня, что внизу. И в самом деле, роскошно.

За прилавком стояла женщина в вышитой юбке и блузе, а не в изящной хаве из цельного куска шелка, как на Шаллан. Продавщица хоть темноглазая, но явно обеспеченная. В воринских королевствах она принадлежала бы к первому или второму нану. У тайленцев были собственные ранги. По крайней мере, они не отъявленные язычники — соблюдают цвет глаз, да и эта женщина носила перчатку на защищенной руке.

Книг было не так уж много. Несколько на прилавке, одна на подставке возле кресел. На стене тикали часы, в нижней части которых висели с десяток блестящих серебряных колокольчиков. Все выглядело скорее как жилой дом, а не магазин.

Женщина вложила закладку в книгу и улыбнулась Шаллан. Это была вкрадчивая, слащавая улыбка. В ней проступало что-то хищное.

— Прошу, светлость, присядьте. — Лавочница взмахом руки указала на кресла. Завитые белые и длинные тайленские брови висели по сторонам ее лица, словно часть челки.

Шаллан неуверенно села, а женщина позвонила в колокольчик, спрятанный под прилавком. Вскоре в комнату вразвалочку вошел грузный мужчина в жилете, который едва не лопался, пытаясь удержать пышные телеса. У этого человека были седеющие волосы, а брови он зачесывал за уши.

— Ах! — сказал он, всплеснув пухлыми руками. — Милая юная госпожа! Вы пришли за хорошим романом? За легким чтивом, чтобы скоротать жестокие часы разлуки с вашим возлюбленным? Или, возможно, за книгой по географии с подробными описаниями экзотических местностей?

Он говорил на ее родном веденском, и интонации у него были чуть снисходительные.

— Я… нет, благодарю. Мне нужна подборка книг по истории и еще три книги по философии. — Она попыталась вспомнить, какие имена упоминала Ясна. — Что-то из Плачини, Габратина, Юстары, Маналина или Шауки-дочери-Хасветы.

— До чего тяжелое чтиво для столь молодой дамы! — Торговец кивнул женщине, которая была, скорее всего, его женой.

Та нырнула в заднюю комнату. Она будет читать для него; даже если он сам умеет читать, не стоит оскорблять клиентов, делая это в их присутствии. Сам торговец занимается деньгами; торговля в большинстве случаев считалась мужским искусством.

— Итак, почему столь юный цветок, как вы, озабочен такими темами? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив нее. — Не могу ли я заинтересовать вас приятным любовным романом? Это мой конек, знаете ли. Молодые дамы со всего города приходят ко мне и всегда уносят только лучшее.

Его тон рассердил Шаллан. Было достаточно унизительно осознавать, что она чересчур домашний ребенок. Неужели об этом стоило напоминать?

— Роман… — Девушка держала сумку поближе к груди. — Да, возможно, это было бы неплохо. У вас, случайно, нет экземпляра «Ближе к огню»?

Торговец моргнул. «Ближе к огню» был написан от лица человека, который медленно погружался в безумие после того, как оказался свидетелем голодной смерти своих детей.

— Уверены, что вам требуется нечто столь… э-э-э, претенциозное?

— Неужели молодым дамам не позволено на что-нибудь претендовать?

— Ну что вы, что вы. — Он снова улыбнулся — это была искренняя и зубастая улыбка торговца, который пытается умилостивить клиента. — Вы, как я вижу, отличаетесь разборчивым вкусом.

— Верно, — сказала Шаллан твердым голосом, хоть сердце взволнованно колотилось. Неужели у нее такая судьба — вступать в спор с каждым встречным? — Я и впрямь предпочитаю, чтобы мою пищу готовили очень осторожно, ибо мне доступны мельчайшие вкусовые оттенки.

— Прошу прощения. Я имел в виду, что у вас тонкий вкус по отношению к книгам.

— Книги-то я как раз не ем.

— Светлость, сдается мне, вы издеваетесь.

— Нет, еще нет. Но сейчас начну.

— Я…

— Впрочем, — перебила Шаллан, — вы были правы, сравнивая ум и желудок.

— Но…

— Слишком многие из нас, — продолжила девушка, — уделяют чрезвычайно большое внимание тому, что помещают в рот, почти забывая о той пище, что предназначена для ушей и глаз. Вы согласны?

Он кивнул, возможно не веря в то, что она позволит ему что-то сказать и не перебьет снова. В глубине души Шаллан понимала, что зашла слишком далеко, что это все итог напряжения и досады после двух встреч с Ясной.

В тот момент ей было все равно.

— Разборчивость, — продолжила она, будто пробуя слово на вкус. — Не уверена, что могу согласиться с вами. Разборчив тот, кто от чего-то отказывается. Пренебрегает чем-нибудь. Может ли человек пренебрегать тем, что поглощает? Будь то пища или мысли?

— Думаю, да. Вы ведь об этом и говорили сейчас?

— Я говорила, что нам следует быть повнимательней с тем, что мы читаем или едим. Я не предлагала чем-то пренебречь. Как по-вашему, что произойдет с человеком, который будет питаться только сладостями?

— Знаю, знаю, — сказал мужчина. — У моей свояченицы то и дело случается несварение желудка по этой причине.

— Это потому, что она слишком разборчива. Телу требуются разные виды пищи, чтобы оставаться здоровым. А уму — разные идеи, чтобы оставаться острым. Разве вы со мной не согласны? И потому, если бы я читала только эти глупые романы, которые, по-вашему, соответствуют предмету моих желаний, мой разум заболел бы столь же быстро, как желудок вашей свояченицы. Да, я думаю, что метафора весьма хороша. Мастер Артмирн, вы мудрый человек.

Он снова заулыбался.

— Разумеется, — заметила Шаллан, не улыбаясь в ответ, — когда с человеком разговаривают свысока, у него портятся и разум, и желудок. Как любезно с вашей стороны было преподать столь живой урок, чтобы проиллюстрировать вашу блестящую метафору. Вы со всеми клиентами так обращаетесь?

— Светлость… кажется, вы плавно движетесь к сарказму.

— Забавно. Я-то думала, что бегу к нему со всех ног и кричу во весь голос.

Он покраснел и поднялся:

— Пойду-ка я помогу жене. — И поспешно удалился.

Шаллан откинулась на спинку кресла и поняла, что злится на себя за то, что позволила раздражению вылиться наружу. Именно об этом ее и предупреждали наставницы. Молодой женщине надлежит следить за своим языком. Буйный нрав ее отца заработал их семейству прискорбную репутацию; стоит ли ее усугублять?

Она заставила себя успокоиться, наслаждаясь теплом и наблюдая за танцующими спренами пламени, пока не вернулись торговец и его жена со стопкой книг. Торговец снова сел, а супруга опустила книги на пол и, подтащив ближе стул, стала перекладывать их по одной, пока ее муж говорил.

— По истории у нас два варианта. — В его голосе теперь не было ни намека на покровительственный тон и дружелюбие. — «Течение времени» Ренкальта, обзор истории Рошара после Иерократии в одном томе. — (Его жена подняла книгу в красном тканевом переплете.) — Я сказал своей жене, что вас оскорбит столь простецкий подход, но она настаивала.

— Спасибо. Я не оскорблена, но мне в самом деле нужно что-то более детальное.

— Тогда, возможно, «Этернатис» вам пригодится, — сказал торговец, и его жена подняла сине-серый четырехтомник. — Это философский труд, в котором тот же самый период исследуется с упором на взаимоотношения пяти воринских королевств. Как видите, это исчерпывающая работа.

Четыре толстых тома. Пять воринских королевств? Она думала, их четыре. Йа-Кевед, Алеткар, Харбрант и Натанатан. Объединенные религией, они были сильными союзниками в годы, последовавшие за Отступничеством. Что еще за пятое королевство?

Тома ее заинтриговали.

— Я их возьму.

— Великолепно. — Глаза торговца опять слегка заблестели. — Из названных вами философских трудов у нас ничего нет за авторством Юстары. Имеются по одной книге Плачини и Маналина; в обоих случаях это собрания отрывков из их самых знаменитых работ. Мне читали книгу Плачини; она довольно хороша.

Шаллан кивнула.

— Что касается Габратина, — продолжил он, — имеются четыре разных тома. Ох, до чего же плодовит он был! И да, еще у нас есть одна книжка Шауки-дочери-Хасветы. — (Жена подняла тонкую зеленую книжицу.) — Должен признаться, ни одну из ее работ мне не читали. Я и не думал, что у шинцев есть мыслители, заслуживающие внимания.

Шаллан посмотрела на четыре тома Габратина. Она понятия не имела, какой следует взять, и решила избежать трудностей, указав на два сборника, которые он упомянул первыми, и томик Шауки-дочери-Хасветы. Мыслительница из далекого Шиновара, где люди жили в грязи и поклонялись камням? Человек, убивший отца Ясны около шести лет назад и спровоцировавший войну с паршенди в Натанатане, был шинцем. Убийца в Белом, так его называли.

— Я возьму эти три, — сказала Шаллан, — вместе с историческими.

— Великолепно! — повторил торговец. — За то, что вы берете так много, я дам вам большую скидку. Скажем, десять изумрудных броумов?

Шаллан чуть не задохнулась. Изумрудный броум был самой ценной сферой и стоил тысячу бриллиантовых светосколков. Десять таких стоили в несколько раз больше ее путешествия в Харбрант!

Она открыла свою сумку, посмотрела на кошелек. У нее оставалось около восьми изумрудных броумов. Ей, конечно, придется взять меньше книг, но какие же выбрать?

Внезапно двери распахнулись. Шаллан вздрогнула от неожиданности и с удивлением увидела на пороге Ялба, который стоял, взволнованно теребя в руках шапку. Он ринулся к ее креслу и упал на одно колено. Она была слишком потрясена, чтобы сказать хоть слово. Что его так встревожило?

— Светлость, — пробубнил моряк, опустив голову, — мой хозяин умоляет вас вернуться. Он пересмотрел свое предложение. Честное слово, мы соглашаемся на вашу цену.

Шаллан остолбенела с открытым ртом.

Ялб посмотрел на торговца:

— Светлость, не покупайте у этого человека. Он лжец и мошенник. Мой хозяин продаст вам куда лучшие книги по выгодным ценам.

— Это что еще такое? — Артмирн вскочил. — Да как ты смеешь! Кто твой хозяин?

— Бармест, — прошептал Ялб, словно защищаясь.

— Вот крыса. Послал мальчишку в мою лавку, пытаясь украсть моего клиента? Возмутительно!

— Она сначала пришла к нам! — воскликнул Ялб.

Шаллан наконец-то взяла себя в руки. «Буреотец! А он хороший актер».

— У вас был шанс, — сказала она Ялбу. — Беги и скажи своему хозяину, что я не позволю себя обмануть. Я обойду все лавки в городе, но найду разумные цены.

— У Артмирна неразумные. — Ялб сплюнул на пол.

Торговец вытаращил глаза от ярости.

— Поглядим, — буркнула Шаллан.

— Светлость, — заговорил Артмирн, побагровев, — вы ведь не верите в эти домыслы?

— И сколько вы у нее запросили? — поинтересовался Ялб.

— Десять изумрудных броумов, — сообщила Шаллан. — За эти семь книг.

Ялб рассмеялся:

— И вы не встали и не вышли отсюда тотчас же! Вы же почти уговорили моего хозяина, и он предложил вам куда лучшую сделку! Пожалуйста, светлость, вернитесь со мной. Мы готовы…

— Десять было просто для начала, — встрял Артмирн. — Я и не думал, что она согласится на такую сумму. — Он посмотрел на Шаллан. — Разумеется, восемь…

Ялб снова рассмеялся:

— Уверен, мы найдем точно такие же книги, светлость. Я могу спорить, мой хозяин отдаст их вам за два.

Артмирн побагровел еще сильней и пробормотал:

— Светлость, вы же не станете покровительствовать человеку, которому хватило грубости послать слугу в чужую лавку, чтобы украсть клиента!

— Возможно, стану. По крайней мере, он в моем уме не сомневался.

Жена Артмирна уставилась на мужа, и он весь залился краской:

— Два изумрудных, три сапфировых. Дешевле я не могу себе позволить. Если вас не устраивает, идите к этому пройдохе Барместу. Но в его книгах, скорее всего, не будет хватать страниц.

Шаллан помедлила, покосилась на Ялба, который увлекся ролью и продолжал кланяться и лебезить. Их взгляды встретились, и он едва заметно пожал плечами.

— Хорошо, — сказала она Артмирну, и моряк изобразил стон.

Он выскользнул из лавки, заработав проклятие от жены Артмирна. Шаллан встала и отсчитала сферы; изумрудные броумы, которые она извлекла из своего потайного кошеля.

Вскоре она вышла из лавки с тяжелой холщовой сумкой. Прошла по крутой улице и обнаружила Ялба возле фонарного столба. Она улыбнулась, когда матрос забрал у нее сумку.

— Откуда ты знал, сколько следует платить за книги? — спросила она.

— Сколько следует платить? — переспросил он, закидывая сумку на спину. — За книгу? Понятия не имею. Я просто догадался, что он попытается содрать с вас сколько сможет. Поэтому я поспрашивал вокруг, кто его самый большой соперник, и вернулся, чтобы помочь его вразумить.

— Неужели у меня на лице написано, что я поведусь на обман? — спросила она, краснея, когда они вдвоем вышли с примыкающей улицы.

Ялб усмехнулся:

— Самую малость. В любом случае дурить людей вроде него почти так же забавно, как обманывать стражников. Возможно, вы могли бы еще сильней сбить цену, уйдя со мною, а потом вернувшись чуть позже, чтобы дать ему еще один шанс.

— Звучит слишком сложно.

— Торговцы что наемники, говорила моя старая крестная. Одна разница — торговец снимет тебе голову с плеч, а потом притворится, будто он все равно твой друг.

И это говорил человек, который только что провел вечер, обманывая стражников за игрой в карты…

— Что ж, в любом случае я тебя благодарю.

— Не за что. Это было забавно, хотя мне не верится, что вы столько заплатили. Это ведь просто деревяшки. Я могу выловить из воды какую-нибудь дощечку и наставить на ней смешных закорючек. Вы мне тоже за нее сферы заплатите?

— Не могу обещать. — Шаллан запустила руку в сумку. Она достала нарисованный ранее портрет Ялба и возницы. — Но прошу тебя, возьми вот это в знак моей благодарности.

Ялб взял рисунок и шагнул ближе к фонарю, чтобы лучше его рассмотреть. Рассмеялся, склонив голову набок, потом широко улыбнулся:

— Буреотец! Ну вы только поглядите! Такое чувство, что я смотрюсь в полированную тарелку, да-да. Светлость, я не могу это взять!

— Пожалуйста. Я настаиваю.

Девушка моргнула, снимая образ того, как он стоит, схватившись рукой за подбородок, и изучает свой портрет. Она его потом снова нарисует. После того что он для нее сделал, ей непременно хотелось заполучить его в свою коллекцию.

Ялб аккуратно вложил картинку между страницами книги и потом поднял сумку. Они пошли дальше и вскоре попали на главную дорогу. Средняя луна — Номон — уже взошла и озарила город бледно-синим светом. В отцовском доме Шаллан редко позволяли в это время бодрствовать, но горожане вокруг словно и не замечали, что уже поздно. До чего все-таки странное место этот город.

— На корабль? — спросил Ялб.

— Нет, — ответила Шаллан и глубоко вздохнула. — В Конклав.

Матрос вскинул бровь, но отвел девушку, куда она хотела. Оказавшись там, Шаллан попрощалась с Ялбом, напомнив ему забрать портрет. Он так и сделал, пожелал ей удачи и поспешил прочь от Конклава, вероятно беспокоясь о возможной встрече со стражниками, которых обманул ранее.

Шаллан вручила книги слуге и прошла по коридору обратно в Вуаль. За украшенными орнаментом стальными дверями она позвала старшего слугу.

— Да, светлость? — спросил мужчина. Большинство альковов теперь были темны, и слуги спокойно заносили книги в безопасное хранилище за хрустальными стенами.

Стряхнув усталость, Шаллан сосчитала ряды. В алькове Ясны еще горел свет.

— Я бы хотела воспользоваться вон тем альковом. — Она указала на балкон рядом с ним.

— У вас есть пропуск?

— Боюсь, нет.

— Тогда придется заплатить за место, если вы желаете использовать его постоянно. Две небомарки.

Шаллан содрогнулась от цены, но выудила сферы и отдала их. Ее кошелек пустел с удручающей скоростью. Она позволила паршунам поднять себя на нужный этаж, потом тихонько подошла к алькову. Использовала все оставшиеся сферы, чтобы заполнить большущую лампу-кубок. Добиваясь яркого света, она была вынуждена высыпать туда сферы всех девяти цветов и трех размеров, так что иллюминация вышла пестрая и неровная.

Девушка выглянула из своего алькова, чтобы увидеть следующий балкон. Ясна работала, не замечая времени, и ее кубок был заполнен до краев чистыми бриллиантовыми броумами. Они давали лучший свет, но были непригодны для духозаклятия, так что ценились невысоко.

Девушка нырнула обратно. На самом краю стола в алькове нашлось место, где можно сидеть вне поля зрения Ясны, — за стеной, так что там она и села. Вероятно, стоило выбрать альков на другом этаже, но ей хотелось наблюдать за принцессой. Она надеялась, что Ясна проведет здесь за работой много недель. Достаточно времени для того, чтобы Шаллан посвятила себя яростной зубрежке. Ее способность запоминать картины и сцены не работала с текстами, но она могла заучивать списки и факты со скоростью, которую ее учительницы находили замечательной.

Она устроилась поудобнее в кресле, притянула книги поближе и разложила их. Потерла глаза. Было уже очень поздно, но нельзя терять время. Ясна сказала, что Шаллан может снова обратиться с прошением, когда заполнит пробелы в знаниях. Что ж, Шаллан намеревалась проделать все это в рекордно короткий срок. Она сделает это до того, как Ясна соберется уезжать из Харбранта.

Последняя, отчаянная надежда, такая хрупкая, что нечаянный поворот судьбы, скорее всего, уничтожит ее. Глубоко вздохнув, Шаллан открыла первую из исторических книг.

— Я никогда от тебя не избавлюсь, верно? — мягко поинтересовался женский голос.

Шаллан подпрыгнула и чуть не сбила книги на пол, поворачиваясь к двери. Там стояла Ясна Холин, в темно-синем платье с серебряной вышивкой, чей шелковистый блеск отражал свет сфер Шаллан. Рукой в перчатке она прикрывала духозаклинатель.

— Светлость, — пробормотала Шаллан, поспешно вставая и склоняясь в неловком поклоне, — я не хотела вас отвлекать. Я…

Ясна взмахом руки велела ей замолчать. Она шагнула в сторону, и вошел паршун со стулом. Он поставил его возле стола, и принцесса, скользнув ближе, села.

Девушка пыталась понять, в каком она настроении, но лицо высокородной дамы оставалось непроницаемым.

— Честное слово, я не собиралась вас беспокоить.

— Я заплатила слугам, чтобы мне сообщили, если ты вернешься в Вуаль, — рассеянно проговорила Ясна, беря одну из книг Шаллан и читая название. — Я не хотела, чтобы меня снова прервали.

— Я… — Шаллан опустила взгляд и залилась краской.

— Не трать время на извинения. — Принцесса выглядела усталой, еще более усталой, чем сама Шаллан. Она перебрала книги. — Отлично. Хороший выбор.

— Я не очень-то старалась. Просто у торговца оказалось именно это.

— Ты собиралась быстро изучить их содержание, я предполагаю? — задумчиво проговорила Ясна. — Попытаться впечатлить меня еще раз перед тем, как я покину Харбрант?

Девушка поколебалась, потом кивнула.

— Умный ход. Мне следовало поставить тебе ограничение во времени для повторного прошения. — Она окинула Шаллан взглядом. — Ты очень целеустремленная. Это хорошо. И я знаю, почему ты так отчаянно стремишься попасть ко мне в ученицы.

Шаллан обомлела. Она знала?!

— У твоей семьи много врагов, — продолжила Ясна, — а твой отец склонен к отшельничеству. Без долгосрочного и крепкого альянса тебе будет очень трудно найти мужа.

Шаллан расслабилась, но попыталась этого не показать.

— Позволь мне осмотреть твою сумку.

— Светлость? — Девушка нахмурилась, сдерживая желание прижать сумку к себе.

— Ты помнишь, что я сказала по поводу повторений? — Ясна протянула руку.

Шаллан неохотно отдала сумку. Ясна аккуратно вытащила ее содержимое, разложила в ряд кисточки, карандаши, перья, баночку с лаком, чернила и растворитель. В другом ряду оказались пачки бумаги, блокноты и законченные картины. Потом она вытащила кошельки и, конечно же, заметила, что они пусты. Посмотрела на лампу-кубок, подсчитала ее содержимое. Вскинула бровь.

Затем она принялась просматривать картины юной художницы. Сначала отдельные листы — и ненадолго замерла над собственным портретом. Шаллан наблюдала за лицом принцессы. Была ли та польщена? Удивлена? Или недовольна тем, что Шаллан столько времени тратила, рисуя моряков и служанок?

Наконец Ясна перешла к рисовальному блокноту, заполненному набросками растений и животных, которых художница повидала во время путешествия. Ясна рассматривала эти рисунки дольше всего, читала каждую заметку.

— Почему ты сделала все эти наброски? — спросила она, закончив.

— Почему, светлость? Ну, потому что мне так хотелось.

Шаллан скривилась. Может, ей стоило сказать что-то глубокомысленное?

Ясна медленно кивнула, потом встала:

— Король особым распоряжением выделил мне в Конклаве покои. Собирайся, и пойдем туда. Ты выглядишь измученной.

— Светлость? — Шаллан почувствовала, как все тело дрожит от возбуждения.

Ясна помедлила в дверном проеме.

— При первой встрече я приняла тебя за лицемерную провинциалку, которая желает лишь воспользоваться моим именем на пути к обогащению.

— Вы изменили свое мнение?

— Нет. Нечто подобное в тебе точно имеется. Но мы все очень разные, и о человеке многое можно понять по вещам, которые он носит с собой. Если этот блокнот на что-то и указывает, то на твою склонность посвящать свободное время учебе ради учебы как таковой. Это обнадеживает. Возможно, это лучший довод, который ты могла бы привести в свою пользу. Раз уж я не могу от тебя избавиться, то стоит подыскать тебе применение. Завтра мы начнем рано, и ты будешь делить свое время между образованием и помощью в моих изысканиях.

На этом Ясна удалилась.

Растерянная Шаллан лишь устало моргала. Вытащив лист бумаги, она быстро записала благодарственную молитву, которую решила сжечь позднее. Потом торопливо собрала книги и отправилась на поиски слуги, которого можно послать на «Усладу ветра» за ее багажом.

Это был очень, очень длинный день. Но она победила. Первый шаг сделан.

Впереди было самое трудное.

Каладина приписали к Четвертому мосту не случайно. Из всех мостовых расчетов у этого был самый высокий уровень потерь. И это притом, что бригады мостовиков могли терять от трети до половины людей за один лишь выход на поле боя.

Каладин сидел снаружи, прислонившись к стене казармы, и на него падала струйка дождевой воды. Это не было бурей. Просто обычный весенний дождь. Мягкий и робкий кузен могучей стихии.

Сил опустилась на плечо Каладина. Или зависла над ним. Как-то так. Она, похоже, совершенно невесомая. Каладин сгорбился, уткнулся подбородком в грудь и смотрел, как ему в карман затекает вода.

Надо было войти в казарму Четвертого моста. Холодно, мебели нет, но можно хоть укрыться от дождя. Но ему было… все равно. Сколько он уже в Четвертом мосту? Две недели? Три? Вечность?

Из двадцати пяти человек, которые выжили в тот первый раз, когда он нес мост, двадцать три уже мертвы. Двоих перевели в другие команды, потому что они как-то сумели подольститься к Газу, но там оба погибли. Остались лишь сам Каладин да еще один мостовик из старого состава. Двое из почти сорока.

Бригаду мостовиков пополнили другие несчастные, и большинство из них тоже погибли. Их заменили. Новичков ждала та же участь. Постоянно приходилось выбирать нового старшину. Предполагалось, это лучший пост в мостовом расчете, потому что старшина всегда бежал с безопасной стороны. К Четвертому мосту это не относилось.

Порой случались и удачные боевые вылазки. Если алети приходили раньше паршенди, ни один мостовик не погибал. А если они прибывали слишком поздно, там уже оказывался какой-нибудь другой великий князь. Садеас не помогал; он разворачивал свое войско и возвращался в лагерь. Даже в плохих вылазках паршенди иной раз сосредотачивали мощь своих луков на других мостовых расчетах. Иногда мостовики погибали десятками, а в Четвертом мосту при этом все оставались живы.

Такое случалось редко. По какой-то причине Четвертый мост попадал под удар чаще прочих. Каладин даже не пытался узнавать имена своих товарищей. Никто из мостовиков этого не делал. Зачем? Узнаешь имя, а кто-то из вас двоих погибнет еще до конца недели. Скорее всего, оба. Может быть, ему бы стоило расспросить людей, чтобы было потом с кем побеседовать в Преисподней. Они бы предавались воспоминаниям об ужасном Четвертом мосте и в конечном счете сошлись бы на том, что даже вечное пламя куда приятнее.

Каладин криво ухмыльнулся. Скоро придет Газ, пошлет их работать. Мыть уборные, чистить улицы, выгребать навоз из конюшен, собирать камни. Что угодно, лишь бы они не думали о своей участи.

Он все еще не знал, зачем алети сражаются на этих проклятых плато. Это было как-то связано с теми огромными куколками. Кажется, в их сердцевинах прятались самосветы. Но какое отношение они имели к Договору Отмщения?

Другой мостовик — молодой веденец с рыжевато-русыми волосами — лежал неподалеку, уставившись в небо, что плевалось дождем. Дождевая вода собиралась в уголках его карих глаз, стекала по лицу. Он не моргал.

Они не могли сбежать. Военный лагерь с тем же успехом мог бы служить тюрьмой. Мостовики имеют право тратить свое жалкое жалованье на дешевое вино или шлюх, но не покидать расположение. Периметр хорошо охранялся. Отчасти это было связано с необходимостью не пускать внутрь солдат из других лагерей — там, где встречались войска, всегда возникало соперничество. Но основная причина — не позволить мостовикам и рабам совершить побег.

Почему? Почему все так ужасно? Происходящее не имеет никакого смысла. Отчего бы не отправлять вперед нескольких мостовиков со щитами, чтобы они заслоняли людей от стрел? Он спросил, и ему сказали, что это слишком сильно их замедлит. Каладин спросил опять, и ему сказали, что подвесят за ноги, если он не закроет рот.

Светлоглазые вели себя так, будто весь этот бардак был какой-то великой игрой. Если оно и впрямь так, правила игры скрывали от мостовиков, и они понимали в ней не больше, чем фигуры на доске понимают в стратегии игрока.

— Каладин? — Сил спустилась на его ногу в привычном ему образе девчушки в длинном платье, что переходило в туман. — Каладин? Ты уже несколько дней молчишь.

Он продолжал пялиться на камень. Наверняка есть какой-то выход. Мостовикам разрешали ходить к ущелью неподалеку от лагеря. Правилами это было запрещено, но часовые закрывали глаза. Считалось, что такова единственная милость, которую можно даровать мостовику.

Мостовики, что уходили по этой тропе, не возвращались.

— Каладин? — позвала Сил тихим обеспокоенным голосом.

— Мой отец говорил, что в мире есть два вида людей, — хрипло прошептал Каладин. — Он говорил, есть те, кто забирает жизни. И те, кто спасает жизни.

Сил нахмурилась, склонила голову. Такие беседы ее сбивали с толку; она не понимала отвлеченных понятий.

— Я считал, что он ошибается. Думал, есть еще третья группа. Люди, которые убивают, чтобы спасать. — Он покачал головой. — Я был дураком. Третья группа и впрямь существует, и она большая, но совсем не такая, как мне казалось.

— Какая группа? — Спрен наморщила лоб и уселась на его колено.

— Люди, которые существуют ради того, чтобы их спасли или убили. Группа посредине. Те, кто не может ничего сделать, только умереть или оказаться под защитой. Жертвы. И я один из них.

Он окинул взглядом мокрый склад. Плотники ушли, спрятав под навесами необработанные деревья и забрав инструменты, которые могли заржаветь. Казармы мостовиков располагались к западу и северу от склада. Четвертый мост стоял чуть поодаль от остальных, словно невезение было заразной болезнью. Чем ближе, тем заразнее, сказал бы отец Каладина.

— Мы существуем ради того, чтобы быть убитыми. — Юноша моргнул и посмотрел на нескольких мостовиков из своего расчета, безучастно сидящих под дождем. — Если мы еще не умерли.

Девять лет назад

Кэл ворвался в хирургическую комнату, и вместе с ним сквозь открытую дверь проник яркий белый солнечный свет. В десять лет уже все предвещало, что мальчик будет высоким и тощим. «Кэл» — так он себя называл и не любил свое полное имя, «Каладин». Короткое подходило лучше. «Каладин» слишком уж смахивало на имя светлоглазого.

— Прости, отец, — сказал он.

Отец Кэла, Лирин, аккуратно затянул ремень на руке молодой женщины, лежащей на узком операционном столе. Ее глаза были закрыты; Кэл пропустил прием наркотика.

— Твое опоздание мы обсудим позже. — Лирин закрепил вторую руку женщины. — Закрой дверь.

Кэл с досадой повиновался. Окна затемнены, ставни плотно закрыты, и комнату освещал буресвет, излучаемый большим круглым сосудом со множеством сфер. Каждая была броумом, и в совокупности они составляли немыслимую сумму, взятую в бессрочный заем у властителя Пода. Фонари мигали, а буресвет всегда оставался ровным. От этого зависят жизни людей, говорил отец Кэла.

Кэл подошел к столу. Эту пятнадцатилетнюю девушку с блестящими черными волосами, без единой коричневой или русой пряди, звали Сани. Ее свободная рука была замотана в окровавленные лохмотья. Кэл скривился, увидев такую неуклюжую повязку — похоже, ткань оторвали от чьей-то рубашки и поспешно намотали на рану.

Голова Сани повернулась, и девушка что-то забормотала под действием наркотика. На ней была только белая хлопковая сорочка, не скрывавшая защищенную руку. Городские мальчики постарше со смехом рассказывали о тех случаях, когда им удавалось — если они не врали — поглядеть на девушек в сорочках, но Кэл не понимал, что тут такого увлекательного. Однако он переживал из-за Сани. Как и всегда, переживал из-за чужих ран.

К счастью, эта рана не выглядела ужасной. Если бы она угрожала жизни, отец бы уже начал работать, а Хесина, мать Кэла, помогала бы ему.

Лирин отошел к столу с препаратами и взял несколько маленьких прозрачных бутылочек. Он был невысоким и уже лысел, несмотря на относительную молодость. Свои очки отец называл самым дорогим из когда-либо полученных подарков и редко доставал — в основном для операций, — поскольку они были слишком ценными, чтобы носить просто так. Что, если он их поцарапает или разобьет? Под — достаточно большой город, но расположенный далеко на севере Алеткара, что превращало поездку за новыми очками в нелегкое путешествие.

Комнату содержали в чистоте, полки и стол мыли дочиста каждое утро, все вещи лежали, где следовало. Лирин говорил, что о человеке можно многое узнать по тому, как выглядит его рабочее место. Оно неряшливо или опрятно? Уважает ли он свои инструменты или бросает где попало? Единственные в городе фабриалевые часы стояли на конторке. У маленького устройства был один циферблат в центре и мерцающий дымчатый кварц в сердцевине; его следовало заряжать, чтобы вести отсчет времени. Никто другой в городе не заботился о часах и минутах больше Лирина.

Кэл подтащил стул и забрался на него — ничто не должно ускользнуть от его взгляда. Вскоре стулья ему уже не понадобятся; он с каждым днем становился все выше. Мальчик изучил руку Сани и сказал себе, как учил отец: «С ней все будет в порядке. Лекарь должен быть спокойным. Тревожиться — только зря время тратить».

Следовать этому совету очень трудно.

— Руки, — бросил Лирин, не отвлекаясь от сбора инструментов. Кэл вздохнул, спрыгнул со стула и поспешил к стоявшему у двери тазу с теплой мыльной водой.

— Ну какое это имеет значение?

Он хотел работать, хотел помочь Сани.

— Мудрость Вестников, — рассеянным тоном сказал Лирин, повторяя урок, который давал уже неоднократно. — Спрены смерти и гниения ненавидят воду. Это позволяет их отогнать.

— Хэмми говорит, это глупости. Он говорит, спрены смерти здорово умеют убивать людей, так с чего бы им бояться водички?

— Мудрость Вестников превосходила наше понимание.

Кэл скривился:

— Отец, но ведь они демоны. Это слова ревнителя, который приходил прошлой весной.

— Речь шла о Сияющих, — суровым тоном поправил Лирин. — Ты опять их путаешь.

Кэл вздохнул.

— Вестников послали учить человечество, — напомнил Лирин. — После того как нас изгнали из небесных чертогов, они возглавили поход против Приносящих пустоту. Сияющие — основанные ими рыцарские ордена.

— Которые стали демонами.

— Потому что предали нас, едва Вестники ушли, — пояснил Лирин и вскинул палец. — Они были не демонами, а просто людьми, которые получили слишком много власти и недостаточно здравого смысла. Как бы то ни было, ты будешь всегда мыть руки. Ты собственными глазами можешь видеть, какое воздействие это оказывает на спренов гниения, хоть спренов смерти увидеть и нельзя.

Кэл снова вздохнул, но сделал, как велели. Лирин опять подошел к столу. Он держал поднос, на котором были рядами разложены ножи и маленькие стеклянные бутылочки. Лекарь заботился о том, чтобы его сын не путал Вестников и Сияющих отступников, но временами сам себе противоречил: Кэл слышал, как он говорил, будто Приносящих пустоту не существовало. Что за нелепость. А кого еще винить, когда вещи пропадают по ночам или когда урожай на полях губят черви-копатели?

Люди в городе считали Лирина странным — слишком уж много времени он проводил с книгами и больными. Они неуютно чувствовали себя рядом с ним, и с Кэлом за компанию. Кэл лишь недавно начал понимать, что быть непохожим на остальных довольно-таки неприятно.

Вымыв руки, мальчик запрыгнул обратно на свой стул. Он снова занервничал, но надеялся, что ничего страшного не случится. Лирин при помощи зеркал направил свет сфер на руку Сани и аккуратно срезал самодельную повязку хирургическим ножом. Рана не угрожала жизни, но рука была сильно искалечена. Два года назад, когда отец только начал обучать Кэла, от такого зрелища его бы замутило. Теперь он привык к изувеченной плоти.

Это хорошо. Кэл решил, что такая привычка ему пригодится, когда он однажды отправится на войну сражаться за своего великого князя и светлоглазых.

У Сани оказалось сломано три пальца, кожу руки покрывали царапины и рваные раны, в которые попали кусочки веток и грязь. Третий палец выглядел хуже всего — размозженный, выгнутый под неестественным углом, сквозь кожу торчат белые осколки. Кэл ощупал его по всей длине, изучая раздробленные кости и почерневшую кожу. Аккуратно вытер подсохшую кровь и грязь влажной тряпицей, вытащил из раны камешки и ветки. Его отец в это время резал нитки для зашивания.

— Третий палец не спасти, верно? — спросил мальчик, бинтуя основание пальца, чтобы тот не кровоточил.

Отец с улыбкой кивнул. Он надеялся, что Кэл все увидит сам. Лирин всегда говорил, что мудрый лекарь знает, что отсекать, а что спасать. Если бы этот третий палец изначально вправили как следует… но нет, спасать его и впрямь бессмысленно. Если зашить рану, он просто загноится.

Ампутацию Лирин провел сам. Движения его рук были аккуратными и точными. Учиться на лекаря нужно десять лет, и пройдет еще немало времени, прежде чем Лирин позволит Кэлу взять нож. Сейчас Кэл вытирал кровь, подавал инструменты и придерживал нити из сухожилий, чтоб не путались, пока отец зашивал. Они восстановили руку насколько могли, работая с умеренной скоростью.

Отец сделал последний стежок, явно довольный тем, что удалось спасти четыре пальца из пяти. А вот родителей Сани такое вряд ли обрадует. Рука их дочери теперь изувечена — какое разочарование… Так было всегда: изначально рана вызывала ужас, а потом неспособность Лирина творить чудеса рождала гнев. Лирин говорил, все дело в том, что горожане привыкли, что у них есть лекарь. Для них исцеление из привилегии превратилось в нечто само собой разумеющееся.

Но родители Сани — хорошие люди. Они сделают маленькое пожертвование, и семье Кэла — его родителям, ему самому и его младшему брату Тьену — будет на что купить еду. До чего же странно, что чужое несчастье давало им средства к существованию. Может, отчасти по этой причине горожане и старались держаться от них подальше.

Лирин закончил, воспользовавшись маленьким раскаленным прутом, чтобы прижечь рану там, где стежков, как он считал, было недостаточно. Наконец нанес на руку едкое листеровое масло для предотвращения инфекции — масло отпугивало спренов гниения даже лучше, чем мыло и вода. Кэл наложил чистую повязку, стараясь не потревожить осколки костей.

Лирин выбросил палец, и напряжение Кэла схлынуло. С Сани все будет в порядке.

— Сын, тебе следует научиться справляться со своим волнением, — мягко заметил Лирин, смывая с рук кровь.

Кэл опустил глаза.

— Хорошо быть заботливым, — продолжил Лирин. — Однако избыток заботливости, как и любой другой, может стать проблемой, если помешает тебе во время операции.

«Избыток заботливости может стать проблемой? — мысленно переспросил Кэл. — А как насчет бескорыстия, которое не позволяет тебе брать плату за труд?» Он не посмел сказать это вслух.

Настало время привести комнату в порядок. Казалось, половину своей жизни Кэл проводит за уборкой, но Лирин ни за что не отпустит его прежде, чем они закончат. Наконец мальчик открыл ставни и впустил солнечный свет. Сани спала; зимосор должен был продержать ее без сознания еще несколько часов.

— И где же ты был? — поинтересовался Лирин, расставляя позвякивающие бутылочки с маслом и спиртом.

— С Джемом.

— Джем на два года старше тебя, — заметил Лирин. — Сомневаюсь, что ему так уж приятно проводить время с малышней.

— Отец начал обучать его бою на дубинках, — порывисто сказал Каладин. — Мы с Тьеном ходили посмотреть, чему он научился.

Он съежился, ожидая выговора.

Отец продолжал наводить порядок, вытирая каждый из своих хирургических ножей спиртом, потом маслом, как того требовали старые традиции. Он даже не повернулся к Кэлу.

— Отец Джема был солдатом в армии светлорда Амарама, — осторожно прибавил Кэл.

Светлорд Амарам! Благородный светлоглазый генерал, который оберегал Северный Алеткар. Кэл так сильно хотел поглядеть на настоящего светлоглазого, а не на старого зануду Уистиоу. На такого воина, о котором все постоянно рассказывают разные истории.

— Я знаю про отца Джема, — ответил Лирин. — Я уже трижды оперировал его увечную ногу. Подарок, оставшийся со славных солдатских времен.

— Алеткару нужны солдаты, отец. Или ты хочешь, чтобы на наши границы посягнули тайленцы?

— Тайлена — островное королевство, — спокойно сказал Лирин. — У нас с ним нет общей границы.

— Ну так они могут напасть с моря!

— Тайленцы в основном ремесленники и торговцы. Каждый, с кем мне доводилось встречаться, пытался меня надуть, но это вряд ли можно сравнить с попыткой завоевания.

Все мальчишки любили травить байки о далеких краях. Кэл все время забывал, что его отец — единственный в городе обладатель второго нана — в юности побывал в самом Харбранте.

— Все равно нам приходится с кем-то сражаться, — проворчал Кэл, надраивая пол.

— Да, — проговорил его отец, помедлив. — Король Гавилар все время находит, с кем бы подраться. С этим не поспоришь.

— Значит, нам нужны солдаты, как я и сказал.

— Лекари нужны больше. — Лирин со вздохом отвернулся от своего шкафа. — Сын, ты чуть не плачешь каждый раз, когда к нам кого-то приносят; ты от волнения скрипишь зубами даже во время простых процедур. С чего ты взял, будто сумеешь причинить кому-то боль?

— Я стану сильней.

— Глупости. Кто вложил эти идеи в твою голову? Отчего ты возжелал учиться лупить других мальчиков палкой?

— Ради чести, отец, — пылко возразил Кэл. — Вестники свидетели, ну разве кто-то рассказывает истории о лекарях?

— Те, чьи жизни мы спасаем, — ровным голосом произнес Лирин, глядя Кэлу в глаза. — Вот кто рассказывает истории о лекарях.

Кэл покраснел и съежился, а потом вновь принялся драить пол.

— Сын, в этом мире есть два вида людей, — сурово продолжил его отец. — Те, кто спасает жизни, и те, кто их отнимает.

— А как быть с теми, кто защищает и оберегает? С теми, кто спасает одни жизни, забирая другие?

Лекарь фыркнул:

— Это все равно что пытаться остановить бурю, дуя изо всех сил. Нелепо. Ты не можешь защищать, убивая.

Кэл продолжал драить пол.

Наконец отец вздохнул, подошел к нему и, опустившись рядом на колени, стал помогать.

— Каковы свойства зимосора?

— Горький вкус, — тотчас же ответил Кэл, — оттого он безопаснее в хранении, потому что такое не съешь случайно. Растереть в порошок, смешать с маслом, использовать одну ложку на десять брусков веса человека, которого хочешь усыпить. Погружает в глубокий сон примерно на пять часов.

— А как определить, что у кого-то крученая оспа?

— Нервное возбуждение, — ответил Кэл, — жажда, проблемы со сном и припухлости в подмышках.

— Ты очень способный, сын, — мягко проговорил Лирин. — У меня ушли годы, чтобы выучить то, что ты усвоил за месяцы. Я откладывал деньги. Когда тебе исполнится шестнадцать, хочу послать тебя в Харбрант обучаться у настоящих лекарей.

Кэл чуть не подпрыгнул. Харбрант? Это же совсем другое королевство! Отец бывал там как курьер, но не обучался лекарскому делу. Он постигал эту науку у старого Вата в Шорсбруне, единственном ближайшем поселении, которое заслуживало называться городом.

— Этим даром тебя наделили сами Вестники. — Лирин положил руку на плечо Кэлу. — Ты можешь стать лекарем в десять раз лучше меня. Не мечтай о маленьких радостях, как другие. Наши деды много трудились, чтобы купить нам второй нан, полное гражданство и право путешествовать. Не трать это на убийства.

Кэл поколебался, но потом кивнул.

Великая буря в конце концов утихла. Наступили сумерки того дня, когда умер мальчишка, а Сил покинула его. Каладин надел сандалии — те самые, что снял с человека с обветренным лицом в первый день в мостовом расчете, — и встал. Прошел через забитую казарму.

Вместо постели каждому мостовику полагалось лишь одно тонкое одеяло. Они сами решали, использовать его в качестве подстилки или укутаться ради тепла, замерзнуть или проснуться с болью во всем теле. Других вариантов у мостовиков не было, хотя некоторые все же умудрились придумать и третий способ применения одеял: обворачивали ими голову, словно не желая видеть, слышать и обонять. Будто прячась от всего мира.

Мир все равно их разыщет. Он был хорош в таких играх.

Снаружи лил дождь и дул сильный ветер. Вспышки освещали западный горизонт, где еще бушевала буря. До конца урагана оставался еще примерно час, кое-кто осмелился выйти на улицу: наступил момент, когда это стало безопасно. Молнии миновали, ветер сделался сносным.

Каладин шел по погруженному в сумерки лесному складу, сутулясь из-за ветра. Повсюду лежали ветки, точно кости в логове белоспинника. К грубым стенам казарм налипли листья. Каладин шлепал по лужам, и от ледяной воды его ноги онемели. Хорошо; они болели после дневной вылазки с мостом.

Дождь вымочил его насквозь, капли стекали по волосам, по лицу, по неряшливой бороде. Он ненавидел эту бороду, в особенности из-за того, что из-за усов уголки рта все время зудели. Бороды как щенки рубигончих. Мальчишки мечтали о них, не понимая, сколько с ними проблем.

— Что, лорденыш, решил прогуляться?

Каладин оглянулся и увидел Газа. Тот скорчился поблизости в проеме между двумя казармами. С чего это он вышел во время дождя?

А-а. Газ прицепил к подветренной стене одной из казарм металлическую корзинку, из которой вырывался мягкий мерцающий свет. Он оставил сферы снаружи на время Великой бури, а теперь пришел пораньше, чтобы их забрать.

Это было рискованно. Даже хорошо закрепленную корзину могло сорвать порывом ветра. Кое-кто верил, будто с бурей приходят тени Сияющих отступников и крадут сферы. Возможно, так оно и есть на самом деле. Но за время в армии Каладин не один раз сталкивался с тем, что люди получали ранения, когда тайком обыскивали округу в разгар бури, желая заполучить чужие сферы. Несомненно, суеверие родилось благодаря более осмотрительным ворам.

Были и безопасные способы зарядить сферы. Менялы обменивали тусклые на заряженные, или им можно было заплатить, чтобы зарядить сферы в одном из тайных охраняемых гнезд.

— Что ты делаешь? — требовательно спросил Газ. Одноглазый коротышка прижал свою корзину к груди. — Если ты украл чьи-то сферы, я велю тебя подвесить.

Каладин отвернулся от него.

— Забери тебя буря! Все равно велю подвесить! Не думай, что можешь сбежать; часовые на постах. Ты…

— Я иду к Ущелью Чести, — негромко проговорил Каладин. За шумом ветра его голос едва можно было различить.

Газ заткнулся. Ущелье Чести. Он опустил свою металлическую корзину, явно не собираясь мешать. К тем, кто отправлялся этой дорогой, испытывали что-то вроде почтения.

Каладин пошел дальше через склад.

— Лорденыш, — позвал Газ, — оставь сандалии и жилет. Не хочу никого посылать за ними вниз.

Каладин сбросил в лужу кожаный жилет, потом там же оставил сандалии. Теперь на нем были только грязная рубашка да жесткие коричневые брюки — и то и другое раньше принадлежало мертвецу.

Каладин направился сквозь бурю к восточной части лесного склада. С запада доносились низкие раскаты грома. Дорога к Расколотым равнинам теперь была ему хорошо знакома. Он десятки раз тут бегал с мостовыми расчетами. Битвы случались не каждый день — возможно, раз в два-три дня, — и не каждой мостовой команде доводилось выходить на все подряд. Но многие вылазки были такими изматывающими, такими ужасными, что перерывы между ними мостовики проводили в оцепенении, почти без чувств.

Любые решения давались с трудом. То же самое происходило с людьми, испытавшими шок от битвы. Каладину такие ощущения были хорошо знакомы. И решение пойти к ущелью оказалось не из легких.

Но кровоточащие глаза того мальчика преследовали его. Нельзя допустить, чтобы такое повторилось. Ему не хватит сил это вынести.

Каладин добрался до подножия холма, и дождь с ветром хлестали его по лицу, словно толкая обратно в лагерь. Он упрямо шел вперед, к ближайшей расщелине — Ущелью Чести, как его называли мостовики, потому что там они могли сделать единственный выбор, что им еще оставался. Избрать «почетный» уход. Умереть.

Расщелины на Расколотых равнинах выглядели неестественно. Эта была узкой в самом начале, но к востоку очень быстро расширялась и через десять футов становилась такой широкой, что вряд ли можно перепрыгнуть. Здесь висели, прикрепленные к выступам в скале, шесть веревочных лестниц с деревянными перекладинами, по которым мостовики спускались на дно, чтобы обыскивать тела, упавшие в пропасть во время вылазок.

Каладин глянул на равнины. Из-за темноты и дождя почти ничего не видно. Здесь все какое-то неестественное. Эту землю изувечили. И теперь она ломала людей, которые сюда пришли. Каладин миновал лестницы, направляясь чуть дальше по краю расщелины. Там он сел, свесив ноги и глядя на струи дождя, на капли, улетающие во тьму.

Рядом с ним кремлецы посмелее выбрались из нор и суетливо грызли растения, что поглощали дождевую воду. Лирин однажды объяснил, что дожди во время Великих бурь приносят много питательных веществ. Бурестражи в Холинаре и Веденаре доказали, что растения, которые поливают дождевой водой, собранной во время Великих бурь, растут лучше, чем политые водой из озера или реки. Отчего ученые испытывают такую радость, открывая вещи, известные бесчисленным поколениям крестьян?

Каладин смотрел, как капли воды стремятся к забвению на дне провала. Маленькие прыгуны-самоубийцы. Тысячи тысяч. Миллионы миллионов. Кто знает, что ждет их во тьме? Этого нельзя увидеть, познать, пока не присоединишься к ним. Пока не прыгнешь в пустоту и не позволишь ветру увлечь тебя вниз…

— Отец, ты был прав, — прошептал Каладин. — Нельзя остановить бурю, пытаясь дуть сильнее. Нельзя спасать людей, убивая. Нам бы всем стоило стать лекарями. Всем до единого…

Он заговаривался. Но, странное дело, его разум казался чище, чем на протяжении многих недель. Возможно, все дело в ясной перспективе. Многие всю свою жизнь задаются вопросами о будущем. Что ж, его будущее теперь пусто. И он обратился мыслями в прошлое, думая об отце, о Тьене, о принятых решениях.

Когда-то жизнь казалась простой. До того, как он потерял брата, до того, как в армии Амарама его предали. Вернулся бы Каладин в те невинные дни, если бы смог? Предпочел бы он притворяться, что все просто?

Нет. Ему не суждено падать беззаботно, как тем каплям. Он заполучил множество шрамов. Ударялся о стены, раня лицо и руки. Убивал невинных, сам того не желая. Шел рядом с теми, чьи сердца были подобны черным углям, и восхищался ими. Карабкался на вершины, спотыкался и падал.

И вот куда он попал. Вот где все закончится. И ведь столько всего понял, но почему-то совсем не поумнел. Каладин встал на самом краю пропасти и почувствовал, как разочарование отца нависает над ним, словно грозовые тучи над головой.

Он занес ногу над пустотой.

— Каладин!

Юноша застыл, услышав тихий, но пронзительный голос. В воздухе возникла полупрозрачная фигурка и ринулась к нему сквозь слабеющий дождь. Она то ныряла, то вновь поднималась, как будто несла что-то тяжелое. Каладин отдернул ногу и протянул руку. Сил без церемоний приземлилась на его ладонь — она была в облике небоугря, который сжимал в пасти что-то темное.

Потом обратилась в знакомую ему молодую женщину в развевающемся на ветру платье. Она держала узкий темно-зеленый лист, чей кончик разделялся натрое. Черногибник.

— Что случилось? — спросил Каладин.

Девушка-спрен выглядела обессиленной.

— Эта штука такая тяжелая! — Она подняла лист. — Я принесла его тебе!

Каладин взял листок двумя пальцами. Черногибник. Яд.

— Зачем? — жестко поинтересовался он.

— Я думала… — проговорила Сил, отпрянув. — Ну, ты так берег те листья. Потом потерял, когда пытался помочь другому в клетке с рабами. Я думала, ты обрадуешься, если получишь еще один.

Каладин чуть не расхохотался. Она понятия не имела, что сделала, — притащила лист одного из самых смертоносных растений Рошара, чтобы порадовать его. Это было нелепо. И мило.

— Все пошло не так после того, как ты потерял те листья, — тихонько проговорила Сил. — До того ты боролся.

— Я проиграл.

Она опустилась на колени и сжалась в комочек на его ладони, туманная юбка облепила ее ножки, а капли дождя проходили сквозь тело, заставляя его подрагивать.

— Он тебе не нравится, да? Я улетела так далеко… я почти забыла себя. Но я вернулась. Каладин, я вернулась.

— Почему? — взмолился он. — Почему тебе не все равно?

— Потому что, — ответила она, склонив голову набок. — Я ведь следила за тобой, знаешь. Еще в той армии. Ты всегда находил молодых и неопытных новобранцев и защищал их, даже если самому приходилось рисковать. Я помню. Очень смутно, но помню.

— Я их подвел. Теперь все мертвы.

— Не будь тебя, они погибли бы куда быстрее. Ты сделал так, что в армии у них появилась семья. Я помню их благодарность. Она-то меня и привлекла. Ты им помог.

— Нет. — Каладин сжал в пальцах черногибник. — Все, к чему я прикасаюсь, вянет и умирает.

Он стоял на самом краю, покачиваясь. Где-то далеко гремел гром.

— Эти люди в мостовом расчете, — прошептала Сил. — Ты бы мог им помочь.

— Слишком поздно. — Он закрыл глаза, вспоминая мертвого парнишку, которого видел днем. — Уже слишком поздно. Я потерпел неудачу. Они мертвы. Они умрут, и с этим ничего не поделаешь.

— Может, стоит еще раз попытаться? — Ее голос был тихим, но каким-то образом звучал громче бури. — Хуже ведь не будет.

Юноша замер.

— Каладин, в этот раз ты не проиграешь. Ты сам сказал. Они все равно умрут.

Он подумал о Тьене, о его мертвых глазах, глядящих в небо.

— Я не понимаю бо́льшую часть твоих слов, — продолжала Сил. — У меня все в голове путается. Но по-моему, если ты так боишься причинить людям боль, тебе не стоит переживать за мостовиков. Разве ты можешь им чем-то навредить?

— Я…

— Каладин, еще один раз, — прошептала девушка-спрен. — Пожалуйста.

Еще один раз…

Люди, ютящиеся в бараках, не имеющие ничего, кроме единственного одеяла. Они боятся бури. Боятся друг друга. Боятся того, что принесет следующий день.

Еще один раз…

Он подумал о том, как плакал из-за смерти мальчишки, которого даже не узнал. Которому даже не попытался помочь.

Еще один раз.

Каладин открыл глаза. Он замерз и промок, но где-то внутри его вспыхнул огонек решимости, похожий на теплое пламя свечи. Пальцы сжались, раскрошив лист черногибника, и высыпал крошки в провал. Юноша опустил руку, на ладони которой сидела Сил.

Она взмыла в воздух, взволнованная:

— Каладин?

Он зашагал прочь от ущелья, шлепая босыми ногами по лужам, небрежно ступая по лозам камнепочек. Склон холма покрывали плоские растения, похожие на пластины сланца, соединенные попарно и отороченные пышной кружевной бахромой из красных и зеленых листьев, что раскрылись навстречу дождю, точно книги. Спрены жизни — зеленые огоньки, ярче Сил, но маленькие, как споры, — танцевали вокруг растений, увиливая от дождевых капель.

Каладин шел вперед, вода струилась мимо него речушками. На вершине холма он повернул ко двору, где лежали мосты. Там по-прежнему никого не было, кроме Газа, который привязывал на место сорванный брезент.

Каладин преодолел бо́льшую часть разделявшего их расстояния, прежде чем жилистый сержант его заметил и нахмурился.

— Струсил, лорденыш? Что ж, если думаешь, что я отдам…

Газ поперхнулся, когда Каладин бросился вперед и схватил его за шею. Сержант поднял руку в изумлении, но Каладин отбил ее и повалил его на каменистую, залитую водой землю. Раздался громкий всплеск. Газ вытаращил глаза от потрясения и боли и задергался, когда пальцы Каладина сжались на его горле.

— Газ, мир только что изменился, — проговорил Каладин, наклоняясь поближе. — Я умер в том ущелье, и теперь тебе предстоит иметь дело с моим мстительным призраком.

Сержант извивался, отчаянно высматривая помощь, но никого вокруг не было. Каладин удерживал его без особого труда. Кое-что полезное нашлось и в вылазках с мостами: если сумеешь выжить, здорово укрепишь мышцы.

Каладин чуть ослабил хватку, позволяя Газу дышать. Потом наклонился еще ближе:

— Мы начнем все заново, ты и я. С чистого листа. И я хочу, чтобы ты сразу кое-что понял. Я уже мертв. Ты не можешь причинить мне боль. Ясно?

Газ медленно кивнул, и Каладин позволил ему еще раз вдохнуть ледяной и сырой воздух.

— Четвертый мост мой, — отчеканил Каладин. — Ты по-прежнему будешь отправлять нас на задания, но я стану старшиной. Последний умер сегодня, так что тебе все равно придется назначить нового. Ясно?

Газ снова кивнул.

— Ты быстро учишься. — Каладин позволил сержанту свободно дышать.

Он отступил, и Газ неуверенно поднялся на ноги. В его глазах притаилась ненависть. Он как будто был чем-то обеспокоен — чем-то большим, нежели угрозы Каладина.

— Я хочу перестать выплачивать свой рабский долг, — добавил Каладин. — Сколько платят мостовикам?

— Две светмарки в день, — мрачно ответил Газ, потирая шею.

Значит, раб получает половину. Одну бриллиантовую марку. Смехотворная сумма, но даже она понадобится. Ему также надо будет как-то удержать Газа.

— Я начну забирать жалованье, — сказал Каладин, — но ты получишь одну марку из пяти.

Газ вздрогнул и уставился на него сквозь полумрак.

— За старания, — уточнил мостовик.

— Какие еще старания?

Каладин шагнул к нему:

— Старания, во имя Преисподней, держаться от меня подальше. Ясно?

Газ снова кивнул. Каладин ушел. Он ненавидел тратить деньги на взятки, но Газу требовалось настойчивое, постоянное напоминание о том, почему Каладина нельзя убивать. Одна марка раз в пять дней не такое уж серьезное напоминание… но для человека, который рисковал, выбираясь наружу во время Великой бури, чтобы защитить свои сферы, ее может оказаться достаточно.

Каладин вернулся к маленькой казарме Четвертого моста, распахнул толстую деревянную дверь. Люди сидели и лежали внутри, съежившись, как и было перед его уходом. Но что-то изменилось. Неужели они всегда выглядели такими жалкими?

Да. Именно такими. Это Каладин стал другим, а не они. Он чувствовал себя странно, как будто позволил себе забыть — пусть и не целиком — последние девять месяцев. Он словно оглянулся во времени, изучая того человека, которым был. Человека, который продолжал бы бороться, и у него это неплохо получалось.

Он не станет прежним — шрамы не стереть, — зато будет учиться у себя прежнего, как новый капитан отряда учится у победоносных генералов прошлого. Каладин Благословенный Бурей умер, но Каладин Мостовик был той же крови и подавал надежды.

Он подошел к первой жалкой фигуре. Человек не спал — разве можно спать во время Великой бури? Мостовик съежился, когда юноша присел рядом.

— Как тебя зовут? — спросил Каладин, и Сил, подлетев к лицу мужчины, принялась его изучать. Тот ее не видел.

Этот мостовик выглядел старше Каладина, с отвислыми щеками, карими глазами, коротко остриженными седыми волосами и короткой бородой. Рабского клейма у него не было.

— Твое имя? — снова спросил Каладин.

— Иди ты в бурю, — пробормотал мостовик и перевернулся на другой бок.

Каладин поколебался, потом наклонился ближе и тихо проговорил:

— Послушай, друг. Ты можешь назваться, или я буду продолжать тебе докучать. Отказывайся — и я выволоку тебя под дождь и подвешу над ущельем за ногу. Будешь висеть, пока не скажешь мне свое имя.

Мостовик бросил на него косой взгляд. Каладин медленно кивнул, глядя человеку прямо в глаза.

— Тефт, — наконец сказал тот. — Меня зовут Тефт.

— Это было нетрудно. — Парень протянул руку. — Я Каладин. Твой старшина.

Мостовик помедлил, потом растерянно пожал руку. Каладин смутно припоминал этого человека. Он был в расчете довольно долго — по меньшей мере несколько недель. Его перевели из другого расчета. Одним из наказаний для мостовиков, которые совершили какие-то проступки, был перевод в Четвертый мост.

— Отдохни, — сказал Каладин, отпуская руку Тефта. — Завтра у нас будет тяжелый день.

— Откуда ты знаешь? — спросил Тефт, потирая бороду.

— Потому что мы мостовики. — Каладин встал. — У нас каждый день тяжелый.

Тефт помедлил, потом вяло улыбнулся:

— Келек свидетель, так и есть.

Новый старшина оставил его в покое и стал продвигаться от одной съежившейся фигуры к другой. Он подходил ко всем и уговорами или угрозами выведал их имена. Мостовики сопротивлялись. Как будто имя — последнее, что им принадлежало, и его нельзя отдавать задешево. Хотя несчастные и удивлялись — даже воодушевлялись — из-за того, что кого-то это заинтересовало.

Он хватался за эти имена, мысленно повторял, держал их, точно драгоценные самосветы. Имена имели значение. Люди имели значение. Возможно, Каладин погибнет в следующем забеге с мостом или, быть может, не выдержит такого груза и Амарам вновь победит. Он устроился на земле, обдумывая план, и вдруг почувствовал, как внутри горит все тот же ровный теплый огонек.

Его согревали принятые решения и цель. Его согревала ответственность.

Сил приземлилась на ногу Каладина, шепча имена мостовиков. Она выглядела воодушевленной. Сияющей. Счастливой. Новый старшина ничего подобного не чувствовал. Он кутался в ответственность, которую принял, — ответственность за этих людей. Держался за нее, как держатся за последний каменный выступ, повиснув над пропастью.

Он должен придумать, как их защитить.

Ишикк шлепал по воде на встречу со странными чужаками, тихонько насвистывая себе под нос, а шест с ведрами лежал у него на плечах. Он был в озерных сандалиях и штанах до колен. Без рубашки. Упаси? Нуу Ралик! Настоящий чистозерец никогда не покрывает плеч, если солнце светит. Без солнечного света, согревающего тело, и заболеть недолго.

Он насвистывал, но не потому, что день был приятным. Строго говоря, Нуу Ралик даровал почти ужасный день. В ведрах Ишикка плавали только пять рыб, и четыре из них — самых непритязательных и частых разновидностей. Приливы неправильные, как будто само Чистозеро рассердилось. Приближались плохие дни; это точно, как солнце и прилив, да-да.

Чистозеро простиралось во все стороны, на сотни миль, и его блестящая гладь была совершенно прозрачной. В самой глубокой части от мерцающей поверхности до дна не больше шести футов, а в других местах теплая и ленивая вода достигала примерно середины бедра. Здесь обитали маленькие рыбы, разноцветные кремлецы и похожие на угрей речные спрены.

Чистозеро — сама жизнь. Однажды на эту землю посягнул король. Села-Талес — так называлась его страна, одно из Древних королевств. Что ж, называть ту страну могли как угодно, но Нуу Ралик ведал — природные границы куда важнее границ, что устанавливают народы. Ишикк был чистозерцем. В первую и главную очередь. Прилив и солнце соврать не дадут.

Он уверенно шел вброд, хоть дно иной раз бывало неровным и опасным. Приятная теплая вода колыхалась ниже колен, Ишикк шагал почти без всплесков. Он знал, как двигаться медленно, следя за тем, чтобы не наступить на шипогрива или острый каменный выступ.

Впереди зеркальное совершенство нарушала деревня Фу Абра — скопище домов, ютившихся на подводных каменных плитах. Округлые крыши делали их похожими на камнепочки, что вылезали из земли. На много миль вокруг ничто иное не возвышалось над поверхностью Чистозера.

Тут столь же неторопливо бродили другие люди. По воде можно и бегать, но для подобного редко находились причины. Ради чего такого важного нужно устраивать плеск и суматоху?

От этой мысли Ишикк покачал головой. Спешили только чужаки. Он кивнул темнокожему Таспику, что прошел мимо, волоча за собой маленький плот. На плоту несколько стопок одежды, — видимо, Таспик возвращался после стирки.

— Эй, Ишикк! — окликнул его тощий человек. — Как рыбалка?

— Ужасно! — отозвался Ишикк. — Вун Макак сегодня мне все испортил. А ты?

— Потерял рубаху, пока стирал, — радостно ответил Таспик.

— Что ж, такова жизнь. Мои чужаки здесь?

— Конечно. Сидят у Маиб.

— Пусть Вун Макак позаботится о том, чтобы они не съели все припасы в ее доме, — сказал Ишикк, продолжая идти. — И чтоб не заразили ее своими постоянными тревогами.

— Пусть позаботятся об этом солнце и приливы! — ответил Таспик, усмехнувшись, и отправился своей дорогой.

Дом Маиб стоял почти в центре деревни. Ишикк не очень-то понимал, что заставляет ее жить внутри здания. Большинство ночей он спокойно спал на плоту. На Чистозере не бывает холодов, если не считать Великой бури, да и ту можно перенести, коли Нуу Ралик благоволил.

Когда приходили бури, Чистозеро мелело, утекало в ямы и дыры, так что надо было просто запихнуть плот между двумя каменными выступами и спрятаться под ним от ярости урагана. Бури здесь не такие страшные, как на востоке, где они швырялись валунами и сдували дома. О, он слышал истории о том, как там живут. Не дай Нуу Ралик, чтобы ему пришлось когда-нибудь отправиться в такое ужасное место.

Кроме того, в домах холодно. Ишикк жалел тех, кому приходилось жить в холоде. Отчего они просто не перейдут на Чистозеро?

«Не дай Нуу Ралик, пусть уж лучше не приходят», — думал он, приближаясь к жилищу Маиб. Если все узнают, как хорошо на Чистозере, точно захотят тут жить, и не останется места, где не наткнешься на чужака!

Он вошел в дом. Низкий пол покрывало несколько дюймов воды, так что его икры теперь ощущали воздух. Чистозерцам нравились такие полы — правильные они, хотя во время отлива некоторые дома пересыхают.

Вокруг его пальцев носились пескари. Обычные, ничего не стоящие. Маиб возилась с горшком рыбного супа и поприветствовала его кивком. Эта крепко сбитая женщина вот уже много лет гонялась за Ишикком, пытаясь приманить его отличной стряпней и женить на себе. Может, однажды он позволит ей себя поймать.

Его чужаки сидели в углу, за столом, который могли выбрать только они, — поднятым чуть выше, с подставками для ног, чтобы чужестранцы не намочили пальцы. «Нуу Ралик, что за дурни! — подумал он с веселым удивлением. — Прячутся от солнца под крышей, носят рубашки, остерегаются его тепла и приливов не чуют. Неудивительно, что в голове у них такая путаница».

Ишикк опустил ведра, кивнул Маиб.

Она поглядела на него:

— Хорошо порыбачил?

— Ужасно.

— Ну ладно, тогда твой суп сегодня бесплатный. Чтобы возместить проклятие Вуна Макака.

— Сердечно тебя благодарю. — Он принял у нее исходившую паром миску.

Маиб улыбнулась. Теперь он у нее в долгу. Еще немного мисок, и ему придется взять ее в жены.

— Там в ведре колгрил для тебя, — заметил он. — Поймал рано утром.

На ее полноватом лице отразилась растерянность. Колгрил — очень удачный улов. Съевший его на целый месяц забывал о боли в суставах, а иногда ты мог обрести способность читать по облакам и предсказывать приход гостей. Маиб любила колгрилов из-за посланных Нуу Раликом болей в пальцах. Один колгрил стоил двух недель супа, и теперь уже она была в долгу перед Ишикком.

— Вун Макак следит за тобой, — раздраженно пробормотала Маиб и заглянула в ведро. — Ну да, точно колгрил. Парень, и как же я тебя поймаю?

— Я рыбак. — Он отхлебнул супа — из таких мисок проще было пить. — Тяжело поймать рыбака. Ты это знаешь.

Все еще посмеиваясь, Ишикк пошел к чужакам, а женщина принялась вылавливать колгрила.

Их было трое. Два темнокожих макабаки, хоть это и были самые странные макабаки из всех, кого ему доводилось видеть. Один — крепкого телосложения, хотя его сородичи, как правило, отличались изяществом, а еще он был полностью лысым. Другой — повыше ростом, с короткими темными волосами, жилистый и широкоплечий. Мысленно Ишикк называл их Ворчун и Грубиян, в соответствии с их характерами.

Третий был смугловатым, как алети. В нем тоже ощущалось что-то неправильное. Глаза не того разреза, да и выговор точно не алетийский. Он говорил на селайском хуже первых двух и, как правило, помалкивал. И все же чувствовалось, что он много размышляет. Ишикк назвал его Мудрецом.

«Интересно, где он получил этот шрам на голове?» — подумал Ишикк. Да, жизнь вдали от Чистозера очень опасна. Сплошные войны, особенно на востоке.

— Странник, ты опоздал, — сказал высокий, суровый Грубиян. Он выглядел и вел себя как солдат, хотя все три чужака были без оружия.

Ишикк нахмурился, сел и с неохотой вытащил ноги из воды:

— Разве сегодня не день варли?

— День правильный, дружище, — согласился Ворчун. — Но мы должны были встретиться в полдень. Понимаешь?

Обычно разговоры вел именно он.

— Так ведь почти полдень.

Ну в самом деле, кто обращает внимание на точное время? Только чужаки. Вечно они суетятся.

Ворчун лишь головой покачал. Маиб принесла им супа. Ее дом был единственным подобием трактира во всей деревне. Она оставила Ишикку мягкую салфетку из ткани и миленькую кружку со сладким вином, пытаясь побыстрее уравновесить его рыбу.

— Ну ладно, дружище, — сказал Ворчун. — Отчитывайся.

— В этом месяце я побывал в Фу-Ралисе, Фу-Намире, Фу-Албасте и Фу-Мурине. — Ишикк вновь хлебнул супа. — Никто не видел человека, которого вы ищете.

— Ты задавал правильные вопросы? — спросил Грубиян. — Уверен?

— Конечно уверен. Я этим занимаюсь уже вечность.

— Пять месяцев, — уточнил Грубиян. — И никакого результата.

Ишикк пожал плечами:

— Хотите, чтоб я начал сочинять? Вуну Макаку это понравится.

— Нет, друг мой, никаких выдумок, — сказал Ворчун. — Нам нужна только правда.

— Ну так вы ее и получили.

— Клянешься именем этого вашего бога, Нуу Ралика?

— Тсс! — встревожился Ишикк. — Не произносите его имя. Вы что, идиоты?

Ворчун нахмурился:

— Но ведь он же ваш бог. Так? Его имя что, священное? Его нельзя говорить вслух?

Чужаки такие тупые. Разумеется, Нуу Ралик — бог, но всегда следовало притворяться, что это не так. Вун Макак — его младший, злобный брат — должен верить, что поклоняются именно ему, иначе его одолеет зависть. О таких вещах безопасно говорить только в священном гроте.

— Я клянусь именем Вуна Макака, — многозначительно сказал Ишикк. — Пусть он хранит меня и проклинает, сколько ему захочется. Я искал усердно. Ни один чужак, как тот, которого вы описали, — с белыми волосами, хорошо подвешенным языком и лицом, похожим на наконечник стрелы, — там не появлялся.

— Иногда он красит волосы, — уточнил Ворчун. — И переодевается.

— Я спрашивал про все имена, что вы мне дали. Никто его не видел. Вообще-то, я бы мог поймать рыбу, которая разыщет его для вас. — Ишикк потер заросший подбородок. — Толстобокий корт смог бы такое сделать. Только вот искать его я буду долго, да-да.

Трое посмотрели на него.

— Знаете, эти рыбы — они ведь неспроста, — сказал Грубиян.

— Суеверия, — отрезал Ворчун. — Вао, вечно ты их ищешь.

«Вао» — не настоящее имя этого человека; Ишикк не сомневался, что они называют друг друга фальшивыми именами. Поэтому он придумал для них собственные имена. Если чужаки подсовывают ему фальшивки, он ответит им тем же.

— А ты, Темоо? — резко спросил Грубиян. — Мы не можем лебезить перед тобой всю дорогу до…

— Господа… — заговорил Мудрец и кивнул на Ишикка, который знай себе прихлебывал суп. Они перешли на другой язык и продолжили спор.

Ишикк слушал краем уха, пытаясь определить, что это за язык. Он никогда не ладил с другими языками. Да и зачем? Ни ловить, ни продавать рыбу они бы не помогли.

Он действительно искал нужного им человека. Всю округу обошел, посетил множество местечек на Чистозере. Это была одна из причин, по которым он не хотел жениться на Маиб. Ему придется осесть, а это плохо сказывается на улове. По крайней мере, редкую рыбу так точно не поймаешь.

Ему все равно, зачем они ищут этого Хойда, кем бы он ни был. Чужаки всегда искали то, чем не могли обладать. Ишикк откинулся к стене, болтая пальцами ног в воде. Как приятно. Наконец они прекратили спорить. Дали ему новые инструкции, вручили кошель со сферами и ступили в воду.

Как большинство чужаков, эти носили сапоги из толстой кожи, до самых колен. Они шли к выходу, расплескивая воду. Ишикк последовал за ними, махнув Маиб и подобрав свои ведра. Он еще вернется позже, чтобы поужинать.

«Может, стоит позволить ей поймать меня? — Рыбак вышел снова на солнечный свет и вздохнул от облегчения. — Нуу Ралик знает, я старею. Было бы неплохо расслабиться».

Его чужаки шлепали по Чистозеру. Ворчун шел последним. Он выглядел очень расстроенным.

— Где же ты, Бродяга? Что за дурацкое путешествие… — Потом он прибавил на своем родном языке: — Алаванта камалу каяна. — И зашлепал следом за своими товарищами.

— Что-то дурацкое в этом точно есть, — проговорил Ишикк с коротким смешком и, повернув в другую сторону, отправился проверить ловушки.

Нан Балат любил убивать.

Не людей. Только не людей. Он убивал животных.

Особенно маленьких. Он не знал, отчего это его так радовало. Радовало, и все тут.

Нан Балат сидел на крыльце своего особняка, отрывая лапки небольшого краба одну за другой. Отделять их было приятно — Нан Балат сначала тянул легко, и животное замирало. Потом тянул сильнее, и оно начинало дергаться. Связки сопротивлялись, затем рвались, щелкая. Краб корчился, и Балат махал лапкой, сжимая тварюшку двумя пальцами.

Он удовлетворенно вздохнул. Отрывание лапок расслабляло, заставляло боль отступать. Бросив лапку через плечо, принялся за следующую.

Нан Балат не любил говорить об этой своей привычке. Даже с Эйлитой избегал этой темы. Он просто этим занимался. У всех свои способы не сойти с ума.

Лапки закончились, и он встал, опираясь на трость, окидывая взглядом сады семьи Давар — каменные стены, увитые лозами разных видов. Они такие красивые, но лишь Шаллан могла оценить их по достоинству. Эта часть Йа-Кеведа — расположенная на юго-западе от Алеткара, на возвышенностях, пересеченная горами вроде Пиков Рогоедов, — изобиловала лозами. Они росли повсюду, укрывали и сам особняк, и ступени, ведущие к нему. За пределами людских поселений свисали с деревьев, вились по каменистым просторам и были такими же вездесущими, как трава в других областях Рошара.

Балат подошел к краю крыльца. Какие-то дикие певунчики запели в отдалении, потирая свои раковины, покрытые бороздками. Каждый пел в своем ритме и тональности, хотя мелодией это все-таки называть не стоило. Мелодии творили люди, не животные. Но все же это песни, и временами казалось, что они поют, отвечая друг другу.

Балат спустился, преодолевая ступеньку за ступенькой, и лозы, вздрагивая, убирались прочь от его ног. Прошло уже почти шесть месяцев после отъезда Шаллан. Этим утром они получили весточку по дальперу — она успешно завершила первую часть своего плана, став ученицей Ясны Холин. И теперь его малышка-сестра, которая до сих пор ни разу не покидала поместье, готовилась ограбить самую важную женщину в мире.

Спускаться по ступенькам — удручающе тяжкий труд. «Двадцать три года, — подумал Балат, — и уже калека». Он по-прежнему чувствовал постоянную тупую боль. Перелом был плохой, и лекарь едва не решил отрезать всю ногу. Возможно, стоило радоваться, что до этого так и не дошло, но ему предстояло до конца своих дней ходить с тростью.

Скрак играла с чем-то на зеленой лужайке, где ухоженную траву оберегали от лоз. Большая рубигончая валялась, прижав усики к голове, и грызла свою добычу.

— Скрак, — позвал Балат, ковыляя ближе, — что у тебя там, девочка?

Рубигончая глянула на хозяина, приподняв усики. Потом издала гулкий звук — два голоса, словно эхо, накладывались друг на друга — и снова принялась играть.

«Проклятая тварь, — подумал Балат ласково, — так и не научилась выполнять приказы». Он разводил рубигончих с юных лет и обнаружил — как многие до него, — что чем они умней, тем более непокорны. О, Скрак была верной, но по мелочам внимания на него не обращала. Точно ребенок, который старается доказать свою независимость.

Приблизившись, он разглядел, что Скрак умудрилась поймать певунчика. Существо размером с кулак имело форму заостренного диска с четырьмя «руками», что высовывались из основания и ритмично скребли по верхушке. Четыре крепкие «ноги» обычно удерживали его на каменной стене, но их Скрак уже отгрызла. Она и с двумя «руками» расправилась и сумела сдавить раковину так, что та треснула. Балат чуть было не отобрал животное, чтобы самому оторвать оставшиеся лапы, но потом решил — пусть лучше Скрак развлечется.

Скрак отвлеклась от певунчика и посмотрела на Балата, вопросительно приподняв усики. Она была гладкой и поджарой и, садясь на задние лапы, вытягивала перед собой все шесть конечностей. У рубигончих нет ни раковин, ни кожи; их тела покрывала смесь того и другого, гладкая на ощупь и более гибкая, чем истинный панцирь, но жестче кожи и состоявшая из плотно сомкнутых пластин. Заостренная морда рубигончей казалась любопытной, ее глубокие черные глаза внимательно глядели на Балата. Она издала тихий трубный звук.

Балат улыбнулся, наклонился и почесал рубигончую за ушными дырами. Животное прислонилось к нему — Скрак весила, наверное, столько же, сколько и он сам. Рубигончие иногда доходили человеку до талии, но эта из породы поменьше и побыстрей.

Певунчик задергался, и Скрак принялась рьяно крошить раковину сильными внешними жвалами.

— Скрак, я трус? — Балат присел на скамью.

Он отложил трость и схватил крабика, который прятался на боковине скамейки, выкрасив раковину в белый цвет, чтобы не выделяться на фоне камня.

Балат разглядывал дергающееся животное. Зеленую траву вывели не такой робкой, и она высунулась из норок уже через несколько мгновений после того, как Балат прошел. Другие растения распускались, выглядывая из раковин или дыр в земле, и вскоре на ветру покачивались красные, оранжевые и синие цветы. Пространство вокруг рубигончей оставалось голым, конечно. Скрак слишком увлеклась своей добычей, и даже прирученные растения из-за нее сидели по норам.

— Я не мог отправиться в погоню за Ясной, — сказал Балат, начиная отрывать крабу лапки. — Только женщине по силам подобраться к ней достаточно близко, чтобы украсть духозаклинатель. Кроме того, кому-то надо было остаться дома и обо всем тут позаботиться.

Слабые оправдания. Балат действительно чувствовал себя трусом. Он оторвал еще несколько лапок, но удовольствия не получил. Краб очень маленький, и лапки отрывались слишком легко.

— Этот план, скорее всего, не сработает. — Пальцы оторвали последнюю лапку.

Так странно глядеть на тварь без «ног». Краб был все еще жив. Впрочем, с чего он так решил? Без лап, которыми можно было семенить, существо выглядело мертвым, точно камень.

«Руки, мы ими размахиваем, чтобы казаться живыми. Вот для чего они нужны». Он сунул пальцы в просвет между пластинами крабьего панциря и начал их раздвигать. Панцирь не поддавался, и это было приятно.

С их семьей все кончено. Необходимость на протяжении долгих лет выносить жестокий нрав отца толкнула Ашу Йушу на путь порока, а Тет Виким впал в отчаяние. Только Балату как будто везло. Балату и Шаллан. Ее отец оставил в покое, ни разу не тронул. Временами Балат ненавидел сестру за это, но разве такую, как Шаллан, можно ненавидеть по-настоящему? Она тихая и нежная.

«Не следовало позволять ей уезжать, — подумал он. — Должен был найтись какой-то другой путь». Ей не справиться самой; сестра, наверное, в ужасе. Удивительно, что она сделала то, что сделала.

Он бросил куски краба через плечо. «Если бы только Хеларан выжил». Их самый старший брат — тогда его звали Нан Хеларан, потому что он был первым сыном, — не раз противостоял отцу. Что ж, он теперь мертв, как и отец. От семьи остались одни калеки.

— Балат! — позвал кто-то.

На крыльце стоял Виким. Юноша, похоже, оправился от недавнего приступа меланхолии.

— Что? — спросил Балат, вставая.

Виким поспешил к брату вниз по ступеням, и лозы — а потом трава — прятались, ощутив его приближение.

— У нас проблема.

— Насколько серьезная проблема?

— Весьма серьезная, я бы сказал. Пойдем со мной.

Сзет-сын-сына-Валлано, неправедник из Шиновара, сидел на деревянном полу таверны, и лависовое пиво медленно пропитывало его коричневые штаны.

Его одежда, грязная и заношенная до дыр, ничем не напоминала простой, но изысканный белый наряд, в котором он пять лет назад отправился убивать короля Алеткара.

Голова опущена, руки на коленях, оружия нет. Он не призывал свой осколочный клинок вот уже несколько лет и, кажется, все это время ни разу не мылся. Сзет не жаловался. Если выглядеть ничтожеством, люди будут относиться к тебе как к ничтожеству. Ничтожество не посылают убивать.

— Так он сделает, что велят? — спросил один из сидевших за столом шахтеров.

Мужик одет не лучше Сзета и покрыт таким количеством грязи, что трудно отличить кожу от ткани. Их четверо, все с глиняными кружками. В комнате воняло отбросами и потом. Низкий потолок, окна — простые щели, и только на подветренной стороне. Стол едва держался, стянутый кожаными ремнями, поскольку через всю столешницу шла трещина.

Тук — нынешний хозяин Сзета — поставил кружку на покосившийся стол. Тот просел под тяжестью его руки.

— Ага, точно сделает. Эй, курп, глянь-ка на меня.

Сзет поднял глаза. «Курп» на местном бавском диалекте означало «ребенок». Сзет привык к таким уничижительным эпитетам. Хотя ему пошел тридцать пятый год — и седьмой, как его назвали неправедником, — обычные для его народа большие круглые глаза, невысокий рост и лысая голова напоминали уроженцам востока ребенка.

— Встань, — сказал Тук.

Сзет так и сделал.

— Попрыгай.

Сзет подчинился.

— Вылей пиво Тона себе на голову.

Сзет потянулся за кружкой.

— Эй! — Тон быстро убирал ее. — Пиво-то не трожь! Я еще не допил!

— Если бы допил, — хмыкнул Тук, — ему бы нечего было вылить себе на голову, правда?

— Пусть он что-то другое сделает, — проворчал Тон.

— Ну ладно. — Тук вытащил засапожный нож. — Курп, порежь себе руку.

— Тук… — простуженным голосом сказал один из шахтеров, — это неправильно, ты же знаешь.

Хозяин не отменил приказ, так что Сзет подчинился — взял нож и стал резать себе руку. Кровь выступала вокруг грязного лезвия.

— Перережь себе глотку, — приказал Тук.

— Хватит, Тук! — Амарк вскочил. — Я тут не…

— Да заткнись ты. — (Теперь на представление смотрели уже почти все посетители.) — Сам все увидишь. Курп, перережь себе глотку.

— Мне запрещено отнимать собственную жизнь, — тихо проговорил Сзет на бавском языке. — Поскольку я неправедник, природа моего страдания такова, что я не имею права познать смерть от собственной руки.

Амарк снова сел, вид у него был глуповатый.

— Мать пыли! — сказал Тон. — Он всегда так разговаривает?

— Как? — спросил Тук, отхлебнув из кружки.

— Гладко, слово за слово, и все приличные. Точно светлоглазый.

— Ага, он вроде раба, только лучше, потому как шинец. Не сбежит, огрызаться не будет, вообще ничего делать не станет. Платить ему тоже не надо. Он как паршун, но умнее. Стоит целую кучу сфер, я бы сказал. — Тук поглядел на остальных мужчин. — Его можно отправить в шахту с вами, пусть работает, а жалованье мы себе заберем. Он будет делать то, чего вам не хочется. Выгребать дерьмо из уборной, белить дом. Полезная скотина!

— Ну-ну, и где же ты его раздобыл? — спросил один из шахтеров, почесывая бороду.

Тук — сезонник и переезжал из города в город. Показывая Сзета, он быстро находил себе друзей.

— О, та еще история! Я шел через горы к югу отсюда, ну, вы знаете, и услыхал такой жуткий вой. Это был не просто какой-нибудь ветер, но я и…

История была полностью выдуманной; прежний хозяин — фермер из деревни неподалеку — обменял Сзета на мешок семян. Фермер получил его от странствующего торговца, которому он достался от сапожника, а тот выиграл его в запрещенной азартной игре. А до того — еще с десяток хозяев.

Сначала темноглазым простолюдинам нравилось владеть им, в этом была новизна.

Большинству рабы не по карману, а паршуны — тем более. Потому иметь под рукой кого-то вроде Сзета было весьма неплохо. Он драил полы, пилил дрова, помогал работать в поле и носил грузы. Кто-то обращался с ним хорошо, кто-то — нет.

Но от него всегда избавлялись.

Возможно, крестьяне чуяли правду, понимали, что он способен делать куда больше, чем они осмеливались ему приказывать. Одно дело — иметь собственного раба. Но если тот разговаривает как светлоглазый и куда умнее тебя? От этого им становилось не по себе.

Сзет пытался играть роль, пытался не быть таким воспитанным. Это было очень трудно для него. Почти невозможно. Что бы сказали эти люди, узнав, что их ночные горшки выносит осколочник, связыватель потоков? Ветробегун, как древние Сияющие? В момент призыва клинка его глаза становились из темно-зеленых бледными, почти светящимися сапфирами, такой уникальный эффект имелся у его оружия.

Лучше им об этом не знать. Сзет радовался тому, как бестолково его используют; каждый день, потраченный на уборку или рытье ям, а не на убийства, становился победой. Воспоминания о том вечере все еще его преследовали. До того ему приказывали убивать, но всегда по секрету, тихо. Никогда раньше ему не давали столь преднамеренно ужасных инструкций.

«Убивай, уничтожай и сокрушай, пока не доберешься до короля. Пусть тебя увидят. Пусть останутся свидетели. Раненые, но живые…»

— …и вот тогда он поклялся служить мне до конца моих дней, — завершил Тук. — И с той поры со мной.

Слушатели повернулись к Сзету.

— Это правда, — подтвердил он, как было приказано заранее. — До последнего слова.

Тук улыбнулся. Он не чувствовал неловкости из-за Сзета и явно считал естественным, что тот ему подчиняется. Возможно, Тук останется хозяином Сзета на более долгий срок, чем другие.

— Ну, — сказал Тук, — мне пора. Завтра рано в дорогу. Увидеть новые города, пройти новыми дорогами…

Он любил считать себя опытным путешественником, хотя, насколько Сзет мог судить, просто двигался по большому кругу. В этой части Бавии было множество маленьких шахт — и, соответственно, маленьких поселков. Тук, возможно, уже бывал в этой самой деревне несколько лет назад, но сезонники в шахтах постоянно менялись. Вряд ли его помнили, если только кому-нибудь не врезались в память его до жути неправдоподобные истории.

Неправдоподобные или нет, но шахтерам захотелось еще. Они уговаривали Тука, предлагая выпивку, и он со смиренным видом согласился.

Сзет сидел тихо, скрестив ноги, держа руки на коленях, — по предплечью стекала тонкая струйка крови. Понимали ли паршенди, на что обрекают его, выбрасывая клятвенный камень той ночью, когда покидали Холинар? Сзету приказали найти камень и встать на обочине дороги — он так и сделал и все думал, найдут ли его, казнят ли — он надеялся, что найдут и казнят, — пока проезжавший мимо торговец не заинтересовался им и не спросил, в чем дело. К тому моменту Сзет был в одной набедренной повязке. Честь вынудила его выбросить белый наряд, потому что тот сделал бы его слишком легкоузнаваемым. Ему надлежало беречь себя, чтобы продлевать свои страдания.

После короткого объяснения, в котором были опущены уличающие детали, Сзет оказался на телеге торговца. Торговец — звали его Авадо — попался достаточно умный, чтобы сообразить, как плохо могут обойтись с чужаками после смерти короля. Он отправился в Йа-Кевед, даже не догадываясь, что сделал убийцу Гавилара своим слугой.

Алети его не искали. Они предположили, что печально знаменитый Убийца в Белом сбежал вместе с паршенди. И видимо, рассчитывали встретить его на Расколотых равнинах.

В конце концов шахтерам наскучили истории Тука, в которых было все больше невнятицы. Они распрощались с ним, не обращая внимания на намеки о том, что еще одна кружка пива могла бы подвигнуть его на то, чтобы поделиться самой великой историей.

Имелся в виду тот случай, когда он якобы видел саму Ночехранительницу и украл сферу, что в ночи излучала черный свет. Эта история всегда вызывала у Сзета неприятные ощущения, поскольку напоминала о странной черной сфере, которую ему дал Гавилар. Он хорошо ее спрятал в Йа-Кеведе. Вот только не знал о ее возможностях, но уж точно не хотел рисковать, понимая, что любой хозяин может ее отнять.

Когда никто не предложил Туку еще выпить, он неохотно слез со стула и взмахом руки велел Сзету следовать за ним. Снаружи было темно. В этом городе, Железнодоле, имелись настоящая центральная площадь, несколько сотен домов и три отдельные таверны. Это почти центр Бавии — маленькой, всеми пренебрегаемой полосы земли к югу от Пиков Рогоедов. В строгом смысле слова она была частью Йа-Кеведа, но даже его великий князь редко про нее вспоминал.

Сзет следовал за хозяином по улицам в один из бедных кварталов. Тук был слишком прижимистым и, разумеется, не стал платить за комнату в каком-нибудь приличном, пусть и скромном районе города. Сзет кинул взгляд через плечо, желая, чтобы Вторая сестра, которую на востоке называли Номон, взошла и подарила хоть немного света.

Тук, захмелев, споткнулся и упал посреди улицы. Сзет вздохнул: это будет не первая ночь, когда придется нести пьяного сезонника в постель. Он присел, чтобы поднять Тука.

И застыл. Под телом хозяина расплывалась теплая лужа. Лишь в этот момент неправедник заметил, что из шеи Тука торчит нож.

Сзет мгновенно насторожился, и тут из переулка высыпала группа разбойников. Один вскинул руку, готовясь бросить в Сзета нож, чье лезвие отразило звездный свет. Он напрягся. В кошеле Тука были заряженные сферы, из которых можно вытянуть буресвет.

— Стой, — прошипел один из разбойников.

Человек с ножом замер. Другой подошел ближе, рассматривая Сзета:

— Он шинец. И кремлеца не обидит.

Другие потащили тело в переулок. Человек с ножом снова замахнулся:

— Он ведь может заорать.

— А почему не заорал до сих пор? Я тебе говорю, они безобидны. Почти как паршуны. Мы его продадим.

— Ну, не знаю, — пробормотал второй. — Он перепугался. Ты только погляди.

— Иди сюда, — позвал первый разбойник и взмахнул рукой.

Сзет подчинился, прошел в переулок, который внезапно осветился, когда другие бандиты развязали кошель Тука.

— Келек свидетель, — сказал один из них, — зря старались. Горстка грошей и две марки, ни единого броума.

— Да я же вам говорю, мы можем продать этого парня как раба. Людям нравятся слуги-шинцы.

— Да он же просто пацан.

— Не-а. Они все так выглядят. Эй, а это что такое? — Разбойник вытащил искрящийся камень размером со сферу из ладони того, который считал добычу. Камень выглядел заурядно — просто кусочек скалы с несколькими кристаллами кварца и ржавой железной жилой. — Это что?

— Булыжник какой-то, — предположил кто-то из членов шайки.

— Я должен сообщить, — тихо проговорил Сзет, — что ты держишь мой клятвенный камень. До тех пор, пока он у тебя, ты мой хозяин.

— Это как понять? — спросил один из бандитов, вскакивая.

Первый сжал камень в кулаке и окинул товарищей опасливым взглядом. Потом снова посмотрел на Сзета:

— Твоим хозяином? Что это значит, объясни четко и не увиливай.

— Я должен тебе подчиняться. Во всем, хотя я не выполню приказ совершить самоубийство.

Ему также нельзя было приказать отдать свой клинок, но об этом не стоило упоминать сейчас.

— Ты будешь мне подчиняться? — переспросил бандит. — В смысле, сделаешь все, что я скажу?

— Да.

— Вот просто все-все?

Сзет закрыл глаза:

— Да.

— Ну так ведь это интересно, — задумчиво проговорил мужчина. — Это очень, очень интересно…

Основная карта Расколотых равнин. В восточной части можно без труда заметить Башню, самое большое плато в округе. Военные лагеря видны на западе.

Глифпары и номера плато устранены ради сохранения читабельности этой маленькой репродукции оригинала, находящегося в Галерее карт его величества Элокара.

— Сегодня, — объявил ехавший верхом король Элокар, обозревая ярко-голубое небо, — отличный день, чтобы убить бога. Что вы на это скажете?

— Несомненно, ваше величество, — первым спокойно ответил Садеас, с понимающей улыбкой. — Утверждают, богам стоит остерегаться алетийской знати. По крайней мере, большинства из нас.

Адолин крепче стиснул вожжи; его охватывало волнение каждый раз, когда говорил великий князь Садеас.

— Нам действительно нужно быть в первых рядах? — прошептал Ренарин.

— Я хочу послушать, — негромко пояснил Адолин.

Они с братом ехали почти во главе колонны, вблизи от короля и его великих князей. Позади вилась блестящая процессия: тысяча солдат в синих мундирах семьи Холин, десятки слуг и даже женщины в паланкинах, чтобы вести хронику охоты. Адолин потянулся за флягой и глянул на них.

Юноша облачился в осколочный доспех, и брать флягу приходилось осторожно, чтобы не раздавить. В броне мышцы реагировали быстрее и сильнее; чтобы к ней привыкнуть, требовалась практика. Адолин по-прежнему иной раз попадал впросак, хотя этот наряд — унаследованный по материнской линии — носил с шестнадцатилетия. То есть вот уже целых семь лет.

Он повернулся и сделал большой глоток тепловатой воды. Садеас ехал слева от короля; справа от Элокара возвышалась крепкая фигура в доспехе — Далинар, отец Адолина. Вама, третий из участвовавших в охоте великих князей, не владел осколочным вооружением.

Король блистал в своем золотом осколочном доспехе, — разумеется, доспех любому человеку мог придать царственный облик. Садеас и тот выглядел впечатляюще в красной броне, хотя его толстые и румяные щеки ослабляли эффект. Садеас и король гордились доспехами. И… ну да, Адолин тоже гордился. Свой он велел покрасить в синий цвет и приварить к шлему и наплечникам несколько украшений, чтобы казаться еще более грозным. Разве можно избежать позерства, надевая нечто столь грандиозное, как осколочный доспех?

Адолин сделал еще глоток, прислушиваясь к тому, как король описывает свое возбуждение от предстоящей охоты. Только один рыцарь во всей процессии — и, в общем-то, только один носитель осколочных лат во всех десяти армиях — был в доспехе, на котором отсутствовали краска и узоры. Далинар Холин. Отец Адолина предпочитал носить свою защиту в ее естественном сланцево-сером цвете.

Мрачный Далинар ехал рядом с королем. Шлем великого князя был привязан к седлу, оставляя открытым квадратное лицо и короткие черные волосы, побелевшие на висках. Мало кто из женщин назвал бы Далинара Холина красавцем; неправильной формы нос, прочие черты — скорее грубые, нежели изящные. У отца Адолина было лицо воина.

Далинар Холин ехал верхом на массивном черном ришадиуме, одном из самых громадных коней, каких Адолину когда-либо доводилось видеть. В то время как король и Садеас в своих доспехах выглядели царственно, Далинар каким-то образом умудрялся казаться солдатом. Для него доспех был не украшением, а инструментом. Он как будто никогда не удивлялся силе и скорости, которые даровали эти латы. Создавалось впечатление, что для Далинара Холина носить свой осколочный доспех вполне естественно, а вот оказаться без него — ненормально. Возможно, именно из-за этого он и заработал репутацию одного из величайших воинов и полководцев всех времен.

Адолин вдруг от всей души пожелал, чтобы его отец приложил хоть немного усилий для поддержания этой репутации. Подметив отрешенное лицо Далинара и тревогу во взгляде, юноша подумал: «Он опять размышляет о своих видениях».

— Прошлой ночью все повторилось, — тихо сказал он Ренарину. — Во время Великой бури.

— Знаю, — спокойно произнес тот.

Младший брат Адолина всегда медлил, прежде чем ответить, будто мысленно проговаривал слова. Некоторые знакомые женщины говорили, что Ренарин ведет себя так, словно препарирует их в уме. Дамы вздрагивали, когда заходила о нем речь, хотя сам Адолин никогда не испытывал неловкости в присутствии брата.

— Что они значат, по-твоему? — спросил Адолин очень тихо, чтобы только Ренарин мог его услышать. — Эти отцовские… приступы?

— Не знаю.

— Ренарин, мы больше не можем притворяться, что ничего не происходит. Солдаты уже болтают. Слухи расходятся по всем десяти армиям!

Далинар Холин сходил с ума. Как только начиналась Великая буря, он падал на пол и принимался биться в конвульсиях. Потом бредил, нес какую-то тарабарщину. Часто вставал, сверкая безумными синими глазами, и как будто дрался с кем-то невидимым на мечах или врукопашную. Адолину приходилось его держать, чтобы он не поранился сам или не поранил кого-то.

— Это галлюцинации, — сказал Адолин. — Так, по крайней мере, отец сам считает.

Их дед страдал от навязчивых видений. Постарев, он вообразил, что снова оказался на войне. Неужели с Далинаром происходит то же самое? Он переживает заново битвы своей юности, те дни, когда заработал свою славу? Или снова и снова видит ту ужасную ночь, когда его брат погиб от руки Убийцы в Белом? И почему с началом этих приступов он так часто говорит о Сияющих рыцарях?

Адолину от всего этого становилось не по себе. Далинар был Черным Шипом, военным гением и живой легендой. Они с братом воссоздали Алеткар, погрязший в многовековых сварах, которые устраивали воинственные великие князья. Он победил в бесчисленных дуэлях, выиграл десятки сражений. Целое королевство считалось с ним. И теперь это…

Что должен сделать Адолин как сын, если его возлюбленный отец — величайший из живущих — начал терять разум?

Садеас рассказывал о недавней победе. Прошло уже два дня, как он выиграл еще одно светсердце, но король, похоже, только сейчас об этом узнал. Адолин напрягся, слушая хвастливые речи.

— Надо бы нам сдвинуться назад, — проговорил Ренарин.

— Мы достаточно высокого положения, чтобы оставаться здесь, — возразил старший брат.

— Мне не нравится, каким ты становишься, когда Садеас близко. «Ренарин, нельзя спускать с него глаз, — подумал Адолин. — Он знает, что отец слабеет. И попытается нанести удар». Юноша ничего не сказал и вынудил себя улыбнуться. Ради Ренарина следует попытаться выглядеть спокойным и уверенным. В общем-то, это нетрудно. Адолин бы с радостью проводил день за днем, сражаясь на дуэлях, в праздности или ухаживая за очередной симпатичной девушкой. Увы, сейчас жизнь стала скупа на простые удовольствия.

— …в последнее время просто образец храбрости, — говорил король. — Садеас, ты прекрасно справляешься с захватом светсердец. Это похвально.

— Благодарю, ваше величество. Хотя, должен признаться, соревнование уже не так захватывает, поскольку кое-кого оно, похоже, вообще не интересует. Думаю, даже лучшие мечи в конечном счете теряют остроту.

Далинар, который в прошлом не преминул бы ответить на завуалированное оскорбление, промолчал. Адолин стиснул зубы. Со стороны Садеаса было вопиющим бесстыдством подвергать Далинара нападкам в его нынешнем состоянии. Возможно, стоит бросить напыщенному подонку вызов. Великих князей не принято вызывать на дуэль — подобный шаг сулил большую бурю. Но возможно, он готов. Возможно…

— Адолин… — предостерег Ренарин.

Адолин глянул на брата и понял, что поднял руку словно для призыва клинка. Он переложил вожжи в эту руку и подумал: «Забери тебя буря, Садеас. Оставил бы ты моего отца в покое».

— Почему бы нам не поговорить об охоте? — спросил Ренарин. Младший Холин носил очки, в седле держался, как всегда, безупречно, выпрямив спину, словно образец благопристойности и церемонности. — Ты совсем не волнуешься?

— Фи! — отозвался Адолин. — Я никогда не понимал, что такого люди находят в охоте. Какая разница, насколько зверь велик, — в конечном счете это ведь просто бойня.

А вот дуэли — совершенно другое дело. Ощущать в руке осколочный клинок, противостоять кому-то умелому, опытному и внимательному… Мужчина против мужчины, сила против силы, разум против разума. Погоня за тупым чудовищем не шла ни в какое сравнение с этим.

— Может, тебе бы стоило все-таки пригласить Йаналу, — сказал Ренарин.

— Она бы не поехала. Только не после… ну, ты в курсе. Вчера из-за Риллы мне пришлось уйти.

— Ты и впрямь вел себя с ней не очень-то умно, — неодобрительно заметил Ренарин.

Адолин пробормотал что-то уклончивое. Он не виноват в том, что отношения так часто заканчивались громким скандалом. Хотя в данном случае доля его вины была. Но обычно происходило иначе. Тут просто так совпало.

Король начал на что-то жаловаться. Братья отстали и ничего не услышали.

— Давай догоним, — предложил Адолин, подстегивая своего скакуна.

Ренарин закатил глаза, но последовал за братом.

Раз.

Столько времени требовалось, чтобы призвать осколочный клинок. Если сердце Далинара нетерпеливо колотилось, оружие возникало быстрее. Если билось размеренно — ждать приходилось дольше.

Два.

На поле боя между ударами проходила вечность. Он надел шлем на бегу.

Три.

Ущельный демон одним взмахом лапы развалил мост, заполненный прислужниками и солдатами. Люди кричали, падая в пропасть. Далинар мчался на усиленных доспехами ногах, следуя за королем.

Четыре.

Ущельный демон возвышался над ними, точно покрытая темно-фиолетовыми пластинами гора. Далинар понимал, отчего паршенди называли этих существ богами. У чудовища была изогнутая клиновидная морда с пастью, полной колючих жвал. Панцирное животное, но совсем непохожее на грузного, покорного чулла. Четыре страшные передние лапы с клешнями росли из широких плеч, каждая клешня — размером с лошадь; десятком лап поменьше тварь цеплялась к стене плато.

Пять.

Хитин скрежетал по камню, когда тварь наконец-то выбралась на плато и быстрым движением клешни схватила чулла, запряженного в телегу.

Шесть.

— К оружию, к оружию! — орал Элокар впереди Далинара. — Лучники, огонь!

Семь.

— Отвлеките его от безоружных! — крикнул Далинар своим солдатам.

Тварь расколола панцирь чулла — куски размером с обеденное блюдо посыпались на плато, — потом сунула животное в пасть и оглядела разбегавшихся письмоводительниц и прислужников. Челюсти монстра сомкнулись, чулл перестал мычать.

Восемь.

Далинар оттолкнулся от уступа и пролетел пять ярдов, прежде чем удариться о землю, взметнув тучи каменных осколков.

Девять.

Ущельный демон издал жуткий скрежещущий вопль. Он трубил на четыре голоса, сливавшихся в один.

Лучники натянули тетивы. Прямо перед Далинаром Элокар выкрикивал приказы и мелькал его синий плащ.

Ладонь великого князя начало покалывать от предчувствия.

Десять!

Его осколочный клинок Клятвенник возник в руке, вырос из тумана, как только в груди в десятый раз стукнуло сердце. В клинке шесть футов от острия до рукояти, и с ним вряд ли справился бы человек, не надевший осколочного доспеха. Далинару он подходил как нельзя лучше. Великий князь Холин владел Клятвенником с юности. Он связался с грозным оружием в двадцать Плачей от роду. Меч длинный, клинок шириной в ладонь, с волнообразными зазубринами у рукояти. Острие изогнутое, точно крючок рыболова, а все лезвие покрывают капли холодной росы.

Этот меч — часть Далинара. Он чувствовал силу, что текла вдоль лезвия и как будто рвалась на волю. Тот, кто ни разу не бросился в битву в осколочном доспехе и с осколочным клинком, вряд ли что-то знал о жизни.

— Разозлите его! — заорал Элокар, и королевский осколочный клинок Восходящий бросился из тумана прямо ему в руку.

Королевский клинок — длинный и тонкий, с широкой крестовиной и выгравированными по бокам десятью основными глифами. Далинар слышал по голосу, что Элокар не позволит монстру уйти. Сам он больше беспокоился за солдат и прислугу; эта охота уже пошла совсем не так, как надо. Возможно, им следует отвлекать чудовище достаточно долго, чтобы все успели сбежать, а потом отступить и позволить ему пировать на остатках чуллов и свиней.

Тварь снова издала многоголосый вопль и ударила клешней по солдатам. Люди закричали; раздался хруст костей.

Лучники выстрелили, целясь в голову. Сотня дротиков взмыла в воздух, но лишь несколько попали в мягкие мышцы в просветах между пластинами панциря. Позади Садеас требовал принести ему большелук. Далинар не мог ждать — опасная тварь была здесь и убивала его людей. Лук слишком медленный. Это работа для клинка.

Мимо промчался Адолин верхом на Чистокровном. Парень предпочел довериться коню, а не атаковать пешим ходом, как Элокар. Сам Далинар был вынужден оставаться с королем. Другие лошади — даже боевые — запаниковали, но белый ришадиум Адолина отличался стойкостью. Через миг прискакал Храбрец и пустился рысью бок о бок с Далинаром. Князь схватил вожжи и, оттолкнувшись ногами, усиленными доспехом, прыгнул в седло. Сила его приземления сломала бы спину обычному коню, но Храбрец был куда более вынослив.

Элокар опустил забрало, и бока шлема окутались туманом.

— Ваше величество, не спешите, — крикнул Далинар, следуя за ним. — Подождите, пока мы с Адолином его не ослабим!

Он опустил забрало. Бока шлема окутались туманом и стали полупрозрачными. Смотровая щель все равно необходима: боковины ведь как грязное стекло — ничего не разглядишь. В любом случае прозрачность — одно из самых замечательных свойств осколочного доспеха.

Далинар въехал в тень монстра. Солдаты бросались на ущельного демона с копьями наперевес. Их не учили сражаться с тридцатифутовыми чудовищами, и то, что они все равно сумели построиться, пытаясь отвлечь внимание от лучников и убегающих прислужников, свидетельствовало об их мужестве.

Стрелы сыпались дождем, отскакивали от панциря и становились более смертоносными для солдат внизу, чем для ущельного демона. Далинар вскинул руку, защищая смотровую щель, когда стрела со звоном отскочила от его шлема.

Адолин отступил, когда чудовище ударило по отряду лучников и сокрушило их одной из своих клешней.

— Я зайду слева, — крикнул юноша, и голос его прозвучал глухо из-за шлема.

Далинар кивнул, резко повернул направо и галопом проскакал мимо группы потрясенных солдат прямо в солнечный свет, а ущельный демон в это время занес клешню для очередного удара. Далинар нырнул под конечность, перекинул Клятвенник в левую руку и, держа меч на отлете, ударил по одной из древоподобных лап демона.

Клинок легко рассек толстый хитин. Как обычно, он не рубил живую плоть, но парализовал лапу столь же верно, как если бы отсек ее напрочь. Большая конечность соскользнула, оцепеневшая и бесполезная.

Из глоток монстра вырвалось многоголосое утробное рычание. Далинар увидел, как Адолин рассек ему другую лапу.

Тварь дернулась и повернулась к Далинару. Две подрубленные лапы безжизненно волочились следом. Монстр был длинный и узкий, как лангуст, со сплющенным хвостом. Он опирался при ходьбе на четырнадцать лап. Сколько нужно подрубить, чтобы он упал?

Далинар развернул Храбреца и встретился с Адолином, чей синий доспех блистал, а плащ плескался за спиной. Они поменялись местами, и каждый двинулся по широкой дуге, направляясь к новой конечности.

— Монстр, повстречайся со своим врагом! — заорал Элокар.

Далинар обернулся. Король разыскал своего скакуна и сумел его успокоить. Мститель не был ришадиумом, но происходил из лучшего шинского стада. Оседлав коня, Элокар бросился в атаку, замахиваясь клинком.

Что ж, убрать его с поля боя не представляется возможным. В доспехе ему не угрожает опасность, если он будет все время двигаться.

— Элокар, ноги! — крикнул великий князь.

Племянник проигнорировал его и ринулся прямиком к груди чудовища. Далинар выругался и пришпорил Храбреца, когда монстр вскинул лапу. Элокар в последний момент повернул, припал к спине коня и ушел от удара. Клешня ущельного демона врезалась в камень с оглушительным скрежетом. Тварь взревела от ярости, и рев эхом раскатился по расщелинам.

Король повернул к Далинару и пронесся мимо него:

— Дурак, я отвлекаю его. Продолжайте атаковать!

— У меня ришадиум! — заорал Далинар в ответ. — Я отвлеку — я быстрее!

Элокар снова не обратил на него внимания. Далинар вздохнул. Типично для короля — его не удержать. Препирательства отняли бы время и новые жизни, потому Далинар сделал что велели. Он поскакал в сторону, чтобы еще раз приблизиться, и копыта Храбреца стучали по каменистой почве. Элокар завладел вниманием монстра, так что Далинар смог подъехать к другой лапе и перерубить ее осколочным клинком.

Чудовище издало четыре вопля в унисон и повернулось к Далинару. Но в этот же момент Адолин приблизился с противоположной стороны и рассек другую лапу ловким ударом. Лапа подогнулась. Полился дождь стрел, которые продолжали выпускать лучники.

Тварь затряслась, сбитая с толку атаками со всех сторон. Она слабела, и Далинар взмахнул рукой. Это был приказ остальным пехотинцам отступать к павильону. Отдав его, князь скользнул вперед и рассек другую лапу. Минус пять. Возможно, пришел момент, когда следует позволить чудовищу уковылять прочь; попытаться убить его сейчас означало бы неоправданно рисковать жизнями.

Он окликнул племянника, который скакал на некотором расстоянии, держа меч на отлете. Король бросил на него взгляд, но явно не услышал. Ущельный демон по-прежнему возвышался над ними, и Элокар мгновенно развернул Мстителя направо, к Далинару.

Вдруг раздался короткий отрывистый щелчок — и король кубарем полетел на землю вместе с седлом. От резкого поворота лопнула подпруга. Человек в осколочном доспехе был тяжелым, и от такого груза нелегко приходилось как скакуну, так и седлу.

Далинар обмер от ужаса, натягивая поводья Храбреца. Элокар рухнул на землю, выронил осколочный клинок. Оружие вновь обратилось в туман и исчезло. Это была защита от того, чтобы клинок не забрали враги; он исчезал, если только усилием воли не приказать ему остаться.

— Элокар! — заорал Далинар.

Король покатился, путаясь в плаще, потом замер. Секунду-другую он лежал не шевелясь; доспех на плече треснул и начал выпускать буресвет. Доспех должен был смягчить падение. С ним все в порядке.

Вот только…

Над королем нависла клешня.

Далинар в панике развернул Храбреца и помчался к племяннику. Он опоздает! Чудовище успеет…

Огромная стрела вонзилась в голову ущельного демона, взломала хитин. Потекла густая пурпурная кровь, и чудовище затрубило от жуткой боли. Далинар повернулся в седле.

Садеас, в красном осколочном доспехе, брал у прислужника другую массивную стрелу. Он натянул тетиву, выстрелил — и в плечо ущельного демона с громким треском вонзился толстый дротик.

Далинар приветственно вскинул Клятвенник. Садеас ответил, подняв лук. Они не были друзьями, даже не нравились друг другу.

Но они защищали короля. Эта связь их объединяла.

— Уходи отсюда! — прокричал Далинар королю, проносясь мимо.

Элокар с трудом поднялся на ноги и кивнул.

Далинар мчался вперед. Ему нужно было отвлекать чудовище достаточно долго, чтобы Элокар смог спастись. Многие из стрел Садеаса попадали в цель, но монстр уже не обращал на них внимания. Его неуклюжесть исчезла, крики стали злыми, дикими, безумными. Существо по-настоящему разозлилось.

Начиналась самая опасная часть; теперь отступать некуда. Оно пойдет за ними и либо убьет всех, либо погибнет само.

Совсем близко от Храбреца обрушилась клешня, взметнув осколки камня. Далинар припал к спине жеребца, не забыв выставить клинок, и рассек еще одну лапу. Адолин с другой стороны проделал то же самое. Минус семь лап, половина конечностей. Как скоро тварь упадет? Обычно на этом этапе из зверя уже торчало несколько десятков стрел. Не стоит и гадать, как пойдет дело без этой предварительной подготовки, — кроме того, Далинар ни разу не сражался с такой большой тварью.

Он развернул Храбреца, пытаясь отвлечь внимание существа. Может, Элокар уже…

— Эй, бог! — заорал Элокар.

Далинар застонал, кинув взгляд через плечо. Король не сбежал.

Он шел к чудовищу, держась за бок.

— Я вызываю тебя, тварь! — крикнул Элокар. — Твоя жизнь будет моей! Они увидят, как их боги падут, и в точности так же их король падет мертвым у моих ног! Я вызываю тебя!

«Дурень, будь ты проклят!» — подумал Далинар, разворачивая Храбреца.

Осколочный клинок вновь возник в руке Элокара, и тот ринулся к груди чудовища; из треснутого наплечника вытекал буресвет. Король подобрался ближе и нанес удар по торсу чудовища, вырезав кусок хитина, — его, как человеческие волосы или ногти, можно было резать клинком. Потом Элокар всадил оружие в грудь монстра, пытаясь добраться до его сердца.

Чудовище взревело и затряслось, стряхивая короля. Тот едва не упустил свой клинок. Чудовище повернулось. К несчастью, это движение привело к тому, что его хвост понесся прямо на Далинара. Князь выругался и резко развернул Храбреца, но хвост надвигался слишком быстро. Он врезался в Храбреца, и через миг Далинар уже катился по земле, а Клятвенник выпал из его пальцев и взрезал каменистую почву, прежде чем превратиться в туман.

— Отец! — раздался далекий крик.

Далинар распластался на камнях, оглушенный. Он поднял голову и увидел, как с трудом встает Храбрец. К счастью, конь ничего себе не сломал, хотя был прокрыт кровоточащими царапинами и осторожно ступал на одну ногу.

— Прочь! — приказал Далинар.

Приказ должен отправить коня в безопасное место. В отличие от Элокара, тот подчинится.

Далинар встал и пошатнулся. Слева раздался скрежет, и, когда князь повернулся, хвост ущельного демона вновь ударил его в грудь и опрокинул.

Мир завертелся, и от падения металл и камень разразились какофонией звуков.

«Нет!» — подумал Далинар и, выставив руку в латной перчатке, использовал энергию скольжения, чтобы подбросить себя. Небо кружилось, но что-то как будто исправилось, словно доспех сам знал, где верх, а где низ. Далинар приземлился — все еще в движении, со скрежетом скользя ногами по камню.

Восстановив равновесие, он бросился к королю, снова призывая осколочный клинок. Десять ударов сердца. Вечность.

Лучники продолжали стрелять, и уже много дротиков торчало из морды ущельного демона. Чудовище не обращало на них внимания, хотя большие стрелы Садеаса, кажется, все еще отвлекали его. Адолин рассек очередную лапу, и теперь тварь неуклюже ползла, волоча за собой бесполезные восемь лап из четырнадцати.

— Отец!

Далинар обернулся и увидел Ренарина — юноша в жестком синем мундире Холинов, в длинном плаще, застегнутом под самую шею, скакал к нему через каменистую пустошь.

— Отец, ты в порядке? Я могу помочь?

— Глупый мальчишка! — заорал Далинар. — Уходи!

— Но…

— Ты без доспеха и без оружия! Убирайся прочь, пока не погиб!

Ренарин натянул поводья и остановил своего чалого коня.

— Уходи!!!

Сын умчался галопом. Далинар повернулся и побежал к Элокару, в его поджидающей руке из тумана возник Клятвенник. Элокар продолжал рубить нижнюю часть тела чудовища, и куски плоти чернели и умирали, когда их рассекал осколочный клинок. Вонзив клинок правильно, он мог бы остановить сердце или легкие, но сделать это было нелегко, пока тварь еще держалась на ногах.

Адолин спешился подле короля. Он пытался остановить клешни, ударяя их, как только они приближались. К несчастью, клешней было четыре, а Адолин — всего один. Две ударили его одновременно, и, хотя юноша сумел отсечь от одной кусок, он не увидел, как другая несется к его спине.

Предупреждающий возглас Далинара опоздал. Клешня подбросила Адолина, и осколочный доспех треснул. Юноша полетел кувырком и ударился о землю. Доспех не разбился, слава Вестникам, но нагрудник и бок покрылись глубокими трещинами, из которых вытекали струи белого дыма.

Адолин вяло зашевелился, его руки двигались. Он жив.

Нет времени думать о нем. Элокар остался один.

Чудовище ударило по земле возле короля и сбило его с ног. Клинок исчез, и монарх упал лицом на камни.

Что-то изменилось внутри Далинара. Все сомнения исчезли. Все прочие заботы стали бессмысленны. Сын его брата в опасности.

Он подвел Гавилара — лежал мертвецки пьяным, пока брат сражался за свою жизнь. Далинар должен был находиться рядом, чтобы защитить его. Только две вещи остались от его любимого брата, две вещи, которые великий князь мог защищать, надеясь хоть как-то искупить вину: королевство Гавилара и сын Гавилара.

Элокар один и в опасности.

Все прочее утратило смысл.

На утро после решения, принятого во время Великой бури, Каладин проснулся раньше остальных. Он отбросил одеяло и пробежался по комнате, среди множества скорчившихся под одеялами спящих. Воодушевления в нем не было, но появилась решимость. Каладин вознамерился возобновить борьбу.

И началась эта борьба с того, что он распахнул дверь навстречу солнцу. Позади раздались стоны и проклятия — измотанные мостовики просыпались. Каладин упер руки в бедра и повернулся к ним. В Четвертом мосту на тот момент было тридцать четыре человека. Эта цифра менялась, но для того, чтобы нести мост, требовалось не менее двадцати пяти рабов. Если их оказывалось меньше, мост переворачивался. Иногда такое случалось, даже если их было достаточно.

— Встать и построиться! — рявкнул Каладин своим лучшим командирским голосом и сам удивился, насколько внушительным получился приказ.

На него уставились сонные моргающие глаза.

— Это значит, — заорал Каладин, — выметайтесь из казармы и становитесь в шеренги! Вы это сделаете, клянусь бурей, или я вас вытащу одного за другим собственными руками!

Сил спорхнула откуда-то и опустилась на его плечо, с интересом наблюдая за происходящим. Несколько мостовиков сели, продолжая растерянно пялиться на него. Другие повернулись спиной и поплотнее закутались в одеяла.

Каладин тяжело вздохнул:

— Ну хорошо…

Он вошел в комнату и выбрал худощавого алети по имени Моаш. Это был сильный мостовик; Каладину требовался пример, и кто-нибудь тощий вроде Данни или Нарма не подходил. Кроме того, Моаш был одним из тех, кто перевернулся на другой бок, собираясь и дальше спать.

Каладин схватил Моаша за руку и потянул, напрягая все силы. Мужчина вскочил. Молодой — вероятно, ровесник Каладина, — с ястребиным лицом.

— Иди в бурю! — зарычал он, выдергивая руку.

Каладин ударил Моаша в живот, намеренно лишая возможности дышать. Тот охнул от боли, согнулся пополам, Каладин закинул мостовика на плечо.

И чуть не упал от тяжести. К счастью, бег с мостом был хоть и жесткой, но действенной тренировкой силы. Конечно, слишком мало мостовиков доживали до того момента, когда можно было этим воспользоваться. И все портили непредсказуемые промежутки между вылазками. Они были частью большой проблемы: мостовые расчеты, как правило, либо сидели без дела, либо выполняли черную работу. А потом вновь должны были бежать много миль с мостом на плечах.

Он вынес потрясенного Моаша наружу и свалил на камень. Лагерь вокруг уже проснулся, плотники прибыли на лесной склад, солдаты бежали трусцой на завтрак или тренировку. Другие мостовые расчеты, разумеется, еще спали. Им часто позволяли спать допоздна, если только не приходилось с утра тащить мост.

Каладин оставил Моаша и вошел обратно в казарму с низким потолком:

— Я с каждым сделаю то же самое, если придется.

Не пришлось. Потрясенные мостовики выбрались на свет, моргая. Большинство подставляли солнечному свету голую спину, будучи в одних штанах до колен. Моаш не без труда поднялся, потирая живот и бросая на Каладина сердитые взгляды.

— В Четвертом мосту грядут перемены, — объявил Каладин. — Во-первых, вы больше не будете дрыхнуть так долго.

— И что же мы будем делать вместо этого? — требовательно спросил Сигзил.

У него была темно-коричневая кожа и черные волосы, что свидетельствовало о его принадлежности к макабаки, из юго-западной части Рошара. Единственный мостовик без бороды, и, судя по мягкому выговору, скорее всего, азирец или эмули. Чужестранцы в мостовых расчетах никого не удивляли — те, кому не удалось никуда вписаться, часто попадали в армейскую помойку.

— Отличный вопрос, — сказал Каладин. — Мы станем упражняться. Каждое утро, перед тем как нас отправят на работу, мы будем бегать с мостом, чтобы практиковаться и становиться крепче.

В ответ на это многие лица помрачнели.

— Я знаю, что вы сейчас думаете. Разве наши жизни недостаточно суровы? Разве нам нельзя расслабиться в те краткие моменты, которые иной раз выпадают?

— Ага, — согласился Лейтен, высокий крепыш с курчавыми волосами. — Это точно.

— Нет! — рявкнул Каладин. — Вылазки с мостом выматывают нас, потому что мы бо́льшую часть времени бездельничаем. О, я знаю, нас заставляют работать — осматривать ущелья, чистить нужники, драить полы. Но солдаты не хотят, чтобы мы по-настоящему трудились, — им просто нужно нас занять. Поручая нам какое-нибудь дело, они про нас забывают. Поскольку я теперь ваш старшина, моя задача — сохранить вам жизнь. Стрелы паршенди никуда не исчезнут, поэтому я буду менять вас. Хочу сделать вас сильнее, чтобы на последнем отрезке пути с мостом, когда полетят стрелы, вы смогли бежать быстро. — Он посмотрел в глаза каждому. — Я собираюсь устроить так, чтобы Четвертый мост больше не потерял ни одного человека.

Мужчины недоверчиво уставились на него. Наконец стоявший в заднем ряду широкоплечий здоровяк расхохотался. Загорелая кожа, темно-красные волосы и почти семь футов роста, большие руки и мощный торс. Ункалаки — многие называли их просто рогоедами — народ из Центрального Рошара, из окрестностей Йа-Кеведа. Этот мостовик прошлой ночью назвался Камнем.

— Твоя без ума! — сказал рогоед. — Твоя без ума хотеть быть главный!

Он от души расхохотался. Остальные присоединились, качая головой в ответ на слова Каладина. Несколько спренов смеха — похожие на серебристых мальков духи, что носились в воздухе кругами, — заметались над ними.

— Эй, Газ, — позвал Моаш, приложив ладони рупором ко рту.

Одноглазый коротышка-сержант разговаривал с солдатами неподалеку.

— Чего надо? — Тот скорчил недовольную мину.

— Этот малый хочет, чтобы мы побегали с мостом ради тренировки, — прокричал Моаш. — Мы должны его слушаться?

— Еще чего, — отозвался Газ и махнул рукой. — Старший может командовать лишь на поле боя.

Моаш посмотрел на Каладина:

— Похоже, приятель, ты можешь идти в бурю. Если только не поколотишь нас всех, чтоб мы слушались.

Строй распался — кто-то побрел обратно в казарму, кто-то направился в столовую. Каладин остался в одиночестве на каменистой площадке.

— Не очень-то хорошо получилось, — сказала сидевшая у него на плече Сил.

— Нет. Не получилось.

— Ты выглядишь удивленным.

— Точнее, я расстроен. — Каладин посмотрел на Газа. Мостовой сержант демонстративно от него отвернулся. — В войске Амарама мне поручали неопытных рекрутов, но ни один из них не выражал столь дерзкого неподчинения.

— А почему? — спросила Сил.

До чего невинный вопрос. Ответ был очевиден, однако она растерянно склонила голову набок.

— Солдаты Амарама знали, что их всегда могут отправить туда, где будет хуже. Их можно было наказывать. А эти мостовики знают, что достигли дна. — Вздохнув, он позволил себе немного расслабиться. — Повезло, что я вообще смог вытащить их из барака.

— И что же ты будешь делать?

— Не знаю. — Каладин посмотрел в ту сторону, где Газ все еще болтал с солдатами. — Впрочем, нет, знаю.

Газ заметил приближение Каладина, и на его лице вдруг отразился неподдельный ужас. Он прервал беседу и поспешно скрылся за сложенными в штабель бревнами.

— Сил, ты можешь за ним проследить для меня?

Она улыбнулась и, превратившись в тонкую белую линию, метнулась прочь, оставив после себя медленно исчезающий след. Каладин остановился там, где раньше стоял Газ.

Сил вскоре прилетела обратно и вновь превратилась в девушку.

— Он прячется между теми двумя казармами. — Она махнула рукой. — Присел и ждет, пойдешь ли ты за ним.

Каладин с улыбкой направился длинной дорогой вокруг бараков. В переулке он обнаружил человека, который притаился в тени и смотрел в другую сторону. Каладин подкрался и схватил Газа за плечо. Сержант с воплем повернулся и попытался ударить его. Каладин легко поймал его кулак.

Газ в ужасе уставился на мостовика:

— Я не мог солгать! Забери тебя буря, у старшины нет власти над остальными, кроме как на поле боя. Если ты опять меня побьешь, я тебя…

— Газ, успокойся, — сказал Каладин, отпуская его. — Я тебя не трону. По крайней мере, пока.

Коротышка отпрянул, потирая плечо и не спуская с Каладина глаз.

— Сегодня третий день, — напомнил парень. — День жалованья.

— Получишь через час, как все.

— Нет. Деньги при тебе, я видел, как ты разговаривал с курьером. — Он протянул руку.

Газ заворчал, но вытащил кошель и отсчитал сферы. В центре каждой светился робкий огонек. Бриллиантовые марки, все стоимостью в пять бриллиантовых светосколков. На один светосколок можно было купить ломоть хлеба.

Сержант отсчитал четыре марки, хотя в неделе пять дней. Он вручил их Каладину, но тот продолжал держать перед собой вытянутую руку с открытой ладонью.

— Еще одну, Газ.

— Ты же сказал…

— Сейчас же!

Газ дернулся, потом вытащил сферу:

— Странная у тебя манера держать слово, лорденыш. Ты ведь обещал…

Он умолк, когда Каладин взял сферу, которую только что получил, и протянул обратно.

Газ нахмурился.

— Не забывай, откуда это приходит. Я сдержу слово, но ты не будешь забирать часть моего жалованья. Я тебе ее сам отдаю. Ясно?

Сержант выглядел растерянным, но сферу с ладони Каладина все же схватил.

— Если со мной что-то случится, денег больше не будет, — предупредил молодой мостовик, пряча четыре оставшиеся сферы в карман. Потом он шагнул вперед. Каладин был высоким и нависал над коротышкой Газом. — Помни о нашем уговоре. Держись от меня подальше.

Газ не испугался. Он сплюнул, и темный плевок, прилипнув к каменной стене, медленно пополз вниз.

— Не буду я ради тебя лгать. Если думаешь, что одна дерьмовая марка в неделю — это что-то…

— Я жду от тебя только того, о чем сказал. Где и когда сегодня дежурит Четвертый мост?

— В столовой за ужином. Чистка и уборка.

— А мостовое дежурство?

— Послеполуденная смена.

Значит, утром они свободны. Мостовикам это понравится: можно провести день жалованья, тратя сферы на азартные игры или шлюх, и, быть может, ненадолго забыть о том, до чего жалкую жизнь они ведут. К послеполуденному дежурству придется вернуться и ждать возле склада бревен, на случай если произойдет вылазка. После ужина они пойдут мыть горшки.

Еще один потерянный день. Каладин повернулся к лесному складу.

— Ты ничего не изменишь, — сказал ему вслед Газ. — Эти люди стали мостовиками не без причины.

Каладин просто шел вперед. Сил спорхнула с крыши и села ему на плечо.

— У тебя нет власти! — крикнул Газ. — Ты не командир отряда на поле боя. Ты, забери тебя буря, мостовик! Слышишь меня? Нельзя получить власть, не имея звания!

Каладин вышел из переулка.

— Он ошибается. — Молодой мостовик ощупал сферы в кармане. Сил обошла его голову и зависла перед лицом. Выжидающе наклонилась. — Власть дает не звание.

— А что?

— Люди, которые тебя ею наделяют. Таков единственный способ ее получить. — Он бросил взгляд туда, откуда пришел. Газ все еще стоял в переулке. — Сил, ты же не спишь, верно?

— Разве спрены спят? — Ее, похоже, позабавила эта мысль.

— Посторожишь за меня ночью? Чтобы Газ не учудил что-нибудь, пока я сплю. Он может попытаться меня убить.

— Думаешь, он на такое способен?

Каладин на миг задумался.

— Нет, скорее всего. Я знавал с десяток людей вроде него — мелочные задиры, способные только действовать на нервы. Газ — негодяй, но не думаю, что убийца. Кроме того, он полагает, что причинять мне вред и не нужно, надо лишь подождать, пока меня не убьют во время вылазки с мостом. И все-таки лучше поберечься. Разбуди, если он что-то устроит.

— Конечно. Но если он просто пойдет к тем, кто важнее? Скажет, чтобы тебя казнили?

Каладин скривился:

— С этим я ничего не могу поделать. Но сомневаюсь, что он так поступит. Ведь тогда Газ будет выглядеть слабым перед высшими чинами.

Кроме того, обезглавить могли только тех мостовиков, которые отказывались бежать в атаку. Так что, пока он выполняет долг мостовика, его не казнят. В общем-то, командующие войском, похоже, с неохотой наказывали мостовиков. При Каладине один как-то совершил убийство, так дурака просто подвесили во время Великой бури. Но, кроме этого, парень видел лишь то, как несколько человек остались без жалованья из-за драк, да еще двоих высекли за то, что в начале вылазки с мостом они слишком медленно бежали.

Минимальные наказания. Командующие все понимали. Жизни мостовиков были настолько безнадежны, насколько это представлялось возможным; если их еще чуть-чуть подтолкнуть, они могут просто утратить смысл существования и позволят себя убить.

К несчастью, это также означало, что сам Каладин ничего не может предпринять, чтобы наказать собственную команду, даже если бы у него была такая власть. Ему нужно как-то иначе их мотивировать. Он пересек лесной склад, где плотники сооружали новые мосты. Потратив немного времени на поиски, нашел то, что хотел, — толстый брус, который должны были приделать к новому переносному мосту. Сбоку на нем была рукоять для мостовика.

— Могу я это одолжить? — спросил Каладин у проходившего мимо плотника.

Тот почесал присыпанную опилками голову:

— Одолжить?

— Я останусь тут, на складе, — пояснил Каладин, поднимая брус на плечо. Он оказался тяжелее, чем ожидалось, и молодой мостовик порадовался, что на нем кожаный жилет с наплечниками.

— Он же нам потом понадобится… — начал плотник, но не нашел достойных возражений и позволил Каладину уйти вместе с брусом.

Мостовик выбрал каменную полосу прямо напротив входа в казармы. Потом начал рысью носиться с одного конца лесного склада на другой, с брусом на плече, чувствуя тепло восходящего солнца на коже. Он ходил, бегал трусцой и рысью. Носил брус на плече, а потом — над головой, на вытянутых руках.

Каладин полностью вымотался. В общем-то, он несколько раз чуть не рухнул в изнеможении, но постоянно откуда-то находил новые силы. Так что он продолжал двигаться, стиснув зубы, борясь с болью и усталостью, считая шаги, чтобы сосредоточиться. Подмастерье плотника, с которым он разговаривал, привел старшего. Тот поскреб голову под шапкой, наблюдая за Каладином. Потом пожал плечами, и они оба ушли.

Вскоре вокруг собралась небольшая толпа. Рабочие с лесного склада, несколько солдат и много мостовиков. Кое-кто из других мостовых не жалел насмешек, но мостовики из Четвертого моста большей частью помалкивали. Многие не обращали на него внимания. Другие — седеющий Тефт, юный Данни, кое-кто еще — просто стояли рядком и смотрели, словно не веря своим глазам.

Эти взгляды — хоть они и были потрясенными и враждебными — отчасти вынуждали Каладина продолжать. Он бегал и для того, чтобы изгнать свою досаду, угомонить кипевший и бурливший внутри гнев. Гнев на самого себя за то, что подвел Тьена. Гнев на Всемогущего за то, что тот создал мир, в котором кто-то поглощал роскошные обеды, а кто-то погибал, пока нес мост.

Усталость от занятия, которое Каладин сам для себя выбрал, оказалась на удивление приятной. Он уже испытывал подобное в те первые месяцы после смерти Тьена, когда упражнялся с копьем до бесчувствия. Прозвонили полуденные колокола, призывая солдат к обеду. Каладин наконец-то остановился и опустил большой брус на землю. Размял плечо. Он бегал несколько часов. И откуда только силы взялись?

Он пробежался до плотницкого дома, роняя на камни капли пота, и глотнул воды из бочки. Плотники обычно гнали прочь мостовиков, которые пытались это делать, но никто даже слова не сказал, когда Каладин выхлебал два полных ковша дождевой воды с металлическим привкусом. Потом стряхнул ковш, кивнул паре подмастерьев и потрусил обратно к своему брусу.

Камень, смуглокожий громила-рогоед, оценивающе взвешивал брус и хмурился.

Тефт заметил Каладина и кивнул на Камня:

— Он проспорил нескольким из нас по светосколку — думал, ты используешь легкую доску, чтобы произвести впечатление.

Если бы они могли почувствовать его усталость, не были бы такими недоверчивыми. Он заставил себя забрать у Камня брус. Здоровяк отдал его с растерянным видом и наблюдал, пока Каладин относил его туда, где взял. Он благодарно махнул подмастерью, потом побежал к маленькой группке мостовиков. Камень с неохотой отдавал проигранные светосколки.

— Идите обедать, — сказал им Каладин. — Впереди у нас послеполуденное дежурство, так что будьте здесь через час. Соберитесь в столовой, когда прозвонит колокол перед закатом. Наше лагерное дежурство сегодня — вечерняя уборка. Кто придет последним, будет чистить горшки.

Он побежал прочь от лесного склада, и мостовики проводили его изумленными взглядами. Через два квартала Каладин нырнул в переулок и прислонился к стене. Потом, выдохнув со свистом, сполз на землю и растянулся без сил.

Каждая мышца в теле вопила о пощаде. Ноги горели, а когда он попытался сжать кулак, пальцы оказались слишком слабыми и непослушными. Он глубоко дышал и кашлял. Проходивший мимо солдат остановился, но потом заметил наряд мостовика и ушел, не сказав ни слова.

В конце концов Каладин ощутил легкое прикосновение к груди. Открыл глаза и увидел, что Сил лежит на воздухе лицом вниз и смотрит на него. Ее ноги были направлены к стене, но поза и складки платья выглядели так, словно она стояла прямо, а не висела лицом к земле.

— Каладин, я должна тебе кое-что сказать, — заявила спрен.

Он опять закрыл глаза.

— Каладин, это важно!

Он почувствовал легкий удар по веку. Очень странное ощущение. Молодой мостовик заворчал, открыл глаза и вынудил себя сесть. Сил прошлась по воздуху, словно огибая невидимую сферу, пока не приняла нужное положение.

— Я решила, что меня радует то, что ты сдержал данное Газу слово, даже если он мерзкий человек.

Каладин не сразу понял, о чем она:

— Сферы?

Она кивнула:

— Я думала, ты можешь нарушить слово, но рада, что ты этого не сделал.

— Славно. Ну что ж, спасибо, что сказала.

— Каладин, — нетерпеливо проговорила она, сжав кулачки, — это важно!

— Я… — Он замолчал и запрокинул голову, упершись макушкой в стену. — Сил, я даже дышать не могу, а ты хочешь, чтобы я думал. Пожалуйста. Скажи сама, что тебя беспокоит.

— Я знаю, что такое ложь, — сообщила она, приближаясь и усаживаясь на его колено. — Несколько недель назад я понятия не имела о том, что значит врать. Но теперь я рада, что ты не соврал. Разве ты не видишь?

— Нет.

— Я меняюсь. — Спрен вздрогнула, вся ее фигурка на миг затуманилась. — Я знаю вещи, которых не знала всего несколько дней назад. Это так странно.

— Ну, я думаю, это хорошо. В смысле, чем больше ты понимаешь, тем лучше. Разве не так?

Сил опустила глаза и прошептала:

— Когда я нашла тебя возле ущелья вчера, после Великой бури… ты собирался убить себя, верно?

Каладин не ответил. Вчера. Целую вечность назад.

— Я тебе дала лист. Ядовитый лист. Ты мог его использовать, чтобы убить себя или кого-то еще. Там, в фургоне, ты именно это и собирался сделать. — Сил снова посмотрела ему в глаза, и в ее тихом голосе послышался ужас. — Сегодня я знаю, что такое смерть. Почему я знаю, что такое смерть?

Каладин нахмурился:

— Ты всегда была странной для спрена. С самого начала.

— С самого начала?

Он помедлил, вспоминая. Нет, в первые дни Сил вела себя в точности как остальные спрены ветра. Разыгрывала его, приклеивала обувь к полу и пряталась. Даже задержавшись с ним на многие месяцы рабства, она большей частью вела себя обычно. Знай себе порхала вокруг, ни на чем надолго не задерживая внимания.

— Вчера я понятия не имела, что такое смерть. Сегодня знаю. Несколько месяцев назад не понимала, что веду себя странно для спрена, но теперь до меня дошло. Откуда я вообще знаю, как должен вести себя спрен? — Она съежилась, словно уменьшилась в росте. — Что со мной происходит? Что я такое?

— А это имеет значение?

— Разве нет?

— Я ведь тоже не знаю, кто я на самом деле. Мостовик? Лекарь? Солдат? Раб? Это все лишь ярлыки. Внутри — я есть я. Совсем не такой, как много лет назад, но об этом не стоит тревожиться, так что я просто иду вперед и надеюсь, что ноги приведут меня туда, куда мне надо.

— Ты не сердишься, что я принесла тебе тот лист?

— Сил, если бы ты мне не помешала, я бы шагнул в ту пропасть. Лист был мне необходим тогда. Каким-то образом получилось, что ты поступила правильно.

Она улыбнулась и принялась наблюдать, как Каладин разминается. Закончив, он встал и снова вышел на улицу, почти придя в себя после изнеможения. Сил взмыла в воздух и устроилась у него на плече — села, свесив ноги и упираясь руками, точно девчонка на краю утеса.

— Я рада, что ты не сердишься. Хотя и убеждена, что именно тебя следует винить в том, что со мной происходит. До того как мы встретились, я даже не думала про смерть и ложь.

— В этом я весь, — сухо проговорил Каладин. — Куда бы ни пошел, несу с собой смерть и вранье. Прямо как Ночехранительница.

Сил нахмурилась.

— Это был… — начал он.

— Да, — перебила спрен. — Это был сарказм. — Она наклонила голову. — Я знаю, что такое сарказм. — Хитро улыбнулась. — Я знаю, что такое сарказм!

«Буреотец, — подумал Каладин, глядя в ее радостные глазки. — Есть в этом что-то зловещее…»

— Погоди-ка, а раньше с тобой похожего не происходило?

— Не знаю. Не помню ничего, что случилось больше года назад, когда я впервые увидела тебя.

— Правда?

— Неудивительно. — Сил пожала полупрозрачными плечиками. — У большинства спренов короткая память. — Она поколебалась. — Не понимаю, откуда мне это известно.

— Может быть, все правильно. Ты могла уже пережить такое, а потом все забыла.

— Не очень-то утешает. Мне не нравится сама мысль о том, что я могу что-то забыть.

— А мысли о смерти и лжи тебе тоже не нравятся?

— Да. Но если я утрачу эти воспоминания… — Она уставилась на что-то перед собой, и Каладин, проследив за направлением ее взгляда, заметил пару спренов ветра, беззаботно и свободно кувыркавшихся в небе.

— Будущее тебя пугает, — понял молодой мостовик, — но возвращение в прошлое вызывает ужас.

Сил кивнула.

— Эти чувства мне знакомы, — сказал он. — Идем. Мне надо поесть, а после обеда я должен успеть кое-что раздобыть.

Спустя четыре часа после нападения ущельного демона Адолин все еще руководил уборкой. В ходе битвы монстр уничтожил мост. К счастью, несколько солдат остались на другой стороне и отправились за мостовым расчетом.

Адолин ходил среди воинов, собирал донесения; послеполуденное солнце клонилось к закату. В воздухе пахло плесенью. Так пахла кровь большепанцирника. Само чудовище лежало там же, где погибло, со вскрытой грудной клеткой. Несколько солдат сдирали с него панцирь, а рядом с ними на туше уже вовсю пировали кремлецы. Слева, на неровной поверхности плато, длинными рядами разместили людей, подложивших под голову свернутые плащи или рубашки. О них заботились лекари из армии Далинара. Адолин благословил своего отца за то, что тот всегда брал с собой лекарей, даже в развлекательную поездку, как эта.

Адолин пошел дальше, все еще одетый в осколочный доспех. Войска могли бы попасть в военные лагеря другой дорогой — здесь имелся еще один мост, уводящий вглубь Равнин, — направиться на восток, а потом вернуться кружным путем. Далинар, однако, призвал, к вящему неудовольствию Садеаса, остаться и позаботиться о раненых, отдохнуть несколько часов, пока не прибудет мостовой расчет.

Адолин посмотрел на большой шатер, откуда доносился звонкий смех. Вокруг шатра стояли шесты с зубчатыми наконечниками, в которых были закреплены большие светящиеся рубины. Это фабриали, дававшие тепло без огня. Он не понимал, как работали фабриали, хотя знал, что наиболее сильным требовались большие самосветы.

И опять другие светлоглазые наслаждались отдыхом, пока он трудился. На этот раз Адолин не возражал. Ему бы трудно было веселиться после такой катастрофы. А это именно катастрофа. Подошел младший светлоглазый офицер со списком потерь. Его жена прочитала список, который они передали Адолину и удалились.

Почти пятьдесят убитых, вдвое больше раненых. Многих пострадавших Адолин знал. Когда королю представили первоначальный отчет, тот отмахнулся от смертей, заметив, что за свою доблесть павшие воины получат чины в небесном Войске Вестников. Он как-то слишком легко забыл, что сам мог оказаться в списке потерь, если бы не Далинар.

Адолин поискал взглядом отца; тот стоял на краю плато и опять смотрел на восток. Что он там искал? Это уже не первый раз. Молодой человек и раньше видел, как отец совершал необыкновенные поступки, но ничего столь драматичного еще не случалось. В памяти юноши отпечатался образ: его отец стоит под массивным ущельным демоном, не давая твари убить короля, и его осколочный доспех светится.

Другие светлоглазые теперь осторожнее вели себя рядом с Далинаром, и за последние несколько часов Адолин не услышал ни единого намека на его слабость даже от людей Садеаса. Он боялся, что это не продлится долго. Пройдут недели, и опять люди начнут болтать о том, как редко он участвует в сражениях на плато и как же он ослабел.

Адолин понял, что жаждет повторения. Сегодня, когда Далинар рванулся на помощь Элокару, то вел себя так, как в историях о Черном Шипе. Адолин хотел, чтобы этот человек из прошлого вернулся. Королевство нуждалось в нем.

Юноша тяжело вздохнул. Нужно представить королю окончательную сводку потерь. Скорее всего, это вызовет насмешки, но, возможно, ожидая своей очереди, он сумеет подслушать Садеаса. Адолин по-прежнему чувствовал, что упускает что-то важное об этом человеке. То, что наверняка знает отец.

И потому, изготовившись к колкостям, юноша направился к шатру.

Далинар смотрел на восток, сцепив за спиной руки в латных перчатках. Где-то там, в центре Равнин, паршенди разбили свой главный лагерь.

Алеткар воевал уже почти шесть лет и глубоко увяз в затянувшемся противостоянии. Осадную стратегию предложил сам Далинар — удар по базе паршенди предполагал размещение на Равнинах лагерей, способных вынести Великие бури, и необходимость полагаться на большое количество хрупких мостов. Одна проигранная битва — и алети окажутся в ловушке, окруженные со всех сторон, без возможности вернуться на укрепленные позиции.

Но Расколотые равнины могут также стать ловушкой и для врагов. Восточные и южные края непроходимы — тамошние плато выветрились так, что превратились в узкие шпили, и паршенди не в состоянии перепрыгивать с одного на другое. Равнины со всех сторон окружали горы, а в пространстве между ними обитали стаи ущельных демонов, громадных и опасных.

С алетийской армией, загнавшей их в капкан с запада и севера, и с разведчиками, размещенными на юге и востоке на всякий случай, паршенди не выйдут из окружения. Далинар рассчитывал, что у них закончатся припасы. Они или подставятся под удар в попытке покинуть Равнины, или вынужденно нападут на алети в их укрепленных военных лагерях.

Это был великолепный план. Только вот Далинар не предусмотрел светсердец.

Он отвернулся от расщелины и пересек плато. Ему отчаянно хотелось пойти и проверить, что с его людьми, но надо продемонстрировать веру в Адолина. Сын командовал, и у него хорошо получалось. Кажется, он уже отправился с докладом к Элокару.

Далинар улыбнулся, взглянув на сына. Адолин пониже отца, и волосы у него русые с черным. Русый он унаследовал от матери — так сказали Далинару. Сам князь ее не помнил. Ее изъяли из его памяти, оставив странные дыры и затуманенные места. Иногда он вспоминал какую-нибудь сцену в точности, и все ее участники были ясными и четкими, но она представала расплывчатым пятном. Он даже имя не мог запомнить. Когда кто-то его произносил, оно выскальзывало из его разума, как кусочек масла со слишком горячего ножа.

Далинар дал Адолину возможность сделать донесение и направился к туше ущельного демона. Чудище лежало на боку; его глаза выгорели, пасть распахнулась. Языка не было, только странного вида зубы, как у всех большепанцирников, и замысловато устроенные челюсти. Несколько плоских пластинчатых зубов для того, чтобы грызть и крушить панцири, и жвала поменьше — рвать плоть и засовывать ее поглубже в глотку. Поблизости раскрылись камнепочки, их лозы потянулись лакать кровь монстра. Между человеком и зверем, на которого он охотился, существовала связь, и Далинар всегда испытывал грусть после того, как убивал столь грандиозное чудище, как ущельный демон.

Большинство светсердец добывали иным способом. Иногда странный жизненный цикл ущельных демонов приводил к тому, что они выбирались в западную часть Равнин, где плато были просторнее. Влезали повыше и превращались в похожие на камни куколки, которые ждали наступления Великой бури.

В это время они становились уязвимыми. Нужно было просто добраться до плато, разбить куколку молотами или осколочным клинком, а потом вырезать светсердце. Легкий способ заработать состояние. И чудовища приходили часто — как правило, несколько раз в неделю, если не лишком холодало.

Далинар посмотрел на громоздкую тушу. Из нее выбирались мельчайшие, почти невидимые спрены и, медленно подымаясь в воздух, исчезали. Они выглядели как язычки дыма, которые иной раз появляются над погашенной свечой. Никто не знал, что это за спрены; их видели только возле недавно убитых большепанцирников.

Он покачал головой. Светсердца все изменили в этой войне. Паршенди они тоже были нужны, нужны достаточно сильно, чтобы сражаться, не жалея сил. Борьба с паршенди за светсердца имела смысл, поскольку дикари не могли пополнять запасы благодаря поставкам из дома, как это делали алети. Так что соревнование за большепанцирников было одновременно выгодным и тактически разумным способом длить осаду.

Когда ночная темнота сгустилась, Далинар увидел на Равнинах огоньки. Сторожевые башни, откуда солдаты высматривали ущельных демонов, которые собрались окукливаться. Они следили и в темное время суток, хотя эти твари редко показывались вечером или ночью. Разведчики перепрыгивали расщелины при помощи шестов, легко перемещаясь с одного плато на другое и не нуждаясь в мостах. Заметив ущельного демона, солдаты подавали сигнал, и начиналась гонка — алети против паршенди. Захватить плато и удержать его на срок, достаточный для того, чтобы извлечь светсердце, или атаковать врага, если тот добрался первым.

Каждый великий князь хотел получить светсердца. Платить жалованье тысячам солдат и кормить их весьма затратно, но одно светсердце покрывало расходы за несколько месяцев. Кроме того, чем больше светсердце, которое использовали для работы духозаклинателя, тем меньше вероятность того, что оно треснет. Огромные камни-светсердца даровали почти безграничные возможности. И потому великие князья соревновались друг с другом. Тот, кто первым подбирался к куколке, должен был сразиться с паршенди за светсердце.

Они могли бы чередоваться, но алети подобное несвойственно. Дух соперничества был у них в крови. Воринизм учил, что лучшие воины получат священную привилегию присоединиться к Вестникам после смерти и сражаться за Чертоги Спокойствия с Приносящими пустоту. Великие князья хоть и вступали в союзы, но оставались соперниками. Уступить другому светсердце… исключено. Лучше устроить соревнование. И потому то, что началось как война, превратилось в забаву. Смертельно опасную забаву — но такие ведь ценятся превыше всего.

Далинар обогнул мертвого демона. Он абсолютно точно представлял ситуацию, что сложилась за последние шесть лет. Сам же принимал во многом непосредственное участие. Но теперь его охватило беспокойство. Они и впрямь существенно уменьшили численность врагов, но главная цель — возмездие за убийство Гавилара — забылась. Алети развлекались, играли и бездельничали.

Они убили множество паршенди — предположительно четверть их первоначальных сил, — но на это ушло слишком много времени. Осада продлилась шесть лет и легко может затянуться еще на шесть. Это его тревожило. Паршенди явно предполагали, что окажутся в ловушке. Они подготовили запасы продовольствия и позаботились о том, чтобы переместить весь свой народ на Расколотые равнины, где можно использовать эти про́клятые Вестниками расщелины и плато в качестве сотен рвов и укрепленных стен.

Элокар посылал гонцов, требуя объяснить, почему паршенди убили его отца. Они так и не ответили. Приняли на себя ответственность за убийство, но не объяснили причин. В последнее время Далинару казалось, что лишь ему одному это по-прежнему представляется интересным.

Князь направился в другую сторону; свита Элокара удалилась в павильон наслаждаться вином и закусками. Большой открытый шатер был выкрашен в фиолетовый и желтый, и легкий бриз шевелил ткань. Вероятность новой Великой бури этой ночью невелика, утверждали бурестражи.

Великие бури. Видения.

«Объедини их…»

Неужели он действительно верил в то, что видел? В то, что сам Всемогущий говорил с ним? Он, Далинар Холин, Черный Шип, грозный полководец?

«Объедини их…»

Садеас вышел из шатра в ночь. Густая черная шевелюра курчавилась и падала ему на плечи. В осколочном доспехе великий князь выглядел весьма впечатляюще, уж точно лучше, чем в одном из тех нелепых костюмов из кружев и шелка, что сделались так популярны в последнее время.

Садеас поймал взгляд Далинара и еле заметно кивнул. «Я свое дело сделал», — говорил этот кивок. Садеас прогулялся и вернулся в павильон.

Итак, Садеас помнил, зачем на эту охоту пригласили Ваму. Далинару надо было с ним встретиться. Он направился к павильону. Адолин и Ренарин были рядом с королем, но тот их не замечал. Сумел ли его старший сын сделать свой доклад? Похоже, Адолин пытался в очередной раз подслушать, о чем Садеас говорит с королем. Далинару придется что-то предпринять; личная вражда мальчика с вельможей была хоть и понятной, но пользы делу не приносила.

Великий князь направился к Ваме — тот был в дальней части павильона, — но тут его заметил король.

— Далинар, — позвал он, — иди сюда. Садеас говорит, он добыл три светсердца только за последние несколько недель!

— Так и есть, — подтвердил Далинар, приближаясь.

— А сколько добыл ты?

— Считая сегодняшнее?

— Нет, — сказал король, — до этого.

— Ни одного, ваше величество, — признал Далинар.

— Все дело в мостах Садеаса. От них больше пользы, чем от твоих.

— Я, быть может, ничего не добыл за последние несколько недель, — сухо произнес Далинар, — но мои солдаты и так достаточно навоевались.

«А светсердца пусть идут в Преисподнюю, мне-то что за дело».

— Возможно, — сказал Элокар. — Но чем же ты занимался?

— Другими важными вещами.

Садеас вскинул бровь:

— Более важными, чем война? Более важными, чем возмездие? Разве такое возможно? Или ты просто выдумываешь оправдания?

Далинар бросил на Садеаса резкий взгляд. Тот лишь плечами пожал. Они были союзниками, но не друзьями. Дружба осталась в прошлом.

— Тебе надо обзавестись такими же мостами, как у него, — добавил Элокар.

— Ваше величество, — возразил Далинар, — мосты Садеаса стоят многих жизней.

— Но зато они быстры, — спокойно парировал Садеас. — Полагаться на мосты на колесах глупо, Далинар. Перевозить их по этим неровным плато — медленное и трудное дело.

— Заповеди требуют, чтобы генерал не просил у своих солдат того, чего не стал бы делать сам. Скажи-ка, Садеас, — ты бы побежал в авангарде с одним из мостов, которыми пользуешься?

— Солдатскую кашу я тоже не стал бы есть, — холодно ответил Садеас. — И не копал бы траншеи.

— Но смог бы, случись такая необходимость. Мосты — другое дело. Буреотец, да ты ведь даже не разрешаешь им использовать броню или щиты! Сам пошел бы в бой без своего осколочного доспеха?

— У мостовиков очень важная роль, — огрызнулся Садеас. — Они отвлекают вражеских лучников от моих солдат. Я поначалу пытался давать им щиты. И знаешь что? Паршенди, не обращая внимания на мостовиков, принялись стрелять по моим солдатам и лошадям. Я понял: если удвоить количество мостов на каждую вылазку, сделав при этом их необычайно легкими — никакой брони, никаких щитов, которые могли бы замедлить продвижение, — толку от мостовиков намного больше. Ты ведь понимаешь, Далинар? Беззащитные мостовики — слишком большое искушение для паршенди, чтобы стрелять в кого-то еще! Да, мы теряем во время каждой атаки несколько мостовых расчетов, но очень редко потери оказываются настолько серьезными, чтобы нам помешать. Паршенди лупят и лупят по ним, — кажется, они по какой-то причине считают, что для нас ценен каждый мостовик. Как будто невооруженные люди с мостом на плечах могут быть столь же важными для армии, как верховые рыцари-осколочники.

Садеас от этой мысли сам покачал головой с веселым удивлением.

Далинар нахмурился.

«Брат, — написал Гавилар, — ты должен разыскать самые важные слова, какие только может сказать мужчина…» Это была цитата из древней книги «Путь королей». То, о чем разглагольствовал Садеас, ей совершенно не соответствовало.

— Как бы то ни было, — продолжал Садеас, — ты ведь точно не станешь спорить с тем, что мой метод оказался весьма действенным.

— Иногда, — сказал Далинар, — цель не оправдывает средства. То, каким образом мы добиваемся победы, не менее важно, чем сама победа.

Садеас недоверчиво уставился на Далинара. Даже Адолин и Ренарин, которые подошли ближе, оказались потрясены заявлением. Это был очень «неалетийский» образ мыслей.

Видения и цитата из книги, вертевшиеся в голове Далинара в последнее время, привели к тому, что он теперь чувствовал себя не совсем алети.

— Светлорд Далинар, цель оправдывает любые средства, — возразил Садеас. — Победить в состязании нужно любой ценой, любыми силами.

— Это война. А не состязание.

— Все в этой жизни состязание. — Садеас пренебрежительно махнул рукой. — Все сделки между людьми — состязания, в которых кто-то выигрывает и кто-то проигрывает. А иногда случаются весьма впечатляющие проигрыши.

— Мой отец — один из самых знаменитых воинов Алеткара! — рявкнул Адолин, вмешиваясь в разговор. Король вскинул бровь, но не стал вмешиваться. — Ты видел, что он сделал сегодня, в то время как ты прятался за павильоном со своим луком. Мой отец сдержал чудовище. Ты же стру…

— Адолин! — перебил Далинар. Это уже было слишком. — Держи себя в руках.

Юноша стиснул зубы и чуть приподнял руку, словно собираясь призвать осколочный клинок. Ренарин шагнул вперед и осторожно сжал плечо брата. Адолин неохотно подался назад.

Садеас повернулся к Далинару, ухмыляясь:

— Один сын едва способен владеть собой, другой ни на что не годен. Вот какое наследие ты оставишь, старина?

— Садеас, я горжусь обоими, что бы ты там ни думал.

— Вспыльчивым — да, понимаю. Ты когда-то был таким же импульсивным, как он. Но второй? Ты же видел, как он сегодня выскочил на поле боя. Ни меча, ни лука не прихватил! Он бесполезен!

Ренарин покраснел и потупился. Адолин вскинул голову. Он снова отвел руку в сторону и сделал шаг к Садеасу.

— Адолин! — резко бросил отец. — Я сам разберусь!

Юноша взглянул на него синими глазами, полыхающими от ненависти, но клинок призывать не стал.

Далинар перевел все внимание на Садеаса и очень спокойно и многозначительно проговорил:

— Садеас, безусловно, мне показалось, что ты только что в открытую — и при короле — назвал моего сына бесполезным. Конечно, ты бы такого не сказал, ибо подобное оскорбление потребовало бы от меня призвать свой клинок и пустить тебе кровь. Договор Отмщения разлетелся бы на осколки. Два главнейших союзника короля убили бы друг друга. Безусловно, ты не поступил бы так глупо. Полагаю, я просто ослышался.

Все стихло. Садеас колебался. Он не отступил и смотрел Далинару прямо в глаза. Но все-таки колебался.

— Возможно, — медленно произнес Садеас, — ты и впрямь услышал не те слова. Я бы не оскорбил твоего сына. Это было бы с моей стороны не очень… мудро.

Между двумя великими князьями, вперившими друг в друга взгляды, словно пробежала искра понимания, и Далинар кивнул. Садеас сделал то же самое — коротко дернул головой. Они бы не позволили своей взаимной ненависти превратиться в опасность для короля. Колкости — это одно, а оскорбление, за которым следует дуэль, — совсем другое. Так рисковать нельзя.

— Ну что ж… — проговорил Элокар.

Король позволял своим великим князьям сражаться и отстаивать свое положение и влияние. Он верил, что от этого они лишь крепнут, и мало кто с этим спорил. Таков был общепринятый способ правления. И Далинар все больше и больше считал его неверным.

«Объедини их…»

— Думаю, на этом можно остановиться, — закончил Элокар.

Стоявший чуть в стороне Адолин выглядел недовольным, как будто в самом деле надеялся, что отец призовет свой клинок и вступит в бой с Садеасом. Далинар и сам чувствовал, как бежит по жилам разгоряченная кровь, как искушает его Азарт, но сумел все это подавить. Нет. Не здесь. Не сейчас. Пока они нужны Элокару — нельзя.

— Ваше величество, можно и остановиться, — сказал Садеас. — Хотя я рискну предположить, что этот разговор между Далинаром и мной будет продолжен. По крайней мере, до тех пор, пока он опять не научится вести себя как подобает мужчине.

— Садеас, ни слова больше, — предупредил Элокар.

— Ни слова больше? — уточнил новый голос. — Сдается мне, все бы порадовались, не скажи Садеас больше ни слова.

Шут протолкался через толпу придворных, держа в руках чашу с вином; на поясе у него болтался серебряный меч.

— Шут! — воскликнул Элокар. — Как ты здесь оказался?

— Ваше величество, я догнал отряд непосредственно перед битвой. — Шут поклонился. — Хотел с вами поговорить, но ущельный демон успел первым. Я так понял, ваша с ним беседа получилась весьма бурной.

— Но тогда получается, что ты прибыл много часов назад! Что ты делал до сих пор? Как я мог тебя раньше не заметить?

— У меня были… дела. Но я бы не пропустил охоту — не мог лишить вас себя.

— Я пока что неплохо справляюсь.

— Да, но все же вам не хватает остроты, — заметил Шут.

Далинар присмотрелся к человеку в черном. Что же творилось в голове у Шута? Он, безусловно, был умен. Но все-таки позволял себе слишком вольные речи, как уже продемонстрировал в случае с Ренарином. Что-то странное было в его поведении, и Далинар никак не мог понять, что именно.

— Светлорд Садеас, — проговорил Шут, глотнув вина, — мне ужасно жаль тебя здесь видеть.

— А я-то думал, — сухо ответил князь, — что ты обрадуешься. Я ведь постоянно снабжаю тебя поводами для развлечения.

— Это, к несчастью, правда.

— К несчастью?

— Да. Понимаешь, Садеас, с тобой все слишком просто. Необразованный полоумный мальчик-слуга с похмелья и тот сможет насмехаться над таким, как ты. Мне же и напрягаться не надо, и потому сама твоя природа есть насмешка над моими насмешками. Вот так и получается, что из-за твоей безупречной глупости я выгляжу неумехой.

— Элокар, честное слово, — возмутился Садеас, — нам в самом деле надо терпеть это… существо?

— Он мне нравится, — ответил король с улыбкой. — Он меня веселит.

— За счет ваших верных подданных.

— Какой еще счет? — вмешался Шут. — Садеас, я не припомню, чтобы получал от тебя хоть сферу. Впрочем, нет, и не предлагай. Я не могу взять твои деньги, потому что знаю, скольким тебе приходится платить, чтобы получить от них желаемое.

Садеас вспыхнул, но сдержал гнев:

— Шутка про шлюх? На большее ты не способен?

Шут пожал плечами:

— Светлорд Садеас, я всего лишь говорю правду. У каждого человека свое предназначение. Я нужен, чтобы надругаться над тобой. Ты — чтобы надругаться над шлюхой.

Князь остолбенел, а потом его лицо побагровело.

— Ты дурак.

— Если «шут» и «дурак» теперь означают одно и то же, не завидую я людям. Садеас, вот что я тебе предложу. Если сумеешь открыть рот и сказать что-нибудь несмешное, то я оставлю тебя в покое до конца недели.

— Ну, думаю, это будет нетрудно.

— И ты тут же потерпел неудачу. — Шут вздохнул. — Потому что употребил слово «думаю», а я не могу вообразить ничего более смешного, чем саму мысль о том, что ты способен думать. А что скажет юный принц Ренарин? Твой отец пожелал, чтобы я тебя оставил в покое. Сумеешь открыть рот и сказать что-нибудь несмешное?

Все взгляды обратились на Ренарина. Тот медлил, от смущения широко распахнув глаза. Далинар напрягся.

— Что-нибудь несмешное, — медленно проговорил юноша.

Шут рассмеялся:

— Да, полагаю, этого мне хватит. Очень умно. Если светлорд Садеас потеряет самообладание и наконец-то прикончит меня, возможно, ты мог бы занять место королевского остряка. У тебя, похоже, нужный склад ума.

Ренарин воспрянул духом, а Садеас еще сильнее помрачнел. Далинар наблюдал за великим князем: рука Садеаса потянулась к мечу. Не осколочному клинку, поскольку у него такового не было. Но он все же носил на боку обычный меч светлоглазых. Оружие вполне смертоносное; Далинар неоднократно сражался бок о бок с Садеасом и знал, что тот мастерски фехтует.

Шут шагнул вперед.

— Ну так что, Садеас? — негромко спросил он. — Окажешь Алеткару услугу, избавив его от нас обоих?

Закон позволял убить королевского шута. Но, поступив так, Садеас утратил бы титул и земли. Большинство считало обмен неравноценным. Разумеется, убийство шута, в котором нельзя было никого обвинить, — совсем другое дело.

Садеас медленно выпустил рукоять меча, резко кивнул королю и отошел.

— Шут, — сказал Элокар, — Садеас — мой приближенный. Это само по себе мучительно, честное слово.

— Не согласен, — возразил Шут. — Расположение короля — пытка для большинства, но не для него.

Король вздохнул и посмотрел на дядю:

— Я должен пойти и успокоить Садеаса. Но я хотел задать тебе вопрос. Ты проверил то, о чем я спрашивал раньше?

Великий князь покачал головой:

— Я был занят нуждами войска. Но собираюсь приступить к этому сейчас, ваше величество.

Король кивнул и поспешил следом за Садеасом.

— Отец, что случилось? — спросил Адолин. — Он опять думает, что кто-то за ним шпионит?

— Нет, это кое-что новенькое. Я скоро тебе покажу.

Далинар посмотрел на Шута. Человек в черном по очереди хрустел всеми костяшками пальцев, задумчиво глядя на Садеаса. Потом заметил, что Далинар на него смотрит, и подмигнул, а потом пошел прочь.

— Он мне нравится, — повторил Адолин.

— Я, возможно, вынужден буду с тобой согласиться, — сказал Далинар, потирая подбородок. — Ренарин, добудь мне отчет о раненых. Адолин, ты со мной. Нам надо разобраться в той проблеме, о которой говорил король.

Братья выглядели растерянными, но подчинились. Далинар направился через плато к туше убитого ущельного демона.

«Что ж, племянник, посмотрим, куда на этот раз заведут нас твои тревоги».

Адолин повертел в руках длинную полосу кожи. Шириной почти в ладонь и толщиной в палец, она заканчивалась неровным обрывом. Это была подпруга королевского седла, полоса, что охватывала брюхо лошади. Та самая, что внезапно лопнула во время битвы.

— Что думаешь? — спросил Далинар.

— Даже не знаю. Она не выглядит такой уж потертой, но, наверное, все же износилась, ведь иначе не лопнула бы, верно?

Далинар забрал ремень; лицо у него было задумчивое. Солдаты с мостовым расчетом все еще не вернулись, хотя уже темнело.

— Отец, зачем Элокару понадобилось, чтобы мы ее изучили? Он ждет, что мы накажем конюхов за то, что те недостаточно хорошо заботились о его седле? Это… — Адолин замолчал и вдруг понял, отчего отец не торопится с ответом. — Король думает, что подпругу перерезали, верно?

Далинар кивнул. Он вертел ремень в пальцах латной перчатки, и Адолин понимал ход его мыслей. Подпруга могла износиться и лопнуть, особенно если в седле находился воин в тяжелых осколочных доспехах. Этот ремень оборвался там, где крепился к самому седлу, так что конюхи легко могли ничего не заметить. Это самое разумное объяснение. Но если прислушиваться не только к доводам рассудка, то можно заподозрить нечто подлое.

— Отец, его одержимость растет. Ты ведь это понимаешь.

Далинар не ответил.

— Он видит наемных убийц в каждом темном углу, — продолжил Адолин. — Подпруги рвутся. Это не значит, что кто-то пытался его убить.

— Если король обеспокоен, нам следует все проверить. Край и в самом деле слишком ровный, как если бы подругу подрезали, чтобы она оборвалась, когда сильно натянется.

Адолин нахмурился:

— Может быть. — Он этого не заметил. — Но ты подумай, зачем кому-то понадобилось подрезать подпругу? Падение с лошади не причинит вреда человеку в осколочных латах. Если это попытка убийства, то неуклюжая.

— Если это попытка убийства, пусть даже неуклюжая, то нам есть о чем беспокоиться. Все случилось во время нашего дежурства, и за лошадью присматривали наши конюхи. Мы должны во всем разобраться.

Адолин тяжело вздохнул, отчасти выказывая недовольство:

— Все уже шепчутся о том, что мы стали телохранителями и ручными зверьками короля. Что случится, если они узнают, что мы проверяем любой его страх, каким бы безумным тот ни был?

— Меня никогда не заботило, что говорят люди.

— Мы тратим все свое время на бюрократию, когда остальные завоевывают богатство и славу. Мы редко делаем вылазки на плато, потому что занимаемся… этим! Нам надо быть там, надо сражаться, если мы хотим опередить Садеаса!

Отец посмотрел на него, мрачнея, и Адолин прикусил язык.

— Вижу, мы уже не о разорванной подпруге говорим.

— Я… я прошу прощения. Сказал, не подумав.

— Возможно. Но в то же время мне следовало это услышать. Я заметил, что тебе не очень-то понравилось, что я удержал тебя от ссоры с Садеасом там, в шатре.

— Я знаю, что ты его тоже ненавидишь.

— Ты знаешь не так много, как кажется. Мы этим вскоре займемся. А пока что… клянусь, эта подпруга действительно выглядит так, словно ее перерезали. Возможно, мы чего-то не замечаем. Это может быть частью большого плана, который сработал не так, как было задумано.

Адолин помедлил. Идея казалась чрезмерно сложной, но если и были те, кому нравятся запутанные замыслы, то к ним следовало отнести светлоглазых алети.

— Думаешь, это дело рук одного из великих князей?

— Возможно, — сказал Далинар. — Но я сомневаюсь, что кто-то из них желает смерти короля. Пока Элокар жив, великие князья могут сражаться в этой войне как хотят и набивать кошельки. Он от них ничего не требует. Им нравится такой король.

— Кто-то мог возжелать трон просто ради того, чтобы выделиться.

— Правда. Когда вернемся, проверим, не переусердствовал ли кто-нибудь в хвастовстве в последнее время. Узнай, по-прежнему ли Ройон злится на Шута за ту выходку на пиру на прошлой неделе, и пусть Талата перечитает договоры, которые великий князь Бетаб предложил королю для использования своих чуллов. В предыдущий раз он попытался вставить в текст оговорку, которая дала бы ему преимущество в вопросах наследования. После отъезда твоей тети Навани он осмелел.

Адолин кивнул.

— Узнай, нельзя ли отследить эту подпругу, — продолжил Далинар. — Покажи ее кожевеннику, и пусть он скажет, что думает о разрыве. Расспроси конюхов, не заметили ли они чего-нибудь, и обрати внимание, не получал ли кто-нибудь подозрительные сферы в последнее время. — Он помедлил. — И удвой охрану короля.

Адолин повернулся, посмотрел на павильон. Оттуда вышел Садеас.

Юноша прищурился:

— А ты не думаешь…

— Нет, — перебил Далинар.

— Садеас — настоящий угорь.

— Сын, прекрати это. Он любит Элокара, чего нельзя сказать о большинстве остальных. Князь один из немногих, кому я бы доверился в вопросах безопасности короля.

— Я бы этого не сделал, отец, вот уж точно.

Далинар ненадолго замолчал.

— Пойдем со мной. — Он вручил сыну подпругу и направился через плато к павильону. — Я хочу тебе показать кое-что, связанное с Садеасом.

Адолин покорно последовал за ним. Они прошли мимо освещенного павильона. Внутри темноглазые подавали еду и напитки, в то время как женщины писали сообщения или описывали сражение. Светлоглазые многословно и возбужденно превозносили смелость короля. Мужчины сплошь в нарядах густых, глубоких цветов: красно-коричневого, темно-синего, темно-зеленого с желтым отливом, темного рыжевато-оранжевого.

Далинар подошел к великому князю Ваме, в сшитом по последней моде длинном коричневом сюртуке с разрезами, сквозь которые виднелась ярко-желтая шелковая подкладка. Этот стиль не был таким показным, как полностью шелковая одежда. Адолину он нравился. Князь стоял рядом с павильоном в окружении своих светлоглазых придворных.

Вама был круглолиц и почти облысел. Остатки волос он коротко стриг, и потому они топорщились. Князь, по своему обыкновению, прищурил светло-серые глаза, когда подошли Далинар и Адолин.

«Что происходит?» — растерянно подумал Адолин.

— Светлорд, — обратился Далинар к Ваме, — я пришел убедиться, что о вас как следует позаботились и вам удобно.

— Мне удобнее всего было бы оказаться сейчас на пути домой, — ответил Вама и бросил сердитый взгляд на заходящее солнце, словно виня его в каком-то проступке. Такое дурное настроение для него редкость.

— Уверен, что мои люди спешат как могут, — сказал Далинар.

— Было бы совсем не так поздно, если бы вы нас не задержали по пути сюда.

— Я предпочитаю быть осторожным. И кстати, об осторожности: есть один вопрос, который следует обсудить. Не могли бы мы с сыном остаться с вами наедине ненадолго?

Вама сердито нахмурился, но позволил Далинару увести себя от придворных. Адолин направился следом, все больше и больше теряясь в догадках.

— Чудовище было здоровенное. — Великий князь кивнул, указывая Ваме на убитого ущельного демона. — Самое большое из всех, что я видел.

— Похоже на то.

— Я слыхал, в последних вылазках на плато вам сопутствовал успех и вы прикончили нескольких закуклившихся ущельных демонов. Вас следует поздравить.

Вама пожал плечами:

— Нам достались маленькие светсердца. И сравнивать не стоит с тем, которое Элокар добыл сегодня.

— Лучше маленькое светсердце, чем никакое, — любезно проговорил Далинар. — Я слыхал, вы собираетесь подлатать стены своего военного лагеря.

— Хм? Ну да. Заделать несколько брешей, улучшить укрепления.

— Я обязательно сообщу его величеству, что вы хотите приобрести дополнительный доступ к духозаклинателям.

Вама повернулся к нему, хмуря брови:

— Духозаклинателям?

— Вам понадобится древесина, — ровным голосом пояснил Далинар. — Вы же не собираетесь заделывать дыры в стенах, не используя леса? Здесь, на этих отдаленных равнинах, нам остается только радоваться, что для вещей вроде древесины существуют духозаклинатели, верно?

— Э-э-э, да. — Вама еще сильнее помрачнел.

Адолин переводил взгляд с него на отца. В этом разговоре имелся какой-то скрытый смысл. Далинар говорил не только о древесине для стен — духозаклинатели были тем средством, при помощи которого все великие князья кормили своих солдат.

— Король весьма щедро позволяет применять свои духозаклинатели, — сказал Далинар. — Вама, ты согласен со мной?

— Я все понял, — сухо проговорил Вама. — Не надо бить меня камнем по лицу.

— Светлорд, меня никто не может обвинить в избытке деликатности. Я просто человек действия. — И Далинар ушел, взмахом руки велев сыну следовать за собой.

Юноша так и сделал, бросив взгляд на другого великого князя.

— Он громко жаловался на то, как дорого Элокар берет за пользование своими духозаклинателями, — тихо пояснил Далинар.

Плата за духозаклинатели — самый главный налог, который король взимал с великих князей. Сам Элокар не сражался за светсердца, не считая редких выездов на охоту. Как подобает королю, он был превыше личного участия в войне.

— И?.. — спросил Адолин.

— И я напомнил Ваме, как сильно тот зависит от короля.

— Думаю, это важно. Однако какое отношение к этому имеет Садеас?

Отец не ответил. Он продолжал идти через плато, пока не вышел на край расщелины. Адолин присоединился к нему, выжидая. Через несколько секунд кто-то приблизился к ним, бряцая осколочным доспехом; рядом с Далинаром на краю пропасти показался Садеас. Адолин сузил глаза, увидев его, а Садеас приподнял бровь, но ничего не сказал по поводу его присутствия.

— Далинар, — проговорил князь, обратив взгляд на Равнины.

— Садеас, — резковато ответил тот.

— Ты говорил с Вамой?

— Да. Он понял, к чему я веду.

— Еще бы он не понял. — В голосе Садеаса проскользнули веселые нотки. — Я другого и не ждал.

— Ты сообщил ему, что поднимаешь цены на древесину?

Садеас контролировал единственный большой лес в округе.

— Удваиваю, — уточнил он.

Адолин бросил взгляд через плечо. Вама наблюдал за ними, и лицо у него было мрачное, как небо во время Великой бури, а вокруг из земли выбирались спрены гнева, похожие на лужицы кипящей крови. Далинар и Садеас вместе послали ему недвусмысленное сообщение. «Выходит, за этим его и пригласили поохотиться, — понял Адолин. — Чтобы обыграть».

— Это сработает? — спросил Далинар.

— Уверен, что да, — ответил Садеас. — Если на Ваму слегка надавить, он становится довольно сговорчивым… Князь поймет, что лучше использовать духозаклинатели, чем тратить целое состояние на устройство линии снабжения, что потянется до самого Алеткара.

— Возможно, нам следует рассказывать королю о таких вещах. — Далинар посмотрел на короля, который стоял посреди павильона, понятия не имея о том, что произошло.

Садеас вздохнул:

— Я пытался, но его разум не приспособлен для такой работы. Пусть мальчик занимается своими делами. Он ведь только и думает что о великих идеалах справедливости и о том, как держать меч повыше, когда скачешь на врагов отца.

— В последнее время его меньше заботят паршенди, чем убийцы, подкрадывающиеся в ночи. То, как он ими одержим, меня тревожит. Я не понимаю, откуда это берется.

Садеас рассмеялся:

— Далинар, ты серьезно?!

— Я всегда серьезен.

— Знаю, знаю. Но ты ведь не можешь не понимать, что порождает его одержимость?

— То, как убили его отца?

— То, как с ним обращается его собственный дядя! Тысяча солдат? Остановки на каждом плато, чтобы солдаты «обезопасили» следующее? Как это называется, Далинар?

— Предпочитаю быть осторожным.

— Другие называют такое одержимостью.

— Заповеди…

— Заповеди — просто идеализированная чушь, — перебил Садеас, — которую сочинили поэты, чтобы описать то, как все должно быть устроено, по их мнению.

— Гавилар в них верил.

— Сам знаешь, что из этого вышло.

— А где был ты, Садеас, когда он сражался за свою жизнь?

Садеас прищурился:

— Опять возьмемся за старое, да? Как бывшие любовники, случайно повстречавшие друг друга на пиру?

Далинар не ответил. Адолин вновь поразился отношениям между отцом и Садеасом. Они обменивались очень злыми колкостями, и достаточно было взглянуть им в глаза, чтобы понять — эти двое едва терпят друг друга.

И все же они только что воплотили в жизнь общий план, в котором другому великому князю была отведена роль марионетки.

— Я защищаю мальчика по-своему, — сказал Садеас, — ты поступай как знаешь. Но не жалуйся мне на то, что он одержим страхами, если сам вынуждаешь его спать в мундире на случай внезапной атаки паршенди. Вот уж действительно — «я не понимаю, откуда это берется»!

— Адолин, пойдем. — Далинар повернулся, чтобы уйти.

Юноша последовал за ним.

— Далинар, — позвал Садеас.

Тот, поколебавшись, обернулся.

— Ты узнал, почему он это сделал? Почему написал те слова?

Далинар покачал головой:

— Ты никогда не найдешь ответа. Мой старый друг, это глупый поиск. Он лишь рвет тебя на части. Я знаю, что с тобой происходит во время бурь. Твой разум слабеет от того, сколько ты на себя взвалил.

Далинар опять двинулся прочь. Адолин поспешил за ним. О чем это они сейчас говорили? Почему «он» написал? Мужчины не пишут. Адолин открыл было рот, чтобы спросить, но почувствовал, в каком настроении отец. Его сейчас не стоило принуждать.

Они подошли к маленькому каменистому холму на плато. Поднялись на вершину и оттуда посмотрели на убитого ущельного демона. Солдаты Далинара продолжали собирать мясо и панцирь.

Пока они там стояли, Адолин до краев переполнился вопросами, но не мог их сформулировать.

В конце концов Далинар проговорил:

— Я тебе рассказывал, о чем были последние слова Гавилара, обращенные ко мне?

— Нет. Я теряюсь в догадках о том, что произошло той ночью.

— «Брат, этой ночью ты должен следовать Заповедям. Ветер предвещает что-то странное». Вот это он мне сказал — таковы были его последние слова перед тем, как начался пир в честь подписания договора.

— Я не знал, что дядя Гавилар следовал Заповедям.

— Он меня с ними и познакомил. Брат нашел их, эту реликвию из прошлого Алеткара, когда мы только объединились. И начал следовать им незадолго до смерти. — Слова Далинару давались с трудом. — Сын, это были странные дни. Мы с Ясной не знали, как следует понимать перемены в Гавиларе. Я тогда считал Заповеди глупостью — даже ту, что требовала от офицера избегать крепкого спиртного во время войны. В особенности ее. — Голос князя звучал все тише. — Когда Гавилара убивали, я был мертвецки пьян. Помню голоса, которые пытались меня разбудить, но мой разум оказался слишком затуманен. Я должен был находиться рядом с ним. — Он посмотрел на Адолина. — Я не могу жить прошлым. Глупо было бы так поступать. Я виню себя в смерти Гавилара, но ничего не в силах изменить.

Адолин кивнул.

— Сын, я продолжаю надеяться, что, если сумею принудить тебя следовать Заповедям достаточно долго, ты поймешь — как понял я — их истинную важность. Надеюсь, тебе не понадобится для этого настолько драматичный пример. Как бы то ни было, ты должен понять. Ты все твердишь о Садеасе, о том, что его надо наказать, его надо победить. Ты знаешь, как связан Садеас со смертью моего брата?

— Он служил приманкой.

Садеас, Гавилар и Далинар дружили до самой смерти короля. Об этом знали все. Они вместе покорили Алеткар.

— Да, он был рядом с королем и услышал, как солдаты кричат о нападении человека с осколочным клинком. Идея с приманкой принадлежала Садеасу — он надел наряд Гавилара и сбежал вместо него. Это был самоубийственный поступок. Вынудить кого-то с осколочным мечом погнаться за тобой, не будучи облаченным в осколочный доспех. Честно говоря, я считаю, что это был один из самых смелых шагов, какие только совершали мои знакомые.

— Но ничего не вышло.

— И часть меня так и не простила Садеаса за этот промах. Я знаю, это неразумно, но он должен был остаться рядом с Гавиларом. Как и я. Мы оба подвели нашего короля и не можем простить друг друга. Но нас по-прежнему кое-что объединяет. Мы дали обет в тот день, что будем защищать сына Гавилара. Не важно, какой ценой, не важно, что думаем друг о друге, но мы будем защищать Элокара. И вот поэтому я здесь, на Равнинах. Не ради богатства или славы. Теперь мне эти вещи безразличны. Я пришел сюда ради брата, которого любил, и ради племянника, которого люблю за нас обоих. И в каком-то смысле это разделяет меня и Садеаса в той же степени, в какой объединяет. Садеас полагает, лучший способ защитить Элокара — убивать паршенди. Он жестоко гонит себя и своих людей на плато, на битву. Я думаю, в глубине души он считает, что я нарушаю обет, раз не делаю то же самое. Но так мы Элокара не защитим. Ему нужны прочный трон и союзники, которые его поддерживают, а не великие князья, которые только и знают, что пререкаться. Создав сильный Алеткар, мы в большей степени защитим его, чем если будем убивать врагов. Такова была цель всей жизни Гавилара — объединить великих князей…

Он замолчал. Адолин ждал продолжения, но оно не последовало.

— Садеас, — наконец заговорил юноша. — Я удивлен, что ты назвал его храбрым.

— Он действительно храбрый. И хитрый. Иногда я совершаю ошибку, недооцениваю его из-за экстравагантных нарядов и манер. Сын, на самом деле он хороший человек. И нам не враг. Мы иной раз ругаемся по мелочам. Но он усердно защищает Элокара, так что я прошу тебя его уважать.

И как ответить на такое? «Ты его ненавидишь, но просишь, чтоб я этого не делал?»

— Хорошо, — согласился Адолин. — Я буду вести себя осмотрительнее рядом с ним. Но, отец, я ему по-прежнему не доверяю. Прошу тебя, хоть поразмысли над тем, что он может оказаться не таким преданным, как ты. Возможно, он ведет свою игру.

— Ладно, подумаю над этим.

Адолин кивнул. Хоть что-то.

— А что он сказал в самом конце? Что-то про письмо?

Далинар помедлил.

— Это тайна, в которую посвящены мы с Садеасом. Кроме нас, о ней знают также Ясна и Элокар. Я много думал о том, стоит ли рассказывать тебе… Но ведь ты займешь мое место, если я погибну. Я передал тебе последние слова моего брата, которые он произнес, обращаясь ко мне. Но это не все. Брат сообщил мне кое-что еще, но не устно. Он это… написал.

— Гавилар умел писать?!

— Когда Садеас обнаружил тело короля, он нашел также слова, написанные на обломке доски его собственной кровью. «Брат, — гласили они, — ты должен отыскать самые важные слова, какие только может сказать мужчина». Садеас спрятал обломок, и позже Ясна нам все прочитала. Если он действительно умел писать — а иное представляется невозможным, — значит хранил этот постыдный секрет от всех. Как я уже упомянул, незадолго до смерти он вел себя очень странно.

— И что же они значат? Эти слова?

— Это цитата. Из древней книги под названием «Путь королей». Гавилар ближе к концу жизни любил, чтобы ему ее читали, и часто мне про нее рассказывал. До недавнего времени я не понимал, что цитата оттуда; Ясна ее нашла и сообщила. Мне уже несколько раз эту книгу читали, но пока что я не понял, почему Гавилар написал то, что написал. — Он помедлил. — Сияющие рыцари использовали книгу в качестве своеобразного руководства, советуясь с нею по всем жизненным вопросам.

Сияющие?

«Буреотец!» — подумал Адолин. Видения его отца были… они как-то связаны с Сияющими. Вот и еще одно доказательство, что галлюцинации проистекали из чувства вины Далинара за смерть брата.

Но как же ему помочь?

Позади раздался скрежет металла по камню. Адолин повернулся и поклонился королю в золотом осколочном доспехе. Элокар был на несколько лет старше двоюродного брата. Говорили, он выглядит царственно, как подобает монарху. Женщины, мнению которых Адолин доверял, признавались, что считают его достаточно красивым, несмотря на излишне выдающийся нос.

Не красивее Адолина, разумеется. Но все же красивым.

У короля уже имелась и супруга, что руководила его делами дома, в Алеткаре.

— Дядя, — сказал Элокар, — не пора ли нам отправиться в путь? Я уверен, что владельцам осколочных доспехов не составит труда перепрыгнуть через расщелины. Мы вместе могли бы побыстрее вернуться в военные лагеря.

— Ваше величество, я не покину своих людей. И сомневаюсь, что вы хотите бежать по плато несколько часов в одиночестве, без защиты и без знающих свое дело гвардейцев.

— Возможно, — согласился король. — Как бы то ни было, я все равно хотел поблагодарить тебя за проявленную сегодня отвагу. Кажется, я в очередной раз обязан тебе жизнью.

— Делать так, чтоб вы были живы, — занятие, которое я усердно стараюсь превратить в привычку, ваше величество.

— Я этому рад. Ты проверил то, о чем я спрашивал? — Он кивнул на подпругу, и Адолин осознал, что до сих пор держит ее в руке, одетой в латную перчатку.

— Проверил, — сказал Далинар.

— И?..

— Ваше величество, мы не смогли принять решение. — Далинар вручил подпругу королю. — Возможно, ее перерезали. Разрыв кажется ровным с одной стороны. Как будто ее ослабили, чтобы она потом порвалась.

— Так я и знал! — воскликнул Элокар и, подняв ремень, принялся его изучать.

— Мы не кожевенники, ваше величество. Надо отдать обе части ремня знатокам, и пусть они выскажут свое мнение. Я поручил Адолину заняться этим делом.

— Ее перерезали, — настойчиво проговорил Элокар. — Я это ясно вижу — вот прямо здесь. Говорю же тебе, дядя. Кто-то пытается убить меня. Они хотят видеть меня мертвым, в точности как и моего отца.

— Ты ведь не думаешь, что это сделали паршенди! — Далинар не скрывал изумления.

— Я не знаю, кто именно это сделал. Возможно, кто-то из участников этой самой охоты.

Адолин нахмурился. На что намекал Элокар? Большинство участников охоты — люди Далинара.

— Ваше величество, — с искренностью в голосе проговорил великий князь, — мы этим займемся. Но вы должны быть готовы к тому, что все окажется простым стечением обстоятельств.

— Ты мне не веришь, — категоричным тоном заявил Элокар. — Ты все время мне не веришь.

Далинар глубоко вздохнул, и Адолин видел, что отцу нелегко себя сдерживать.

— Я этого не говорил. Даже маловероятная угроза вашей жизни меня весьма тревожит. Но я в самом деле предлагаю не спешить с выводами. Адолин уже отметил, что это была бы чрезвычайно неуклюжая попытка убийства. Падение с лошади — несерьезная угроза для человека в осколочном доспехе.

— Да, но во время охоты? — парировал Элокар. — Возможно, кто-то хотел, чтобы меня убил ущельный демон.

— Предполагалось, что на охоте нам ничего не будет угрожать, — возразил Далинар. — Предполагалось, что мы утыкаем большепанцирника стрелами издалека и лишь потом прискачем, чтобы его зарубить.

Элокар посмотрел, прищурившись, сначала на дядю, потом на кузена. Было похоже, что король в чем-то подозревает их самих. Ощущение исчезло через миг. Неужели Адолину и впрямь такое померещилось? «Буреотец!» — подумал он.

Короля позвал Вама. Элокар глянул на него и кивнул.

— Ничего не окончилось, дядя, — сказал он Далинару. — Разберись с подпругой.

— Разберусь.

Король вручил ему ремень и ушел, бряцая доспехом.

— Отец, — тотчас же заговорил Адолин, — ты видел, как…

— Я с ним об этом поговорю, — сказал Далинар. — Позже, когда он не будет таким усталым.

— Но…

— Адолин, я с ним поговорю. А ты займись подпругой. И собери своих людей. — Далинар кивком указал на что-то далеко на западе. — Думаю, к нам приближается мостовой расчет.

«Наконец-то», — подумал юноша, проследив за его взглядом. Плато в отдалении пересекала небольшая группа людей со знаменем Далинара, а за ней бежал один из мостовых расчетов Садеаса. Они послали за ним, поскольку он перемещался быстрее больших мостов Далинара, которые тянули чуллы.

Адолин поспешил отдать приказы, хотя его отвлекали слова отца, последнее послание Гавилара и недоверчивое выражение на лице короля. Кажется, во время долгого пути обратно в лагерь ему будет о чем подумать.

Далинар следил за тем, как сын спешно уходит, чтобы выполнить его указания. Нагрудник юноши все еще был покрыт сетью тонких трещин, хотя буресвет из него уже не вытекал. Со временем доспех сам себя отремонтирует. Он мог восстановиться, даже если был полностью разбит.

У Адолина имелась склонность пререкаться, но он был лучшим сыном, о каком только можно мечтать. Преданным до самозабвения, деятельным, умеющим командовать. Солдаты его любили. Возможно, он слишком с ними дружил, но это простительно. Даже на его горячность можно закрыть глаза, при условии, что сын научится направлять ее в нужное русло.

Далинар предоставил молодому человеку заниматься своим делом, а сам отправился проведать Храбреца. Он нашел ришадиума в окружении конюхов, которые соорудили в южной части плато загон для лошадей. Они перевязали все царапины, и конь уже наступал на копыто.

Далинар похлопал большого жеребца по шее, заглянул в его непроницаемо-черные глаза. Конь казался пристыженным.

— Храбрец, ты не виноват, что сбросил меня, — мягко проговорил Далинар. — Я очень рад, что ты не сильно пострадал. — Великий князь повернулся к ближайшему конюху. — Дайте ему этим вечером побольше еды и две твердодыни.

— Да, светлорд. Но он не станет есть больше, чем следует. Мы пытались, но Храбрец не ест.

— Сегодня съест, — сказал Далинар, снова похлопав ришадиума по шее. — Он ест, только если понимает, что заслужил.

Молодой конюх смутился. Как и большинство остальных, он считал ришадиума просто еще одной породой лошадей. По-настоящему понять, в чем дело, мог только тот, кого такой конь принял в качестве всадника. Это было похоже на ношение осколочного доспеха — совершенно неописуемый опыт.

— Ты съешь обе твердодыни. — Далинар ткнул пальцем в коня. — Ты их заслужил.

Храбрец беспокойно заржал.

— Заслужил, — настойчиво повторил князь. Конь фыркнул, успокаиваясь. Далинар проверил его ногу, потом кивнул конюху. — Сынок, хорошенько позаботься о нем. Я возьму другого, когда поедем назад.

— Да, светлорд.

Ему нашли лошадь — крепкую серую кобылу. Он с особым вниманием забрался в седло. Обычные лошади казались ему очень хрупкими.

Король выехал следом за первой группой войск в сопровождении Шута. Садеас, как подметил Далинар, пристроился позади — там, где Шут не смог бы его достать.

Мостовой расчет молча ждал, отдыхая, пока король и его свита не пересекут пропасть. Как и большинство мостовых расчетов Садеаса, этот состоял из разнообразного отребья. Чужаки, дезертиры, воры, убийцы и рабы. Многие, возможно, заслужили наказание, но то, каким жутким образом Садеас с ними расправлялся, выводило Далинара из себя. Сколько времени пройдет, прежде чем у него закончатся подходящие для мостовых расчетов ничтожества? И заслужил ли такую судьбу хоть один человек, пусть даже убийца?

В памяти Далинара против воли всплыл отрывок из «Пути королей». Ему читали эту книгу чаще, чем князь сказал Адолину.

«Я однажды увидел, как тощий человек несет на спине камень больше собственной головы. Незнакомец спотыкался от тяжести и был в одной лишь набедренной повязке, так что солнце жгло его кожу. Он продвигался по оживленной улице. Люди расступались перед ним. Не потому, что уважали, а потому, что боялись, как бы он на них не налетел. Когда видишь такого человека, сразу хочется уйти с дороги.

Монарх на него похож — он бредет по дороге, спотыкаясь, и несет свое королевство на плечах. Многие перед ним расступаются, но мало кто по доброй воле подходит и предлагает помощь. Они не хотят связываться с такой работой, поскольку понимают, что тогда обрекут себя на жизнь, полную лишних забот.

В тот день я выбрался из своей кареты и, забрав камень у этого человека, понес. Думаю, моих охранников это расстроило. Можно не обращать внимания на полуголого беднягу, занятого таким трудом, но никто не может не заметить короля, который взвалил на себя подобную ношу. Возможно, нам следует чаще меняться местами. Если станет ясно, что король готов разделить с беднейшими их груз, то, вероятно, кто-то захочет помочь ему с его собственным грузом, невидимым, но внушающим страх».

Далинар был потрясен тем, что вспомнил историю полностью, хотя удивляться нечему. Пытаясь разузнать смысл последнего послания Гавилара, он требовал, чтобы ему читали эту книгу почти каждый день на протяжении нескольких месяцев.

Он был разочарован, когда понял, что ясного смысла у оставленной Гавиларом цитаты нет. И все равно продолжал слушать, хотя и старался скрывать интерес. Репутация у книги неважная, и не только потому, что ее история связана с Сияющими отступниками. Рассказы о монархе, который трудится вместо чернорабочего, были не самой неудобной ее частью. Кое-где в ней напрямую говорилось, что светлоглазые по своему положению находятся ниже темноглазых. Это противоречило воринским доктринам.

Да, лучше о таком не распространяться. Далинар был искренен, когда сказал Адолину, что его не заботят пересуды. Но если слухи мешают защищать Элокара, значит они опасны. Следовало соблюдать осторожность.

Он развернул лошадь и направил ее на мост, а потом в знак благодарности кивнул мостовикам. В войске они занимали самое низкое положение, но при этом носили королей на своих плечах.

Семь с половиной лет назад

— Он хочет послать меня в Харбрант, — сказал Кэл, сидя на высоком камне. — Чтобы я там выучился на лекаря.

— Серьезно? — Лараль прохаживалась по валуну прямо перед ним.

Она балансировала, раскинув руки, и ветер играл ее черными распущенными волосами, в которых блистали золотые прядки.

Необычные волосы. Но разумеется, еще более необычными были ее глаза — бледно-зеленые, яркие. Совсем не такие, как карие и черные глаза горожан. Все-таки светлоглазые сильно отличаются от простолюдинов.

— Да, серьезно. — Кэл тяжело вздохнул. — Он об этом говорит вот уже пару лет.

— И ты мне не сказал?

Кэл пожал плечами. Они с Лараль устроились на вершине груды валунов на востоке от Пода. Тьен, его младший брат, перебирал камни у подножия. Справа от Кэла, к западу, виднелся ряд невысоких холмов. По склонам протянулись лависовые поля с наполовину созревшими полипами.

Он чувствовал странную печаль, когда глядел на эти склоны со множеством погруженных в работу крестьян. Темно-коричневые полипы, вырастая, превращались в дыни, заполненные зерном. Подсушенное, это зерно кормило целый город и войска их великого князя. Ревнители, что посещали их края, старательно объясняли: Призвание фермера — благородное, одно из высших, не считая Призвания солдата. Отец Кэла бормотал себе под нос, что, по его мнению, больше чести в том, чтобы кормить королевство, чем в том, чтобы сражаться и умирать в бесполезных войнах.

— Кэл? — настойчиво спросила Лараль. — Почему же ты мне не сказал?

— Прости, я сомневался, что отец настроен серьезно. И решил промолчать.

Это была ложь. Он знал, что отец не передумает. Кэл просто не хотел говорить о том, что ему придется уехать и сделаться лекарем, — особенно обсуждать это с Лараль.

Она уперла руки в боки:

— Я думала, ты собираешься стать солдатом.

Кэл пожал плечами.

Девочка закатила глаза и перепрыгнула со своего валуна на тот, где сидел он.

— Ты разве не хочешь стать светлоглазым? Добыть осколочный клинок?

— Отец говорит, такое случается нечасто.

Она присела рядом с ним:

— Уверена, ты мог бы этого добиться.

До чего же у нее яркие глаза, мерцающие зеленым, цветом самой жизни…

Кэл все сильнее понимал, что ему нравится смотреть на Лараль. Он знал, в чем причина. Отец объяснил ему, что такое взросление, с хирургической точностью. Но оказалось, что в этом деле весьма важную роль играют чувства и эмоции, по поводу которых стерильные описания отца ничего не проясняли. Некоторые эмоции касались Лараль и других девушек из города. Иные возникали, когда его без предупреждения окутывала тоска, словно укрывая причудливым одеялом.

— Я… — начал Кэл.

— Погляди-ка. — Лараль вновь забралась на свой валун. Ее красивое желтое платье трепетало на ветру. Еще год, и она начнет носить перчатку на левой руке — так принято было указывать, что девочка превратилась в девушку. — Ну же, вставай. Посмотри туда.

Кэл заставил себя подняться и повернулся к востоку. Там у корней крепких маркеловых деревьев темнели густые заросли лохматника.

— Что ты видишь? — требовательно спросила Лараль.

— Коричневый лохматник. Кажется, мертвый.

— Там Изначалье, — сказала она, тыкая пальцем. — Это буреземли. Отец говорит, мы тут словно ветролом, что защищает более нежные края на западе. — Лараль повернулась к нему. — У нас благородная миссия, Кэл, и у темноглазых, и у светлоглазых. Поэтому в Алеткаре всегда рождались лучшие воители. Великий князь Садеас, генерал Амарам… да и сам король Гавилар.

— Наверное.

Она преувеличенно вздохнула:

— Чтоб ты знал — ненавижу с тобой разговаривать, когда ты такой.

— Какой?

— Вот такой. Хандришь, вздыхаешь.

— Это ты сейчас вздыхала.

— Ты знаешь, о чем я.

Она спрыгнула с валуна и пошла прочь, надув губы. Иногда подруга устраивала такие сцены. Кэл остался стоять на валуне, глядя на восток. Мальчик сам не знал, что чувствует. Его отец действительно хотел, чтобы он стал лекарем, но Кэл колебался. Не только из-за историй, которые восхищали и удивляли. Он чувствовал, что если сделается солдатом, то сможет что-то изменить. На самом деле изменить. Часть его мечтала о том, как отправится на войну, будет защищать Алеткар, сражаться рядом со светлоглазыми героями. Делать что-то хорошее в другом месте, а не в городишке, куда важные люди даже не заглядывали.

Он сел. Иногда ему о таком мечталось. А в другие дни было на все наплевать. Внутри его черным угрем извивалось уныние. Лохматник внизу выживал в бурю, потому что его кусты росли очень плотно и близко друг к другу у стволов могучих маркеловых деревьев с каменной корой и ветками толщиной с мужскую ногу. Но теперь лохматник умер. Он не выжил. Сплочения оказалось недостаточно.

— Каладин? — раздалось позади.

Он повернулся и увидел младшего брата, который сложил ладони ковшиком. Тьену исполнилось десять — на два года меньше, чем Кэлу, — хотя мальчишка казался совсем маленьким. Другие дети дразнили его карликом, но Лирин объяснил, что Тьен просто еще не начал по-настоящему расти. Но хрупкий, круглолицый и румяный Тьен в самом деле выглядел так, словно ему было в два раза меньше лет.

— Каладин, — сказал он взволнованно, — на что ты смотришь?

— На мертвые сорняки.

— А-а. Погляди-ка теперь на это.

— На что?

Тьен раскрыл ладони, демонстрируя маленький камень, обточенный ветром; по одной стороне змеилась трещина. Кэл рассмотрел камешек. Не увидел ничего особенного. Обычная галька.

— Просто камень.

— Не просто камень!

Тьен взял его флягу. Намочил большой палец, потер плоскую часть камня. От влаги тот потемнел и покрылся россыпью белых узоров.

— Видишь? — спросил Тьен, протягивая камень обратно.

В камне чередовались белые, коричневые и черные слои. Переплетаясь, они образовывали удивительный рисунок. Конечно, штуковина, которую Кэл держал в руках, оставалась простым камнем, но он почему-то улыбнулся.

— Тьен, это здорово!

Он протянул камень брату. Тьен покачал головой:

— Я для тебя его нашел. Чтобы у тебя поднялось настроение.

— Я… — Это ведь был просто глупый камень. Но Кэл необъяснимым образом и впрямь почувствовал себя лучше. — Спасибо. Эй, знаешь что? Готов поспорить, где-то в этих камнях прячется парочка лургов. Давай посмотрим, сумеем ли мы найти хоть одного?

— Да-да-да! — воскликнул брат.

Тьен засмеялся и начал спускаться с груды валунов. Кэл последовал было за ним, но остановился, вспомнив, что сказал отец.

Он вылил немного воды из фляги на ладонь и обрызгал коричневый лохматник. Куст мгновенно зазеленел, словно на него угодили капли краски. Растение не умерло; оно просто пересохло и ждало, когда придет буря. Кэл следил, как зеленые пятна медленно превращаются в коричневые, по мере впитывания воды.

— Каладин! — прокричал Тьен. Он часто называл Кэла полным именем, хотя тот просил этого не делать. — Это они?

Каладин сунул в карман подаренный камень и стал спускаться, пробираясь сквозь валуны. Он прошел мимо Лараль. Она смотрела на запад, на особняк своей семьи. Ее отец был градоначальником Пода. Кэл опять с трудом отвел от нее взгляд. До чего красивы эти двухцветные волосы…

Она повернулась к Кэлу и нахмурилась.

— Мы собираемся поохотиться на лургов, — объяснил он с улыбкой и махнул в сторону Тьена. — Идем с нами.

— Что-то ты вдруг повеселел.

— Сам не ожидал. Мне лучше.

— Как он это делает? Просто чудо.

— Делает — кто?

— Твой брат. — Лараль бросила взгляд на Тьена. — Он тебя меняет.

Голова Тьена то появлялась, то исчезала за камнями, и он нетерпеливо махал, подпрыгивая от возбуждения.

— Просто рядом с ним тяжело быть угрюмым, — пояснил Кэл. — Пошли. Ты хочешь поймать лурга или нет?

— Думаю, да. — Лараль вздохнула и протянула ему руку.

— Это еще зачем? — удивился Кэл.

— Помоги мне спуститься.

— Лараль, ты карабкаешься по скалам лучше, чем я или Тьен. Тебе не нужна помощь.

— Тупица, это называется «вежливость».

Кэл протянул ей руку, а потом девочка спрыгнула, не опираясь и ничуть не нуждаясь в его помощи.

«В последнее время, — подумал Кэл, — она ведет себя очень странно».

Они вдвоем присоединились к Тьену, который спрыгнул в ложбину между несколькими валунами и на что-то нетерпеливо указал пальцем. Из трещины в камне выглядывал ком белых шелковистых нитей размером с кулак мальчишки.

— Я прав, да? — спросил Тьен. — Это он?

Кэл поднял флягу и налил воды на камень чуть повыше белого кома. Нити растворились в нежданном дожде, кокон растаял, открыв маленькое существо с гладкой коричнево-зеленой шкурой. У лурга было шесть лапок, которыми тот цеплялся к камням, а глаза располагались в центре спины. Он спрыгнул с валуна в поисках насекомых. Тьен весело смеялся, наблюдая, как существо носится туда-сюда, прилипая к камням. Оно везде оставляло после себя пятна слизи.

Кэл прислонился к валуну, глядя на брата и вспоминая те дни, когда выслеживать лургов было куда интереснее.

— Итак, — заговорила Лараль, скрестив руки на груди, — что ты собираешься делать? Если отец решит послать тебя в Харбрант?

— Не знаю. Лекари никого не принимают до шестнадцатого Плача, так что у меня еще есть время подумать.

В Харбранте обучались лучшие лекари и целители. Все об этом знали. Болтали, там больше госпиталей, чем таверн.

— Похоже, отец вынуждает тебя сделать то, что хочется ему, а не тебе, — заметила Лараль.

— Но так у всех! — Кэл почесал в затылке. — Другие мальчики станут фермерами, ведь их родители фермеры, а Рал только что сделался новым городским плотником. Он не возражал, потому что этим занимался его отец. Почему я не должен становиться лекарем?

— Я просто… — Похоже, Лараль рассердилась. — Кэл, если ты пойдешь воевать и добудешь осколочный клинок, то станешь светлоглазым… И тогда… Ох, это все бесполезно.

Она ушла в себя и еще плотнее скрестила руки.

Кэл почесал в затылке. Она и в самом деле вела себя очень странно.

— Можно и на войну отправиться ради чести и всего прочего. Но особенно мне бы хотелось путешествовать. Повидать другие края.

Он слыхал об экзотических животных — громадных панцирниках, поющих угрях. О Ралл-Элориме, городе теней, и о Курте, городе молний.

Кэл потратил немало времени на учебу в последние годы. Мать все твердила, что не надо лишать его детства, уделяя так много внимания будущему. Отец возражал — испытания для желающих обучаться у харбрантских лекарей очень суровы. Если Кэл хочет не упустить свой шанс, нужно обучиться всему заранее.

И все же, стать солдатом… Другие мальчики мечтали, как вступят в армию и будут сражаться за короля Гавилара. Также говорили, будто наконец-то начнется война с Йа-Кеведом. Что бы он почувствовал, увидев тех, о ком рассказывали столько историй? Сражаясь бок о бок с великим князем Садеасом или Далинаром Черным Шипом?

В конце концов лург понял, что его обманули. Он устроился на камне, чтобы снова сплести себе кокон. Кэл подобрал с земли маленький гладкий камень и положил Тьену руку на плечо, не давая мальчику опять ткнуть усталую амфибию. Кэл шагнул вперед и двумя пальцами аккуратно подтолкнул лурга, заставив его перепрыгнуть с валуна на свой камень. И вручил Тьену, который широко распахнутыми глазами смотрел, как лург плетет кокон, выплевывая влажный шелк и обматывая лапками вокруг себя. Кокон изнутри был водонепроницаемым, запечатанным сухой слизью, но дождевая вода его растворяла.

Кэл улыбнулся и отхлебнул из фляги. Вода была прохладная и чистая, отстоявшаяся, без крема. Крем — похожая на ил коричневая субстанция, растворенная в дожде, — мог сделать человека больным. Об этом знали все, не только лекари. Вода должна отстаиваться день, потом ее сливали, а из осадка гончары делали посуду.

Лург наконец-то закончил кокон. Тьен тотчас же потянулся за флягой.

Кэл высоко поднял ее:

— Тьен, он устал и больше не будет скакать туда-сюда.

— Ой.

Кэл опустил флягу и похлопал брата по плечу:

— Я посадил его на камень, чтобы ты смог забрать его с собой. Потом выпустишь. — Он улыбнулся. — Или бросишь отцу в ванну через окно.

Тьен многообещающе ухмыльнулся. Кэл взъерошил темные волосы мальчика.

— Поищи-ка еще кокон. Если поймаем двоих, у тебя будет один, чтобы играть, а другой — чтобы бросить в ванну.

Тьен аккуратно положил добычу на камень, а потом умчался куда-то за валуны. Склон холма в этом месте осы пался во время Великой бури, случившейся несколько месяцев назад. Развалился на части, словно какой-нибудь гигант ударил по нему кулаком. Люди говорили, что так же могло уничтожить и целый дом! Они возжигали благодарственные молитвы Всемогущему и одновременно шептались об опасных тварях, что приходили вместе с тьмой во время настоящей бури. Кого следовало винить в разрушениях — Приносящих пустоту или призраков Сияющих отступников?

Лараль снова смотрела на особняк. Она нервно разгладила платье — в последнее время девочка стала больше заботиться об одежде и уже не возвращалась домой грязная, как раньше.

— Ты все еще думаешь о войне? — спросил Кэл.

— Э-э-э… ну да.

— Я так и понял. — Пару недель назад в городе побывали армейские вербовщики и забрали нескольких парней постарше, но лишь после того, как градоначальник Уистиоу дал свое разрешение. — Как по-твоему, что разбило эти скалы во время Великой бури?

— Понятия не имею.

Кэл посмотрел на восток. Кто насылал бури? Его отец говорил, ни один корабль, отплывший к Изначалью, не вернулся обратно. Не многим удалось просто даже отойти от берега. Оказаться застигнутым бурей в открытом море означало, по слухам, верную смерть.

Он сделал еще глоток и закрыл флягу, приберегая остаток на случай, если Тьен найдет еще одного лурга. Далеко в полях работали крестьяне в робах, зашнурованных рубахах и крепких ботинках.

Шел сезон червячения. Один-единственный червь мог испортить целый полип. Он устраивался внутри и медленно поедал растущие зерна. Вскрыв полип осенью, можно было обнаружить лишь жирного слизня размером с два мужских кулака. И потому их искали весной, осматривая каждый полип на поле. Заметив червоточину, в нее совали тростник, смоченный в сахаре, к которому цеплялся червь. Вредителя вытаскивали и давили, а дырочку заклеивали кремом.

Чтобы очистить все поле как следует, требовались недели, и фермеры обычно прочесывали холмы три-четыре раза, заодно и удобряя их. Кэл слушал о том, как это делается, уже сотни раз. В городишках вроде Пода и дня не проходило без того, чтобы кто-то не пожаловался на червей.

Вдруг у подножия одного из холмов он заметил группу знакомых мальчишек постарше. Джост и Джест, братья. Морд, Тифт, Нагет, Хав и прочие. У каждого были солидные имена, как и полагается темноглазым алети. Не такие, как имя Каладина.

— Почему они не червячат? — спросил он.

— Не знаю. — Лараль тоже обратила внимание на мальчиков. В ее взгляде было что-то странное. — Пошли узнаем.

Девочка побежала вниз по склону быстрее, чем Кэл успел возразить.

Он почесал в затылке, поискал взглядом Тьена:

— Мы уходим к подножию вон того холма.

Над валуном показалась голова брата. Тьен энергично закивал, потом снова бросился на поиски. Кэл соскользнул с валуна и пошел вниз, следом за Лараль. Она уже подошла к мальчикам, и они смотрели на нее, явно испытывая неловкость. Девочка не проводила с ними столько времени, сколько с Кэлом и Тьеном. Их отцы давно дружили, хоть один из них был светлоглазым, а другой — темноглазым.

Лараль уселась на ближайший высокий камень и принялась молча ждать. Кэл приблизился. Зачем она сюда пришла, если не собиралась ни с кем разговаривать?

— Джост, привет, — поздоровался Кэл.

Джосту исполнилось четырнадцать — самый старший в компании, почти мужчина и по возрасту, и по виду. У него была не по годам широкая грудь, крепкие мускулистые ноги, как у отца. Он держал в руках палку — молодое деревце, с которого обрубили все ветки, соорудив грубое подобие боевого посоха.

— Почему вы не червячите?

Это был неправильный вопрос — Кэл понял, как только спросил. У нескольких мальчишек помрачнело лицо. Ребята недолюбливали Кэла за то, что ему не нужно было работать в холмах. Он мог сколько угодно протестовать, говоря, что часами заучивает мышцы, кости и лекарственные снадобья, но его никто не слушал. Мальчики видели перед собой ровесника, который прохлаждался в тени, пока они мучительно трудились под палящим солнцем.

— Старый Тарн нашел делянку полипов, которые растут неправильно, — наконец сказал Джост, бросив взгляд на Лараль. — Отпустил нас на день, пока все решают, посадить ли там что-то другое или оставить как есть и поглядеть, что из них получится.

Кэл кивнул, и перед девятью мальчиками ему сделалось не по себе. Они были в поту, колени их штанов выпачкались в креме, а сами штаны износились, вытираясь о камни. А Кэл чистенький, в хороших брюках, которые мать купила для него всего-то несколько недель назад. Отец отпустил его и Тьена на день, пока сам был чем-то занят в особняке градоначальника. Кэлу предстояло расплатиться за передышку учебой допоздна, при свете буресветной лампы, но объяснять это другим мальчикам не было никакого смысла.

— Ну, это… — заговорил Кэл. — И о чем вы тут болтали?

Вместо ответа Нагет — светловолосый и тощий, самый высокий в компании — сказал:

— Кэл, ты много знаешь. Да? Про мир и все такое?

— Ага, — согласился Кэл, почесав в затылке. — Вроде того.

— Ты слышал о том, чтобы темноглазый становился светлоглазым? — спросил Нагет.

— Конечно, такое бывает, мне отец говорил. Богатые темноглазые женятся на низкорожденных светлоглазых и становятся частью семьи. Потом у них рождаются светлоглазые дети. Ну как-то так.

— Нет, не так, — возразил Хав. У него были низкие брови, и он как будто все время мрачно ухмылялся. — Ты знаешь, о чем я. Настоящие темноглазые. Как мы.

«Не как ты», — намекал его тон. Семья Кэла была единственной семьей второго нана в городе. Все остальные были четвертого или пятого, и положение Кэла заставляло их чувствовать себя неуютно в его присутствии. Странная профессия его отца делу не помогала.

Из-за этого Кэлу все время было не по себе.

— Вы же знаете, как это бывает. Спросите Лараль. Она только что об этом говорила. Если человек добудет на поле битвы осколочный клинок, его глаза сделаются светлыми.

— Это правда, — подтвердила Лараль. — Это все знают. Даже раб может стать светлоглазым, если добудет осколочный клинок.

Мальчики закивали; у них у всех глаза были карие, черные или другого темного цвета. Добыть осколочный клинок — вот одна из главных причин, что влекла простолюдинов на войну. В воринских королевствах у всех есть шанс возвыситься. На этом, как выразился бы отец Кэла, зиждилось их общество.

— Ага, — нетерпеливо проговорил Нагет. — Но вы слышали о том, чтобы это когда-нибудь происходило? Ну, не в байках. Такое взаправду бывало?

— Конечно, — ответил Кэл. — Я уверен. Иначе зачем столько мужчин шли бы на войну?

— Затем, — сказал Джест, — что надо готовить людей, которые будут сражаться за Чертоги Спокойствия. Мы должны посылать Вестникам солдат. Ревнители все время об этом говорят.

— Ага, а потом они говорят нам, что быть фермером хорошо, — насмешливо заметил Хав. — Вроде как фермер — чуть ли не второй после солдата, и прочая чушь.

— Эй! — вскинулся Тифт. — Мой папаша фермер, и всем доволен. Это благородное Призвание! И у всех вас отцы тем же занимаются.

— Ладно-ладно, — согласился Джост. — Мы же не об этом. Речь про рыцарей-осколочников. Кто пойдет на войну и добудет осколочный клинок, станет светлоглазым. Мой папаша, чтоб вы знали, должен был получить этот самый клинок. Но мужик, который был с ним рядом, забрал добычу, пока папаша был в отключке. Сказал офицеру, что это он убил владельца осколочного меча, и получил клинок в награду, а мой папаша…

Его перебил звонкий смех Лараль. Кэл нахмурился. Он впервые слышал, чтобы подруга смеялась так неестественно и раздражающе.

— Джост, ты хочешь сказать, что твой отец добыл осколочный клинок?! — спросила она.

— Нет. Его забрали, — ответил парнишка.

— Разве твой отец сражался не в ерундовых стычках на севере? Каладин, скажи ему.

— Джост, она права. Там не было воинов с осколочным оружием… только реши-бандиты, которые думали, что можно воспользоваться сумятицей после восхождения на престол нового короля. У них не было осколочных клинков. Твой отец, наверное, перепутал.

— Перепутал? — процедил Джост.

— Э-э-э, ну да, — поспешно сказал Кэл. — Я не говорю, что он врет. У него, возможно, были галлюцинации после травмы, что-то в этом роде.

Мальчики притихли, глядя на Кэла. Один почесал голову.

Джост сплюнул. Он как будто наблюдал за Лараль краем глаза. Она смотрела только на Кэла и улыбалась ему.

— Вечно ты делаешь так, что все вокруг чувствуют себя идиотами, да, Кэл? — спросил Джост.

— Что? Нет, я…

— Ты хотел выставить моего папашу идиотом, — перебил Джост, и лицо его побагровело. — Как и меня. Что ж, кое-кому из нас не так повезло, чтобы целыми днями поедать фрукты и валяться без дела. Мы должны работать.

— Я не…

Джост бросил Кэлу посох. Тот неуклюже его поймал. Потом Джост взял у брата второй посох:

— Ты оскорбил моего папашу, теперь дерись. Это называется честь. У тебя есть честь, лорденыш?

— Я не лорденыш. — Кэл сплюнул. — Буреотец, Джост, я лишь на пару нанов выше тебя.

От упоминания нанов глаза Джоста сделались злее. Он поднял посох:

— Ты будешь драться или нет?

У его ног появились ярко-красные лужицы — спрены гнева.

Кэл знал, что делает Джост. Мальчики не в первый раз искали способы показать, что они лучше его. Отец Кэла говорил, что дело в их неуверенности. Он бы велел Кэлу просто бросить посох и уйти.

Но там сидела Лараль и улыбалась. И ведь мужчины не становятся героями, уходя.

— Ну хорошо. Ладно.

Кэл поднял посох.

Джост тотчас же ударил — быстрее, чем Кэл мог бы предположить. Другие мальчики наблюдали со смесью радости, потрясения и удивления. Кэл едва успел поднять посох. Деревянные орудия с треском сомкнулись, и по рукам пробежала дрожь.

Он потерял равновесие. Джост проворно шагнул в сторону и ударил посохом снизу, прямо по ступне Кэла. Мальчик закричал, когда сильная боль пронзила его ногу, и одной рукой потянулся вниз, другой продолжая держать посох.

Джост замахнулся и ударил Кэла в бок. Кэл охнул, выпустил посох и, схватившись за живот, упал на колени. Он едва мог дышать от боли. Из камня вокруг него выбирались маленькие и тощие спрены боли — мерцающие бледно-оранжевые существа, похожие на растянутые сухожилия или мышцы.

Кэл уперся одной рукой в камни и наклонился, продолжая прижимать другую руку к боку. «Надеюсь, ты не сломал мне ребра, кремлец…» — подумал он.

Краем глаза он увидел, как Лараль поджала губы, и ощутил внезапный всепоглощающий стыд.

Джост со смущенным видом опустил посох.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты видишь, что мой папаша обучал меня как следует. Может, после этого до тебя дойдет. Он говорит правду и…

Кэл зарычал от ярости и боли, схватил с земли посох и прыгнул на Джоста. Парнишка выругался, отпрянул и вскинул оружие. Кэл заорал и нанес удар.

В этот миг что-то переменилось. Сжимая посох, Кэл чувствовал некую силу, а от возбуждения его боль исчезла. Он повернулся и ударил Джоста по руке.

Джост разжал пальцы, вскрикнув. Кэл крутанул посохом и ударил парня в бок. Он никогда раньше не держал в руках оружия, никогда не участвовал в более опасной драке, чем потасовка с Тьеном. Но деревяшка в его пальцах казалась… правильной. Он был потрясен тем чудесным ощущением, что подарил ему этот миг.

Джост охнул, опять подался назад, и Кэл занес оружие, готовясь ударить Джоста по лицу. Поднял посох, а потом застыл. Из раны на руке Джоста текла кровь. Совсем немного, но все-таки текла.

Он причинил боль.

Джост взревел и рванулся вперед. Кэл не успел даже вскрикнуть, как высокий и крупный парень сбил его с ног и отправил на землю бездыханным. От этого ушибленный бок вспыхнул, и спрены боли резво побежали отовсюду, цепляясь к его боку, где и замерли, точно оранжевый шрам, питаясь его мучениями.

Джост отступил на шаг. Кэл лежал на спине, еле дыша. Он не понимал, что произошло. Тот момент, когда руки сжимали посох, был чудесным. Невероятным. В то же самое время он видел Лараль. Она встала и вместо того, чтобы броситься к нему и помочь, повернулась и ушла, направляясь к особняку градоначальника.

Глаза Кэла наполнились слезами. Мальчик с криком перекатился и опять схватил посох. Он не сдастся!

— Довольно, — сказал позади Джост. Кэл почувствовал что-то жесткое на спине — ботинок, который придавил его к камням. Джест забрал посох из пальцев Кэла.

«Ничего не вышло. Я… проиграл».

Он ненавидел это чувство, ненавидел куда сильней, чем боль.

— А ты неплохо дрался, — ворчливо признался Джост. — Но все, отвали. Я не хочу по-настоящему тебя отделать.

Кэл опустил голову, упершись лбом в теплый, нагретый солнцем камень. Джост убрал ногу, и мальчики двинулись прочь, о чем-то переговариваясь, их ботинки заскрипели по камням. Кэл вынудил себя сначала подняться на четвереньки, потом — встать.

— Научи меня, — сказал Кэл.

Джост опасливо повернулся, сжимая одной рукой посох, и, удивленно моргая, посмотрел на сына лекаря.

— Научи, — взмолился Кэл, шагнув вперед. — Я буду за тебя червячить. Отец дает мне два часа на отдых каждый день. Я буду делать твою работу, если ты по вечерам станешь учить меня обращаться с посохом, как тебя учит твой отец.

Он должен был узнать. Должен был снова почувствовать в руках оружие. Должен был понять, не случайно ли то мгновение. Джост поразмыслил, потом покачал головой:

— Не могу. Твой папаша меня прибьет. Покрыть твои лекарские ручки мозолями? Это будет неправильно. — Он повернулся спиной. — Кэл, ты оставайся тем, кто ты есть. Я буду тем, кто я есть.

Кэл долго стоял и смотрел, как они уходят. Потом сел на камни. Лараль ушла уже совсем далеко. По склону холма ей навстречу направлялись слуги. Может, стоит побежать за ней? Бок у него все еще болел, и он злился на нее, потому что это ведь она привела его сюда. И, кроме того, он по-прежнему хандрил.

Кэл лег на спину. Внутри бурлили чувства, в которых невозможно было разобраться.

— Каладин?

Он повернулся, со стыдом понимая, что плачет, и увидел Тьена, который восседал неподалеку.

— Давно ты тут? — резко спросил Кэл.

Тьен улыбнулся, потом положил на землю какой-то камень.

Вскочил и убежал, не остановившись, когда Кэл его позвал. Ворча, мальчик поднялся и подошел взять камень.

И снова совершенно обычная галька. У Тьена была привычка собирать такие, думая, что они невероятно ценные. Дома он хранил целую коллекцию. Брат помнил, где нашел каждый, и мог сказать, что в нем особенного.

Со вздохом Кэл зашагал домой.

«Ты оставайся тем, кто ты есть. Я буду тем, кто я есть».

Бок терзала жгучая боль. Почему он не ударил Джоста, когда был шанс? Можно ли научиться не замирать вот так в бою? Он сможет понять, как причинять боль. Ведь поймет же?

Ему это нужно, так?

«Ты оставайся тем, кто ты есть».

А что, если он не знает, кто он есть? Или даже кем хочет стать?

В конце концов мальчик добрался до Пода. Около сотни городских домов располагались рядами, каждый имел форму клина, чья заостренная сторона указывала туда, откуда приходили бури. Крыши из крепкого дерева, просмоленные, чтобы не пропускать дождь. На северных и южных стенах домов редко встречались окна, но фасады, обращенные прочь от бурь, оставались открытыми. Как и жизнь растений на буреземлях, жизнь людей во всем подчинялась Великим бурям.

Дом лекаря был выстроен почти на самой окраине. Больше многих и шире, чтобы вместить хирургическую комнату с отдельным входом. Дверь оказалась распахнута, и Кэл заглянул внутрь. Он думал, что застанет мать за уборкой, но обнаружил, что отец уже вернулся из особняка светлорда Уистиоу. Лирин сидел на краю операционного стола, сложив руки на коленях и склонив лысую голову. Очки он держал в руке и выглядел измотанным.

— Отец? — позвал Кэл. — Почему ты сидишь в темноте?

Лирин поднял голову. Лицо у него было мрачное и холодное.

— Отец? — Кэл забеспокоился.

— Светлорда Уистиоу унесли ветра.

— Он умер?! — Мальчика так потрясла эта новость, что он забыл про свой бок. Уистиоу всегда был где-то рядом и просто не мог исчезнуть. А что же будет с Лараль? — С ним же все было в порядке на той неделе!

— Он всегда был хрупкого здоровья, — объяснил Лирин. — Всемогущий в конце концов призывает всех людей в Духовную сферу.

— И ты ничего не сделал? — выпалил Кэл, тотчас же пожалев о своих словах.

— Я сделал все, что мог. — Отец поднялся. — Возможно, кто-нибудь более умелый, чем я… Что ж, сожаления бессмысленны.

Он снял черный чехол с лампы-кубка, заполненной бриллиантовыми сферами. Она тотчас же осветила всю комнату, сияя, как маленькое солнце.

— Теперь у нас нет градоначальника, — проговорил Кэл, прикрывая глаза ладонью. — У него не было сына…

— В Холинаре назначат нового. Пусть Всемогущий позаботится о том, чтобы там сделали мудрый выбор.

Кэл посмотрел на лампу. Это были сферы градоначальника. Небольшое состояние.

Отец Кэла опять накинул чехол на кубок, словно и не снимал его только что. Комната снова погрузилась во тьму, и Кэл заморгал, привыкая.

— Это он оставил нам, — сказал Лирин.

Кэл вздрогнул:

— Что?!

— Тебя следует отправить в Харбрант после шестнадцатого Плача. Эти сферы оплатят твое путешествие… Светлорд Уистиоу об этом попросил, таков был его последний поступок в знак заботы о своих подданных. Ты отправишься туда и станешь настоящим лекарем, а потом вернешься в Под.

В этот миг Кэл понял, что его судьба решена. Если светлорд Уистиоу этого потребовал, Кэл отправится в Харбрант. Он повернулся и вышел из хирургической комнаты на солнечный свет, не сказав отцу больше ни слова.

Сел на ступеньки крыльца. Чего же он хочет? Непонятно. В этом и состоит проблема. Слава, честь, то, о чем говорила Лараль… они на самом деле ничего для него не значат. Но что-то случилось, когда он держал посох. И теперь его вдруг лишили возможности выбирать.

Камешки, которые дал ему Тьен, все еще оттягивали карман. Он их вытащил и омыл водой из фляги. На первом камне проступили белые завитки и слои. На другом тоже обнаружился рисунок.

Это походило на улыбающееся лицо — лицо из белых полос в камне. Кэл против собственной воли улыбнулся, хотя все быстро исчезло. Камень не мог подсказать, как быть.

К несчастью, хоть Кэл много времени потратил на размышления, проблема осталась нерешенной. Он не был уверен, что хочет быть лекарем, и внезапно ощутил, как жизнь давит на него, вынуждая подчиниться.

Но ведь в тот миг, когда Кэл держал посох, внутри его звучала песня! И только это воспоминание было сейчас четким и ясным в этом запутанном мире.

— Какой же он старый, — потрясенно сказала Сил, порхая вокруг аптекаря. — Очень-очень старый. Я и не знала, что люди могут быть такими старыми. Уверен, что он не спрен разложения в человеческом обличье?

Каладин улыбнулся, а аптекарь в темной мантии заковылял к нему, опираясь на трость и даже не догадываясь о присутствии невидимого спрена ветра. На кончике его носа сидели толстые очки, а морщин было не меньше, чем расщелин на Расколотых равнинах, и они как будто сплетались в узоры вокруг его глубоко посаженных глаз.

Отец Каладина рассказывал ему про аптекарей — людей, что были кем-то средним между травниками и лекарями. Простолюдины относились к целительским искусствам с суеверным страхом, и аптекари напускали на себя таинственный вид. Деревянные стены лавки были задрапированы тканями с охранными глифами, превращенными в загадочные узоры, а за прилавком высились полки с рядами банок. В дальнем углу висел полный человеческий скелет, скрепленный проволокой. Комнату без окон освещали связки гранатовых сфер по углам.

И все же местечко выглядело чистым и аккуратным. Здесь пахло стерильностью, как в хирургической комнате отца Каладина.

— О юный мостовик. — Коротышка-аптекарь поправил очки и шагнул вперед, приглаживая бороду, похожую на белый дымок. — Пришел за амулетом от опасности, видимо? Или твое внимание привлекла молодая прачка? У меня есть зелье, которое можно добавить ей в питье, и тогда она посмотрит на тебя с симпатией.

Каладин вскинул бровь.

Сил, однако, потрясенно открыла рот:

— Каладин, надо дать такое Газу. Вот бы он стал к тебе получше относиться.

«Сомневаюсь, что речь об этом», — подумал юноша с улыбкой.

— Ну что, юный мостовик? — спросил аптекарь. — Может, желаешь амулет от зла?

Отец Каладина рассказывал об этом. Многие аптекари продавали так называемые любовные амулеты или зелья, что якобы излечивают любые недуги. В них не было ничего, кроме сахара и щепотки обычных трав, способных вызвать легкую тревогу или сонливость, в зависимости от требуемого эффекта. Полная чушь. Впрочем, мать Каладина изрядно тратилась на охранные глифы. Его отец часто выражал недовольство тем, как упрямо она следует этим суевериям.

— Мне нужны бинты, — сказал Каладин. — И фляжка листерового масла или сока шишкотравника. Также игла и жилы для шитья, если у вас есть.

Аптекарь удивленно воззрился на него.

— Я сын лекаря, — признался Каладин. — Отец сам меня учил. А его наставником был человек, который обучался в Великом собрании Харбранта.

— А-а, понятно. — Аптекарь выпрямился, отложил трость и отряхнул мантию. — Бинты, значит? И что-нибудь для обеззараживания? Давай-ка посмотрим… — Он скрылся за прилавком.

Каладин моргнул. Возраст этого человека не изменился, но он вдруг перестал казаться таким хрупким. Ступал тверже, а говорил обычным голосом, не хриплым шепотом. Аптекарь что-то искал среди бутылок, бормоча себе под нос названия на ярлыках.

— Ты бы мог просто пойти в зал лекарей. Там намного дешевле.

— Не для мостовика. — Каладин скривился: его уже оттуда прогнали — хранившиеся там запасы предназначались для настоящих солдат.

— Понятно, — сказал аптекарь и, поставив бутылочку на прилавок, наклонился и начал что-то искать в одном из выдвижных ящиков.

Сил подлетела к Каладину:

— Каждый раз, когда он сгибается, я пугаюсь — не сломался бы, точно щепка.

Она и впрямь привыкала к отвлеченным понятиям, причем с потрясающей скоростью.

«Я знаю, что такое смерть…»

Каладин все еще не определился, стоит ли ее из-за этого жалеть.

Он взял бутылочку, вытащил пробку, принюхался и скривился от вони:

— Лармиковая слизь? Она и близко не сравнится с теми двумя средствами, о которых я спрашивал.

— Зато намного дешевле, — возразил аптекарь, поставив на прилавок большой ящик. Он поднял крышку — внутри лежали стерильные белые бинты. — А ты, как нам уже известно, мостовик.

— И сколько же стоит слизь?

Его это тревожило; отец никогда не говорил, столько стоят расходные материалы.

— Две кровьмарки за бутылку.

— Это называется «дешевле»?!

— Листеровое масло стоит две сапфировые марки.

— А сок шишкотравника? — спросил Каладин. — Я видел его стебли у самой границы лагеря! Его уж точно не назовешь слишком редким.

— А знаешь ли ты, сколько сока можно добыть из одного растения? — парировал аптекарь, ткнув в него пальцем.

Каладин поколебался. На самом деле это был не сок, но молочная субстанция, которую надо было выжимать из стеблей. Так рассказывал отец.

— Нет, — признался парень.

— Одну-единственную каплю, — сказал старик. — Если повезет. Он, конечно, дешевле листерового масла, но дороже слизи. Пусть даже слизь и воняет, как задница Ночехранительницы.

— У меня столько нет.

Гранатовая марка стоила пять бриллиантовых. Жалованья за десять дней хватало лишь на маленькую баночку обеззараживающего средства. Буреотец!

Аптекарь фыркнул:

— Игла и кишки стоят две светмарки. Ну хоть это ты можешь себе позволить?

— С трудом. А сколько за бинты? Два полных изумруда?

— Это просто старые лохмотья, которые я вычистил и прокипятил. Два светосколка за локоть.

— Даю марку за весь ящик.

— Очень хорошо.

Каладин сунул руку в карман за сферами, а старый аптекарь продолжил:

— Вы, лекари, все одинаковые. И не почешетесь, чтобы подумать, откуда берутся расходные материалы. Просто используете, словно им конца и края не будет.

— Человеческая жизнь бесценна, — изрек Каладин.

Так говорил его отец. Потому Лирин и не брал за свои услуги денег.

Каладин достал свои четыре марки — и застыл, когда увидел их. Лишь одна все еще излучала мягкий белый свет. Три другие потускнели, в центре стеклянных капель едва теплились бриллиантовые огоньки.

— Вот тебе раз, — сказал аптекарь, прищурившись. — Пытаешься подсунуть мне пустышки? — Он схватил одну быстрее, чем Каладин успел возразить, а потом принялся шарить за прилавком. Вытащил ювелирную лупу, снял очки и поднял сферу, разглядывая ее на свету. — Ага. Нет, это настоящий самосвет. Мостовик, тебе надо зарядить сферы. Не все такие доверчивые, как я.

— Они светились этим утром, — запротестовал Каладин. — Газ, видимо, заплатил мне истощенными сферами.

Аптекарь отложил лупу и снова надел очки. Он выбрал три марки, включая ту, что светилась.

— Могу я ее взять? — спросил парень.

Старик нахмурился.

— Всегда держи в кармане заряженную сферу, — пояснил Каладин. — На удачу.

— Любовное зелье точно не хочешь?

— Если окажешься во тьме, у тебя будет свет, — твердым голосом продолжил Каладин. — И, как ты сам сказал, большинство людей не столь доверчивы, как ты.

Аптекарь с неохотой обменял заряженную сферу на мертвую, не забыв поглядеть на нее через лупу. Тусклая сфера стоила столько же, сколько заряженная; ее просто надо было оставить снаружи на время Великой бури, и она, снова наполнившись буресветом, светила где-то неделю.

Каладин сунул в карман заряженную сферу и забрал свои покупки. Кивнул аптекарю на прощание, и они с Сил вышли на лагерную улицу.

Юноша провел часть дня, прислушиваясь к разговорам солдат в столовой, и кое-что узнал о военном лагере. То, что должен был узнать много недель назад, если бы не был таким безучастным. Например, про куколок на плато, про светсердца и про соперничество между великими князьями. Он понимал, отчего Садеас был столь требователен к своим людям, и начал также догадываться, почему тот разворачивался, если они добирались до плато позднее другого войска. Подобное случалось нечасто. Обычно Садеас прибывал первым, а другие алетийские армии, добравшиеся позже, вынуждены были разворачиваться и уходить.

Военные лагеря были огромными. По слухам, во всех алетийских лагерях жило больше ста тысяч солдат — это во много раз превышало население Пода. И это не считая гражданских. Передвижной военный лагерь привлекал множество разнообразных искателей приключений; постоянный, вроде этих, на Расколотых равнинах, манил их еще больше.

Каждый из десяти военных лагерей располагался в отдельном кратере и состоял из разнородной смеси духозаклятых зданий, хибар и шатров. Некоторым торговцам, вроде аптекаря, хватало денег на дом из дерева. Живущие в шатрах разбирали их на время бурь и платили кому-нибудь за убежище. Даже внутри кратеров Великие бури ощущались весьма сильно, особенно там, где наружная стена была низкой или осыпалась. Некоторые места — вроде лесного склада — оставались полностью беззащитны.

На улицах было полным-полно народа. Женщины в юбках и блузах — жены, сестры или дочери солдат, торговцев или ремесленников. Рабочие в штанах или робах. Множество воинов в кожаных доспехах, с копьями и щитами. Все — люди Садеаса. Солдаты из одного лагеря не смешивались с другими, и следовало держаться подальше от кратера другого светлорда, если у тебя там не было особых дел.

Расстроенный Каладин покачал головой.

— Что? — спросила Сил, опускаясь ему на плечо.

— Я не ожидал увидеть здесь такой разлад. Я думал, королевская армия будет единой.

— Где люди, там и разлад, — сказала Сил.

— В каком смысле?

— Вы действуете по-разному и думаете по-разному. Никто другой так не поступает — животные действуют одинаково, а все спрены, если можно так выразиться, представляют собой одно и то же существо. Это и есть гармония. Но в вас ее нет… такое ощущение, что вы даже вдвоем не можете ни о чем договориться. Весь мир делает то, для чего предназначен, кроме людей. Может, поэтому вы так часто убиваете друг друга.

— Но не все спрены ветра одинаковые, — заметил Каладин, открывая ящик и запихивая часть бинтов в карман, который пришил изнутри своего кожаного жилета. — Ты этому доказательство.

— Знаю, — тихонько проговорила она. — Может, теперь ты поймешь, отчего это меня так беспокоит.

Каладин не знал, что ответить. В конце концов он дошел до лесного склада. Несколько человек из Четвертого моста лежали в тени с восточной стороны казармы. Интересно бы посмотреть, как делают такие казармы, — духозаклинатели преобразовывали воздух в камень. К сожалению, духозаклятие совершалось по ночам и под строгой охраной, чтобы священный ритуал не видел никто, кроме ревнителей или светлоглазых очень высокого ранга.

Первый послеполуденный колокол прозвучал сразу же, как Каладин достиг барака. Он даже перехватил суровый взгляд Газа за то, что чуть не опоздал на мостовое дежурство. Бо́льшая часть «дежурства» проходила в безделье, ожидая, пока не зазвучат горны. Что ж, Каладин не собирался тратить время зря. Нельзя рисковать, утомляя себя ношением бруса, — не сейчас, когда могла случиться вылазка с мостом, но, возможно, будет шанс размяться или…

Горн запел чистым и четким голосом. Словно тот самый мифический горн, что должен был направлять души храбрецов на небесное поле битвы. Каладин застыл. Как обычно, он ждал второго сигнала, словно какая-то его неразумная часть нуждалась в подтверждении. И сигнал прозвучал, передавая сведения о том месте, где находился закуклившийся ущельный демон.

Солдаты бросились к площадке для построения рядом с лесным складом; кто-то побежал в лагерь за оружием.

— Построиться! — закричал Каладин, рванувшись к мостовикам. — Забери вас буря! Всем встать в строй!

Они не обратили на него внимания. Те, кто был без жилетов, побежали за ними в казарму, в итоге в дверях образовалась куча-мала. Одетые помчались к мосту. Расстроенный Каладин последовал туда же. Там они заняли места заранее предусмотренным образом. У каждого был шанс оказаться в лучшем положении: бежать в первом ряду до ущелья, а перед сближением с врагом перейти назад, где было относительно безопасно.

Существовало строгое чередование, ошибки были недопустимы и карались нещадно. В мостовых командах имелась жестокая система самоуправления: если кто-то пытался мошенничать, остальные вынуждали его во время сближения бежать впереди. Такое, вообще-то, запрещали, но Газ поворачивался к мошенникам слепым глазом. Он также не брал взяток за изменение мест. Возможно, знал, что стабильность — единственная надежда мостовиков — заключалась в чередовании. Жизнь несправедлива, быть мостовиком — несправедливо, но, по крайней мере, если ты бежал в ряду смертников и выжил, в следующий раз побежишь позади.

И только старшина перед штурмом плато всегда уходил назад. Самое выгодное положение в расчете. Хотя ни один мостовик не мог считать себя по-настоящему в безопасности. Каладин был заплесневелой едой на тарелке голодного человека — сразу такое не съешь, но пощады все равно ждать не приходится.

Он занял свое место. Как только все собрались, Каладин приказал поднимать. Он слегка удивился тому, что его послушались, но во время вылазки всегда был кто-то, отдающий команды. Голос менялся, однако сами простые приказы оставались прежними. Поднимай, беги, опускай.

С лесного склада к Расколотым равнинам понесли двадцать мостов. Каладин заметил, как за ними с облегчением следят несколько мостовиков из седьмого расчета. Они были на дежурстве до первых полуденных колоколов и разминулись с этой вылазкой на какие-то секунды.

Мостовики трудились усердно. Не только из-за угрозы побоев — они бежали со всех ног, потому что хотели достичь нужного плато раньше, чем туда прибудут паршенди. Если это удавалось, то не было ни стрел, ни смертей. И потому мостовики только во время вылазок с мостами не проявляли ни медлительности, ни лени. Многие ненавидели свою жизнь, но все равно за нее цеплялись — рьяно, до побелевших костяшек.

Они с грохотом миновали первый из постоянных мостов. Мышцы Каладина протестующе ныли, но он сопротивлялся усталости. После Великой бури, что прошла минувшей ночью, большинство растений еще были открыты, камнепочки выпустили лозы, цветущие бранза тянули из расщелин к небу ветви, похожие на когтистые лапы. Попадались также колючники: игольчатые кустики с каменными ветками, на которые Каладин обратил внимание, когда впервые попал в эти края. В многочисленных трещинах и углублениях на неровной поверхности плато собралась вода.

Газ руководил их продвижением, выкрикивая, в какую сторону поворачивать. На многих ближайших плато стояло по три-четыре моста, в результате чего на Равнинах появлялось множество развилок. Бег сделался механическим. Он выматывал, но был вполне привычным, и бежать впереди, видя дорогу, куда приятнее. Каладин принялся читать обычную мантру, считая шаги, как советовал безымянный мостовик, чьи сандалии он носил до сих пор.

В конце концов они достигли последнего постоянного моста. Пересекли небольшое плато, миновав закопченные остатки моста, который паршенди уничтожили ночью. Как им удалось это сделать во время Великой бури? Ранее, прислушиваясь к разговорам солдат, Каладин понял, что те испытывали к врагам ненависть, гнев, но вместе с тем и уважение. Эти паршенди ничуть не напоминали медлительных, почти немых паршунов, что трудились по всему Рошару. Они были умелыми воинами. Каладин по-прежнему удивлялся такой несообразности. Паршуны — и вдруг воюют? Очень, очень странно.

Четвертый и остальные расчеты опустили свою ношу в самой узкой части расщелины. Его люди рухнули на землю рядом с мостом, отдыхая, пока армия переходила с одного плато на другое. Каладин едва не присоединился к ним — у него колени подгибались от изнеможения.

«Нет, — подумал он. — Нет. Я выстою».

Это было глупо. Другие мостовики едва ли обратили на него внимание. Один, Моаш, даже выругался. Но теперь, когда решение принято, Каладин упрямо за него держался и, сцепив руки за спиной, стоял по-парадному, пока войско переходило через расщелину.

— Эй, мостовик! — крикнул солдат, поджидавший своей очереди. — Захотелось поглядеть на настоящих воинов?

Каладин повернулся к говорившему — им оказался кареглазый крепыш, у которого руки были толще бедер многих стоявших рядом солдат. Командир отделения, судя по узлам на плечах кожаного колета. Каладин когда-то носил такие же.

— Командир, ты хорошо обращаешься с копьем и щитом? — крикнул Каладин в ответ.

Воин нахмурился, но молодой мостовик знал, о чем он думает. Оружие солдата было его жизнью, поэтому о нем заботились, как о собственном ребенке, часто приводя в порядок до того, как поесть или отдохнуть.

Каладин кивнул на мост.

— Это мой мост, — сказал он громко. — Он мое оружие — единственное, которое мне позволили иметь. Береги его.

— А иначе что ты сделаешь? — крикнул другой солдат, и по рядам прокатился смех.

Командир отделения ничего не сказал, но помрачнел.

Слова Каладина были бравадой. На самом деле он ненавидел мост. Но все равно остался стоять.

Через несколько минут по мосту Каладина проехал сам великий князь Садеас. Светлорд Амарам, благородный генерал, всегда выглядел героически и безупречно. Садеас казался сделанным совсем из другого теста — круглолицый, кудрявый, высокомерный. Он ехал словно на параде, одной рукой придерживая вожжи, другой прижимая к боку шлем. Его доспех был красного цвета, а на шлеме болтались легкомысленные ленты. Чудесный древний артефакт терялся из-за избытка бессмысленной показной роскоши.

Каладин позабыл об усталости, его кулаки сжались. Вот перед ним светлоглазый, которого стоит ненавидеть больше всех, — человек до такой степени черствый, что легко отправляет на смерть сотни мостовиков каждый месяц. Человек, который по непонятным причинам запретил давать мостовикам щиты.

Садеас и его личная гвардия вскоре перешли на другую сторону, и Каладин понял, что должен был, видимо, поклониться. Князь не заметил, но если бы заметил, это могло плохо закончиться. Качая головой, Каладин поднял свой мостовой расчет, хотя с Камнем — громилой-рогоедом — пришлось повозиться, поскольку он не хотел вставать. Перейдя расщелину, они подхватили мост и побежали к следующей пропасти.

Все повторилось достаточно много раз, чтобы Каладин потерял счет. Во время каждого перехода через расщелину он отказывался ложиться. Он стоял, заведя руки за спину, и смотрел, как войско перебегает на следующее плато. Все больше солдат замечали его и глумились. Каладин не обращал на них внимания, и к пятому или шестому переходу насмешки прекратились. Увидев Садеаса вновь, молодой мостовик поклонился, хотя от этого у него свело желудок. Он не служил этому человеку, не давал присяги. Но служил тем, кто входил в Четвертый мост, и спасет их. А значит, ему следует избегать наказаний за дерзость.

— Меняемся местами! — крикнул Газ. — Переходим и меняемся местами!

Каладин резко повернулся. После следующей расщелины начнется штурм. Он прищурился, вглядываясь в даль, и едва сумел различить шеренгу темных силуэтов на отдаленном плато. Паршенди уже прибыли и строились. За ними было видно, как вскрывают куколку.

Каладин ощутил разочарование. Они оказались недостаточно быстры. И, невзирая на усталость, Садеас поскорее начнет штурм, чтобы не позволить паршенди добыть светсердце.

Мостовики поднялись, молчаливые и испуганные. Знали, что их ждет. Они пересекли расщелину, вытащили мост и заняли места в обратном порядке. Солдаты построились. Все вели себя тихо, словно готовились нести чей-то гроб к погребальному костру.

Мостовики оставили для Каладина место позади, укрытое и защищенное. Сил приземлилась на мост, глядя на это место. Каладин подошел к нему, ощущая страшную усталость, душевную и физическую. Слишком много сил потратил утром и потом, когда стоял, а не отдыхал. Да что на него нашло? Парень едва держался на ногах.

Он посмотрел на мостовиков. Его люди были покорны, унылы, испуганы. Если откажутся бежать, их казнят. Если побегут, то попадут под волны стрел. Они не смотрели на далекую шеренгу лучников-паршенди. Они смотрели себе под ноги.

«Это твои люди, — сказал Каладин самому себе. — Ты должен их вести, даже если они этого не знают. И куда ты их поведешь, если будешь в заднем ряду?»

Он вышел из строя и обогнул мост; двое — Дрехи и Тефт — изумленно уставились на него, когда он прошел мимо. Точку смерти — середину первого ряда — занимал Камень, здоровенный смуглокожий рогоед. Каладин похлопал его по плечу:

— Камень, иди на мое место.

Мостовик вытаращил глаза:

— Но…

— Назад, быстро.

Камень нахмурился. Еще никто не пытался получить место впереди.

— Низинник, воздух ударить тебе в голову, — сказал он с сильным акцентом. — Хочешь смерти? Так почему не прыгнуть в пропасть? Так проще.

— Я старшина. Бежать впереди — моя привилегия. Иди.

Камень пожал плечами, но сделал, как велели. Никто не сказал ни слова. Если кто-то захотел, чтобы его убили, его дело.

Каладин окинул мостовиков взглядом:

— Чем больше времени у нас уйдет на то, чтобы опустить мост, тем больше стрел они смогут в нас выпустить. Будьте крепкими, решительными и быстрыми. Поднять мост!

Мостовики повиновались; внутренние ряды передвинулись под мост и расположились там по пять человек в ширину. Каладин стоял в первом ряду, слева от него был высокий и плотный мостовик по имени Лейтен, а справа — худощавый парень Мурк. Адис и Корл — по краям. Пятеро в ряд. Авангард смерти.

Когда все расчеты подняли свои мосты, Газ приказал:

— На приступ!

Они побежали — рванулись вдоль строя солдат, державших копья и щиты. Некоторые глядели с любопытством, возможно удивленные тем, как несчастные мостовики с такой быстротой бегут навстречу смерти. Другие отворачивались — не исключено, пристыженные тем, скольких жизней будет стоить их переход через эту расщелину.

Каладин смотрел только вперед, стараясь не прислушиваться к внутреннему голосу, который недоверчиво орал, что этот поступок неимоверно глуп. Он со всех ног несся к последней пропасти, сосредоточившись на строе паршенди. На солдатах с черно-красной кожей, сжимавших луки.

Сил летела рядом с головой Каладина уже не в облике человека, а в виде струящейся ленты света.

Луки поднялись. Каладин оказался в точке смерти во время неудачного штурма впервые с того дня, как попал в мостовой расчет. На это место всегда ставили новичков. Если те погибали, можно было не заботиться об их обучении.

Лучники-паршенди натянули тетивы, целясь в пять или шесть мостовых расчетов. Четвертый мост был явно в их поле зрения.

Выстрел.

— Тьен! — заорал Каладин, почти обезумев от усталости и крушения надежд. Он прокричал имя вслух — сам не понимая почему, — в то время как навстречу летела волна стрел, и внезапно ощутил неожиданный и необъяснимый прилив сил.

Стрелы достигли цели.

Мурк упал без звука, в него угодили четыре или пять стрел, и его кровь брызнула на камни. Лейтен также упал, а с ним и Адис, и Корл. Дротики с треском ломались о землю у ног Каладина, и не меньше полудюжины вонзились в дерево вокруг его головы и рук.

Каладин не знал, попали в него или нет. Парень слишком переполнился силой и смятением и продолжал бежать. По какой-то причине несколько лучников-паршенди впереди опустили свои луки. Он видел их мраморную кожу, странные красноватые или оранжевые шлемы и простую коричневую одежду. Враги выглядели смущенными.

Какова бы ни была причина, она подарила Четвертому мосту несколько драгоценных мгновений. К тому времени, когда паршенди опять подняли луки, расчет Каладина уже достиг расщелины. Его люди догнали другие мостовые расчеты — их осталось лишь пятнадцать. Пять не добежали. Мосты один за другим ложились поперек пропасти.

Под возобновившимся ливнем стрел Каладин крикнул мостовикам опускать. Одна стрела полоснула его по ребрам и задела кость. Молодой мостовик почувствовал удар, но не боль. Он пробирался вдоль боковой части моста, помогая толкать. Четвертый расчет с грохотом перекинул мост, пока ответная волна стрел алети отвлекала вражеских лучников.

Отряд верховых ринулся в атаку. Про мостовиков быстро забыли. Каладин упал на колени рядом с мостом, а его товарищи ковыляли прочь, окровавленные и раненые, — они отыграли свои роли в битве.

Прижав ладонь к боку, Каладин почувствовал кровь.

«Прямое рассечение, длиной всего лишь в дюйм, недостаточно широкое, чтобы представлять опасность».

Голос его отца.

Каладин тяжело дышал. Нужно было спрятаться. Над головой проносились стрелы, которые выпускали лучники-алети.

«Одни люди забирают жизни. Другие — спасают жизни».

Это еще не все. Каладин вынудил себя встать и, шатаясь, побрел туда, где кто-то лежал возле моста. Это был Хоббер; стрела попала ему в ногу. Он стонал, сжимая бедро.

Каладин схватил его под мышки и поволок прочь от моста. Раненый почти потерял сознание от боли и лишь невнятно ругался, пока парень затаскивал его в расселину за небольшим выступом в скале, где спрятались Камень и несколько других мостовиков.

Бросив там Хоббера — стрела не задела ни одну большую артерию, и некоторое время с ним все должно было быть хорошо, — Каладин повернулся и попытался ринуться обратно на поле боя. Но поскользнулся, споткнувшись от усталости, и рухнул на землю с тяжелым стоном.

«Кто-то забирает жизни. Кто-то спасает жизни».

Он заставил себя подняться на ноги, истекая потом, и пробраться назад к мосту, а в его ушах в это время звучал голос отца. Следующий найденный мостовик — человек по имени Курм — был мертв. Каладин оставил его тело.

У Гадоля оказалась глубокая рана в боку, стрела прошла насквозь. Его лицо покрывала кровь из пореза на виске, и он сумел немного отползти от моста. Он озирался обезумевшими черными глазами, вокруг него колыхались оранжевые спрены боли. Каладин схватил его под мышки и утащил прочь незадолго до того, как по тому же месту с грохотом промчалась кавалерия.

Каладин оттащил Гадоля к расселине, по пути заметив еще двоих мертвецов. Он быстро подсчитал. Выходило двадцать девять мостовиков, включая трупы. Пятерых не хватало. Каладин, спотыкаясь, заковылял обратно на поле боя.

Солдаты собрались плотной группой у задней части моста, лучники во флангах стреляли по рядам паршенди, а тяжелая кавалерия — во главе с самим великим князем Садеасом, почти неуязвимым в своей осколочной броне, — пыталась отбросить врага назад.

Каладин заколебался — у него кружилась голова; от множества людей, что бежали, кричали, стреляли и бросали копья, он чувствовал себя сбитым с толку. В этой кутерьме затерялись пять мостовиков — они, скорее всего, мертвы…

На краю пропасти скорчился человек, над чьей головой в обе стороны летели стрелы. Даббид, один из мостовиков. Он сжался в комок, и его рука была согнута под неправильным углом.

Каладин бросился на землю и пополз к нему под ливнем стрел, надеясь, что паршенди не обратят внимания на пару невооруженных мостовиков. Даббид и не заметил, когда юноша приблизился. Он был в шоке — что-то беззвучно бормотал и потрясенно озирался. Каладин неуклюже его схватил, но встать в полный рост не решился.

Он полз на четвереньках, одной рукой волоча за собой Даббида прочь от расщелины. Каладин все время поскальзывался на крови, падал, обдирал руки о камни, ударялся о них лицом. Но не сдался и все-таки вытащил парня из-под ливня стрел. Наконец они оказались достаточно далеко, чтобы Каладин смог рискнуть и встать. Попытался поднять Даббида, но понял, что слишком ослабел. Попытался еще раз — и, поскользнувшись, в изнеможении рухнул на камни.

А потом лежал, еле дыша, и боль в боку наконец-то его настигла.

«Как я устал…»

Он поднялся, дрожа, и опять попытался схватить Даббида. Сил не было даже тащить того волоком, и от досады у Каладина на глазах выступили слезы.

— Низинник, воздух тебе в голову, — проворчал кто-то.

Каладин повернулся и увидел Камня. Здоровенный рогоед схватил Даббида под мышки и потащил.

— Без ума! — прорычал он, а потом легко поднял раненого и понес к расселине.

Каладин последовал за ним. Там он упал без сил, привалившись спиной к стене. Перепуганные, но выжившие мостовики сгрудились вокруг него. Камень положил Даббида на землю.

— Еще четыре, — выдавил Каладин, еле дыша. — Мы должны их найти…

— Мурк и Лейтен, — сказал Тефт. Пожилой мостовик был почти в самом конце на этот раз и не пострадал. — И Адис, и Корл. Они бежали в первом ряду.

«Точно, — подумал измученный Каладин. — Как я мог забыть…»

— Мурк мертв. Остальные могут быть живы. — Он попытался встать.

— Идиот, — буркнул Камень. — Тут сиди. Все хорошо. Я сделать сам. — Он помедлил. — Стало быть, я тоже идиот.

Нахмурившись, рогоед вернулся на поле боя. Тефт поколебался, но бросился вдогонку.

Каладин глубоко дышал, держась за бок. Парень не мог понять, какая боль сильнее — от пореза или от удара стрелы о кость.

«Спасать жизни…»

Он подполз к троим раненым. Хоббер со стрелой в ноге мог подождать, а у Даббида просто сломана рука. Гадоль выглядел хуже всех с дырой в боку. Каладин посмотрел на рану. У него не было ни операционного стола, ни обычного антисептика. И что же ему делать?

Он отбросил отчаяние и сказал, обращаясь к мостовикам:

— Кто-нибудь, найдите мне нож. Заберите с тела павшего солдата. Остальные разведите костер!

Мостовики посмотрели друг на друга.

— Данни, отправляйся за ножом, — сказал Каладин, прижимая руку к ране Гадоля, пытаясь остановить кровь. — Нарм, ты можешь развести огонь?

— Чем? — спросил мостовик.

Каладин стянул жилет и рубаху и вручил последнюю Нарму:

— Это используй вместо трута и набери упавших стрел вместо дров. У кого-нибудь есть огниво?

Огниво, к счастью, нашлось у Моаша. Все самое ценное забирали с собой во время вылазки с мостом, потому что многие не гнушались воровать у товарищей по несчастью.

— Шевелитесь! — выкрикнул Каладин. — Кто-нибудь, вскройте камнепочку и достаньте из нее пузырь с водой!

Мостовики застыли на несколько секунд. Потом, к счастью, подчинились. Возможно, были слишком ошеломлены, чтобы возражать. Парень разорвал рубаху Гадоля, открыв рану. Она оказалась плохая, очень плохая. Если задет кишечник или другие органы…

Каладин велел одному из мостовиков прижать повязку ко лбу Гадоля, чтобы остановить малое кровотечение — важна любая мелочь, — и быстро осмотрел раненый бок, как учил отец. Вскоре вернулся Данни с ножом. Но у Нарма не ладилось с огнем. Он ругался, снова и снова ударяя кремнем по кресалу.

У Гадоля начались конвульсии. Каладин прижал повязку к ране, чувствуя себя беспомощным. Нельзя наложить жгут на такую рану.

Гадоль сплюнул кровью, закашлялся и прошипел, бешено вращая глазами:

— Землю разрушают они! Желают ее, но во гневе своем уничтожат. Как завистливый муж, что сжигает богатства, лишь бы не достались врагам! Они идут!

Потом судорожно вздохнул и замер, уставившись мертвыми глазами в небо; по его щеке потекла струйка кровавой слюны. Его последние пугающие слова будто повисли в воздухе. Неподалеку сражались и кричали солдаты, но мостовики хранили молчание.

Каладин отпрянул, оглушенный болью потери. Его отец всегда говорил, что со временем чувствительность притупится.

В этом Лирин ошибся.

Он так устал. Камень и Тефт спешили обратно к расселине, неся кого-то третьего.

«Не принесли бы они труп, — сказал себе Каладин. — Думай о тех, кому можно помочь».

— Поддерживай огонь! — крикнул он, ткнув пальцем в Нарма. — Не дай ему погаснуть! Кто-нибудь, нагрейте нож в пламени.

Нарм подпрыгнул, словно только заметил, что у него все-таки получилось разжечь маленький огонек. Каладин отвернулся от мертвого Гадоля и освободил место для Камня и Тефта. Они положили на землю покрытого кровью Лейтена. Тот едва дышал, в нем торчали две стрелы — одна из плеча, другая из предплечья второй руки. Третья задела живот, и от движения порез расширился. Похоже, на ногу ему наступила лошадь: в глубокой ране виднелась сломанная кость.

— Остальные трое мертвы, — сообщил Тефт. — И этот, считай, мертв. Мы почти ничего не можем сделать. Но ты сказал принести его, так что…

Каладин тотчас же опустился на колени, действуя аккуратно и со знанием дела. Он приложил бинт к боку Лейтена, прижал коленом, потом быстро наложил жгут на ногу, приказав одному из мостовиков поднять ее повыше и держать крепко.

— Дайте нож! — заорал молодой мостовик, спешно накладывая жгут на руку. Сначала надо остановить кровь; о том, как спасти конечность, он подумает после.

Юный Данни кинулся к нему с горячим ножом. Каладин поднял бинт и быстро прижег рану. Лейтен был без сознания и дышал все реже.

— Ты не умрешь, — пробормотал Каладин. — Ты не умрешь!

Парень работал не задумываясь: руки сами знали, что делать. На мгновение он как будто вернулся в хирургическую комнату отца и услышал его вдумчивые инструкции. Вырезал стрелу из предплечья Лейтена, но не тронул ту, что застряла в плече, и велел снова нагреть нож.

Пит наконец-то вернулся с водяным пузырем. Каладин схватил его и использовал воду, чтобы промыть рану на ноге — самую нехорошую, поскольку ее причиной стало сдавление. Когда ему вернули нож, Каладин вытащил стрелу из плеча и прижег рану как смог, после чего наложил повязку, используя быстро иссякающий запас бинтов.

Он соорудил лубки из двух стрел — больше ничего не нашлось. Скривившись, прижег и эту рану. Ему претило оставлять так много шрамов, но нельзя допустить дальнейшей потери крови. Требовался антисептик. Как скоро он сможет достать ту слизь?

— Не смей умирать! — сказал Каладин, едва замечая, что говорит вслух. Он быстро перевязал рану на ноге, потом использовал иглу и нить, чтобы зашить рану на предплечье. Перевязал и ее, затем ослабил жгут.

Наконец он подался назад, глядя на раненого и чувствуя полное изнеможение. Лейтен еще дышал. Надолго ли его хватит? Шансов почти нет.

Мостовики стояли или сидели вокруг Каладина, и от них исходило странное благоговение. Тот же устало передвинулся к Хобберу и осмотрел рану на его ноге. Прижигания не требовалось. Каладин ее промыл, вытащил несколько щепок и зашил. Вокруг раненого было полным-полно спренов боли, похожих на оранжевые ручки, тянущиеся из земли.

Каладин отрезал самую чистую часть бинта, которым он перевязывал Гадоля, и обмотал ногу Хоббера. Отвратительно, что бинт грязный, но другого нет. Потом он вправил Даббиду руку и соорудил лубки из стрел, которые принесли другие мостовики, связав их рубахой самого Даббида. После откинулся на камень и вздохнул тяжело и устало.

Позади раздавался звон металла и крики солдат. Он безумно устал. Даже глаза не мог закрыть от усталости. Хотелось просто сидеть и пялиться в землю целую вечность.

Рядом присел Тефт. Седой мостовик держал водяной пузырь, в котором еще оставалось немного жидкости:

— Пей, парень. Тебе это нужно.

— Надо промыть раны остальных, — отрешенно проговорил Каладин. — У них ссадины… я видел несколько порезов… и они должны…

— Пей, — настойчиво повторил Тефт надтреснутым голосом.

Каладин поколебался, потом выпил воду. Она была очень горькой, как и растение, из которого выдрали водяной пузырь.

— Где ты выучился так лечить? — спросил Тефт.

Несколько ближайших мостовиков навострили уши в ожидании ответа.

— Я не всегда был рабом, — прошептал Каладин.

— То, что твоя сделать, ничего не изменить. — Громила-рогоед приблизился и присел на корточки. — Газ заставить бросить раненых, которые не идти сами. Приказ сверху.

— Я разберусь с Газом. — Каладин опустил голову на камень. — Положите нож на то тело, с которого его взяли. Не хочу, чтобы нас обвинили в воровстве. Потом, когда надо будет уходить, мне нужно, чтобы два человека позаботились о Лейтене и еще два — о Хоббере. Привяжем их к мосту и понесем. У расщелин придется пошевеливаться и отвязать их до того, как войско начнет переход, а после — снова привязать. Также кто-то должен вести Даббида, если он еще не оправился от шока.

— Газ быть недоволен, — сказал Камень.

Каладин закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Битва шла долго. К вечеру паршенди наконец-то отступили, перепрыгнув через расщелины на своих неестественно сильных ногах. Солдаты-алети разразились победными криками. Каладин вынудил себя встать и отправился на поиски Газа. Победителям еще предстояло разбить куколку — она была все равно что каменная, — а ему нужно договориться с мостовым сержантом.

Газ обнаружился довольно далеко от линии фронта. Он вытаращил на Каладина свой единственный глаз:

— И сколько на тебе собственной крови?

Каладин окинул себя взглядом, впервые сообразив, что покрыт темной запекшейся кровью, бо́льшая часть которой принадлежала тем, над кем ему пришлось потрудиться. Он оставил вопрос без ответа.

— Мы заберем раненых с собой.

Газ покачал головой:

— Если не могут идти сами, останутся здесь. Приказ сверху. Не мое решение.

— Мы их заберем, — сказал Каладин, не повышая голоса.

— Светлорд Ламарил этого не позволит.

Ламарил был непосредственным начальником Газа.

— Ты пошлешь Четвертый мост последним вместе с ранеными солдатами. Ламарил не станет их ждать; он отправится в числе первых, с главным подразделением, потому что не захочет пропустить пир, который Садеас устроит в честь победы.

Газ открыл рот, но Каладин не позволил ему возразить:

— Мои люди будут действовать быстро и толково. Мы никого не замедлим. — Он вытащил из кармана последнюю сферу и протянул сержанту. — Ты ничего не скажешь.

Газ взял сферу и фыркнул:

— Одна светмарка? Думаешь, этого хватит, чтобы я так сильно рисковал?

— Если не рискнешь, — спокойным голосом сказал Каладин, — я тебя убью, и пусть меня казнят.

Газ удивленно моргнул:

— Ты не посмеешь…

Каладин шагнул вперед. Должно быть, он выглядел ужасно, весь покрытый кровью. Газ побледнел. Потом выругался, сжимая потемневшую сферу:

— Ко всему прочему она тусклая.

Каладин нахмурился. Он был уверен, что перед вылазкой сфера еще сияла.

— Сам виноват. Ты мне ее дал.

— Те сферы только зарядили прошлой ночью, — сказал Газ. — Они прямо из сокровищницы светлорда Садеаса. Что ты с ними сотворил?

Каладин слишком устал, чтобы думать. А когда повернулся и пошел обратно к мостовикам, на его плечо опустилась Сил.

— Кто они тебе? — крикнул ему вслед Газ. — Какое тебе до них дело?

— Они мои люди.

Газ промолчал.

— Я ему не верю. — Сил бросила взгляд через плечо. — Он может просто сообщить, что ты ему угрожал, и послать людей, которые тебя арестуют.

— Не исключено. Наверное, остается лишь надеяться, что он захочет получить от меня новые взятки.

Каладин шел вперед, слушая крики победителей и стоны раненых. Плато усеивали трупы, и больше всего их было у края пропасти, где из-за мостов развернулась самая яростная битва. Паршенди, как обычно, бросили своих мертвых. Даже в случае победы они оставляли трупы. Люди посылали обратно мостовые расчеты и солдат, чтобы сжечь мертвецов и направить их души в загробный мир, где лучшим из лучших предстояло сражаться в армии Вестников.

— Сферы, — сказала Сил, все еще глядя на Газа. — Кажется, это не такой уж сильный довод.

— Возможно. А быть может, и нет. Я видел, как он на них смотрит. Ему нужны деньги, которые я даю. Не исключено, они нужны ему так сильно, что Газ все сделает как надо. — Каладин покачал головой. — То, что ты сказала раньше, правда: люди во многом ненадежны. Но если на что-то и можно рассчитывать, то лишь на человеческую жадность.

Это была горькая мысль. Но и день выдался горьким. Яркое начало, полное надежд, и кроваво-красный закат.

В общем, как всегда.

Карта военных лагерей алети, выполненная Вандонас, которая побывала там однажды и нарисовала, по всей видимости, идеализированную картину.

— Да, перерезано, — сказал грузный кожевенник, разглядывая ремни, которые ему вручил Адолин. — Йис, согласен?

Другой кожевенник кивнул. Йис — ириали, желтоглазый и золотоволосый. Волосы у него были не русые, а именно золотые, с металлическим отблеском. Он коротко стригся и носил шапку. Явно не хотел привлекать внимание. Многие считали, что локоны ириали приносят удачу.

Его напарник Аваран был темноглазым алети и носил фартук поверх жилета. Если эти двое работали согласно обычным правилам, то один занимался крупными и более грубыми изделиями — например, седлами, — в то время как другой сосредотачивался на деталях. Поодаль усердно резали и сшивали куски свиной кожи подмастерья.

— Разрезано, — подтвердил Йис, взяв ремень у Аварана. — Я того же мнения.

— Чтоб мне провалиться в Преисподнюю, — пробормотал Адолин. — Выходит, Элокар был прав?!

— Адолин, — раздался позади женский голос, — ты сказал, мы отправимся на прогулку.

— Мы на прогулке. — Он с улыбкой развернулся.

Йанала, в узком, безупречно стильном желтом платье с рядами пуговиц по бокам и жестким воротничком вокруг шеи, украшенным кроваво-красной вышивкой, скрестила руки на груди.

— Я предполагала, что прогулка — это когда в основном гуляют.

— Хм. Да. Очень скоро мы так и поступим. Все будет великолепно. Будем прогуливаться, прохаживаться, совершим… э-э-э…

— Променад? — подсказал Йис-кожевенник.

— Разве это не напиток? — удивился Адолин.

— Э-э-э, нет, светлорд. Почти уверен, это то же самое, что и прогулка.

— Ну хорошо, мы этим обязательно займемся. Променадом. Обожаю хороший променад. — Адолин потер подбородок и забрал подпругу. — Насколько вы оба уверены по поводу этого ремня?

— Светлорд, да тут и вопросов быть не может, — сказал Аваран. — Он не просто так порвался. Вам следует быть внимательнее.

— Внимательнее?

— Да, — сказал Аваран. — Убедитесь, что никакие свободные пряжки не царапают кожу, не врезаются в нее. Это, похоже, часть седла. Иногда подпругу оставляют свободно висеть, когда снимают седло на ночь, и она может за что-то зацепиться. Думаю, это «что-то» ее и надрезало.

— А-а, — протянул Адолин. — Что-то, а не кто-то?

— Ну, может быть, и так, — сказал Аваран. — Но зачем кому-то резать эту подпругу?

«И действительно, зачем?» — подумал юноша.

Он попрощался с кожевенниками, сунул ремень в карман и подставил Йанале локоть. Она взялась за него свободной рукой, явно обрадованная тем, что они наконец-то покидают мастерскую. Там не очень-то хорошо пахло, хотя запах и не такой ужасный, как в дубильне. Адолин видел, как она несколько раз тянулась к носовому платку, словно хотела прижать его к носу.

Они вышли в полуденную жару. Тибон и Маркс — два светлоглазых воина Кобальтовой гвардии — ждали снаружи вместе со служанкой Йаналы, Фалкси, молодой темноглазой азиркой. Все трое последовали за Адолином и Йаналой, когда те вышли на лагерную улицу. При этом Фалкси с акцентом бормотала себе под нос, что ее госпоже, вообще-то, нужен достойный паланкин.

Йаналу, похоже, это не беспокоило. Она глубоко вдыхала чистый воздух и крепко держала Адолина за руку. Девушка была достаточно красива, но любила много говорить о себе. Обычно ему нравились говорливые женщины, но на этот раз вникнуть в придворные сплетни в пересказе Йаналы было слишком трудно.

Ремень все-таки перерезан, но оба кожевенника предположили, что это произошло случайно. Значит, они и раньше такое видели. Кожу рассекла болтающаяся пряжка или что-то в этом духе.

Вот только из-за этого король упал с лошади во время битвы. Могло ли такое оказаться стечением обстоятельств?

— …ну так что, Адолин? — спросила Йанала.

— Несомненно, — ответил он, слушая краем уха.

— Так ты с ним поговоришь?

— Хм?

— Со своим отцом. Ты попросишь его, чтобы он разрешил вашим людям хоть изредка надевать что-то другое, кроме этих старомодных мундиров?

— Вообще-то, он достаточно тверд в своем мнении, — сказал Адолин. — Кроме того, не такие уж они старомодные.

Йанала вперила в него взгляд.

— Ну ладно, — уступил он. — Слегка однообразные.

Как и все другие светлоглазые офицеры высокого ранга в армии Далинара, Адолин носил простой длинный мундир темно-синего цвета без вышивки и узкие брюки, в то время как в моде были жилетки, детали из шелка и шарфы. На груди и на спине мундира красовалась эмблема в виде отцовской глифпары Холин, а спереди он застегивался на два ряда серебряных пуговиц. Просто, заметно — и до ужаса банально.

— Люди любят твоего отца, но его требования и впрямь начинают надоедать.

— Знаю. Поверь мне. Но не думаю, что смогу заставить его передумать.

Как ей объяснить? Несмотря на шесть лет на войне, Далинар не изменил своего решения следовать Заповедям. Даже наоборот, его преданность им становилась все сильней.

По крайней мере, Адолин теперь понимал, в чем дело. Такова была последняя просьба любимого брата Далинара: следуй Заповедям. Хоть эта просьба и прозвучала лишь однажды и по конкретному поводу, отец Адолина, как всем было известно, часто ударялся в крайности.

Адолин хотел бы, чтобы он не предъявлял ко всем остальным эти требования. По отдельности Заповеди доставляли незначительные неудобства — всегда быть в мундире на людях, не напиваться, не участвовать в дуэлях. В совокупности, однако, они превращались в тяжкий груз.

Не успел он ответить Йанале, как в лагере затрубили в рога. Адолин встрепенулся и резко повернулся к востоку, в сторону Расколотых равнин. Он посчитал, сколько раз просигналили рога. На плато 1-47 заметили куколку. Это было в пределах их досягаемости!

Он затаил дыхание в ожидании третьей последовательности сигналов, которая призвала бы войска Далинара к битве. Такое могло случиться только по приказу отца.

В глубине души он знал, что сигналов не будет. Один — сорок семь достаточно близко к военному лагерю Садеаса, чтобы великий князь тоже ринулся в бой.

«Отец, ну давай же, — подумал Адолин. — Мы можем его обогнать!»

Сигналы не прозвучали.

Адолин посмотрел на Йаналу. Она избрала своим Призванием музыку и уделяла войне мало внимания, хотя ее отец был одним из офицеров в кавалерии Далинара. Судя по выражению лица, даже она понимала, что означает отсутствие третьего сигнала.

Далинар Холин снова решил не участвовать в битве.

— Пойдем. — Адолин повернулся в другую сторону и почти насильно увлек Йаналу за собой. — Я хочу кое-что еще проверить.

Далинар моргнул. Набитая битком и плохо освещенная казарма исчезла. Теперь он стоял в темноте. Сильно пахло высушенным зерном. Протянув левую руку, он нащупал деревянную стену. Должно быть, какой-то амбар.

Прохладная ночь была тихой и ясной, ни намека на бурю. Далинар осторожно ощупал бок. Ни меча, ни мундира. На нем подпоясанная домотканая туника и пара сандалий. Такую одежду он видел на древних статуях.

«Буря и ветер, куда меня занесло на этот раз?»

Каждое видение было особенным. Это двенадцатое из тех, что выпали на долю Далинара. «Всего лишь двенадцатое?» Казалось, их было намного больше, но приступы начались всего-то несколько месяцев назад.

Что-то шевельнулось в темноте. Далинар дернулся от неожиданности, когда к нему прижалось нечто живое. Он уже изготовился нанести удар, но замер, услышав всхлипывания. Осторожно опустил руку и нащупал чью-то спину. Узкую и маленькую… детскую. Девочка тряслась от страха.

— Отец. — Ее голос дрожал. — Отец, что происходит?

Как обычно, он перевоплотился в кого-то из этого места и времени. Девочка прижималась к нему и явно была в ужасе. Слишком темно, чтобы увидеть спренов страха, но Далинар подозревал, что те выбираются из земли.

Далинар положил руку ей на спину:

— Тсс. Все будет хорошо.

Ему показалось, что так будет лучше.

— Мама…

— С ней все будет в порядке.

Девочка крепче прижалась к нему во тьме. Он не шевелился.

Что-то не так. Хлипкое строение скрипело на ветру. Доска под ладонью Далинара оказалась не закреплена, и он с трудом сдерживался, чтобы не сдвинуть ее и не выглянуть наружу. Но перепуганный ребенок… В воздухе ощущался какой-то странный гнилостный запах.

За дальней стеной амбара послышался скрежет — тихий, словно ногтем провели по деревянной столешнице.

Девочка всхлипнула, и скрежет затих. Далинар затаил дыхание, его сердце яростно заколотилось. Он инстинктивно отвел руку, чтобы призвать осколочный клинок, но ничего не произошло. Во время видений оружие никогда не появлялось.

Дальняя стена взорвалась.

Щепки полетели во тьму, и в амбар ворвалось что-то большое. Освещаемая лишь лунным и звездным светом черная тварь была больше, чем рубигончая. Детали рассмотреть невозможно, но что-то в ней казалось неправильным, неестественным.

Девочка закричала. Далинар выругался, схватил ее одной рукой и бросился в сторону, когда черная тварь ринулась на них. Она почти достала ребенка, но Далинар успел дернуть девочку к себе. От ужаса у нее перехватило дыхание, крик оборвался.

Далинар толкнул девочку себе за спину. Отходя назад, он задел груду мешков с зерном. В амбаре вновь воцарилась тишина. Снаружи в небе светила фиолетовая Салас, но маленькая луна была недостаточно яркой, чтобы осветить внутреннюю часть амбара, и тварь переместилась в затененный угол. Он ее почти не видел.

Она и сама казалась тенью. Далинар напрягся, сжал кулаки. Послышался тихий свистящий шелест — зловещий, отдаленно напоминающий ритмичный шепот.

«Дышит? — подумал Далинар. — Нет. Вынюхивает нас».

Существо рванулось вперед. Далинар выбросил руку в сторону и, схватив один из мешков с зерном, заслонился им. Чудовище с разбегу впилось зубами в мешок, и Далинар дернул, разорвав жесткую ткань. Взметнулось душистое облако сухих лависовых зерен. Шагнув в сторону, он пнул тварь так сильно, как только мог.

Бок существа был мягким, словно Далинар ударил бурдюк с водой. От удара тварь упала и зашипела. Далинар подбросил мешок, и воздух снова наполнился сухим лависом и пылью.

Чудовище вскочило и развернулось; его гладкая кожа блестела в лунном свете. Оно как будто растерялось. Тварь явно охотилась по запаху, и пыль в воздухе сбивала ее с толку. Далинар схватил девочку, закинул на плечо и ринулся мимо застывшего существа прямиком к дыре, которую то пробило в стене.

Он выбежал в фиолетовый лунный свет и понял, что находится в небольшом лейте — широкой расщелине в скале, достаточно крутой, чтобы в ней не задерживалась вода, и с высоким скалистым выступом, о который разбивались Великие бури. В этом случае восточное скальное образование имело форму огромной волны, что позволяло укрыть в лейте небольшую деревню.

Тут и там по всей низине вспыхивали огоньки. Значит, в поселении несколько десятков домов. Он находился на отшибе. Справа от Далинара был загон для свиней, далеко слева виднелись другие строения, а чуть выше, приютившись у каменного склона, стоял средних размеров фермерский дом. Он был построен устаревшим способом — из кремовых кирпичей.

Принять решение было нетрудно. Существо двигалось быстро, как хищник. Далинару от него не скрыться, так что оставалось лишь броситься к фермерскому дому. Позади из амбара с треском выскочило чудовище, пробив еще одну дыру в стене. Далинар добежал до дома, но дверь оказалась заперта. Громко выругавшись, он принялся колотить в нее.

Когти скрежетали по камню — тварь мчалась к ним. Далинар попытался выбить дверь плечом, но та как раз открылась.

Он ввалился в дом, уронил девочку на пол и сам едва не упал. Там стояла женщина средних лет. В фиолетовом лунном свете Далинар заметил ее густые курчавые волосы и широко распахнутые от ужаса глаза. Она захлопнула дверь у него за спиной и заперла на засов.

— Хвала Вестникам! — воскликнула хозяйка, подхватывая девочку с пола. — Хеб, ты ее нашел, будь благословен!

Далинар украдкой приблизился к незастекленному окну и выглянул наружу. Ставень, похоже, был сломан, и закрыть окно не представлялось возможным.

Не увидев твари, он бросил взгляд через плечо. Пол в этом одноэтажном доме был из простого камня. У одной из стен был погасший очаг, над которым висел грубо сработанный железный горшок. Все выглядело таким примитивным. Какой это год?

«Просто видение, — подумал он. — Просто сон наяву».

Почему же тогда все кажется таким реальным?

Он снова выглянул в окно. Снаружи было тихо. В правой части двора виднелись две грядки камнепочек — курнип или какой-то другой овощ. Лунный свет отражался от гладкой земли. Где же тварь? Может, она…

Что-то гладкокожее и черное обрушилось на окно. Оно разбило раму, и Далинар выругался, когда тварь приземлилась на него. Что-то острое полоснуло его по лицу, рассекло щеку, и по коже потекла кровь.

Девочка снова закричала.

— Свет! — заорал Далинар. — Мне нужен свет!

Он всадил кулак в слишком мягкую голову твари, а другой рукой оттолкнул от себя когтистую лапу. Щеку жгло от боли, и что-то царапало его бок, рвало тунику и резало кожу.

Далинар поднатужился и сбросил с себя тварь. Та с грохотом врезалась в стену, а он вскочил, тяжело дыша. Пока чудовище вставало, Далинар метался по темной комнате; в нем просыпались старые инстинкты, и боль испарилась, когда он ощутил Азарт. Ему нужно было оружие! Табуретка или ножка от стола. Комната была такая…

Замерцал свет: женщина достала зажженную глиняную лампу. Примитивная штуковина использовала масло, а не буресвет, но ее хватило, чтобы осветить искаженное от ужаса лицо женщины и девочку, что цеплялась за ее мешковатое платье. В комнате стоял низкий стол и пара табуреток, но взгляд Далинара привлек маленький очаг.

Там, мерцая, словно Клинок Чести из древних сказаний, стояла обычная железная кочерга. Она была прислонена к каменному очагу, и ее кончик побелел от пепла. Далинар рванулся вперед, схватил ее и крутанул, чтобы почувствовать баланс. Он обучался классической стойке ветра, но избрал вместо нее стойку дыма, поскольку та больше подходила для столь несовершенного оружия. Одна нога вперед, другая назад, меч — или, как в его случае, кочерга — поднят и направлен острием в сердце противника.

Лишь годы обучения позволили ему удержать стойку, когда он увидел, с чем сражается. Гладкая кожа существа, черная, как полночь, отражала свет, точно лужа смолы. Голова сидела на гибкой, бескостной шее; видимых глаз не было, зато черные зубы, похожие на ножи, имелись в изобилии. Шесть тонких лап подгибались, — похоже, они были слишком слабыми, чтобы выдержать вес текучего чернильного тела.

«Это не видение, — подумал Далинар. — Это ночной кошмар».

Тварь вскинула голову, клацнула зубами и издала шипение. Пробовала воздух.

— Баттар, мудрый и милосердный… — выдохнула женщина, заслоняя собой ребенка. Трясущимися руками она подняла лампу, словно та была оружием.

Снаружи что-то заскрипело, и через подоконник разбитого окна перебралась еще одна многолапая тварь. Оказавшись в комнате, она присоединилась к сородичу, который опасливо припал к полу, втягивая запах Далинара. Существо было настороже, как будто чуяло, что перед ним вооруженный — или, по меньшей мере, решительный — противник.

Далинар обозвал себя дураком и прижал одну руку к ране на боку, останавливая кровотечение. Разум подсказывал, что он по-прежнему находится в казарме с Ренарином. Все это происходило в его воображении, и не было никакой нужды сражаться.

Но каждый инстинкт, каждая крупица чести, что была в нем, вынуждали его медленно двигаться в сторону, так чтобы оказаться между женщиной и чудовищами. Видение, воспоминание или галлюцинация — он просто не мог остаться в стороне.

— Хеб, — взволнованно проговорила женщина. Кем он был для нее? Мужем? Батраком? — Не делай глупостей! Ты не знаешь, как…

Чудовища атаковали. Далинар бросился вперед — основой стойки дыма было постоянное движение — и пронесся между тварями, сделав выпад кочергой. Он ударил ту, что была слева, и глубоко рассек ее слишком гладкую кожу.

Из раны потек дым.

Развернувшись позади тварей, Далинар снова ударил, целясь в лапы того чудовища, что не было ранено, чтобы свалить его. Завершая маневр, он обрушил кочергу на морду раненой твари, которая попыталась его цапнуть.

Его поглотил старый добрый Азарт, вкус к битве. Он не разъярился, как случалось с некоторыми, но все вокруг как будто сделалось яснее и четче. Мышцы слушались легко; он дышал глубже. Словно ожил.

Далинар отпрыгнул, когда твари вновь стали наседать. Пинком перевернул стол, опрокинул на одно из чудищ. Сунул кочергу в пасть другому. Как и надеялся, внутренняя часть рта оказалась чувствительной. Тварь зашипела от боли и отпрянула.

Далинар бросился к перевернутому столу и отломал одну из ножек. Схватив деревяшку, принял стойку дыма с мечом и ножом. Он использовал деревянную ножку, чтобы отбиваться от одной твари, одновременно трижды ударив другую по морде; из раны на ее щеке с шипением потек дым.

Снаружи где-то в отдалении раздались крики. «Кровь отцов моих, — подумал он. — Их тут не две». Нужно было с ними покончить, и быстро. Если схватка затянется, они быстрее измотают его, чем он их. Откуда вообще ему знать, способны ли такие твари уставать?

Он с воплем прыгнул вперед. Со лба струился пот, и комната как будто слегка потемнела. Или нет — Далинар просто видел и слышал теперь лишь главное. Он сам и чудовища. Ветер от его взмахов оружием, звук ударов его ног об пол, ритмичная пульсация его сердца.

Внезапный ураган ударов потряс тварей. Он разбил ножку стола об одну из них, вынудив отступить, потом бросился на другую и вонзил ей кочергу в грудь, заработав удар когтистой лапой по руке. Кожа сначала сопротивлялась, но потом порвалась, и кочерга пошла вперед легко.

Из раны вырвалась сильная струя дыма и окутала ладонь Далинара. Он отдернул руку, и тварь отшатнулась — ее лапы становились тоньше, а тело сдувалось, будто дырявый бурдюк для вина.

Далинар знал, что подставился под удар, когда атаковал. Оставалось лишь вскинуть руку, когда вторая тварь бросилась на него, рассекла лоб и предплечье, впилась зубами в плечо. Далинар закричал, снова и снова колотя по голове чудовища ножкой от стола. Тварь оказалась ужасно сильной.

Поэтому Далинар упал на спину, подтянул ноги и ударил ими тварь в живот, а потом перебросил через свою голову. Клыки вырвались из плеча Далинара, брызнула кровь. Чудовище шлепнулось на пол, лапами кверху.

У Далинара кружилась голова, но он вынудил себя встать и принял стойку. «Всегда держи стойку». Тварь почти одновременно с ним оказалась на лапах, и Далинар отрешился от боли, отрешился от крови, позволил Азарту даровать себе сосредоточенность. Он поднял кочергу. Ножка стола, скользкая от крови, выпала из его пальцев.

Чудовище присело, потом кинулось. Далинар позволил текучей природе стойки дыма увлечь себя, шагнул в сторону и ударил кочергой тварь по лапам. Та споткнулась, а Далинар повернулся, занес кочергу, держа обеими руками, и нанес сокрушительный удар прямо по хребту существа.

Кочерга рассекла кожу, прошла сквозь тело твари и ударилась о каменный пол. Существо задергалось, загребло всеми лапами, в то время как из ран на спине и животе с шипением выходил дым. Далинар отступил, вытер кровь со лба, выпустил рукоять кочерги, чей конец все еще пронзал чудовище, и она упала со звоном.

— Хеб, ради трех богов… — прошептала женщина.

Далинар повернулся и увидел, что она смотрит на сдувающиеся трупы и не может прийти в себя от потрясения.

— Я должна была помочь, должна была чем-то их ударить. Но ты двигался так быстро. Всего… всего несколько ударов сердца. Где… как… — Она перевела взгляд на него. — Хеб, я никогда ничего подобного не видела. Ты сражался, как… как один из Сияющих. Где ты этому научился?

Далинар не ответил. Он стянул рубаху, морщась от вернувшейся боли в ранах. Только та, что в плече, была по-настоящему опасной, но в целом дела обстояли неважно; его левая рука немела. Он порвал рубаху пополам и одной частью перевязал рассеченное правое предплечье, а вторую скомкал и прижал к плечу. Подошел к сдувшемуся телу, которое теперь напоминало пустой шелковый мешок, и вытащил кочергу. Потом приблизился к окну. На другие дома тоже напали — там горели огни, и ветер доносил слабые крики.

— Нам надо спрятаться в безопасном месте, — сказал он. — Тут рядом есть погреб?

— Что?

— Пещера в скале, рукотворная или природная.

— Никаких пещер, — сказала женщина, тоже подойдя к окну. — Как вообще человек может сделать дыру в камне?

Клинком-осколком или духозаклинателем. Или просто вырубить киркой… Хотя это и сложно: крем набивается в любую полость, а из-за Великих бурь и ливней вероятность затопления крайне высока. Далинар снова выглянул в окно. В лунном свете двигалось что-то темное; к ним кто-то приближался.

Он качнулся — закружилась голова. Потерял много крови. Стиснув зубы, схватился за оконную раму, чтобы не упасть. Как долго продлится это видение?

— Нам нужна река. Что-то, чтобы смыть наш запах, сбить их со следа. Тут поблизости есть такое?

Хозяйка кивнула и побледнела, заметив тени во тьме.

— Женщина, бери девочку.

— «Девочку»?! Сили наша дочь. И с каких пор ты зовешь меня «женщиной»? Неужели Таффа — такое сложное имя? Ветер и буря, Хеб, да что с тобой случилось?

Он покачал головой, пошел к двери и распахнул ее, не выпуская кочерги:

— Бери лампу. Свет нас не выдаст; не думаю, что они могут видеть.

Женщина подчинилась, поспешно схватив Сили — девочке было лет шесть-семь, — и последовала за Далинаром наружу. Хрупкий огонек глиняной лампы затрепетал в ночи. Он был немного похож на туфельку.

— Река? — спросил Далинар.

— Ты же знаешь…

— Таффа, я ударился головой, — перебил Далинар. — Мне дурно. Даже думать не могу.

Женщина забеспокоилась, но приняла его ответ. Она указала в сторону от деревни.

— Пойдем. — Он направился во тьму. — Такие твари часто нападают?

— Может, во время Опустошений, но я их в жизни не видела! Ветер и буря, Хеб, надо отвести тебя к…

— Нет. Надо убираться отсюда.

Они продолжили идти по тропе, что бежала вверх, к скале, похожей на волну. Далинар все время оглядывался на деревню. Сколько людей там убили эти твари из Преисподней? Где же солдаты их землевладельца?

Возможно, деревня находится в глуши, слишком далеко, чтобы оказаться под защитой какого-нибудь градоначальника. Или, быть может, в эту эпоху и в этом месте все было по-другому.

«Я доведу женщину с ребенком до реки, потом вернусь и попытаюсь организовать отпор. Если кто-то еще останется».

Нелепая мысль. Он опирался на кочергу, чтобы не упасть. Ну какой еще отпор?

Далинар поскользнулся на крутом участке тропы, и Таффа, бросив лампу, взволнованно схватила его за руку. Вокруг простиралась суровая земля, покрытая валунами и камнепочками, чьи лозы и листья выползли, ощутив прохладный и влажный ночной воздух. Они шелестели на ветру. Далинар выпрямился и кивком велел женщине идти дальше.

Что-то тихо скрипнуло в ночи. Далинар повернулся, напрягшись.

— Хеб? — испуганно спросила женщина.

— Держи лампу выше.

Она подняла лампу, и склон холма озарился мерцающим желтым светом. Через камнепочки и валуны к ним пробиралось не меньше шести пятен полуночной тьмы со слишком гладкой шкурой. Даже их зубы и когти были черными.

Сили захныкала, крепче прижимаясь к матери.

— Бегите, — тихо приказал Далинар, поднимая кочергу.

— Хеб, они же…

— Бегите! — рявкнул он.

— Они со всех сторон!

Далинар повернулся и увидел впереди такие же темные пятна.

Выругался, озираясь.

— Туда. — Князь указал на ближайшую высокую и плоскую скалу.

Далинар подтолкнул Таффу, а та потащила Сили, их платья развевались на ветру.

Таффа достигла скалы первой — ему из-за ран бег давался с трудом. Она посмотрела наверх, словно собираясь забраться на вершину. Скала была для этого слишком крутой. Далинар просто хотел, чтобы у него за спиной было что-то плотное. Князь остановился на плоской каменной площадке у самого основания и поднял свое оружие. Черные твари опасливо подползали. Мог ли он их как-то отвлечь, чтобы женщина и ребенок сбежали? Его охватила сильная дурнота.

«Все бы отдал за осколочный доспех…»

Сили всхлипнула. Мать попыталась ее успокоить, но голос у женщины был встревоженный. Она все понимала. Таффа знала, что эти сгустки тьмы, порождения ночи, разорвут их на части. Что за слово она упомянула? Опустошение. В книге о них говорилось. Опустошения происходили в полумифические темные времена, до того, как началась истинная история. До того, как люди победили Приносящих пустоту и война перенеслась на небеса.

Приносящие пустоту. Может, это они и есть? Мифы. Мифы, которые ожили, чтобы убить его.

Несколько тварей бросились вперед, и он почувствовал, как снова просыпается Азарт, дающий силу для удара. Одни опасливо сиганули прочь и принялись выискивать его слабые места. Другие бродили туда-сюда и принюхивались. Они хотели добраться до женщины и ребенка.

Далинар прыгнул на них, вынудил отступить, сам не зная, откуда взялись силы. Одна тварь подобралась ближе, и он ударил, вновь приняв знакомую стойку ветра. Он бил плавно и грациозно.

Он задел чудовищу бок, но две другие твари прыгнули с разных сторон одновременно. Когти полоснули его спину, и от тяжести он упал на камни. С проклятием перекатился, пнул чудовище и отбросил прочь. Другое цапнуло его за запястье, и от внезапной боли Далинар выронил кочергу. Взревел и кулаком врезал твари по челюсти — та непроизвольно разинула пасть и выпустила его руку.

Монстры наседали. Каким-то образом он сумел подняться и отступил к скале. Женщина бросила лампу в тварь, что подобралась слишком близко; масло разлилось по камням и вспыхнуло. Но твари, похоже, не боялись огня.

Бросая лампу, Таффа потеряла равновесие, и один монстр сбил ее с ног, а другие рванулись к девочке, но Далинар успел раньше — схватил, обнял и заслонил собой, повернувшись спиной к тварям. Одна из них прыгнула на него. Когти рассекли кожу.

Сили хныкала от ужаса. Таффа, окруженная со всех сторон чудовищами, кричала.

— Зачем ты мне это показываешь! — заорал Далинар. — Зачем я должен это переживать?! Будь ты проклят!

Когти рвали его спину; он прижимал к себе Сили, корчась от боли. Потом случайно поднял глаза вверх, к ночному небу.

С неба падал яркий синий огонек.

Он походил на звездный камень, летящий с невероятной скоростью. Далинар вскрикнул, когда тот ударился о землю неподалеку с громким треском, взметнув тучу каменной крошки. Земля вздрогнула. Твари замерли.

Князь не чувствовал тела. Он перекатился на бок и с изумлением увидел, как свет поднялся, расправив руки и ноги. Это оказалась совсем не звезда. Это был человек — воин в мерцающем синем осколочном доспехе, с осколочным клинком, и от его тела поднимались струйки буресвета.

Твари яростно зашипели и кинулись на прибывшего, забыв про Далинара и две другие жертвы. Воин поднял клинок и вступил в сражение, с первым ударом показав великолепную подготовку.

Далинар лежал и смотрел, потрясенный. Такого бойца он еще не видел. Доспех излучал ровный синий свет, а от высеченных в металле глифов — как знакомых, так и незнакомых — исходил голубой пар.

Воин плавно двигался и умело сражался с чудовищами. Он без усилий разрубил одну тварь пополам, и два куска, источающие черный дым, улетели в ночь.

Далинар подполз к Таффе. Она была жива, хотя на боку у нее виднелась рваная рана. Рядом плакала Сили.

«Я должен что-то сделать…» — отрешенно подумал князь.

— Успокойтесь, — сказал кто-то.

Далинар резко повернулся и увидел женщину без шлема, но в изящном осколочном доспехе, которая присела рядом с ним, держа в руках что-то яркое. Это были два камня — топаз и гелиодор — в металлической оправе, каждый размером с кулак. Светло-карие глаза незнакомки как будто сияли в ночи. Ее волосы были собраны в пучок. Она протянула руку и коснулась его лба.

По телу прошла ледяная волна. Внезапно боль исчезла.

Женщина протянула руку и коснулась Таффы. Ее плоть восстановилась в мгновение ока; разорванная мышца осталась на своем месте, но там, где были выдраны куски, все просто выросло. Кожа затянулась, не оставив и следа от раны. Воительница вытерла кровь и ошметки плоти белой тряпицей.

Таффа взглянула на нее с благоговением.

— Вы пришли, — прошептала она. — Благословен Всемогущий.

Владелица осколочных лат встала; ее доспех излучал ровное янтарное сияние. Она с улыбкой повернулась, выставив руку, в которой из тумана возник осколочный клинок, и бросилась на помощь товарищу.

«Женщина-осколочник». Далинар никогда не видел подобного.

Он с опаской поднялся. Его тело было сильным и здоровым, как после хорошего ночного сна. Посмотрел на свою руку, сорвал самодельную повязку. Пришлось стереть кровь и куски рваной кожи, но сама рука была совершенно целой. Он несколько раз глубоко вздохнул. Потом пожал плечами, подобрал кочергу и бросился в битву.

— Хеб? — крикнула позади Таффа. — Ты сошел с ума?

Он не ответил. Просто сидеть и смотреть, как два незнакомца сражаются, защищая его, Далинару было не по силам. Черных тварей были десятки. Он увидел, как одна ударила рыцаря в синем. Когти оставили на доспехе глубокие царапины и даже сколы. Этим двум воинам угрожала реальная опасность.

Воительница повернулась к Далинару. Теперь на ней был шлем. Когда она успела его надеть? Ее, похоже, потрясло, что Далинар бросился на одну из черных тварей, размахивая кочергой. Он принял стойку дыма и начал отбивать контратаки. Женщина повернулась к своему товарищу, а потом воины приняли стойку, образовав треугольник, в котором Далинар был ближайшей к скале вершиной.

Рядом с двумя осколочниками битва шла несравнимо лучше, нежели в доме. Хеб — Далинар сумел расправиться только с одним монстром — твари были быстрыми и сильными, — а дальше оборонялся, стараясь отвлечь тварей от защитников в осколочных доспехах и облегчить тем задачу. Чудовища не отступали. Они бросались в атаку до тех пор, пока женщина-воин не разрубила пополам последнее.

Далинар остановился, пыхтя, и опустил кочергу. На деревню с неба падали другие звезды, — вероятно, там приземлились такие же странные бойцы.

— Так-так, — сказал кто-то низким глубоким голосом. — Должен признаться, мне еще не доводилось сражаться бок о бок с человеком, вооруженным столь… необычным образом.

Далинар повернулся и встретил взгляд мужчины в осколочных латах. Куда исчез его шлем? Воин стоял, держа клинок на бронированном плече, и изучал Далинара ярко-синими глазами. Казалось, они мерцают, излучая буресвет? Его кожа была темно-коричневой, как у макабаки; короткие черные волосы курчавились. Доспехи больше не светились, хотя один символ — эмблема, занимавшая почти весь нагрудник, — все еще излучал слабое голубоватое сияние.

Далинар узнал этот знак — стилизованное изображение двойного глаза, восемь сфер, соединенные с двумя в центре. Во времена, когда Сияющие отступники назывались Сияющими рыцарями, то был их символ.

Женщина-воительница наблюдала за деревней.

— Кто учил тебя обращаться с мечом? — спросил рыцарь у Далинара.

Далинар снова посмотрел ему в глаза, понятия не имея, как на это ответить.

— Это мой муж Хеб, славный господин, — вмешалась подбежавшая с ребенком Таффа. — Он в жизни не видел меча, насколько я знаю.

— Твои стойки мне незнакомы, — заметил воин. — Но ты действовал умело и точно. Подобные навыки приходят только после многолетнего опыта. Мне нечасто случалось видеть человека — рыцаря ли, солдата, — который сражался бы так же умело, как ты.

Далинар по-прежнему молчал.

— И опять ни слова, — усмехнулся рыцарь. — Что ж, хорошо. Но если ты решишь найти применение своим загадочным способностям, приходи в Уритиру.

— Уритиру? — переспросил Далинар. Он где-то слышал это название.

— Да. Не могу обещать тебе место в одном из орденов — не мне принимать такие решения, — но если с мечом ты обращаешься столь же умело, как с инструментом для выгребания углей, то уверен, тебя примут в наши ряды. — Он повернулся на восток, к деревне. — Расскажите всем. Подобные знаки имеют важное значение. Приближается Опустошение. — Он обратился к своей напарнице: — Я ухожу. Охраняй этих троих и проводи их к деревне. Мы не можем бросить их наедине с опасностями ночи.

Женщина кивнула. Доспех синего рыцаря начал слабо светиться, а потом рыцарь взлетел, как будто упал в небо. Потрясенный Далинар отшатнулся и увидел, как светящаяся синяя фигура вознеслась и полетела по дуге к деревне.

— Идем, — сказала женщина, и ее голос из-под шлема звучал гулко.

Она поспешила вниз по склону.

— Постой! — Далинар побежал следом.

Таффа схватила дочь и тоже бросилась за ним. Позади догорала масляная лужа.

Воительница замедлила шаг, чтобы спасенные за ней поспевали.

— Я должен знать, — заговорил Далинар, чувствуя себя глупо. — Какой это год?

Женщина в доспехах повернулась к нему. Шлема на ней опять не было. Он моргнул — когда она успела? В отличие от своего товарища, незнакомка была светлокожей — не бледной, как уроженка Шиновара, но слегка загорелой, как алети.

— Восьмая эпоха, триста тридцать седьмой.

«Восьмая эпоха? — подумал Далинар. — Что это значит?» Видение отличалось от всех прочих. Перво-наперво, прежние были намного короче. И с ним говорил голос. Куда же он подевался?

— Где я? — спросил Далинар. — Что это за королевство?

Женщина нахмурилась:

— Разве ты не исцелился?

— Со мной все хорошо. Просто… я должен знать. В каком я королевстве?

— Это Натанатан.

Далинар выдохнул. Натанатан! Расколотые равнины располагаются в краю, который некогда звался Натанатаном. Это королевство пало много веков назад.

— И вы сражаетесь за натанатанского короля? — спросил он.

Она рассмеялась:

— Сияющие рыцари служат не одному королю, но всем сразу.

— И где же вы живете?

— Наши ордена расположены в Уритиру, но мы живем в городах по всей Алетеле.

Далинар остолбенел. Алетела. Так некогда назывался край, ставший потом Алеткаром.

— Вы пересекаете границы королевств, чтобы сражаться?

— Хеб, — опять вмешалась Таффа. Она выглядела очень обеспокоенной. — Это ведь ты пообещал мне, что Сияющие придут и защитят нас, прямо перед тем, как отправился искать Сили. У тебя все еще туман в голове? Госпожа, ты не могла бы его снова исцелить?

— Мои силы понадобятся другим раненым, — сказала женщина, бросив взгляд на деревню. Битва, похоже, приближалась к концу.

— Я в порядке, — вмешался Далинар. — Алетк… Алетела. Вы там живете?

— Наш долг и наша привилегия, — проговорила осколочница, — дожидаться начала нового Опустошения. Одному королевству суждено изучать искусство войны, чтобы другие могли жить в мире. Мы умираем, чтобы вы жили. Так было всегда.

Далинар стоял не шевелясь и пытался осознать услышанное.

— Нам нужны все, кто способен сражаться, — продолжила женщина. — А все, кто желает сражаться, — милости просим в Алетелу. Любая битва меняет человека. Мы обучим тебя, и ты сможешь выстоять. Присоединяйся к нам.

Далинар, сам того не ожидая, кивнул.

— Даже пастбищу нужны три вещи. — Голос воительницы изменился, словно она цитировала по памяти. — Стада, чтобы росли, пастухи, чтобы пасли, и сторожа на границах. Мы, алетельцы, и есть сторожа — воины, которые защищают и сражаются. Мы храним ужасное искусство убивать и передаем его другим, когда приходит Опустошение.

— Опустошение… То есть Приносящие пустоту, да? С ними мы сражались этой ночью?

Женщина снисходительно фыркнула:

— Приносящие пустоту? Эти? Нет, это была Полуночная Сущность, хотя кто ее выпустил — загадка. — Она посмотрела куда-то в сторону, и ее лицо сделалось задумчивым. — Харкейлейн говорит, скоро Опустошение, а он нечасто ошибается. Он…

Внезапно в ночи раздался крик. Осколочница выругалась, повернувшись на звук.

— Ждите здесь. Позовите, если Сущность вернется. Я услышу. — И она бросилась во тьму.

Далинар вскинул руку, разрываясь между желанием побежать следом и желанием остаться, чтобы сторожить Таффу и ее дочь. «Буреотец!» — подумал князь, сообразив, что они остались во тьме, когда осколочница в светящемся доспехе исчезла.

Он повернулся к Таффе. Она стояла рядом с ним на тропе, но ее взгляд почему-то сделался отрешенным.

— Таффа?

— Я скучаю по этим временам, — сказала женщина.

Далинар вздрогнул. Это не ее голос. Это голос мужчины, глубокий и сильный. Голос, который говорил с ним во время каждого видения.

— Кто ты такой? — спросил Далинар.

— Они когда-то были едины, — продолжала Таффа или тот, кто стал ею. — Ордена. Люди. Случались, конечно, проблемы и стычки. Но у них была единая цель.

Далинара пробрал озноб. Что-то в этом голосе казалось ему смутно знакомым. Он ощутил это в первом же видении.

— Прошу, скажи, что происходит, зачем ты мне все это показываешь. Кто ты? Какой-то слуга Всемогущего?

— Хотел бы я помочь. — Таффа смотрела на Далинара, но не обращала внимания на его вопросы. — Ты должен их объединить.

— Ты это уже говорил! Но мне нужна помощь. То, что женщина-воин сказала про Алеткар, — это правда? Мы снова можем стать такими же?

— Говорить о том, что может случиться, запрещено. А все былое — зависит от точки зрения. Но я попытаюсь помочь.

— Тогда хватит расплывчатых ответов!

Таффа устремила на него угрюмый взгляд. Каким-то образом при свете звезд он видел ее карие глаза. В них пряталось что-то глубокое, что-то пугающее.

— По крайней мере, скажи мне вот что. — Далинар ухватился за единственный вопрос, который пришел ему в голову. — Я доверял великому князю Садеасу, но мой сын Адолин считает, что это глупо. Должен ли я по-прежнему доверять Садеасу?

— Да, — сказало существо. — Это важно. Не позволяй мелочным дрязгам поглотить себя. Будь сильным. Поступай с честью, и честь придет тебе на помощь.

«Наконец-то, — подумал Далинар. — Хоть что-то понятное».

Князь услышал голоса. Темный пейзаж вокруг начал расплываться.

— Нет! — Он потянулся к женщине. — Не отсылай меня обратно сейчас! Как мне быть с Элокаром и с войной?

— Я дам тебе то, что смогу, — произнес удаляющийся голос. — Прости, что не даю большего.

— Да что это за ответ?! — взревел Далинар.

Он дергался и рвался. Его держали чьи-то руки. Чьи они? Князь ругался, отбиваясь, извиваясь, пытаясь вырваться на свободу.

Потом замер. Он был в казарме на Расколотых равнинах, и по крыше тихонько стучал дождь. Самая тяжелая часть бури миновала. Несколько солдат прижимали Далинара к полу, а Ренарин обеспокоенно смотрел на него.

Далинар застыл с открытым ртом. Он кричал. Солдаты смущенно поглядывали друг на друга. Как и раньше, он отыгрывал все, что делал в видении, говорил на тарабарском языке и метался из стороны в сторону.

— Я пришел в себя, — произнес Далинар. — Все в порядке. Можете меня отпустить.

Ренарин кивнул, и солдаты с неохотой повиновались. Юноша забормотал какие-то объяснения, что-то про неимоверно сильное желание отца вступить в битву. Звучало не очень убедительно.

Далинар удалился в угол казармы, сел на пол между двумя скатанными матрасами, постарался выровнять дыхание и принялся размышлять. Он доверял видениям, но жизнь на войне в последнее время была достаточно сложной и без того, чтобы его считали сумасшедшим.

«Поступай с честью, и честь придет тебе на помощь».

Видение приказало ему доверять Садеасу. Но он никогда не сможет объяснить это Адолину. Сын не только ненавидел Садеаса, но и считал, что видения — порождения больного ума Далинара. Оставалось лишь продолжать то, что он и так делал.

И каким-то образом заставить великих князей объединиться.

Семь лет назад

— Я могу ее спасти, — сказал Каладин, стягивая рубашку.

Девочке было всего пять лет. И она умирала.

— Я могу ее спасти, — снова пробормотал он себе под нос.

Собралась толпа. Прошло два месяца со смерти светлорда Уистиоу; у них все еще не было градоначальника. Все это время он почти не видел Лараль.

Кэлу было всего тринадцать, но его хорошо учили. Первая опасность — потеря крови; нога ребенка сломана, перелом открытый, и там, где кость пробила кожу, пузырилась красная кровь. Кэл прижал пальцы к ране и понял, что они дрожат. Торчащий обломок кости был скользким, влажным от крови. Какие артерии порвались?

— Что ты делаешь с моей дочкой? — Широкоплечий Харл протолкался через толпу зевак. — Ты, кремлец, буревая отрыжка! Не трогай Миасаль! Не…

Харл замолчал, когда несколько мужчин оттащили его. Они знали, что Кэл, который просто проходил мимо, был единственной надеждой девочки. Алима уже послали за отцом Кэла.

— Я могу ее спасти, — повторял Кэл.

Она была бледная и не шевелилась. Эта рана на голове, возможно…

«Нет времени об этом думать».

Одна из артерий голени была рассечена. Мальчик соорудил из своей рубашки жгут, чтобы остановить кровотечение, но ничего не вышло. Продолжая прижимать пальцы к порезу, он крикнул:

— Огонь! Мне нужен огонь! Быстрее! Кто-нибудь, дайте мне рубашку!

Несколько мужчин бросились за огнем, а Кэл приподнял ее ногу. Кто-то поспешно сунул ему свою рубашку. Кэл знал, куда надо нажимать, чтобы перекрыть артерию; жгут соскальзывал, но не его пальцы. Он стискивал эту артерию, прижимая рубашку к остальной части раны, пока Валама не вернулся с горящей свечой.

Они уже начали нагревать нож. Хорошо. Кэл взял его, приложил к ране, и ноздри защипало от запаха горелой плоти. Налетел прохладный ветерок и унес вонь с собой.

Руки Кэла перестали дрожать. Он знал, что следует делать. Мальчик действовал с проворством, которому сам удивлялся, и безупречно прижег рану — наставления отца сыграли свою роль. Ему по-прежнему нужно было как-то остановить артериальное кровотечение — прижигания для такой большой артерии, скорее всего, недостаточно, но жгута и прижигания должно хватить.

Когда он закончил, кровь остановилась. Он выпрямился, улыбаясь. А потом заметил, что из раны на голове Миасаль кровь тоже не течет. Ее грудь не двигалась.

— Нет! — Харл рухнул на колени. — Нет! Сделай что-нибудь!

— Я… — начал Кэл.

Он остановил кровотечение. Он…

Он ее потерял.

Кэл не знал, что сказать, как ответить. Нахлынула сильная, жуткая тошнота. Харл оттолкнул его прочь, рыдая, и Кэл упал. Мальчик снова начал трястись, когда Харл обнял бездыханное тело.

Толпа вокруг хранила молчание.

Каладину не хотелось открывать глаза. Если откроет, то проснется. А если проснется, то боль — жжение в боку, ноющие ноги, тупая пульсация в руках и плечах — окажется не просто ночным кошмаром. Она станет настоящей. И вся будет его.

Он подавил стон и перевернулся на бок. Болело все тело. Каждая мышца, каждый дюйм кожи. Голова гудела. Казалось, страдали даже его кости. Хотелось лежать без движения, пока Газ не придет и не вытащит его из барака за ноги. Это было бы легко. Разве он не заслужил хоть однажды что-то получить легко?

Но он не мог этого себе позволить. Перестать двигаться, сдаться — это то же самое, что умереть, а это недопустимо. Каладин уже принял решение. Он поможет мостовикам.

«Хэв, будь ты проклят. Даже сейчас тебе ничего не стоит пинком выгнать меня из койки». Каладин отбросил одеяло и вынудил себя встать. Дверь в казарму была приоткрыта ради свежего воздуха.

Когда он поднялся, стало хуже, но для мостовика время на восстановление сил было непозволительной роскошью. Держись или сдохни. Каладин уперся рукой в неестественно гладкий духозаклятый камень казарменной стены, чтобы не упасть. Потом глубоко вздохнул и пересек помещение. Странное дело, многие уже проснулись и сидели. Молча наблюдали за Каладином.

«Ждали, — понял Каладин. — Хотели увидеть, встану ли я».

Он нашел троих раненых там, где оставил их вчера, — у входа в казарму. Проверил Лейтена. К его удивлению, тот был еще жив. Дыхание по-прежнему слабое, пульс еле слышен, раны ужасны — и все-таки мостовик боролся за жизнь.

Без антисептика это ненадолго. Ни одну из ран пока что не заразили спрены гниения, но в таком грязном помещении это лишь вопрос времени. Каладину нужно было достать какое-нибудь из аптекарских зелий. Но как?

Парень проверил двух других. Хоббер не мог сдержать улыбки. Он был круглолицый и тощий, с щелью между зубами и короткими черными волосами.

— Спасибо, — проговорил мостовик, — спасибо, что спас меня.

Каладин фыркнул, осматривая его ногу:

— Все будет в порядке, но ты не сможешь ходить несколько недель. Я принесу тебе еды из столовой.

— Спасибо, — прошептал Хоббер, хватая Каладина за руку и сжимая ее. Он, кажется, даже прослезился.

Эта улыбка прогнала уныние, вынудила боль и усталость отступить. Отец Каладина описывал ему такие улыбки. Не они заставили Лирина стать лекарем, но из-за них он не переставал им быть.

— Отдыхай и следи, чтобы рана была чистой. Нельзя привлечь спренов гниения. Скажи мне, если увидишь хоть одного. Они маленькие и красные, похожи на мелких насекомых.

Хоббер истово закивал, и Каладин перешел к Даббиду. Молодой мостовик выглядел в точности как вчера — смотрел перед собой пустыми глазами.

— Он так сидел перед тем, как я уснул, сэр, — сказал Хоббер. — Похоже, за всю ночь не пошевелился ни разу. Ой, прям мороз по коже.

Каладин щелкнул пальцами перед лицом Даббида. Мужчина дернулся на звук, его взгляд сфокусировался на пальцах и последовал за ними, когда парень подвигал рукой.

— Видать, по голове стукнули, — предположил Хоббер.

— Нет, — возразил Каладин. — Это шок от битвы. Он пройдет.

«Я надеюсь».

— Как скажете, господин. — Мостовик почесал голову.

Каладин встал и распахнул дверь, впуская свет в комнату. Солнце едва поднялось над горизонтом, день обещал быть ясным. Со стороны военного лагеря уже слышались звонкие удары молота по металлу — кузнец рано принялся за работу. В загонах трубили чуллы. В воздухе пока еще чувствовался ночной холод. Пахло чистотой и свежестью. Пахло весной.

«Ты встал, — сказал себе Каладин. — Так иди же вперед».

Он вынудил себя выйти и начать разминаться, хотя тело сопротивлялось каждому движению. Потом проверил собственную рану. Она была не так уж плоха, но инфекция могла все ухудшить.

«Буря побери этого аптекаря!» — подумал Каладин, набирая полный ковш воды из бочки мостовиков, чтобы промыть рану.

Он тотчас же пожалел о злости на старика. Что тот должен был сделать? Отдать антисептик бесплатно? Ругать следовало великого князя Садеаса. Именно он был виноват в этой ране, именно он запретил лекарям делиться припасами с мостовиками, рабами и слугами младших нанов.

К тому времени, когда Каладин закончил разминаться, довольно много мостовиков выбрались наружу, чтобы попить воды. Они стояли возле бочки и смотрели на него.

Оставалось сделать лишь одно. Стиснув зубы, Каладин пересек лесной склад и нашел брус, который носил накануне. Плотники еще не приделали его к какому-нибудь мосту, так что Каладин его забрал и вернулся к бараку. Потом начал упражняться тем же способом, что и днем раньше.

Он не мог двигаться быстро. Вообще-то, бо́льшую часть времени даже просто ходил с трудом. Но с каждым шагом в его усталое тело потихоньку возвращались силы. Голова болела все меньше. Ноги и плечи еще ныли, и где-то внутри притаилось скопившееся за все это время изнеможение. Но он не опозорился и не упал.

Разминаясь, прошел мимо другой казармы мостовиков. Люди у входа едва ли чем-то отличались от тех, что были в Четвертом мосту. Те же самые темные, в пятнах пота кожаные жилеты на голое тело или поверх мешковатых рубашек. Изредка встречались чужестранцы, обычно тайленцы или веденцы. Но всех объединял потрепанный вид, небритые физиономии и затравленные взгляды. Кое-кто наблюдал за Каладином с неприкрытой враждебностью. Может, боялись, что его тренировки вынудят их старшин устроить то же самое в остальных отрядах?

Он надеялся, что кто-нибудь из Четвертого моста к нему присоединится. Они ведь подчинились во время битвы, даже отважились помочь с поисками раненых. Его надежды не оправдались. В то время как некоторые мостовики за ним следили, другие не обращали никакого внимания. Никто не захотел поучаствовать.

В конце концов откуда-то явилась Сил и приземлилась на край бруса — вид у нее был точно у королевы в паланкине.

— Они говорят о тебе, — сообщила она, когда Каладин снова миновал казарму Четвертого моста.

— Ничего удивительного, — пропыхтел тот.

— Кое-кто думает, ты сошел с ума. Как тот человек, который просто сидит и смотрит в пол. Они говорят, шок от битвы повредил твой разум.

— Может, они правы. Я об этом как-то не подумал.

— А что такое безумие? — спросила она, подтянув одно колено к груди. Похожая на облачко юбка колыхалась вокруг ее голеней и растворялась, словно туман.

— Это когда у человека неправильные мысли, — объяснил Каладин, радуясь возможности отвлечься.

— По-моему, у людей всегда неправильные мысли.

— Безумие — это когда все хуже, чем обычно, — проговорил молодой мостовик с улыбкой. — Вообще-то, все зависит от того, кто тебя окружает. Как сильно ты на них не похож. Тот, чьи отличия слишком заметны, безумен… Ну, как-то так.

— Значит, вы это решаете… голосованием? — Она скорчила рожицу.

— Не в прямом смысле. Но идея верная.

Некоторое время она молча размышляла, а потом наконец спросила:

— Каладин, почему люди лгут? Я понимаю, что такое ложь, но не знаю, зачем она нужна людям.

— Причин множество. — Каладин свободной рукой вытер пот со лба, а потом схватился за брус, чтобы тот не упал.

— Безумие в их числе?

— Сомневаюсь. Все лгут.

— Может, вы все чуть-чуть безумны.

Он тихонько рассмеялся:

— Да, возможно.

— Но если все лгут, — сказала она, упираясь подбородком в колено, — тогда тот, кто говорит правду, прослывет безумцем, так? Я правильно поняла то, что ты сказал раньше?

— Получается, да. Но я не думаю, что существует человек, который всегда говорит правду.

— Далинар.

— Кто?

— Дядя короля, — пояснила Сил. — Все твердят, что он никогда не врет. Даже твои мостовики время от времени говорят о нем.

Точно. Черный Шип. Каладин слышал про него, когда был еще мальчишкой.

— Он светлоглазый. Значит, лжет.

— Но…

— Сил, они все одинаковые. Чем благороднее на вид, тем порочнее внутри. Это все лишь театр.

Каладин замолчал, удивленный тем, насколько горькой оказалась его обида.

«Амарам, забери тебя буря. Это все ты со мной сделал».

Он слишком часто обжигался, чтобы доверять огню.

— Не думаю, что люди всегда такие, — задумчиво проговорила Сил, и ее личико сделалось отрешенным. — Я…

Каладин ждал продолжения, но спрен замолчала. Он снова прошелся мимо Четвертого моста; многие отдыхали, прислонившись к стене барака, ожидая, пока полуденная тень их не прикроет. Они редко проводили время внутри. Возможно, сидеть там целый день было слишком унылым занятием даже для мостовиков.

— Сил? — наконец напомнил он. — Ты собиралась что-то сказать?

— Кажется, я слышала, как люди говорили о тех временах, когда не было лжи.

— Это байки об Эпохе Вестников, когда людьми правила честь. Но ты легко найдешь тех, кто рассказывает истории о лучших днях. Просто понаблюдай. Когда в отряде появляется новый солдат, он в первую очередь будет говорить о том, каким прекрасным был его старый отряд. Мы помним только хорошее и плохое, забывая, что большей частью наши дни не хорошие и не плохие. Они такие, какие есть.

Он пустился бежать трусцой. Солнце начало пригревать, но ему захотелось подвигаться.

— История, — продолжал он, пыхтя, — доказывает, что я прав. Что случилось с Вестниками? Они нас покинули. Что случилось с Сияющими рыцарями? Они пали и утратили блеск. Что случилось с Древними королевствами? Они рухнули, когда церковь попыталась захватить власть. Нельзя верить тем, кто наделен властью.

— А как же тогда быть? Обходиться без властителей?

— Нет. Отдавать власть светлоглазым, и пускай она их портит. Просто надо держаться от них как можно дальше.

Собственные слова показались ему пустым звуком. Разве сам он преуспел в том, чтобы держаться подальше от светлоглазых? Он вечно был ими окружен и тонул в грязном болоте их заговоров, интриг и жадности.

Сил примолкла, и Каладин, пробежавшись еще разок, решил прекратить тренировку. Нельзя снова доводить себя до изнеможения. Он отнес брус на место. Плотники чесали голову, но не жаловались. Парень вернулся к мостовикам, заметив, что несколько из них, включая Камня и Тефта, о чем-то разговаривают, поглядывая в его сторону.

— Сил, знаешь, — сказал Каладин, — наши беседы, видимо, не слишком-то помогают мне избавиться от репутации сумасшедшего.

— Я очень-очень постараюсь не быть такой интересной. — Сил приземлилась на его плечо. Она уткнула руки в боки, потом резко села, улыбаясь, явно довольная своей репликой.

Не успел Каладин вернуться к казарме, как на другом конце лесного склада показался Газ и заспешил к нему.

— Ты! — крикнул Газ, ткнув пальцем в Каладина. — Ну-ка стой.

Каладин остановился и скрестил руки на груди.

— У меня для тебя новости, — сказал сержант, прищурив единственный глаз. — Светлорд Ламарил узнал о раненых.

— Как?

— Забери тебя буря, мальчишка! — воскликнул Газ. — Думал, люди не будут болтать? Что ты собирался сделать? Спрятать трех человек у всех на виду?

Каладин набрал было полную грудь воздуха, но не стал нападать. Газ был прав.

— Ну хорошо. Какая разница? Мы не замедлили войско.

— Ага, но Ламарила не очень-то порадовала идея кормить мостовиков, которые не могут работать. Он сообщил о случившемся великому князю Садеасу и потребовал, чтобы тебя подвесили.

Каладин похолодел. «Подвесить» означало оставить снаружи на время Великой бури, бросить на милость Буреотца. Это был, в общем-то, смертный приговор.

— И?

— Светлорд Садеас ему отказал, — сообщил Газ.

Что?! Неужели он обманулся в Садеасе? Но нет. Это просто часть игры.

— Светлорд Садеас, — мрачно проговорил Газ, — велел Ламарилу позволить тебе оставить солдат, но запретил кормить их и платить жалованье, пока они не работают. Сказал, это докажет, что он прав, бросая раненых мостовиков на поле боя.

— Вот кремлец, — пробормотал Каладин.

Газ побледнел:

— Цыц! Ты говоришь о самом великом князе, мальчишка!

Он огляделся, убеждаясь, что никто не слышал:

— Великий князь желает сделать из моих людей пример. Он хочет, чтобы другие увидели, как раненые страдают и умирают от голода, и то, что раненых мостовиков бросают на поле боя, — это милость.

— Что ж, возможно, он прав.

— Это бессердечно. Раненые солдаты возвращаются в лагерь. Он бросает мостовиков, потому что дешевле найти новых рабов, чем заботиться о старых.

Газ не смог возразить.

— Спасибо, что сообщил мне эту новость.

— Новость? — рявкнул сержант. — Меня прислали, чтобы передать тебе приказ, лорденыш. Не пытайся выпросить еды в столовых для своих раненых — тебе откажут. — И на этом он убежал, что-то бормоча себе под нос.

Каладин направился обратно в казарму. Буреотец! Где же ему достать еды, чтобы хватило на троих мужчин? Он мог разделить с ними собственную, но порции мостовиков очень невелики. Даже одного человека, помимо самого себя, он бы едва ли смог накормить. Если делить порцию на четыре части, то раненым не хватит сил, чтобы выздороветь, а Каладин слишком ослабеет, чтобы бежать с мостом. И ему по-прежнему требовался антисептик! Спрены гниения и болезни убивали куда больше народу, чем паршенди.

Каладин подошел к мостовикам, отдыхавшим возле барака. Большинство предавались обычным занятиям — неподвижно застыв, отрешенно пялились вдаль. Сегодня Четвертый мост не нес дежурства, а о прочей работе их должны известить после третьего полуденного колокола.

— Газ говорит, раненым не будут давать ни еды, ни денег, пока они не поправятся, — сообщил Каладин собравшимся.

Некоторые — Сигзил, Пит, Кулф — закивали, как будто этого и ждали.

— Великий князь Садеас желает сделать из нас пример, — продолжал Каладин. — Он хочет доказать, что мостовики недостойны лечения, и ради этого позволит Хобберу, Лейтену и Даббиду умирать медленно и мучительно. — Он тяжело вздохнул. — Я хочу объединить наши ресурсы, чтобы купить лекарства и еду для раненых. Мы можем сохранить им жизнь, если некоторые из вас поделятся с ними едой. Нам понадобятся где-то два десятка светмарок, чтобы купить лекарства и все прочее. Кто-то может чем-то поделиться?

Люди уставились на него, потом Моаш начал смеяться. Остальные последовали его примеру. Они пренебрежительно замахали руками и разошлись, оставив Каладина с протянутой рукой.

— В следующий раз на их месте можете оказаться вы! — крикнул он. — Что тогда будет?

— Тогда я умру, — ответил Моаш, даже не обернувшись. — В поле, быстро, а не здесь, через неделю.

Каладин опустил руку. Он вздохнул, повернулся и чуть не налетел на Камня. Высокий, как башня, громила-рогоед стоял, скрестив руки, будто смуглокожее изваяние. Каладин взглянул на него с надеждой.

— Сфер нет, — сказал Камень. — Все потратить.

Каладин вздохнул:

— Это все равно ничего бы не изменило. Мы вдвоем не смогли бы купить лекарства. Наших денег на это не хватит.

— Я дам еды, — проворчал Камень.

Каладин изумленно уставился на рогоеда.

— Но только тому, кто со стрелой в ноге, — уточнил Камень, все еще держа руки скрещенными на груди.

— Хобберу?

— Не важно. Он может стать лучше. Другой умрет. Точно говорить. И я не жалеть того, который просто сидеть и ничего не делать. Но для первого можешь взять моей еды. Немножко.

Каладин улыбнулся и похлопал здоровяка по плечу:

— Спасибо.

Камень пожал плечами:

— Ты занял мое место. Если бы не ты, я бы умер.

Каладин не сдержал ухмылки, услышав такой вывод:

— Я же не умер. И с тобой было бы все в порядке.

Камень покачал головой:

— Я бы умер. В тебе что-то странное быть. Все это видеть, просто молчать. Я смотрел на мост, на твое место. Стрелы бить вокруг тебя — возле головы, рядом с руками. И все мимо.

— Повезло.

— Не бывать такого. — Камень посмотрел на плечо Каладина. — Кроме того, есть мафах’лики, которая всегда следовать за тобой. — Здоровяк-рогоед почтительно склонил голову перед Сил, а потом сделал странный жест, коснувшись рукой плеч и лба.

Каладин вздрогнул:

— Ты ее видишь?! — Он посмотрел на Сил. Она, как и все спрены ветра, могла являться тем, кого сама выбирала, — и до сего момента это означало только Каладина.

Сил выглядела потрясенной. Нет, она не являлась Камню по своей воле.

— Я алайи’ику, — пояснил рогоед, пожимая плечами.

— И это значит…

Камень нахмурился:

— Воздух вам в голову, низинники. Вы знать вообще хоть что-то правильно? Но ты все равно особенный. Четвертый мост потерять вчера восемь бегунов, считая троих раненых.

— Знаю, — согласился Каладин. — Я нарушил свое первое обещание. Я сказал, что мы не потеряем ни одного.

Камень фыркнул:

— Мы мостовики. Мы умираем. Так все устроено. Ты бы еще пообещать, что заставишь одну луну догнать другую! — Громила повернулся и ткнул пальцем в одну из других казарм. — Из мостов, в которые сильно стреляли, большинство потерять много людей. Пять мостов упасть. Они потерять каждый свыше двадцати человек и назад мосты принести вместе с солдатами. Второй мост потерять одиннадцать, а в него даже не целились нарочно.

Он опять повернулся к Каладину:

— Четвертый мост потерять восемь. Восемь человек — во время одной из самых тяжелых битв. И может быть, ты спасешь еще двоих. Четвертый мост потерять меньше всех людей из мостов, по которым паршенди стрелять. Четвертый мост никогда не терять меньше остальных! Все это знают.

— Нам повез…

Камень перебил его, ткнув толстым пальцем:

— Тебе воздух в голову ударить, низинник.

Это и в самом деле была простая удача. Но… что ж, Каладин готов был принять случившееся за маленькое благословение. Не стоит спорить, когда кто-то наконец-то решил к нему прислушаться.

Только вот одного человека недостаточно. Даже если они с Камнем уполовинят свои порции, все равно кто-то из раненых умрет голодной смертью. Он нуждался в сферах. Отчаянно нуждался. Но он раб; почти все способы заработка для него под запретом. Если бы только у него было что-нибудь на продажу. Но ему ничего не принадлежало. Он…

Ему в голову пришла идея.

— Пойдем-ка. — Каладин быстрым шагом направился прочь от казармы.

Заинтригованный Камень последовал за ним. Парень рыскал по складу, пока не нашел Газа, который разговаривал со старшиной Третьего моста перед их казармой. Как уже бывало не раз, Газ побледнел при виде молодого мостовика и чуть было не удрал.

— Газ, стой! — крикнул Каладин, вскинув руку. — У меня есть предложение.

Мостовой сержант замер. Стоявший за ним старшина Третьего моста наградил подошедших хмурым взглядом. То, как смотрели на Каладина другие мостовики, вдруг стало понятным. Они были сбиты с толку, когда его команда неожиданно вышла из битвы с минимальными потерями. Четвертый мост обязан быть самым неудачливым! Все нуждались в том, на кого можно было смотреть свысока. Все прочие мостовые расчеты утешались той малостью, что они — не Четвертый мост. Каладин взял и все испортил.

Темнобородый старшина мостовиков удалился, оставив Каладина и Камня наедине с Газом.

— Что на этот раз? — спросил Газ. — Опять тусклые сферы?

— Нет. — Парень лихорадочно соображал. Сейчас следовало действовать очень аккуратно. — У меня закончились сферы. Но так дальше продолжаться не может — ты меня избегаешь, другие мостовые расчеты меня ненавидят.

— Прям не знаю, что делать.

— Я тебе скажу что. — Каладин притворился, будто его только что осенило. — Сегодня кого-то отправили собирать камни?

— Ага. — Газ махнул рукой куда-то себе за спину. — Третий мост. Бассик вот только что пытался убедить меня, что его расчет для этого слишком слаб. Клянусь бурей, я ему верю. Они потеряли вчера две трети людей и меня же загрызут, когда отряд не соберет нужное количество камней.

Каладин сочувственно кивнул. Собирание камней было одной из наименее желаемых работ; нужно идти за пределы лагеря и набивать телеги большими булыжниками. Духозаклинатели кормили войско, обращая камни в зерно, и им было легче иметь дело — никто не знал почему — с отдельными валунами. Потому их и собирали. Это была грязная, потная, утомительная и тупая работа. В самый раз для мостовиков.

— А отчего ты не пошлешь другой расчет? — спросил Каладин.

— Еще чего, — ответил Газ. — Ты же знаешь, какой поднимется шум. Если решат, что у меня есть любимчики, жалобам не будет конца.

— Никто не станет жаловаться, если ты отправишь туда Четвертый мост.

Сержант вперил в него прищуренный глаз:

— Я не думал, что ты хорошо воспримешь такое.

— Стерплю, — пробормотал Каладин, скривившись. — Только один раз. Слушай, Газ, я не желаю провести остаток своих дней, сражаясь с тобой.

Газ колебался:

— Твои люди рассердятся. Не хочу, чтобы они думали, будто это моя идея.

— Я им скажу, что сам все придумал.

— Ну тогда ладно. Третий колокол, встречаемся у западного поста. Третий мост будет мыть посуду.

Он быстро ушел, словно желая исчезнуть до того, как Каладин передумает.

Камень подошел к парню, наблюдая за удаляющимся Газом:

— Знаешь, коротышка прав. Все тебя за это ненавидеть. Они думать, день будет легкий.

— Переживут.

— Но зачем менять работу на тяжелую? Ты что же… точно без ума?

— Возможно. Но мое безумие позволит нам выйти за пределы лагеря.

— И какой от этого толк?

— Очень большой, — сказал Каладин, переведя взгляд на барак. — Он включает жизнь и смерть. Но нам понадобится помощь.

— Еще один мостовой расчет?

— Нет, я хотел сказать, что нам — мне с тобой — понадобится помощь. По крайней мере еще один человек.

Он окинул взглядом склад и заметил мужчину, сидевшего в тени, что падала от казармы Четвертого моста. Тефт. Седого мостовика не было среди тех, кто высмеял Каладина чуть раньше, а вчера он отправился вместе с Камнем за Лейтеном.

Каладин глубоко вздохнул и быстро пошел через склад. Камень следовал за ним. Сил покинула его плечо и носилась в воздухе, оседлав внезапный порыв ветра. Тефт вскинул голову, когда Каладин и Камень приблизились. Пожилой мостовик взял свой завтрак и пришел сюда, чтобы в одиночестве поесть. Из-под его миски выглядывал кусок плоскохлеба, а борода была испачкана карри.

Он опасливо взглянул на Каладина и вытер рот рукавом.

— Сынок, мне по нраву моя еда, — сказал он. — Вряд ли можно считать эту порцию достаточной для одного мужчины. Не говоря уже о двух.

Каладин присел перед ним на корточки. Камень прислонился к стене и скрестил руки, молча наблюдая.

— Тефт, ты мне нужен.

— Я же сказал…

— Не твоя еда. Ты. Твоя верность. Твоя поддержка.

Пожилой мостовик продолжил есть. У него не было рабского клейма, как и у Камня. Парень не знал их историй. Знал он лишь одно: эти двое помогли ему, когда другие не захотели. Они еще не полностью сдались.

— Тефт… — начал Каладин.

— Я уже хранил верность кое-кому, — перебил мостовик. — Слишком много раз. И все всегда заканчивалось одинаково.

— Твое доверие предавали? — мягко спросил Каладин.

Тефт фыркнул:

— Нет, клянусь бурей. Это я всех предавал. На меня нельзя полагаться. Тут, среди мостовиков, мне самое место.

— Я положился на тебя вчера, и ты меня удивил.

— Пустяк.

— Это мне судить, — возразил Каладин. — Тефт, тут все сломлены, так или иначе. Мы бы не стали мостовиками, не случись с нами чего-то страшного. Я потерпел неудачу. Мой собственный брат умер из-за меня.

— Так что ж ты не угомонишься?

— Потому что сдаться означает умереть.

— Может, лучше смерть?

Все вернулось к тому, с чего началось. Вот где таилась причина, по которой мостовикам было наплевать, поможет он раненым или нет.

— Смерть не лучше. — Каладин посмотрел Тефту в глаза. — О, сейчас тебе легко так говорить. Но когда стоишь на краю и смотришь в темную бездонную яму, внезапно приходят совсем другие мысли. Как это случилось с Хоббером. И со мной. — Он помедлил, кое-что заметив в глазах пожилого мостовика. — И кажется, с тобой.

— Ну да, — негромко проговорил Тефт. — И со мной.

— Так что, ты с нами? — спросил Камень, присаживаясь рядом.

«С нами?» — мысленно повторил Каладин и еле заметно улыбнулся.

Тефт смерил их обоих оценивающим взглядом:

— Еду не тронете?

— Нет, — пообещал Каладин.

Седой мостовик пожал плечами:

— Что ж, ладно. Вряд ли это будет хуже, чем сидеть тут и играть в гляделки с собственной смертью.

Каладин протянул руку. Тефт помедлил, потом пожал ее.

Камень протянул руку:

— Камень.

Тефт посмотрел на нее, закончил трясти руку Каладина и сжал ладонь Камня:

— Я Тефт.

«Буреотец, — подумал парень, — я и забыл, что большинство из них даже имен друг друга не знают».

— Это что еще за имя такое — Камень? — поинтересовался Тефт, отпуская руку рогоеда.

— Глупое имя быть, — ответил тот с невозмутимым лицом. — Но со смыслом. А твое имя что-то значить?

Тефт почесал бороду:

— Кажется, нет.

— «Камень» — так меня на самом деле не звать, — признался рогоед. — Просто это низинники мочь произнести.

— Как же тебя зовут тогда? — спросил Тефт.

— Ты не повторить.

Тефт вскинул бровь.

— Нумухукумакиаки’айялунамор.

Седой мостовик помедлил, потом улыбнулся:

— Так и быть, пусть будет «Камень».

Рогоед рассмеялся и сел рядом с ним:

— Наш старшина придумать план. Что-то славное и дерзкое. Как-то связано с тем, что мы полдня ворочать камни на жаре.

Каладин улыбнулся и подался ближе к ним:

— Я хочу, чтобы мы собрали одно растение. Тростник, который растет маленькими кустиками за пределами лагеря…

Спустя два дня после инцидента во время Великой бури Далинар вместе с сыновьями направлялся через каменистую площадку к водоему, где король устроил празднество.

Бурестражи князя обещали несколько недель весны, за которыми должно вновь последовать лето. Он надеялся, что не случится новой зимы.

— Я обошел еще троих кожевенников, — негромко сказал Адолин. — У всех разные мнения. Кажется, что перед тем, как ремень перерезали — если перерезали, — он износился, поэтому они не могут дать однозначный ответ. Все согласны лишь в том, что ремень и впрямь рассечен, но не обязательно ножом. Это мог быть естественный износ кожи.

Далинар кивнул:

— Это единственная улика, которая хотя бы намекает, что подпруга лопнула неспроста.

— Значит, мы должны признать, что все дело в одержимости короля.

— Я поговорю с Элокаром, — решил Далинар. — Сообщу, что мы уперлись в стену, и узнаю, пожелает ли он, чтобы расследование пошло иными путями.

— Так будет правильно. — Адолин поколебался, прежде чем продолжить: — Отец, ты не хочешь поговорить о том, что случилось во время бури?

— Ничего такого, чего не случалось раньше.

— Но…

— Адолин, наслаждайся вечером, — резко оборвал его Далинар. — Со мной все в порядке. Возможно, даже хорошо, что люди все увидели собственными глазами. Прячась от них, я лишь провоцировал слухи, из которых кое-какие много хуже правды.

Сын вздохнул и кивнул.

Королевские пиры всегда устраивали на открытом воздухе, у подножия холма, на котором располагался дворец Элокара. Если бурестражи сообщали о Великой буре или просто портилась погода, тогда пиршество отменялось. Далинар радовался тому, что все разворачивалось под открытым небом. Духозаклятые строения, даже будучи приукрашенными, слишком напоминали пещеры.

Пиршественный водоем представлял собой неглубокое искусственное озеро, заполненное до краев водой. По озеру разбросаны каменные островки-платформы для гостей. Замысловатый ландшафт создали королевские духозаклинатели, которые отвели воду из ближайшей реки. «Напоминает Села-Талес, — подумал Далинар, пересекая первый мост. Он часто бывал на западе Рошара, когда был молод. — И Чистозеро».

Пять островов соединяли между собой мосты, перила которых, выполненные в виде орнамента из свитков, были так изящны и нежны, что после каждого пира их прятали в хранилище, уберегая от Великих бурь. Этим вечером в воде медленно плавали цветы. Время от времени появлялись лодочки шириной в ладонь, нагруженные сияющими самосветами.

Далинар, Ренарин и Адолин вышли на первую гостевую платформу.

— Одна чаша синего, — сказал Далинар сыновьям. — А потом — только оранжевое.

Старший сын тяжело вздохнул:

— Нельзя ли хоть на этот раз…

— Адолин, пока ты принадлежишь к моему Дому, будешь следовать Заповедям. Моя воля нерушима.

— Отлично, — бросил юноша. — Идем, Ренарин.

Они отделились от Далинара и остались на первой платформе, где собрались молодые светлоглазые.

Великий князь прошел на следующий остров — средний, предназначенный для малой знати. По бокам от него располагались раздельные гостевые острова: мужской — справа, а женский — слева. На центральном, однако, мужчины и женщины пировали вместе.

Вокруг Далинара светлоглазые, удостоившиеся приглашения, от души пользовались гостеприимством короля. В духозаклятой еде нет ничего особенного или необычного, но за роскошными королевскими столами всегда подавали пряности из далеких краев и экзотическое мясо. Далинар чувствовал запах жареной свинины и даже курятины. Уже минуло много времени с той поры, как он пробовал мясо странных летающих созданий из Шиновара.

Мимо прошел темноглазый слуга в одеянии из тонкой красной ткани, с подносом крабовых клешней. Далинар пересек остров, огибая компании пирующих. В основном пили фиолетовое вино, самое опьяняющее и насыщенное из всех цветных вин. Форму почти никто не надел. Несколько человек надели узкие короткие сюртуки, но большинство, отбросив притворство, нарядились в просторные шелковые рубашки с оборками и соответствующие сандалии. Роскошные ткани блестели в свете ламп.

Эти модники бросали на Далинара оценивающие взгляды. Он помнил времена, когда вокруг него на пирах вроде этого собиралась толпа друзей и знакомых — и, разумеется, подхалимов. Теперь никто не приближался, хотя перед ним расступались. Элокар мог считать, что его дядя слабеет, но его репутация умеряла пыл большинства светлоглазых рангом пониже.

Вскоре он приблизился к мосту, ведущему на последний остров — тот, где находился король. Его окружали лампы на шестах, излучавшие синий буресвет, а в самом центре платформы располагалась жаровня. Внутри ее пламенели темно-красные угли. Рядом с жаровней за столом в окружении великих князей пировал Элокар. Столы по краю платформы занимали гости. Женщины и мужчины сидели строго раздельно.

У самого моста на высоком табурете пристроился Шут. Он-то был одет как подобает светлоглазому — в строгий черный мундир, с серебряным мечом на поясе. Далинар невольно покачал головой.

Шут одаривал оскорблениями всякого, кто ступал на остров.

— Светлость Маракаль! Какая чудовищная прическа; вы очень смелы, раз появляетесь на людях в таком виде. Светлорд Маракаль, жаль, что вы не предупредили о своем появлении, — я бы отказался от ужина. Ненавижу, когда меня тошнит после сытной трапезы. Светлорд Кадилар! Как я рад вас видеть. Гляжу на ваше лицо и вспоминаю о том, кто мне дорог.

— Неужели? — спросил иссохший старик Кадилар, замедляя шаг.

— Да, — отозвался Шут, взмахом руки веля ему не задерживаться, — о моей лошади. О светлорд Нетеб, сегодня от вас исходит неповторимый запах… Вы напали на мокрого белоспинника или он на вас просто чихнул? Леди Алами! Нет, прошу, ничего не говорите — так мне будет гораздо легче сохранить свои иллюзии по поводу вашего ума. И светлорд Далинар. — Шут кивком приветствовал князя, когда тот приблизился. — Ах, мой дорогой светлорд Таселин. Все еще заняты экспериментом по достижению глубин человеческой глупости? Удачного погружения. Это бесценный опыт.

Далинар приостановился возле табурета Шута, а сердитый Таселин вразвалочку прошел мимо.

— Шут, — заметил Далинар, — ты хватил лишку.

— И что же у меня лишнее? — лукаво поинтересовался мужчина. — Лица, руки или сферы? Я бы ссудил тебе лицо, но человеку по определению положено не больше одного, а случись у кого два — могут перепутать с Шутом. Руку бы тоже мог одолжить, но, боюсь, я ими обеими так часто копался в дерьме, что теперь они не подходят такому, как ты. А если отдам одну из сфер, то зачем же мне вторая? Я, видишь ли, к обеим очень сильно привязан. — Он помедлил. — Ах да, ты же не видишь. Хочешь посмотреть?

Он привстал со своего табурета и сделал вид, будто собирается расстегнуть ремень.

— Шут, — сухо одернул великий князь.

Острослов рассмеялся и похлопал Далинара по плечу:

— Прошу прощения. Это сборище провоцирует меня на самые грубые шутки. Возможно, все дело в дерьме, о котором я уже упомянул. Изо всех сил стараюсь, чтобы мое отвращение к ним было возвышенным, но они все время мешают.

— Шут, стоило бы проявить осторожность, — предупредил Далинар. — Это сборище не будет терпеть тебя вечно. Не хотелось бы узнать, что кто-то всадил в тебя нож; внутри тебя хороший человек.

— Да, — согласился Шут, окидывая платформу взглядом. — Он был очень вкусным. Далинар, боюсь, ты предупреждаешь не того, кого надо. Когда вернешься домой, расскажи о своих тревогах зеркалу, и несколько раз. Слухи вокруг так и прыгают.

— Кто прыгает?

— Слухи. Жуткие дряни. Впиваются в человека и пьют кровь.

— Может, блохи?

— Да какая разница. Погляди-ка, там болтают о тебе.

— Про меня всегда болтают.

— Сейчас все гораздо хуже. — Шут посмотрел ему прямо в глаза. — Ты действительно предложил забыть про Договор Отмщения?

Далинар глубоко вздохнул:

— Только королю.

— Что ж, а король об этом кое-кому рассказал. Эти люди трусливы и, без сомнения, хорошо разбираются в трусости, поскольку в последнее время очень часто позволяют себе называть трусом тебя.

— Буреотец!

— Нет, я Шут. Но понимаю, нас с ним очень легко перепутать.

— Потому что от тебя слишком много ветра, — проворчал Далинар, — или слишком много шума?

На лице королевского острослова появилась широкая улыбка.

— О-го-го, Далинар! Я впечатлен! Может, стоит назначить тебя Шутом? А я тогда стану великим князем. — Он помедлил. — Нет, это было бы плохо. Мне хватило бы секунды, чтобы сойти с ума, слушая их разговоры, а потом я бы всех перебил. И заменил кремлецами, наверное. Королевство бы от этого точно не пострадало.

Далинар собрался уходить:

— Спасибо за предупреждение.

— Всегда пожалуйста, — ответил Шут, снова усаживаясь на свой табурет. — А-а, светлорд Хабатаб! Как мудро с вашей стороны надеть красную рубашку в сочетании с таким солнечным ожогом! Если вы и дальше будете так облегчать мой труд, я сделаюсь таким же тупым, как светлорд Тамул! О светлорд Тамул! Как неожиданно вас тут видеть! Я не собирался оскорблять вашу глупость. Честное слово, она впечатляющая, просто выше всяческих похвал. Лорд Йонатан и леди Мерайв, на этот раз я вас не трону по причине вашей недавней свадьбы, хотя эта шляпа просто невероятна, Йонатан. Думаю, очень удобно носить на голове палатку, особенно ночью. А это за вами кто, леди Навани? Когда же вы успели вернуться на Равнины, что я не почуял запаха?

Далинар застыл. Что?!

— Шут, вне всяких сомнений, твоя собственная вонь перекрывает мою, — ответил раздраженный женский голос. — Неужели еще никто не оказал моему сыну услугу и не надрал тебе зад?

— Нет, пока никто, — весело отозвался Шут. — Вероятно, я недостаточно усердно кручу этим самым задом.

Ошеломленный Далинар повернулся и увидел Навани, мать короля, — статную женщину с черными волосами, уложенными в замысловатую прическу из кос. Ее здесь не должно было быть.

— Вот тебе раз! — изумилась вдовствующая королева. — Я считала, ты выше подобных шуток.

— Строго говоря, я еще и выше вас, — с улыбкой отозвался мужчина со своего насеста. Она закатила глаза. — К несчастью, светлость, — продолжил Шут, вздохнув, — я приноровился выражать свои оскорбления так, чтобы меня понимали все присутствующие. Если это вас порадует, я попытаюсь изъясняться более возвышенно. — Он помедлил. — А вы, случайно, не подскажете рифму к слову «обгадить»?

Навани просто отвернулась от него и устремила на Далинара взгляд светло-фиолетовых глаз. Она облачилась в элегантное платье из мерцающей красной ткани, не тронутой вышивкой. Самосветы в ее волосах, где встречались редкие серые пряди, также были красными. Мать короля являлась одной из признанных красавиц Алеткара, хотя Далинар всегда считал, что это не совсем правильно, ибо во всем Рошаре, несомненно, не нашлось бы женщины, которая могла бы с ней соперничать по красоте.

«Дурак, — сказал он себе и с трудом отвел взгляд. — Она вдова твоего брата».

После смерти Гавилара он должен был относиться к Навани как к сестре. Кроме того, как быть с его собственной женой? Она десять лет как мертва, и лишь его глупость привела к тому, что все воспоминания о ней потеряны. Даже если он не может ничего вспомнить, следует ее чтить.

Почему Навани вернулась? Пока дамы приветствовали ее, Далинар поспешно пробирался к королевскому столу. Он занял свое место, и через несколько секунд слуга принес ему блюдо — его предпочтения хорошо известны.

Дымящаяся куриная грудка, перченая и разложенная поверх круглых кусочков жареного тенема, мягкого овоща бледно-оранжевого цвета. Далинар схватил кусок плоскохлеба и вытащил из ножен на правом бедре обеденный нож. Пока он ест, Навани не станет нарушать правила приличия и не подойдет.

Еда была хорошая. Как обычно на пирах у Элокара — в этом сын не уступал отцу. Элокар кивнул Далинару со своего конца стола, потом продолжил беседу с Садеасом. Великий князь Ройон сидел через несколько мест от него. Далинар собирался вскоре встретиться с ним — Ройон первый из великих князей, с которым он планировал обсудить совместную вылазку на плато.

Остальные великие князья предпочли выбрать места подальше от Далинара. Помимо князей, за королевским столом могли также оказаться те, кто получил особое приглашение. Один такой счастливчик попался слева от Элокара, и он явно не знал, стоит ли присоединиться к беседе.

У Далинара за спиной журчала вода. Перед ним продолжалось пиршество. Время для расслабления, но алети всегда были скупым на эмоции народом — по крайней мере, сдержаннее рогоедов и реши. И все же по сравнению с тем, что он помнил с детства, алети сделались более склонными к роскоши и удовлетворению своих капризов. Вино текло рекой, и горячая пища источала ароматы. На первом острове несколько молодых людей вошли в состязательный круг, устроив дружескую дуэль. На пирах юноши часто находили повод, чтобы сбросить сюртуки и продемонстрировать свое искусство владения мечом.

Женщины вели себя скромнее, но не отказывались от развлечений. На острове Далинара несколько дам установили пюпитры для рисования, живописи и каллиграфии. Левую руку, как обычно, каждая из них прятала под длинным рукавом, аккуратно рисуя правой. Они сидели на таких же высоких табуретах, что и Шут. Некоторые дамы привлекли спренов творчества, и те катались по верхней части их пюпитров или столов.

Навани собрала за своим столом несколько важных светлоглазых дам. Перед Далинаром прошел слуга, неся женщинам еду. Тоже вроде бы экзотическая курица, но с тушеными фруктами мети и под красновато-коричневым соусом. Мальчишкой Далинар тайком попробовал женскую еду из любопытства. Она показалась ему до отвращения сладкой.

Навани положила перед собой вещицу из полированной латуни, размером примерно с кулак, с большим заряженным рубином в центре. Красный буресвет осветил весь стол, украсил белую скатерть тенями. Навани подняла вещицу и перевернула ее, демонстрируя сидевшим рядом дамам ножки-выступы, на которые та опиралась. В этом положении штуковина чем-то напоминала краба.

«Никогда не видел подобного фабриаля».

Князь смотрел на ее лицо, восхищаясь его чертами. Навани была известным духозаклинателем. Возможно, это устройство…

Вдова короля взглянула Далинару прямо в глаза, и он застыл. Она подарила ему мимолетную понимающую улыбку и отвела взгляд быстрей, чем он успел как-то ответить.

«Забери меня буря, что за женщина!» — подумал он и демонстративно сосредоточился на еде.

Он был голоден и так увлекся, что не сразу заметил, как приближается Адолин. Светловолосый юноша поприветствовал Элокара, а потом поспешил занять одно из свободных мест рядом с отцом.

— Папа, — прошептал Адолин, — ты слышал, что они говорят?

— О чем?

— О тебе! Я уже провел три дуэли с теми, кто называл тебя и весь наш Дом трусами. Они говорят, что ты просил короля отказаться от Договора Отмщения!

Далинар схватился за стол и чуть было не встал. Но сдержался.

— Пусть говорят что хотят. — Он вернулся к еде, насадил на нож кусочек перченой курицы и поднес к губам.

— Ты действительно это сделал? Ты об этом говорил с королем, когда вы встречались два дня назад?

— Да, — признал Далинар.

Это вызвало у Адолина приглушенный стон.

— Не зря я забеспокоился. Когда я…

— Адолин, — перебил Далинар, — ты мне доверяешь?

Сын взглянул на него — глаза юноши были большими, честными, но в них виднелась боль.

— Я хочу доверять. Клянусь бурей, отец. Я в самом деле этого хочу.

— То, что я делаю, — важно. Это необходимо сделать.

Адолин наклонился ближе к нему и тихо проговорил:

— А если это все галлюцинации? Если ты просто… стареешь?

Это был первый раз, когда кто-то заговорил с ним так открыто.

— Я бы соврал, если бы сказал, что не думал о подобном, но нет смысла в попытках обхитрить самого себя. Я верю, что они настоящие. Я чувствую, что они настоящие.

— Но…

— Сын, это неподходящее место для споров. Можем поговорить об этом позже, и я выслушаю и обдумаю твои возражения. Обещаю.

Адолин поджал губы:

— Ну ладно.

— Ты правильно волнуешься за нашу репутацию, — сказал Далинар, упираясь локтем в стол. — Я предположил, что Элокару хватит такта умолчать о нашем разговоре, но мне следовало напрямую его об этом попросить. Кстати, ты был прав по поводу того, как он отреагировал. Во время разговора я понял, что он ни за что не уступит, и сменил тактику.

— Как именно?

— Мы должны выиграть эту войну, — твердо произнес Далинар. — Довольно свар из-за светсердец. Надо покончить с терпеливой и бесконечной осадой. Нам необходимо отыскать способ выманить большое количество паршенди на Равнины, а потом напасть из засады. Если мы сумеем многих перебить, то они не смогут дальше вести войну. А если не получится, следует отыскать способ ударить прямо в центр и убить или захватить в плен их главарей. Даже ущельный демон прекращает сражаться, если его обезглавить. Договор Отмщения будет выполнен, и мы сможем отправиться домой.

Адолин, поразмыслив, резко кивнул:

— Очень хорошо.

— Никаких возражений? — уточнил Далинар. Обычно их у сына было множество.

— Ты только что попросил доверять тебе. Кроме того, нанести паршенди по-настоящему сильный удар — эта тактика мне понятна. Однако нам понадобится хороший план, чтобы разобраться с теми возражениями, которые ты сам выдвинул шесть лет назад.

Далинар кивнул, постукивая по столу пальцами:

— Тогда я и сам думал о нас как о независимых княжествах. Если бы мы атаковали центр по отдельности, каждая армия сама по себе, нас бы окружили и уничтожили. Но если все десять армий отправятся туда вместе? С духозаклинателями, которые будут обеспечивать нас едой, с солдатами, которые понесут передвижные убежища на время Великих бурь? Более ста пятидесяти тысяч человек? Пусть паршенди попробуют нас окружить. С духозаклинателями мы сумеем создать даже древесину для мостов, если понадобится.

— В такое поверить непросто, — нерешительно заметил Адолин и бросил взгляд на другой конец стола, где сидел Садеас. Лицо юноши помрачнело. — Мы все вместе застрянем там на много дней, отрезанные от мира. Если великие князья начнут свары во время похода, это будет катастрофа.

— Сначала мы заставим их работать вместе. Мы близки, ближе, чем когда бы то ни было. Шесть лет — и ни один великий князь не позволил своим солдатам схватиться с солдатами другого князя.

Только вот дома, в Алеткаре, все было иначе. Там продолжались бессмысленные стычки из-за земель или старых обид. Это было нелепо, но остановить войны среди алети не проще, чем остановить ветер.

Адолин кивнул:

— Отец, это хороший план. Куда лучше разговоров об отступлении. Хотя им не понравится идея об отказе от боев на плато. Они любят эту игру.

— Знаю. Но если я заставлю одного или двоих объединить войска и ресурсы для вылазки на плато, это может оказаться шагом к тому, что нам понадобится в будущем. Я по-прежнему считаю, что лучше отыскать способ выманить большой отряд паршенди на Равнины и встретиться с ним на одном из плато попросторнее, но пока что не знаю, как такое можно было бы устроить. В любом случае нашим разделенным армиям предстоит научиться действовать сообща.

— А как мы поступим с тем, что люди о тебе говорят?

— Я выпущу официальное опровержение, — сказал Далинар. — Придется как-то объяснить случившееся, чтобы это не выглядело обвинением короля в ошибке.

Юноша вздохнул:

— Опровержение, значит?

— Да.

— Но почему не дуэль? — нетерпеливо спросил Адолин, наклонившись к нему. — Какое-нибудь занудное объявление, возможно, прояснит твои идеи, но не заставит людей их прочувствовать. Выбери того, кто называет тебя трусом, брось ему вызов и напомни всем, что оскорблять Черного Шипа — большая ошибка!

— Я не могу, — возразил Далинар. — Заповеди запрещают это таким, как я.

Адолину, скорее всего, тоже не стоило бы участвовать в дуэлях, но Далинар не стал применять к нему полный запрет. Дуэли были его жизнью. Ну и еще ухаживания за дамами.

— Тогда позволь мне защитить честь Дома, — попросил Адолин. — Я вызову их на дуэль! В доспехе и с клинком в руках я покажу им, что такое настоящая честь.

— Сын, это было бы то же самое, как если бы я их вызвал.

Адолин покачал головой, не спуская глаз с Далинара. Он как будто подыскивал слова.

— Что? — спросил Далинар.

— Я пытаюсь понять, что изменило тебя сильней всего. Видения, Заповеди или та книга. Если между ними вообще есть какая-то разница.

— Заповеди стоят особняком, — пояснил Далинар. — Они — традиция старого Алеткара.

— Нет, отец, они связаны. Все три. И каким-то образом соединяются в тебе.

Далинар ненадолго поразмыслил об этом. Возможно, парень прав…

— Я тебе рассказывал историю о короле, который нес валун?

— Да.

— Точно?

— Дважды. И еще один раз заставил выслушать, как тебе читают этот отрывок.

— А-а. Ну так вот, в той же части есть отрывок, в котором принуждение следовать за тобой противопоставляется позволению следовать за тобой. Мы в Алеткаре слишком много принуждаем. Если ты вызовешь кого-то на дуэль, потому что он считает меня трусом, его убеждения от этого не изменятся. Я могу заставить их замолчать, но не изменю того, что у них в сердце. Я знаю, что прав. Тебе просто придется и в этом мне довериться.

Адолин вздохнул и поднялся:

— Что ж, официальное опровержение — лучше, чем ничего. По крайней мере, ты не прекратил защищать свою честь.

— Я и не собираюсь. Просто надо быть осторожнее. Я не могу позволить, чтобы мы еще сильнее отдалились друг от друга.

Он вернулся к еде, насадил на нож последний кусочек курицы и положил в рот.

— Я тогда отправлюсь на другой остров, — сказал Адолин. — Я… погоди-ка, это тетушка Навани?

Далинар вскинул голову и с удивлением увидел, что к ним идет Навани. Он посмотрел на свою тарелку. Та была пуста; он съел последний кусочек, не осознавая, что делает.

Князь вздохнул, собрал всю решимость и встал, чтобы поприветствовать ее:

— Матана. — Далинар поклонился.

Он использовал формальное обращение к сестре: Навани была старше его всего на три месяца, и это обращение вполне допустимо.

— Далинар, — ответила она с легкой улыбкой. — И милый Адолин.

Адолин широко улыбнулся ей; он обошел стол и обнял тетушку. Она положила укрытую тканью защищенную руку ему на плечо — такого жеста удостаивались лишь члены семьи.

— Когда ты вернулась? — спросил Адолин, отпуская ее.

— Сегодня днем.

— Но почему же ты вернулась? — сухо поинтересовался Далинар. — Я полагал, ты собиралась помочь королеве защищать интересы короля в Алеткаре.

— О Далинар, — ласково проговорила Навани, — ты такой же чопорный, как всегда. Адолин, дорогой, как успехи с девушками?

Князь хмыкнул.

— Он меняет подруг, словно танцует какой-нибудь особенно быстрый танец.

— Отец! — возмутился юноша.

— Ну что ж, тем лучше, — сказала Навани. — Ты еще слишком молод, чтобы жить на привязи. Цель молодости — познать разнообразие, пока оно еще представляет интерес. — Она бросила взгляд на Далинара. — Ведь когда мы взрослеем, нас принуждают быть скучными.

— Спасибо, тетушка. — Адолин усмехнулся. — Прошу меня простить. Я должен сообщить Ренарину, что ты вернулась.

Он поспешил прочь. Князь неуклюже переминался по другую сторону стола от Навани.

— Далинар, я такая грозная? — спросила вдовствующая королева, вскинув бровь.

Тот опустил взгляд и понял, что все еще сжимает свой обеденный нож. Широкое зазубренное лезвие вполне могло сойти за оружие, случись такая нужда. Он выронил нож и поморщился, когда тот упал на стол с громким звоном. Уверенность, которую Далинар ощущал во время разговора с Адолином, исчезла в одно мгновение.

«Соберись! Она ведь просто член семьи».

Разговаривая с Навани, он каждый раз чувствовал себя так, словно перед ним опаснейший хищник.

— Матана, — заговорил Далинар, сообразив, что они по-прежнему стоят по разные стороны узкого стола, — возможно, нам следует перейти к…

Он умолк, когда Навани взмахом руки подозвала юную служанку, которая едва начала носить платья с длинным рукавом. Дитя бросилось к ней, неся низкий табурет. Навани указала на место возле себя — всего лишь в нескольких футах от стола. Девочка замешкалась, но Навани повторила жест с большей настойчивостью, и служанка поставила табурет, куда приказывали.

Навани изысканно села — не за королевский стол, где полагалось трапезничать только мужчинам, но, без сомнений, достаточно близко, чтобы поставить под угрозу соблюдение протокола. Служанка удалилась. Элокар за другим концом стола заметил, что делает его мать, но ничего не сказал. Никто, включая самого короля, не посмел бы в чем-нибудь упрекнуть Навани Холин.

— Ох, Далинар, да сядь ты, наконец, — раздраженно прошипела она. — Нам есть о чем поговорить.

Князь вздохнул, но сел. Места́ возле него по-прежнему были пусты, а музыка и разговоры звучали достаточно громко, чтобы никто не мог их подслушать. Несколько дам заиграли на флейтах. Вокруг них закружились спрены музыки.

— Ты интересовался, почему я вернулась, — негромко сказала Навани. — У меня на это были три причины. Во-первых, я хотела сообщить, что веденцы усовершенствовали свои «полуосколки», как они их называют. По их словам, щиты способны выдержать удар осколочного клинка.

Далинар сложил руки на столе. До него доносились слухи, хотя он не принимал их во внимание. Все время находились люди, заявлявшие о том, что им вот-вот удастся создать новые осколки, но эти обещания никогда не оказывались правдой.

— Ты видела хоть один?

— Нет. Но я доверяю своему источнику. Она говорит, эти штуки могут принимать лишь форму щитов и не имеют никаких свойств осколочных доспехов. Но они действительно выдерживают удар осколочного клинка.

Это был шаг — очень маленький шаг — на пути к осколочному доспеху. Тревожная новость. Он не поверит в нее, пока не увидит собственными глазами, на что способны эти «полуосколки».

— Навани, эту новость можно было послать и по дальперу.

— Видишь ли, я поняла вскоре после того, как достигла Холинара, что было политической ошибкой уезжать отсюда. Эти военные лагеря все больше превращаются в настоящий центр нашего королевства.

— Да, — тихо согласился Далинар. — Наше отсутствие на родине опасно.

Разве не по этой причине вдовствующая королева отправилась домой?

Навани величаво отмахнулась от его слов:

— Жена Элокара в достаточной степени наделена умениями, необходимыми для управления Алеткаром. Есть козни и интриги — всегда будут козни и интриги, — но по-настоящему важные игроки неизбежно оказываются здесь.

— Твой сын по-прежнему видит убийц почти в каждом углу, — негромко заметил Далинар.

— А разве может быть иначе? После того, что случилось с его отцом…

— Это правда, но я боюсь, что он довел это до крайности. Элокар не доверяет даже союзникам.

Навани сложила руки на коленях — свободная рука поверх защищенной.

— Сын не справляется, да?

Далинар потрясенно моргнул:

— Что? Элокар — хороший человек! Он честнее любого светлоглазого в этой армии.

— Но как правитель сын слаб. Ты должен это признать.

— Навани, Элокар король, — твердо сказал Далинар, — и мой племянник. Ему принадлежит мой меч и мое сердце, и я не позволю, чтобы кто-то о нем дурно говорил, даже если этот «кто-то» — его собственная мать.

Она устремила на него пристальный взгляд. Было ли это испытание на верность? Навани, почти как Ясна, чувствовала себя в политике как рыба в воде. Интриги заставляли ее цвести, точно камнепочку в спокойном влажном воздухе. Однако, в отличие от Ясны, Навани было трудно довериться. Далинар вновь ощутил невольное сожаление по поводу того, что Ясна никак не могла бросить все свои изыскания и вернуться на Расколотые равнины.

— Я не говорю о своем сыне дурно. Мы оба знаем, что я ему так же верна, как и ты. Но мне важно знать, с чем работаю, а для этого требуется называть вещи своими именами. Его считают слабым, и я намереваюсь обеспечить ему защиту. Пусть даже придется пойти против его воли.

— Значит, у нас общие цели. Но если его защита — вторая причина, по которой ты вернулась, какова же третья?

Ее лицо с фиолетовыми глазами и красными губами озарилось улыбкой. Многозначительной улыбкой.

«Кровь отцов моих… — подумал Далинар. — Ветер и буря, она красавица. Смертоносная красавица».

Казалось злой иронией, что лицо жены полностью стерли из его памяти, и в то же самое время он мог припомнить каждую мелочь из тех месяцев, на протяжении которых эта женщина играла с ним и Гавиларом. Она вынуждала их соревноваться друг с другом, разжигала страсть и в конце концов выбрала старшего из двоих братьев.

Они трое все время знали, что она выберет Гавилара. И все равно Далинару было больно.

— Нам надо как-нибудь поговорить наедине, — сказала Навани. — Я хочу услышать твое мнение по поводу слухов, что ходят по лагерю.

Вероятно, имелись в виду слухи о нем.

— Я… я очень занят.

Она закатила глаза:

— Не сомневаюсь. Мы все равно встретимся, как только я обустроюсь и раскину сети. Может, через неделю? Я приду почитать тебе из той книги моего мужа, а потом мы поболтаем. Все будет на виду. Согласен?

Он вздохнул:

— Ну ладно. Однако…

— Великие князья и светлоглазые, — внезапно провозгласил Элокар.

Далинар и Навани повернулись к тому концу стола, где встал король, в мундире, парадном плаще и короне. Он поднял руку, привлекая внимание собравшихся на острове. Люди притихли, и вскоре единственным звуком сделалось журчание воды в озере.

— Уверен, многие из вас уже слышали о том, что три дня назад во время охоты произошло покушение на мою жизнь, — продолжил Элокар. — Мне перерезали подпругу.

Далинар посмотрел на Навани. Та пренебрежительно махнула рукой, показывая, что не тревожится из-за слухов. Она про них знала, разумеется. Навани достаточно было провести в городе пять минут, и она узнавала все заслуживающее внимания и известное жителям.

— Уверяю вас, мне не угрожала настоящая опасность, — сказал Элокар. — Отчасти благодаря защите королевской гвардии и доблести моего дяди. Однако я считаю, что мудрый человек ко всем угрозам относится с должным благоразумием и серьезностью. Потому я назначаю светлорда Тороля Садеаса великим князем осведомленности и поручаю ему докопаться до правды в том, что касается этой попытки покушения на мою жизнь.

Далинар потрясенно моргнул. Потом закрыл глаза и тихонько застонал.

— Докопаться до правды? — скептически повторила Навани. — Садеасу?

— Кровь отцов… Элокар решил, что я не верю, будто кто-то ему угрожает, и вместо меня обратился к Садеасу.

— По-моему, в этом нет ничего страшного, — сказала она. — Я в каком-то смысле доверяю этому человеку.

— Навани, — произнес Далинар, открывая глаза, — это случилось во время охоты, которую планировал я, под защитой моей гвардии и моих солдат. Королевского коня готовили мои конюхи. Он при всех попросил меня разобраться с этой подпругой, а теперь взял и отобрал у меня расследование.

— Ох…

Она поняла. Это было почти то же самое, как если бы Элокар объявил, что подозревает своего дядю. Любые сведения о «неудавшемся покушении», которые раскопает Садеас, способны принести Далинару лишь вред.

Когда ненависть к Далинару и любовь к Гавилару столкнутся, что выберет Садеас?

«Но видение… Я должен ему доверять».

Элокар снова уселся, и по всему острову вновь начались разговоры — теперь они были взволнованными. Король словно не понимал, что только что сделал. Садеас не скрывал широкой улыбки. Он поднялся со своего места, поклонился королю и погрузился в светскую суету.

— И ты опять станешь твердить, что он неплохой король? — прошептала Навани. — Мой бедный, рассеянный, забывчивый мальчик…

Далинар встал и прошел вдоль стола туда, где король продолжал есть.

Элокар посмотрел на него снизу вверх:

— А, Далинар. Я полагаю, ты захочешь помочь Садеасу.

Великий князь сел. На столе все еще стояло блюдо, которое не доел Садеас, — на медной тарелке лежали кусочки мяса и разорванного плоскохлеба.

— Элокар, — с трудом выдавил Далинар, — я говорил с тобой несколько дней назад. Я попросил, чтобы ты назначил меня великим князем войны, и ты ответил, что это слишком опасно!

— Так и есть. Я обсудил это с Садеасом, и он согласился. Великие князья не стерпят того, чтобы кто-то командовал ими в том, что касается войны. Садеас заметил, что если бы я начал с чего-то менее угрожающего, вроде назначения великого князя осведомленности, это может подготовить остальных к тому, чего хочешь ты.

— Так это идея Садеаса, — ровным голосом произнес Далинар.

— Разумеется. Пришло время назначить великого князя осведомленности, и он особо выделил проблему с подпругой как заслуживающую расследования. Он знает, что ты всегда утверждал, будто не приспособлен для подобных вещей.

«Кровь отцов моих, — подумал Далинар, глядя в центр острова, где вокруг Садеаса собралась группа светлоглазых. — Меня только что обыграли. Блестяще».

Великий князь осведомленности обладал властью в сфере расследований преступлений, особенно тех, что посягали на интересы Короны. В каком-то смысле он был почти таким же грозным, как великий князь войны, но Элокар этого не понимал. Король видел лишь того, кто наконец-то будет прислушиваться к его безумным страхам.

Садеас очень умен.

— Дядя, не будь таким мрачным, — продолжал Элокар. — Я понятия не имел, что ты захочешь этот пост, а Садеас так увлекся идеей. Возможно, он ничего не обнаружит, и ремень просто износился. Ты будешь оправдан за то, что постоянно твердил, будто мне вовсе не угрожает серьезная опасность.

— Оправдан? — негромко переспросил Далинар, по-прежнему наблюдая за Садеасом.

«Почему-то я в этом сомневаюсь».

Каладин стоял на телеге, окидывая взглядом ландшафт за пределами лагеря, в то время как Камень и Тефт приводили в действие его план. Плохой или хороший — время покажет.

В его родном крае воздух куда суше. За день до Великой бури местность кардинально менялась, будто превращаясь в пустыню. Перед бурей растения прятали листья в раковины, стволы и прочие убежища, чтобы сберечь воду. Но здесь, в более влажном климате, они не спешили. Многие камнепочки никогда полностью не прятались в раковины. Нередко встречались заросшие травой участки. К северу от военных лагерей был лес, где люди Садеаса добывали древесину. На равнине тоже кое-где росли деревья — огромные, с широкими стволами, которые клонились к западу; их толстые корни, похожие на пальцы, впивались в камень, который с годами покрывался сетью трещин.

Каладин спрыгнул с телеги. Его работа заключалась в том, чтобы затаскивать в нее камни, которые другие мостовики приносили и складывали в кучи поблизости.

Они трудились на широкой равнине, в окружении камнепочек, порослей травы и сорных кустиков, что выглядывали из-под валунов — чаще с западной стороны. Они всегда были готовы спрятаться в тени, едва начнется Великая буря. Выглядело это забавно: каждый валун казался головой старика, у которого из-за ушей росли пучки зелено-коричневых волос.

В этих пучках и скрывались тонкие тростинки шишкотравника. Их жесткие стебли венчали нежные листочки, которые растение могло втягивать в ствол. Сами стволы, конечно же, никуда не прятались, но тем не менее находились в относительной безопасности, поскольку росли за валунами. Во время урагана их могло выдрать с корнями — тогда, видимо, они цеплялись за камни где-нибудь в другом месте, когда ветер стихал.

Каладин положил камень в телегу и подкатил к остальным. Нижняя часть булыжника была влажной от лишайника и крема.

Шишкотравник — растение хоть и не редкое, но все же довольно необычное. Краткого описания хватило, чтобы поиски Камня и Тефта увенчались скромными успехами. Настоящий прорыв, однако, случился после того, как к охоте присоединилась Сил. Каладин поглядел в ее сторону, спустившись за новым камнем. Спрен, едва заметная, почти невидимая, носилась туда-сюда и вела Камня от одного побега к другому. Тефт не догадывался, каким образом здоровенному рогоеду удается все время находить больше, чем ему, но Каладин не собирался ничего объяснять. Он по-прежнему не понимал, почему Камень видит девушку-спрена. Рогоед утверждал, что это у него от рождения.

Подошли два мостовика, юный Данни и Безухий Джакс, волоча деревянные салазки, на которых лежал громадный валун. По их лицам текли струи пота. Когда они достигли телеги, Каладин отряхнул ладони и помог им поднять камень. Безухий Джакс одарил его мрачным взглядом и что-то неразборчиво пробормотал.

— Красавчик. — Каладин кивнул на скальный осколок. — Хорошая работа.

Джакс сердито посмотрел на него и зашагал прочь. Данни пожал плечами и поспешил следом за старшим товарищем. Как и предсказывал Камень, отправка отряда на сбор камней не добавила молодому мостовику популярности. Но ничего не поделаешь. Не было иного способа помочь Лейтену и другим раненым.

Как только Джакс и Данни ушли, Каладин невозмутимо забрался на телегу, опустился на колени и, откинув брезент, глянул на целую охапку стеблей шишкотравника. Они были длиной с предплечье. Каладин притворился, что двигает камни в фургоне, но на самом деле связал два больших пучка, используя тонкие лозы камнепочки.

Потом бросил связку за борт телеги. Возница отошел, чтобы поболтать со своим напарником из другой телеги. Каладин остался один, если не считать чулла, который притаился в каменной раковине и наблюдал за солнцем глазами-бусинами.

Парень спрыгнул с телеги и погрузил в нее еще один булыжник. Потом наклонился, словно для того, чтобы выкатить большой камень откуда-то снизу. На самом деле он ловко привязал тростник под днищем, рядом с двумя такими же узлами. Сбоку от тележной оси было много пустого места, и там имелся деревянный штифт, который отлично подходил для того, чтобы прикреплять к нему что-либо.

«Не дай Йезерезе, кому-то придет в голову проверить днище, когда мы поедем обратно в лагерь…»

Аптекарь сказал, из одного стебля получается одна капля. Сколько тростинок понадобится Каладину? Он знал ответ на этот вопрос.

Столько, сколько получится собрать.

Молодой мостовик выбрался наружу и загрузил в телегу еще один булыжник. Подошел Камень; смуглокожий рогоед нес огромный удлиненный валун — никто, кроме него, не смог бы притащить такой в одиночку. Камень медленно шаркал ногами, Сил летала вокруг его головы и временами присаживалась на груз, не переставая наблюдать.

Парень поспешил на помощь. Камень благодарно кивнул. Вдвоем они затащили валун в телегу. Камень вытер лоб и повернулся к Каладину. У того из кармана торчал пучок тростинок. Каладин схватил их и запихнул под брезент.

— Что мы делать, если кто-то заметить эти штуки?

— Объясним, что я плетельщик, — сказал Каладин, — и хочу сплести себе шляпу от солнца.

Камень фыркнул.

— Может, я ее и впрямь сделаю. — Каладин вытер лоб. — В самый раз при такой жаре. Но лучше, чтобы никто ничего не заметил. У нас этот пучок, скорее всего, отберут просто потому, что он нам нужен.

— Правда быть. — Камень потянулся и посмотрел вверх, вслед взлетевшей Сил. — Я скучать по Пикам.

Сил указала куда-то, и Камень почтительно склонил голову, прежде чем последовать за ней. Она, однако, направив его в нужную сторону, порхнула обратно к Каладину. Покружилась лентой и упала на бортик телеги, приняв облик женщины в развевающемся платье.

— Он, — провозгласила Сил, вскинув палец, — мне очень нравится.

— Кто? Рогоед?

— Да, — сказала она, скрестив руки на груди. — Он почтительный! В отличие от некоторых.

— Отлично. — Каладин закатил еще один камень на телегу. — Можешь теперь привязаться к нему, вместо того чтобы надоедать мне.

Он попытался сказать это так, чтобы не выдать беспокойства.

Каладин привык к обществу девушки-спрена.

Спрен фыркнула:

— Я не могу привязаться к нему. Он слишком почтительный.

— Ты же только что сказала, что тебе это нравится?

— Нравится. И совсем не нравится. — Сил проговорила это искренне, словно не замечая противоречия, потом вздохнула. — Я подшутила над ним и привела к чулловой навозной лепешке. Он на меня даже не прикрикнул! Просто глядел на навоз, словно пытался понять, нет ли в нем какого-то скрытого смысла. — Она скривилась. — Это неправильно.

— Наверное, рогоеды поклоняются спренам, — предположил Каладин, вытирая лоб.

— Глупости.

— Люди верят и в куда более необычные вещи. В каком-то смысле, думаю, поклоняться спренам правильно. Вы же и в самом деле странные и волшебные.

— Я не странная! — возразила Сил, вскакивая. — Я красивая и четко выражаю свои мысли.

Она уперла руки в боки, но он видел по лицу, что это не от гнева. Девушка-спрен менялась с каждым часом, становясь все более и более… какой? Она не делалась в большей степени похожей на человека. Она обретала индивидуальность. И умнела.

Сил замолчала, когда подошел еще один мостовик — длиннолицый Натам. Он нес камень поменьше, явно стараясь не перетрудиться.

— Эй, Натам, — сказал Каладин, наклоняясь, чтобы взять камень, — как работается?

Натам пожал плечами.

— Ты вроде говорил, что был когда-то фермером?

Натам прислонился к телеге, игнорируя Каладина.

Парень опустил булыжник, подвинул на нужное место.

— Извини, что пришлось заставить всех работать, но нам важно получить расположение Газа и других мостовых расчетов.

Натам не ответил.

— Это поможет нам остаться в живых, — добавил молодой мостовик. — Уж поверь.

Натам снова пожал плечами и побрел прочь.

Каладин вздохнул:

— Лучше бы я спихнул вину за смену дежурства на Газа.

— Это было бы нечестно, — возмутилась Сил.

— Ну почему тебя так заботит честность?

— Заботит, и все тут.

— Да? — Каладин, пыхтя, взялся за очередной валун. — А приводить людей к навозным кучам — это как, честно?

— Это другое. Я пошутила.

— Что-то я не понимаю, как…

Он замолчал — приблизился другой мостовик. Каладин сомневался, что кто-то еще обладал странным даром Камня, позволяющим видеть Сил, и не хотел, чтобы люди заметили, как он болтает сам с собой.

Низкорослый жилистый мостовик назвался Шрамом, хотя Каладин не видел на его лице ни одного заметного рубца. Парень попытался поболтать с темноволосым мостовиком с резкими чертами лица, но ничего не вышло. Этот человек даже наградил его грубым жестом, прежде чем потопать обратно.

— Я что-то делаю не так. — Каладин покачал головой и спрыгнул с телеги.

— Не так? — Сил не сводила с него глаз.

— Думал, что спасение тех троих могло бы дать остальным надежду. Но они по-прежнему ко всему безразличны.

— Некоторые сегодня наблюдали, как ты разминался с брусом на плечах.

— Наблюдали, — согласился Каладин. — Но им наплевать на раненых. Всем, кроме Камня… но он всего лишь хочет вернуть мне долг. Даже Тефт не собирался делиться едой.

— Они эгоистичны.

— Вряд ли это слово можно к ним применить. — Он поднял камень, не переставая подыскивать нужные слова, чтобы объяснить свои чувства. — Когда я был рабом… ну, я все еще раб. Но когда было хуже всего, когда хозяева пытались выбить из меня способность к сопротивлению, я стал таким же, как они. Я себе был безразличен. Совсем как зверь. Просто работал, ни о чем не задумываясь.

Сил нахмурилась. Ничего удивительного — Каладин сам себя не понимал. И все же, когда он произнес эти слова вслух, кое-что начало проясняться.

— Я показал им, что мы можем выжить, но это ничего не значит. Если их жизни не стоят того, чтобы жить, им и дальше на все будет наплевать. С таким же успехом я бы мог предложить им целые горы сфер, но не дал возможности потратить это богатство.

— Наверное, — согласилась Сил. — Но что же ты будешь делать?

Он бросил взгляд на военный лагерь, от которого их отделяла каменистая равнина. Над кратерами поднимался дымок от множества полевых кухонь.

— Я не знаю. Но по-моему, нам понадобится намного больше этого тростника.

Той ночью Каладин, Тефт и Камень вышли в лабиринт улиц военного лагеря Садеаса. Номон — средняя луна — излучала бледный, голубовато-белый свет. Перед домами висели масляные фонари, указывая на таверны или бордели. Сферы могли бы обеспечить более яркий и обновляемый свет, но на одну можно купить связку свечей или бурдюк масла. А потому такой вариант освещения представлялся явно дешевле, чем вывешивать сферы там, где их могут украсть.

Садеас не стал учреждать комендантский час, но Каладин знал, что мостовикам не следует ночью покидать лесной склад в одиночку. Вокруг прогуливались полупьяные солдаты в грязных мундирах, шептали что-то на ухо шлюхам или похвалялись перед друзьями. Они оскорбляли мостовиков и безудержно хохотали. На улицах было темно, несмотря на фонари и лунный свет. Поскольку лагерь строился без плана, он казался неорганизованным — тут каменные здания, там деревянные лачуги, а здесь палатки — и опасным.

Каладин и два его товарища отошли в сторону, пропуская большую компанию полупьяных солдат в расстегнутых мундирах. Один бросил взгляд на мостовиков, но их было трое, включая мускулистого рогоеда, — и этого хватило, чтобы умерить пыл солдата, который лишь рассмеялся и толкнул Каладина, проходя мимо.

От него несло потом и дешевым элем. Каладин едва сдержался. Дав сдачи, он за драку остался бы без жалованья.

— Мне это не нравится, — сказал Тефт, бросив взгляд через плечо на компанию солдат. — Я возвращаюсь в лагерь.

— Ты остаться, — проворчал Камень.

Тефт закатил глаза:

— Думаешь, неуклюжий чулл вроде тебя способен меня испугать? Я уйду, если захочу, и…

— Тефт, — негромко проговорил Каладин, — ты нам нужен.

«Нужен». Это слово странным образом действовало на людей.

Некоторые убегали, заслышав его. Другие начинали волноваться. Тефт же как будто только его и ждал. Он кивнул, что-то пробубнил себе под нос, но пошел дальше вместе с ними.

Вскоре они достигли места, где держали телеги. Огороженная каменистая площадка находилась вблизи от западного края лагеря. Ночью здесь никого не было, и лишь телеги стояли длинными рядами. Поблизости в загоне невысокими холмами дремали чуллы. Каладин осторожно крался вперед, опасаясь дозорных, но никто и не думал, что громоздкую штуку вроде телеги могут украсть из-под носа у солдат.

Камень легонько ткнул его локтем, потом указал куда-то в сторону погруженных в темноту загонов для чуллов. Там на заборе сидел одинокий мальчишка и глядел на луну. Чуллы достаточно ценны, потому их и сторожили. Вот бедолага. Как часто ему приходилось не спать всю ночь, оберегая неуклюжих чудовищ?

Каладин присел возле одной из телег, и два товарища последовали его примеру. Он указал на один из рядов, и Камень двинулся туда. Каладин махнул в другую сторону, и Тефт закатил глаза, но сделал, что просили.

Парень тихонько пробирался вдоль среднего ряда. Телег здесь стояло примерно тридцать, десять на ряд, но проверка происходила быстро. Нужно было провести пальцами по задней планке, разыскивая отметину, которую он там оставил. Через несколько минут возле ряда Каладина появилась тень. Камень. Рогоед махнул рукой и показал пять растопыренных пальцев. Пятая телега от начала. Каладин кивнул и двинулся туда.

Стоило ему достичь нужной телеги, как со стороны, куда ушел Тефт, послышался приглушенный вскрик. Каладин дернулся, потом осторожно приподнялся, высматривая дозорного. Мальчишка по-прежнему глядел на луну, рассеянно пиная ногами соседнюю штакетину.

Миг спустя к Каладину торопливо подбежали Камень и оробевший Тефт.

— Прости, — прошептал седой мостовик, — меня перепугала эта ходячая гора.

— Если я быть горой, — фыркнул Камень, — отчего ты не услышать, как я иду? А?

Каладин усмехнулся, ощупал заднюю часть указанной телеги — пальцы нашли на дереве знак Х. Он глубоко вздохнул, улегся на спину и пролез под телегу.

Тростник был там — связанный в двадцать охапок, таких толстых, что он не мог их обхватить одной рукой, даже растопырив пальцы.

— Слава тебе, Иши, Вестник Удачи, — прошептал он, отвязывая первую охапку.

— Все на месте, да? — спросил Тефт, наклоняясь в лунном свете и почесывая бороду. — Даже не верится, что мы столько нашли. Наверное, повыдергивали весь тростник, что рос на равнине.

Каладин вручил ему первый узел. Без Сил они бы не собрали и трети от этого количества. Она летала с быстротой насекомого и чуяла, где следует искать нужное. Парень отвязал следующую охапку, протянул Тефту. Тот связывал их друг с другом, превращая в большую вязанку.

Пока Каладин работал, под фургон залетел ворох белых листочков и превратился в Сил. Она резко остановилась возле его головы:

— Охранников нигде нет — я ни одного не увидела. Только мальчишка в загоне для чуллов.

Ее бело-голубое полупрозрачное тело было почти невидимым в темноте.

— Надеюсь, этот тростник сгодится, — прошептал Каладин. — Если он слишком пересох…

— Все будет хорошо. Хватит переживать, переживальщик. Я нашла тебе бутылочки.

— Правда? — Он так удивился, что чуть было не сел, ударившись головой о днище.

Сил кивнула:

— Я покажу. Принести не смогла. Слишком тяжелые.

Каладин быстро отвязал оставшиеся пучки и вручил их взволнованному Тефту. Выбрался из-под телеги, схватил две большие охапки, в каждой из которых было по три вязанки тростника. Тефт схватил две оставшиеся, а Камень умудрился взять три, засунув одну под мышку. Им нужно было место для работы, где никто бы не мешал. Хоть шишкотравник и казался бесполезным, Газ нашел бы способ все испортить, если бы увидел, чем они занимаются.

«Сначала бутылочки», — подумал Каладин. Он кивнул Сил, и она повела их от тележного двора к таверне. Та выглядела так, словно ее весьма поспешно соорудили из второсортных досок, но солдатам внутри это не мешало развлекаться. Они так шумели, что Каладин невольно испугался, не развалится ли все здание.

Позади таверны в щербатом деревянном ящике обнаружились бутылки из-под спиртного, предназначенные на выброс. Стекло стоило дорого, потому целые бутылки использовались повторно, однако эти были с трещинами или отбитыми горлышками. Каладин опустил свои вязанки и отобрал три почти неповрежденных сосуда. Вымыл их в ближайшей бочке с водой, прежде чем спрятать в мешок, прихваченный специально для этой цели.

Потом снова подобрал вязанки и кивнул товарищам.

— Постарайтесь вести себя так, словно делаете какую-нибудь нудную работу, — сказал он. — Опустите голову.

Все вместе они вышли на главную улицу, неся вязанки, словно те были частью их задания. Они привлекали теперь куда меньше внимания, чем раньше.

Мостовики обошли лесной склад, пересекли открытую каменистую площадку, которую использовали для построения войск, и спустились по склону к Расколотым равнинам. Там их заметил дозорный — Каладин затаил дыхание, — но ничего не сказал. Солдат, похоже, подметил их деловитость и решил, что кто-то дал мостовикам очередное задание. Попытайся они покинуть лагерь, дело приняло бы совсем иной оборот, но участок вблизи первых расщелин не был под запретом.

Вскоре друзья подошли к тому месту, где Каладин чуть было не покончил с собой. Как же все изменилось за несколько дней… Он чувствовал себя другим человеком — странной смесью того, кем был когда-то, раба, в которого превратился, и жалкого бедолаги, с которым еще предстояло разобраться. Он помнил, как стоял на краю пропасти и смотрел вниз. Темнота по-прежнему приводила его в ужас.

«Если я не спасу мостовиков, тот несчастный опять возьмет верх. И на этот раз у него все получится…»

Вздрогнув, Каладин опустил вязанки рядом с краем ущелья и сел. Два его товарища, поколебавшись, сделали то же самое.

— Мы их выкинем в пропасть? — спросил Тефт, почесывая бороду. — После стольких трудов?

— Конечно нет. — Каладин медлил; Номон светила ярко, но вокруг по-прежнему была ночь. — Сфера есть, а?

— Для чего? — насторожился мостовик.

— Для света, Тефт.

Тефт заворчал и вытащил горсть гранатовых грошей.

— Собирался потратить сегодня вечером… — пояснил он. Осколки мерцали в его ладони.

— Ну хорошо. — Каладин взял один тростник.

Что там говорил его отец об этом растении? Парень нерешительно отломал мохнатую верхушку, обнажив пустую сердцевину. Взял стебель за другой конец и провел вдоль нее плотно сжатыми пальцами. В бутылку упали две молочно-белые капли.

Каладин удовлетворенно улыбнулся и повторил всю операцию. На этот раз ничего не вышло, и он бросил ее в пропасть. Он не хотел оставлять улик.

— Ты же сказал, что мы не будем их выбрасывать! — укоризненно заметил Тефт.

Каладин показал ему бутылку:

— Только после того, как получим это.

— Что это есть? — Камень наклонился, прищурив глаза.

— Сок шишкотравника. Точнее, молочко шишкотравника — это, по-моему, не совсем сок. В любом случае это сильный антисептик.

— Анти… что? — не понял Тефт.

— Он отпугивает спренов гниения, — объяснил Каладин. — Они вызывают инфекцию. Это молочко — один из самых лучших антисептиков, какие есть. Даже если его нанести на уже зараженную рану, все равно поможет.

Это было хорошо, потому что раны Лейтена приобрели багровый оттенок и по ним ползали спрены гниения.

Тефт фыркнул и посмотрел на вязанки:

— Тут тростника полным-полно.

— Знаю. — Каладин протянул им две другие бутылки. — Потому я рад, что мне не придется все выдавливать в одиночку.

Тефт вздохнул, но сел и развязал одну из вязанок. Камень без всяких жалоб уселся, согнув колени, сжал ступнями бутылочку и принялся за работу.

Легкий ветерок зашуршал в тростнике.

— Почему ты о них заботишься? — наконец спросил Тефт.

— Они мои люди.

— Старшина расчета занимается другими вещами.

— Он занимается тем, что нужно всем, — сказал Каладин, заметив, что Сил подлетела ближе и слушает. — Тебе, мне, остальным.

— Думаешь, они такое допустят? — спросил Тефт. — Светлоглазые и капитаны?

— Думаешь, им есть до нас дело и они вообще что-нибудь заметят?

Тефт поколебался, потом фыркнул и выдавил очередной стебель.

— Могут и заметить. — Камень с удивительной аккуратностью выдавливал сок из тростинок. Каладин и не думал, что его большие пальцы способны быть такими осторожными, такими точными. — Светлоглазые часто замечать те вещи, которые лучше бы не замечать.

Тефт снова фыркнул, соглашаясь.

— Камень, как ты сюда попал? — поинтересовался Каладин. — Как же вышло, что рогоед покинул свои горы и спустился в низины?

— Сынок, не стоит задавать такие вопросы, — заметил Тефт, погрозив пальцем. — Мы не обсуждаем прошлое.

— Мы ничего не обсуждаем, — парировал Каладин. — Вы двое даже имен друг друга не знали.

— Имена — это одно, — проворчал Тефт. — Прошлое — совсем другое. Я…

— Хорошо быть, — начал Камень. — Я говорить об этом.

Тефт что-то пробурчал себе под нос, но подался ближе, чтобы послушать рассказ Камня.

— Мой народ не иметь осколочных клинков, — начал рогоед своим низким, гулким голосом.

— Ничего необычного, — сказал Каладин. — Кроме Алеткара и Йа-Кеведа, мало какие королевства обладают клинками.

В войске многие этим гордились.

— Неправда быть, — возразил Камень. — Тайлена иметь пять клинков и три полных доспеха, все у королевской гвардии. Селай тоже иметь и доспехи, и клинки. Есть такие королевства — например, Гердаз, — где один клинок и один доспех, их передавать по наследству в королевской семье. Но мы, ункалаки, не иметь ни единого осколка. Многие из наших нуатома — это как светлоглазые у вас, только у них не светлые глаза…

— Как можно быть светлоглазым, если у тебя не светлые глаза? — нахмурившись, удивился Тефт.

— Можно иметь темные глаза, — пояснил Камень, словно говоря о совершенно очевидной вещи. — Мы не так выбирать своих вожаков. Все сложно. Не прерывай историю. — Он выдавил еще одну тростинку и бросил пустой стебель в кучу, что росла рядом. — Нуатома, они видеть, что у нас нет осколков, и это большой позор. Они очень сильно хотеть это оружие. Есть легенда, что нуатома, который первым получить клинок, стать королем, а королей у нас не быть уже много лет. Ни один пик не пойти войной на другой пик, если там быть человек с благословенным оружием.

— Так вы решили его купить? — спросил Каладин. Ни один обладатель осколочного вооружения не продал бы свое оружие: это реликвия, которую отняли у одного из Сияющих отступников после их предательства.

Камень рассмеялся:

— Ха! Купить? Нет, мы не быть такими глупыми. Но мой нуатома, он знать о вашем обычае, да? О том, который говорить, что если человек убить воина-осколочника, то клинок и доспехи забрать себе. И вот мой нуатома и его Дом, мы спуститься с гор великим караваном, чтобы найти и убить одного из ваших рыцарей.

Каладин чуть не расхохотался:

— Думаю, на поверку все оказалось не так легко.

— Мой нуатома не быть дурак, — оправдывался Камень. — Он знать, что это трудно, просто ваш обычай, он ведь дать нам надежду, понимаешь? Время от времени храбрый нуатома спускаться с гор, чтобы сразиться с владельцем осколочных клинка или доспехов. Когда-нибудь один из них победить, и мы получить свои осколки.

— Возможно. — Каладин бросил пустую тростинку в пропасть. — Если только кто-нибудь согласится сразиться не на жизнь, а на смерть.

— О, они всегда соглашаются, — со смехом отозвался Камень. — Нуатома приносить много богатств и обещать все отдать победителю. Ваши светлоглазые, они не могут пройти мимо такого теплого пруда! Убить ункалаки без осколочного клинка, это им кажется совсем нетрудно. Многие нуатома погибли. Но все правильно. Когда-нибудь мы победить.

— И у вас будет один набор осколочного вооружения, — сказал Каладин. — В Алеткаре их дюжины.

— Один — это начало. — Камень пожал плечами. — Но мой нуатома проиграл, так что я быть мостовик.

— Погоди, — вмешался Тефт. — Ты проделал весь этот путь со своим светлордом и, когда он проиграл, просто взял и пошел в мостовики?

— Нет, ты не понять, — сказал Камень. — Мой нуатома, он вызвать великого князя Садеаса. Всем известно, что тут, на Расколотых равнинах, много осколочников. Мой нуатома думать, легче сражаться с тем, у кого только доспех, а клинок добыть потом.

— И? — продолжал недоумевать Тефт.

— Когда мой нуатома проиграл, все мы стали принадлежать лорду Садеасу.

— Так ты раб? — спросил Каладин, невольно потянувшись к собственным клеймам на лбу.

— Нет, у нас такого нету. Я не быть рабом моего нуатомы. Я быть его семья.

— Семья?! — ахнул Тефт. — Келек! Так ты светлоглазый!

Камень опять рассмеялся — расхохотался от души. Каладин против собственной воли улыбнулся. С той поры, как он слышал такой смех, прошло очень много времени.

— Нет-нет. Я быть просто умартиа… его кузен, по-вашему.

— Ты же все равно был его родственником.

— На Пиках, — объяснил Камень, — родственники светлорда прислуживать ему.

— Да что это за уклад такой? — рассердился Тефт. — Прислуживать собственной родне? Клянусь бурей! Я бы лучше умер, да-да, я бы умер.

— Все не так плохо.

— Ты не знаешь мою родню, — возразил Тефт и вздрогнул.

Камень опять рассмеялся:

— Ты бы охотнее служил тому, кого не знать? Вроде этого Садеаса? Человеку, который тебе чужой? — Он покачал головой. — Низинники. Тут слишком много воздуха. От него у вас больные головы.

— Слишком много воздуха? — переспросил Каладин.

— Да, — подтвердил Камень.

— Как может быть слишком много воздуха? Он ведь повсюду.

— Это трудно объяснить. — Камень хорошо владел языком алети, но иногда забывал простейшие слова. Порой же строил фразы как надо. Чем быстрее рогоед говорил, тем больше слов пропускал. — У вас слишком много воздуха, — продолжал Камень. — Приходи на Пики. Сам поймешь.

— Возможно. — Каладин бросил взгляд на Тефта, который только плечами пожал. — Но ты кое в чем ошибаешься. Ты сказал, мы служим тому, кого не знаем. Вообще-то, я знаю светлорда Садеаса. Я его хорошо знаю.

Камень вскинул бровь.

— Он надменный, — начал перечислять Каладин, — мстительный, жадный и порочный до мозга костей.

Рогоед улыбнулся:

— Да, думаю, ты прав. Не лучший из светлоглазых.

— «Лучших» среди них нет. Они все одинаковые.

— Натерпелся от них, да?

Каладин пожал плечами — вопрос разбередил рану, которая еще не зажила.

— В любом случае твоему хозяину повезло.

— Повезло, что его убили?

— Повезло, что он не победил, — пояснил Каладин, — и не обнаружил, как его обманули. Они бы не позволили ему уйти, забрав доспех Садеаса.

— Чушь, — вмешался Тефт. — Обычай…

— Обычай — слепой свидетель обвинения. Это милая коробочка, в которую они упаковывают свою ложь. Из-за него мы и служим им.

Тефт стиснул зубы:

— Сынок, я прожил на этом свете побольше твоего. Я многое знаю. Если простолюдин убьет вражеского воина в осколочном доспехе, он станет светлоглазым. Так заведено.

Каладин позволил спору увянуть. Если иллюзии Тефта помогали ему отыскать свое место в этой военной неразберихе, не Каладину его разубеждать.

— Итак, ты был слугой, — сказал он, обращаясь к Камню. — В свите светлорда? Каким именно слугой? — Он покопался в памяти в поисках нужного слова, вспоминая те дни, когда доводилось общаться с Уистиоу или Рошоном. — Лакеем? Дворецким?

Камень рассмеялся:

— Я поваром быть. Мой нуатома не спустился бы в низины без своего повара! Ваша еда, в ней так много пряностей, что ничего другого уже не почувствовать. Вы и камни съесть, если их перцем посыпать!

— И кто тут у нас заговорил о еде? — мрачно бросил Тефт. — Рогоед?

Каладин нахмурился:

— Кстати, а почему твой народ так называют?

— Потому что они едят рога и панцири животных, которых ловят, — сказал Тефт. — То, что снаружи.

Камень улыбнулся, и в его взгляде появилась тоска.

— Ах, до чего же вкусно…

— Так вы действительно едите панцири? — уточнил Каладин.

— У нас очень крепкие зубы, — с гордостью ответил рогоед. — Но погоди-ка. Ты теперь узнать мою историю. Светлорд Садеас, он не был уверен, что делать с большинством из нас. Кто-то стать солдатом, кто-то служить в главном доме. Я приготовить для него одно блюдо, и он отправить меня в мостовой расчет. — Камень поколебался. — Я вроде как, э-э-э, улучшил суп.

— Улучшил? — переспросил Каладин, приподняв бровь.

Рогоед вдруг смутился:

— Понимаешь, я быть сильно злой из-за смерти моего нуатомы. И я подумал — эти низинники, у них языки ошпарены и обожжены той едой, что они едят. Они не чуять вкуса, ну вот я и…

— И — что? — поторопил Каладин.

— Чуллий навоз, — пояснил Камень. — Кажется, у него вкус сильней, чем я думал.

— Постой, — уточнил Тефт, — ты добавил чуллий навоз в суп великого князя Садеаса?!

— Э-э-э, да. Вообще-то, и в хлеб тоже. И украсил им свиную отбивную. И сделал соус, чтобы мазать на гарамы. У чулльего навоза, я так решить, много применений.

Тефт так хохотал, что проснулось эхо. Он упал на бок, развеселившись, и Каладин испугался, как бы пожилой мостовик не свалился в пропасть.

— Рогоед, — наконец выдавил Тефт, — с меня выпивка.

Камень улыбнулся. Парень потрясенно покачал головой. Он внезапно все понял.

— Что такое? — спросил Камень, явно заметив выражение его лица.

— Это нам и нужно, — сказал Каладин. — Это! Вот что я пропустил.

Камень растерянно моргнул:

— Тебе нужен чуллий навоз?

Тефт опять расхохотался.

— Нет, — возразил Каладин. — Я… я лучше покажу. Но сначала надо разобраться с соком шишкотравника.

Они и одну вязанку не прикончили, а пальцы уже болели.

— Ну а ты, Каладин? — спросил Камень. — Я тебе рассказывать свою историю. Ты рассказать свою? Как ты докатиться до этих отметин на лбу?

— Ага, — сказал Тефт, вытирая слезы, — ты-то чью еду изгадил?

— Я думал, ты считаешь прошлое мостовиков запретным, — съехидничал Каладин.

— Ты разговорил Камня, — возразил Тефт. — Это будет справедливо.

— Значит, если я расскажу свою историю, ты поведаешь нам свою?

Тефт мгновенно помрачнел:

— Так, послушай, я не собираюсь…

— Я убил человека, — сказал Каладин.

Тефт примолк. Камень встрепенулся. Сил, как подметил парень, все еще наблюдала за ними с интересом. Это было странно — обычно ее внимание ни на чем не задерживалось надолго.

— Убил человека? — переспросил Камень. — И после этой вещи тебя сделать рабом? Разве обычно за убийство не наказывать смертью?

— Это было не убийство, — негромко проговорил Каладин, вспоминая раба с неряшливой бородой, который задавал ему те же самые вопросы в фургоне Твлаква. — Меня даже поблагодарил за это один важный человек.

Он замолчал.

— А потом? — наконец спросил Тефт.

— Потом… — Каладин посмотрел на тростинку. На западе садилась Номон, и на востоке восходил маленький зеленый диск Мишим, последней луны. — Потом оказалось, что светлоглазым не нравится, когда кто-то отказывается от их подарков.

Мостовики ждали продолжения, но Каладин принялся молча выдавливать сок из тростинок. Он был потрясен тем, до чего болезненными оставались воспоминания о приключившемся в войске Амарама.

Тефт и Камень ощутили его чувства или поняли, что он сказал достаточно, и оба занялись работой, не задавая больше вопросов.

Королевская Галерея карт являла собой образец гармонии между красотой и полезностью. Обширный купол из духозаклятого камня обладал гладкими стенами, которые сливались со скалами без единого шва. Здание имело форму длинного тайленского хлеба, и в его потолке были большие окна, сквозь которые солнечный свет падал на красиво разросшийся сланцекорник.

Далинар прошел мимо одного из кустов с розовыми, ярко-зелеными и синими отростками, что сплетались друг с другом, образуя узор, достигающий его плеча. У этих жестких, выносливых растений не было настоящих стеблей или листьев, просто извивающиеся щупальца, похожие на разноцветные волосы. Не считая их, сланцекорник больше походил на камень, чем на живое существо. И все же ученые твердили, что он растение, ибо ему свойственно расти и тянуться к свету.

«Когда-то давно, — мелькнуло у Далинара, — это было свойственно и людям».

Великий князь Ройон стоял перед одной из карт, сцепив руки за спиной, а по другую сторону Галереи толпились его многочисленные прислужники. Ройон был высоким светлокожим человеком с темной, аккуратно подстриженной бородой. На макушке он начал лысеть. Как и большинство придворных, он носил короткий, открытый спереди жакет поверх рубашки. Ее красная ткань выглядывала над воротником жакета.

«Так неряшливо», — подумал Далинар, хотя это было очень модно. Князю хотелось бы, чтобы эта самая мода не была столь распущенной.

— Светлорд Далинар, — заговорил Ройон, — я с трудом понимаю цель этой встречи.

— Давайте пройдемся, светлорд Ройон. — Далинар кивнул в сторону дорожки.

Ройон вздохнул, но присоединился к великому князю, и они вдвоем пошли по тропе между росшими в ряд растениями и стеной, увешанной картами. Прислужники Ройона следовали за ними; среди них был как носитель чаши, так и носитель щита.

Каждая карта подсвечивалась бриллиантовыми сферами в оправе из стали, отполированной до зеркального блеска. Карты были нарисованы чернилами, с любовно выписанными деталями, на неестественно больших, широких и бесшовных кусках пергамента — явно духозаклятых. Дойдя до центра помещения, князья оказались возле Главной карты — громадного, подробного изображения в раме на стене. Карта демонстрировала ту часть Расколотых равнин, что была разведана. Постоянные мосты нарисованы красным, а на плато, ближайших к алетийской стороне, имелись синие глифпары, указывающие, какой великий князь их контролирует. В восточной части карты деталей становилось все меньше, а потом линии исчезали.

В середине было спорное пространство — те плато, куда чаще всего приходили ущельные демоны, чтобы превратиться в куколки. Они редко добирались до тех мест, где установлены постоянные мосты. Если и случалось такое, то для охоты, а не для окукливания.

Контроль над ближайшими плато был по-прежнему важен, потому что великие князья договорились не пересекать чужие плато без разрешения. Это определяло, у кого имелись лучшие выходы к центральным плато, а также то, кому следовало поддерживать дозоры и постоянные мосты на тех плато. Такие плато великие князья покупали и продавали.

Второй лист пергамента рядом с Главной картой содержал перечень всех великих князей и количество светсердец, которые им удалось добыть. Это было очень по-алетийски — поддерживать соревновательный дух, объявляя во всеуслышание, кто побеждал, а кто тащился в хвосте.

Взгляд Ройона тотчас же метнулся к собственному имени в списке. Из всех великих князей он выиграл наименьшее количество светсердец.

Далинар протянул руку к Главной карте и коснулся пергамента. Центральные плато имели названия или цифровые обозначения для простоты описания. Главным среди них было большое, странной формы плато в опасной близости от территории паршенди. Оно называлось Башня. Именно сюда особенно часто приходили для окукливания ущельные демоны.

Далинар смотрел на него и размышлял. Размер спорного плато определял количество солдат, которых можно было туда отправить. Паршенди обычно приводили к Башне большое войско. Вот уже двадцать семь раз им удавалось отбивать атаки алети. Самому Далинару дважды пришлось вернуться ни с чем.

Башня просто-напросто располагалась слишком близко к паршенди, они легко могли добраться туда первыми и закрепиться, используя склон в качестве отменной боевой высоты. «Но если бы мы смогли загнать их там в ловушку, — подумал он, — если бы наше собственное войско было достаточно большим…» Тогда бы они поймали и перебили огромное количество солдат-паршенди. Вероятно, этого бы хватило, чтобы противник утратил возможность продолжать войну на Равнинах.

Над этим стоит подумать. Но для подобной операции Далинару понадобятся союзники. Он провел пальцами по западной части карты:

— В последнее время дела у великого князя Садеаса идут очень хорошо. — Далинар постучал пальцем по военному лагерю Садеаса. — Он выкупает плато у других великих князей, и, таким образом, ему становится все легче и легче первым попадать на поле боя.

— Да. — Ройон нахмурился. — Далинар, для того чтобы это понять, едва ли требуется карта.

— Подумайте о том, в чем цель. Шесть лет продолжается война, и никто даже не видел центр Расколотых равнин.

— Мы к такому и не стремились. И держим их здесь в осаде, пока они не начнут умирать от голода и не бросятся на нас. Разве не в этом заключался план, который предложили именно вы?

— Да, но я не предполагал, что это продлится так долго. Думаю, пора сменить тактику.

— Почему? Ведь эта работает. Не проходит и недели без стычек с паршенди. Хотя, вынужден отметить, вы сами в последнее время с трудом можете считаться образцом для поведения в том, что касается битвы.

Ройон кивком указал на имя Далинара в списке. Рядом с ним имелось достаточное количество царапин, отмечающих выигранные светсердца. Но мало какие из них были свежими.

— Кое-кто говорит, что Черный Шип затупился, — продолжил Ройон.

Он был достаточно осторожен, чтобы не нанести дяде короля прямого оскорбления, но осмелился на большее, чем позволял себе когда-то. Слухи о том, что случилось с Далинаром, пока он был заперт в казарме, распространились.

Далинар приказал себе сохранять спокойствие:

— Ройон, мы не можем и дальше относиться к этой войне как к игре.

— Все войны — игры. Величайшие из игр, где фигуры умирают, а победитель получает истинные сокровища! Ради этого и живут мужчины. Бороться, убивать, побеждать. — Он цитировал Солнце-творца, последнего короля алети, который объединил великих князей. Гавилар когда-то чтил его имя.

— Возможно, но в чем же смысл? Мы сражаемся, чтобы заполучить осколочные клинки, потом используем осколочные клинки, чтобы раздобыть новые осколочные клинки. Это круг, по которому мы носимся без остановки, совершенствуясь в погоне за хвостом ради самой погони за хвостом.

— Мы сражаемся, чтобы подготовиться отвоевать небеса и то, что принадлежит нам.

— Можно готовиться, сражаясь только в тех войнах, которые не бессмысленны. Ведь были времена, когда наши войны что-то значили.

Ройон приподнял бровь:

— Далинар, я вот-вот начну верить в слухи. Люди говорят, вы утратили интерес к битве и больше не желаете сражаться. — Он опять внимательно посмотрел на собеседника. — Кое-кто говорит, пришла пора вам отречься в пользу сына.

— Они ошибаются, — резко ответил Далинар.

— Это…

— Они ошибаются, — твердо повторил великий князь, — когда говорят, что мне все сделалось безразлично. — Он снова коснулся карты, провел кончиками пальцев по гладкому пергаменту. — Ройон, я переживаю. Очень сильно переживаю. Об этих людях. О моем племяннике. О том, к чему ведет эта война. И потому я предлагаю, чтобы мы прямо сейчас перешли к агрессивному образу действий.

— Ну что ж, по-моему, это радостная новость.

«Объедини их…»

— Предлагаю вам устроить совместную вылазку на плато, — сказал Далинар.

— Что?!

— Я хочу, чтобы мы попытались скоординировать свои усилия и атаковать одновременно.

— И зачем же нам это делать?

— Мы можем увеличить шансы на захват светсердец.

— Если бы захват светсердец зависел от количества солдат, — возразил Ройон, — я бы просто взял побольше людей. Плато слишком маленькие, чтобы на них разместить много воинов, а мобильность важнее, чем численность.

Аргумент весомый; на Равнинах «больше» не всегда означало «лучше». Ограниченное пространство и потребность в быстром преодолении расстояния до поля боя существенным образом изменили правила ведения войны. Точное количество солдат зависело от размера плато и военной стратегии, которой придерживался тот или иной великий князь.

— Совместные действия предполагают не только размещение на поле большего количества солдат, — сказал Далинар. — Войска каждого из великих князей обладают различными преимуществами. Мои славятся тяжелой пехотой; у вас лучшие лучники. Мосты Садеаса — самые быстрые. Действуя сообща, мы могли бы испробовать новую тактику. Мы тратим слишком много усилий на то, чтобы добраться до плато первыми. Если бы мы так не спешили, соревнуясь друг с другом, возможно, взяли бы плато штурмом. Дали бы паршенди прибыть первыми, а потом напали на них, захватив инициативу, а не подчиняясь.

Ройон колебался. Далинар провел несколько дней со своими военачальниками, обсуждая возможность совместного штурма. Похоже, такой вариант и впрямь обладал заметными преимуществами, однако что-то конкретное можно было сказать лишь после того, как кто-то пойдет на такое вместе с ним.

Ройон действительно обдумывал эту возможность.

— Кто получит светсердце?

— Поделим его на всех, — предложил Далинар.

— А если захватим осколочный клинок?

— Кто захватит, тот и заберет себе, разумеется.

— То есть, скорее всего, вы. — Ройон нахмурился. — А у вас и вашего сына уже есть осколочные комплекты.

Это была великая проблема осколочных клинков и осколочных доспехов — заполучить и то и другое было крайне маловероятно, если только ты и так не обладал каким-нибудь осколочным вооружением. С другой стороны, только доспехов или одного клинка для успешного захвата частенько оказывалось недостаточно. Садеас сражался с осколочниками-паршенди, но даже ему все время приходилось отступать, чтобы не погибнуть.

— Уверен, мы сможем придумать справедливый выход из положения, — наконец проговорил Далинар. Если осколочное вооружение достанется ему, он попытается не упустить шанс и отдать их Ренарину.

— Уверен, — скептически хмыкнул Ройон.

Далинар глубоко вздохнул. Надо быть решительней.

— Что, если я предложу их вам?

— Прошу прощения?

— Мы попробуем совместную атаку. Если я добуду клинок или доспех, вы получите первую пару. Но вторая достанется мне.

Ройон сузил глаза:

— Вы это сделаете?

— Клянусь честью.

— В некоторых вопросах следует порой проявлять даже излишнюю осторожность.

— Почему?

— Далинар, я великий князь. Да, у меня самое маленькое княжество, но я ни от кого не завишу. Я не хочу оказаться в подчинении у того, кто сильнее меня.

«Ты уже стал частью того, что превосходит тебя, — с досадой подумал Далинар. — Это произошло в тот момент, когда ты принес присягу Гавилару». Ройон и остальные не собирались исполнять свои клятвы.

— Ройон, наше королевство может стать куда более великим, чем сейчас.

— Возможно. Но возможно, меня устраивает то, что я имею сейчас. Как бы то ни было, вы сделали мне интересное предложение. Я должен его как следует обдумать.

— Очень хорошо.

Чутье подсказывало Далинару, что Ройон откажется. Этот человек был слишком подозрительным. Великие князья не доверяли друг другу настолько, чтобы действовать сообща, когда на кону не стояли осколочные клинки и светсердца.

— Увижу ли я вас на пиру этим вечером? — поинтересовался Ройон.

— Почему бы и нет? — со вздохом спросил Далинар.

— Ну, видите ли, бурестражи предупреждали, что этой ночью может случиться Великая буря, так что…

— Я там буду, — ровным голосом проговорил великий князь.

— Да, разумеется, — сказал Ройон с коротким смешком. — Почему бы и нет.

Он улыбнулся Далинару и удалился в сопровождении своих прислужников.

Далинар повернулся к Главной карте, прокручивая в голове весь разговор. Он стоял так довольно долго. Смотрел на Равнины сверху вниз, словно бог с небес. Плато выглядели островами, расположенными почти вплотную, или кривыми кусками огромного витражного окна. Не в первый раз ему показалось, что плато складываются в некий узор. Может, если бы он смог увидеть больше, чем линии на карте, то… А вдруг в расщелинах и правда кроется некая закономерность?

Все так озабочены демонстрацией силы, доказательством своей доблести. Неужели и впрямь он один видит, насколько это не важно? Сила ради самой силы? Зачем нужна сила, если ее не к чему применить?

«Алеткар когда-то был светом, — подумал он. — Так написано в книге Гавилара, об этом мне говорят видения. Нохадон был королем Алеткара давным-давно. В те времена, когда Вестники еще не покинули нас».

Далинару показалось, что он вот-вот все поймет. Разгадает секрет. Узнает, отчего Гавилар был таким взволнованным пару месяцев перед гибелью. Если бы Далинар смог еще хоть чуть-чуть напрячься, он бы все увидел. Разглядел бы узоры в человеческих жизнях. И наконец-то понял бы все.

Последние шесть лет он только и делал, что хватался, напрягался, пытался дотянуться до чего-то далекого. Чем дальше он тянулся, тем сильней от него отдалялись ответы на все вопросы.

Семь лет назад

— Все у них сикось-накось, — сказал женский голос. — Режут людей, чтобы пялиться на те штуки, которые Всемогущий скрыл не без причины… Нельзя так!

Кэл застыл в переулке между двумя домами. Небо у него над головой было тускло-серым; на некоторое время пришла зима. Приближался Плач, и Великие бури случались нечасто. Пока что для растений было слишком холодно, чтобы наслаждаться передышкой; камнепочки проводили зимы, свернувшись внутри своих панцирей. Большинство живых существ впали в спячку, ожидая возвращения тепла. К счастью, сезоны обычно длились всего лишь несколько недель. Непредсказуемость. Так устроен мир. Только после смерти все неизменно. По крайней мере, об этом твердили ревнители.

Кэл надел толстую стеганую куртку из дыродревесной ваты. Ткань, выкрашенная в темно-коричневый цвет, царапала кожу, но согревала. Он поднял капюшон и спрятал руки в карманы. Справа от него располагалось жилище пекаря — семья спала в треугольном чулане в задней части дома, за магазином. Слева от Кэла находилась одна из таверн Пода, где в зимние недели лависовый эль и пиво-грязючка текли рекой.

Поблизости болтали какие-то женщины.

— Ты же знаешь, он обокрал старого градоначальника, — сказала одна, стараясь говорить тихо. — Целый кубок сфер взял. Лекарь утверждает, это подарок, но он там был один, когда градоначальник умер.

— Я слышала, у него есть документ, — возразил первый голос.

— Несколько глифов. Это не настоящее завещание. И чья рука написала эти глифы? Да сам лекарь и написал. Спорим, там не было ни одной письмоводительницы, чтобы выполнить волю градоначальника. Ты послушай меня. Все у него сикось-накось.

Кэл стиснул зубы, борясь с желанием шагнуть вперед и показать женщинам, что он их слышит. Но отец бы этого не одобрил. Лирин всячески избегал споров и столкновений.

Но так бы поступил отец, а не сам Кэл. И потому он вышел из переулка, прошел мимо нанны Терит и нанны Релины, которые сплетничали у входа в пекарню. Терит, жена пекаря, полная женщина с курчавыми темными волосами, как раз излагала новый злобный слух. Кэл бросил на нее суровый взгляд и с удовольствием увидел в ее карих глазах замешательство.

Кэл пересек площадь, осторожно обходя покрытые льдом лужи. У него за спиной сплетницы поспешно удалились в пекарню и захлопнули дверь.

Удовлетворение быстро растаяло. Почему люди вечно болтают чушь о его отце? Они называли его ненормальным, однако сами бросались покупать охранные глифы и обереги у странствующих аптекарей или торговцев удачей. Да смилостивится Всемогущий над человеком, который делает что-то по-настоящему полезное!

Все еще разгоряченный, Кэл прошел несколько кварталов, направляясь туда, где его мать, в длинном коричневом пальто, забравшись на раскладную лестницу, аккуратно постукивала по карнизу дома, в котором располагался Городской совет. Хесина обычно собирала свои волосы в хвост, а потом повязывала на голову платок, но сегодня поверх платка надела вязаную шапку.

Предметом ее забот были похожие на сосульки каменные наросты, что образовались по краям крыши. Во время Великих бурь с неба лилась вода с высоким содержанием крема. Если крем не убирали, он постепенно затвердевал и превращался в камень. От буревой воды, что капала с карниза, на домах вырастали сталактиты. Их надо было регулярно сбивать, иначе крыша так тяжелела, что могла обрушиться.

Хесина заметила его и улыбнулась; ее щеки раскраснелись от холода. У матери Кэла было узкое лицо с изящным подбородком и пухлыми губами — она считалась красивой женщиной. По крайней мере, Кэл ее такой считал. Уж точно красивее жены пекаря.

— Отец уже отпустил тебя? — спросила она.

— Отца все ненавидят, — вырвалось у Кэла.

Мать вернулась к работе.

— Каладин, тебе тринадцать. Ты достаточно взрослый, чтобы не говорить таких глупостей.

— Это правда, — упрямо сказал он. — Я только что слышал, как две женщины сплетничали. Они болтали, что отец украл сферы у светлорда Уистиоу. А еще, что отцу нравится резать людей и поступать сикось-накось.

— Поступать неправильно.

— Почему я не могу говорить, как все?

— Потому что ты воспитанный.

— Нанна Терит, выходит, невоспитанная?

— Сам как думаешь?

Кэл поколебался:

— Она невежда. И ей нравится сплетничать о вещах, про которые она ничего не знает.

— Ну вот. Если ты хочешь ей подражать, я не в силах тебе препятствовать.

Кэл скривился. Надо было следить за собой, разговаривая с Хесиной; она любила выворачивать слова наизнанку. Он прислонился к стене Городского совета, наблюдая за тем, как дыхание превращается в облачка пара. Может, стоит сменить тактику?

— Матушка, почему люди ненавидят отца?

— Они его не ненавидят, — ответила Хесина. Однако то, что он задал вопрос спокойно, заставило ее продолжить. — Им от него делается неуютно.

— Почему?

— Потому что некоторые люди боятся знания. Твой отец — ученый, он знает вещи, которых другие не понимают. Так что эти вещи просто обязаны быть темными и загадочными.

— Они не боятся торговцев удачей и охранных глифов.

— И то и другое людям понятно, — спокойно ответила мать. — Выжги охранный глиф над входной дверью, и он отвратит зло. Это просто. Твой отец никому не даст обереги, чтобы исцелить. Он заставит лежать в постели, пить воду, принимать какое-нибудь гадкое лекарство и промывать рану каждый день. Это трудно. Они лучше положатся на судьбу.

Кэл призадумался:

— Мне кажется, они его ненавидят, потому что у него слишком часто ничего не получается.

— Отчасти. Если охранный глиф подводит, можно все списать на волю Всемогущего. Если твой отец подводит, тогда он сам виноват. Ну, так они считают. — Его мать продолжала работать, и вокруг нее на землю падали куски камня. — Люди никогда не будут по-настоящему ненавидеть твоего отца — он слишком полезен. Но он не сможет стать одним из них. Такова цена профессии лекаря. Власть над чужими жизнями — неприятная ответственность.

— А если мне не нужна такая ответственность? Если я хочу быть обычным человеком, пекарем, фермером или… — «Или солдатом», — добавил он мысленно. Мальчик несколько раз тайком брал посох, и, хотя ему так и не удалось воспроизвести тот момент во время драки с Джостом, все-таки что-то в нем ликовало, когда в руках оказывалось оружие. Что-то притягивало его и возбуждало.

— Я думаю, — сказала мать, — ты обнаружишь, что жизни пекарей и фермеров не стоят того, чтобы им завидовать.

— У них хоть есть друзья.

— Как и у тебя. Забыл про Тьена?

— Мама, Тьен мне не друг. Он мой брат.

— Ох, а быть и тем и другим он не может?

Кэл закатил глаза:

— Ты знаешь, о чем я.

Она спустилась с лестницы и похлопала его по плечу:

— Да, и прости, что я так несерьезно к этому отношусь. Но ты сам загнал себя в ловушку. Хочешь иметь друзей, но готов ли ты на самом деле вести себя так же, как другие мальчики? Поступиться учебой ради рабского труда на полях? Повзрослеть до срока? Готов ли ты к тому, что твое лицо огрубеет и покроется морщинами от ветра и солнца?

Кэл не ответил.

— То, чем обладают другие, всегда кажется лучше того, чем обладаешь ты, — сказала его мать. — Захвати лестницу.

Кэл послушно выполнил ее просьбу. Обойдя угол Городского совета, мальчик установил там лестницу, чтобы Хесина могла взобраться на нее и заняться карнизом с другой стороны здания.

— Остальные думают, отец украл те сферы. — Кэл сунул руки в карманы. — Они думают, что он написал приказ от имени светлорда Уистиоу и заставил старика подписать, когда тот уже не соображал, что делает.

Мать промолчала.

— Ненавижу их ложь и сплетни, — продолжал Кэл. — Ненавижу их за то, что они сочиняют про нас такое.

— Кэл, не надо их ненавидеть. Они хорошие люди. А сейчас просто повторяют то, что слышали.

Она бросила взгляд туда, где на некотором отдалении от города, на холме, стоял особняк градоначальника. Каждый раз, когда Кэл смотрел в ту сторону, он чувствовал, что должен пойти и поговорить с Лараль. Он попытался, но его не пустили. Теперь, когда ее отец умер, за ней постоянно следила дуэнья, и эта женщина считала, что Лараль не следует якшаться с городскими мальчишками.

Муж дуэньи, Милив, служил дворецким у светлорда Уистиоу. Если и впрямь дурная молва о семье Кэла исходила от кого-то, то, скорее всего, от него. Ему отец Кэла никогда не нравился. Что ж, вскоре Милив не будет иметь никакого значения. Со дня на день в городе ожидали прибытия нового градоначальника.

— Матушка, эти сферы просто лежат у нас без толку и светятся. Можем мы потратить хоть немного, чтобы тебе не нужно было приходить сюда и работать?

— Мне нравится работать, — возразила она, обдирая крем с карниза. — От этого в голове проясняется.

— Разве не ты только что сказала, что мне не понравится трудиться? Мое лицо покроется морщинами до срока, или что-то такое же поэтичное в этом духе?

Она помедлила, потом рассмеялась:

— Умный мальчик.

— Замерзший мальчик, — проворчал он, дрожа.

— Я работаю, поскольку так хочу. Мы не можем потратить те сферы — они для твоего обучения, — и потому лучше я буду работать, чем твоему отцу придется брать плату за свои услуги.

— Может, люди бы больше нас уважали, если бы им приходилось платить.

— О, нас уважают. Нет, я думаю, проблема не в этом. — Она сверху посмотрела на сына. — Ты ведь знаешь, что у нас второй нан.

— Ну да. — Кэл пожал плечами.

— Образованный молодой лекарь правильного ранга может привлечь внимание бедной знатной семьи, которой нужны деньги и признание. Такое бывает в больших городах.

Кэл опять посмотрел на особняк:

— Так вот почему ты все время поощряла меня играть с Лараль. Хотела, чтобы я на ней женился, верно?

— Была такая возможность, — проговорила мать и вновь принялась за работу.

Кэл не знал, что и думать. За последние несколько месяцев его жизнь стала совсем странной. Отец вынуждал его заниматься, но втайне он упражнялся с посохом. Два пути. Оба соблазняли. Кэлу и впрямь нравилось учиться, и он с нетерпением ждал, когда получит возможность помогать людям, перевязывать их раны, исцелять. Он видел истинное благородство в том, что делал отец.

Но Кэлу казалось, что если бы он мог сражаться, то совершил бы нечто еще более благородное. Он защищал бы их земли, как великие светлоглазые из легенд. И еще было то удивительное чувство, которое он испытывал, берясь за оружие.

Две противоположные дороги. Выбрать можно только одну.

Его мать продолжала оббивать карниз. Кэл вздохнул и принес вторую лестницу и инструменты из кладовой. Он был высоким для своих лет, но все равно пришлось забраться на верхние ступеньки. Работая, мальчик заметил краем глаза, что мать улыбается, — без сомнения, она радовалась, что вырастила себе помощника. На самом деле Кэлу просто хотелось что-нибудь разбить.

Что бы он испытал, женившись на девушке вроде Лараль? Они никогда не станут ровней. Их дети родятся светлоглазыми или темноглазыми, так что даже они могут оказаться выше его по положению. Кэл бы чувствовал себя совершенно не на своем месте. Вот и еще одна сторона жизни лекаря. Если он выберет этот путь, то выберет и жизнь своего отца. А тогда одиночество неизбежно.

Но вот если пойдет на войну, то отыщет свое место. Осилит немыслимое — добудет осколочный клинок и станет настоящим светлоглазым. Сможет взять Лараль в жены, не будучи при этом ниже по статусу. Может, потому она и подбадривала его стать солдатом? И уже давно все это обдумала? Раньше подобные вещи — женитьба, будущее — казались Кэлу чем-то немыслимо далеким.

Кэл чувствовал себя совсем юным. Неужели ему и впрямь нужно искать ответы на эти вопросы? Лекари Харбранта допустят его к испытаниям лишь через несколько лет. Но если он хочет стать солдатом, то в армию можно пойти намного раньше. Как поведет себя отец, если Кэл просто возьмет и отправится к вербовщикам? Сумеет ли Кэл выдержать разочарованный взгляд Лирина?

Словно в ответ на его мысли, поблизости раздался голос отца:

— Хесина!

Мать Кэла повернулась с улыбкой и заправила под платок выбившийся локон темных волос. Отец Кэла бежал по улице, и лицо у него было взволнованное. Кэл вдруг ощутил укол тревоги. Кого ранили? Почему Лирин не послал за ним?

— Что случилось? — Мать спустилась.

— Хесина, он здесь, — сказал отец Кэла.

— Давно пора.

— Кто? — Кэл спрыгнул со стремянки. — Кто здесь?

— Новый градоначальник. — Дыхание Лирина превращалось в облачка пара в холодном воздухе. — Его зовут светлорд Рошон. Боюсь, нет времени переодеваться. Иначе мы пропустим его первую речь. Пошли!

Втроем они поспешили прочь; мысли и заботы Кэла исчезли в преддверии встречи с новым светлоглазым.

— Он не прислал гонца, — заметил Лирин тихонько.

— Возможно, это хороший знак, — ответила Хесина, — и он не нуждается во всеобщем обожании.

— Или он ни с кем не считается. Буреотец, до чего же мне не нравится смена градоначальников. Такое чувство, что я бросаю горсть камней, играя в шеелом. Что у нас выпадет, королева или башня?

— Скоро увидим. — Хесина бросила взгляд на Кэла. — Не позволяй словам отца лишить тебя самообладания. Он всегда ждет худшего в подобные моменты.

— Неправда, — возразил Лирин. — Назови какой-нибудь другой такой случай.

Она одарила его пристальным взглядом:

— Встреча с моими родителями.

Отец резко остановился и заморгал.

— Буря и ветер, — проворчал он, — будем надеяться, в этот раз не станет и наполовину так плохо, как тогда.

Кэл слушал с любопытством. Он никогда не встречался с родителями матери; про них почти не говорили.

Вскоре добрались до южной части города. Там скопилась толпа, и их уже поджидал Тьен. Он взволнованно размахивал руками и подпрыгивал.

— Хотел бы я чувствовать хоть половину его воодушевления, — пробормотал Лирин.

— Я нашел нам место! — нетерпеливо заявил Тьен и указал рукой куда-то. — У бочек с дождевой водой! Быстрей! А то пропустим!

Тьен побежал к бочкам и забрался на самый верх. Несколько городских мальчишек заметили его, один пихнул другого локтем, и кто-то что-то сказал, но Кэл не расслышал. Остальные начали смеяться над Тьеном. Кэл мгновенно пришел в ярость. Брат не заслуживал насмешек лишь потому, что был маленьким для своего возраста.

Но сейчас был неподходящий момент, чтобы разбираться с другими мальчиками, и Кэл вместе с родителями подошел к бочкам.

Брат улыбался ему, стоя на одной из них. Он собрал возле себя несколько любимых камней разных цветов и формы. Камни валялись повсюду, но только Тьен умел им удивляться. После недолгих колебаний Кэл забрался на бочку — осторожно, чтобы не потревожить камни Тьена, — и ему открылся куда лучший вид на процессию градоначальника.

Она оказалась громадная: не меньше дюжины фургонов следовали за черной каретой, запряженной четверкой лоснящихся вороных лошадей. Кэл против воли разинул рот. У Уистиоу была всего одна лошадь — такая же старая, как он сам.

Неужели один человек, пусть и светлоглазый, мог владеть таким количеством мебели? Куда же ее ставить? И ведь были еще и люди. Десятки их ехали в фургонах или шли рядом большими группами. А еще десятки солдат в блестящих кирасах и кожаных юбках. У этого светлоглазого имелась собственная гвардия.

Наконец процессия достигла поворота на Под. Ехавший впереди кареты верховой направил ее и солдат к городу, в то время как большинство фургонов продолжили путь к особняку. Кэл совсем разволновался, когда карета неторопливо въехала на площадь. Неужели он и впрямь увидит настоящего светлоглазого героя? По городу ходили слухи, что новый градоначальник, скорее всего, будет кем-то из тех, кого король Гавилар или великий князь Садеас наградил за подвиги в войне за объединение Алеткара.

Карета развернулась так, что дверь оказалась обращена к толпе. Лошади фыркали и переступали ногами; возница, спрыгнув, быстро открыл дверцу. Из кареты вышел мужчина средних лет с короткой, тронутой сединой бородой. На нем был фиолетовый сюртук с кружевными манжетами — спереди до талии, а сзади длинный. Под сюртуком золотая такама — прямая рубаха до икр.

Такама. Их теперь мало кто носил, но старые солдаты, что жили в городе, рассказывали о тех днях, когда эти рубашки были популярным предметом одежды воинов. Кэл не ожидал, что такама до такой степени напоминает женскую юбку, но это хороший знак. Сам Рошон выглядел староватым и обрюзгшим для истинного солдата. Но он носил меч.

Светлоглазый окинул толпу взглядом. На его лице появилась гримаса, словно он проглотил что-то горькое. Позади него из кареты выглянули двое. Юноша с узким лицом и женщина постарше, с волосами, заплетенными в косы. Рошон изучил собравшихся, потом покачал головой и повернулся, чтобы забраться обратно в карету.

Мальчик нахмурился. Неужели он ничего не скажет? Толпа, похоже, была столь же потрясена, и люди начали возбужденно перешептываться.

— Светлорд Рошон! — позвал отец Кэла.

Толпа притихла. Светлоглазый обернулся. Люди подались назад, и сам Кэл съежился под его суровым взглядом.

— Кто говорит? — требовательно спросил Рошон низким баритоном.

Лирин шагнул вперед, подняв руку:

— Я, светлорд. Ваше путешествие было приятным? Возможно, мы могли бы показать вам город?

— Как твое имя?

— Лирин, светлорд. Я лекарь Пода.

— А-а, — протянул Рошон, — ты тот, кто позволил старику Уистиоу умереть. — Лицо светлорда помрачнело. — В каком-то смысле ты виноват, что я оказался в этой жалкой, отвратительной дыре.

Он фыркнул, забрался в карету и захлопнул дверцу. Возница за несколько секунд собрал ступеньки, прыгнул на козлы и начал разворачивать упряжку.

Отец Кэла медленно опустил руку. Горожане тотчас же принялись шушукаться, обсуждая солдат, карету и лошадей.

Кэл сел на бочку. «Что ж, — подумал он, — наверное, воин и должен быть резким, так?» Герои легенд могут и забыть о вежливости. Как однажды сказал ему старый Джарел, убийства и красивые речи не всегда идут рука об руку.

Лирин вернулся к ним; лицо у него было встревоженное.

— Ну что? — спросила Хесина, стараясь говорить весело. — Что ты думаешь? Мы выбросили королеву или башню?

— Ни то ни другое.

— Да? И что же мы выбросили?

— Точно не знаю, — сказал он и бросил взгляд через плечо. — Пару и тройку, наверное. Пойдем домой.

Тьен сконфуженно почесал голову, но Каладин ощутил всю тяжесть этих слов. «Башня» — это три пары в игре под названием шеелом. Королева — три тройки. Первая комбинация означала немедленный проигрыш, вторая — немедленную победу.

Но пара и тройка — это «мясник». Победа или проигрыш зависели от следующих бросков.

И, что важнее, от бросков остальных участников игры.

«Я находился в темном монастырском зале, — читала высокая и пухленькая Литима, стоя у пюпитра, на котором лежала открытая книга, — его дальние углы, куда не доставал свет, были словно залиты темной краской. Я сидел на полу, думая об этой тьме, о Незримом. Я не мог со всей уверенностью утверждать, будто знаю, что таится в ночи. Я предполагал, что там стены, толстые и крепкие, но как я мог это знать, не видя? Когда все сокрыто, что может человек считать Истиной?»

Литима, облаченная в фиолетовое шелковое платье с желтой окантовкой, являлась одной из письмоводительниц Далинара. Она читала великому князю, а тот разглядывал карты на стене своей гостиной. Комната была обставлена резной деревянной мебелью и украшена отличными ткаными коврами, привезенными из самого Марата. Блики от бриллиантовых сфер люстр играли в гранях хрустального графина с послеполуденным вином — оранжевым, не способным опьянить.

— «Пламя свечей. — Литима читала отрывок из „Пути королей“, того самого экземпляра, что некогда принадлежал Гавилару. — С десяток свечей догорали на полке передо мною. Каждый мой вздох заставлял их трепетать. Для них я был уродливым чудовищем, способным лишь пугать и разрушать. И все-таки, если бы я случайно оказался слишком близко, они бы уничтожили меня. Мое невидимое дыхание — ритм всей моей жизни, мои вдохи и выдохи, — могло с легкостью их прикончить, но мои пальцы не в состоянии сделать то же самое, не расплатившись болью».

Далинар в задумчивости крутил в пальцах перстень-печатку — сапфир с вырезанной на нем глифпарой «Холин». Рядом стоял Ренарин, в синем сюртуке с серебряной отделкой, с золотыми узлами на плечах, которые отмечали его статус принца. Адолина не было. Они с Далинаром старательно избегали друг друга после ссоры в Галерее.

— «И в мгновение покоя я понял, — читала Литима, — эти огоньки свечей походили на людей. Такие хрупкие. Такие смертоносные. Если их не трогать, они дают свет и тепло. Впав в неистовство, уничтожат те самые вещи, которые должны освещать. Они — зародыши пожаров, и в каждом сокрыто семя столь мощной разрушительной силы, что она могла бы превращать в развалины города и вынуждать королей вставать на колени. Много лет спустя я мысленно возвращался к тому спокойному, тихому вечеру, когда мне довелось глядеть на ряды живых огней. И я понимал. Присягающий тебе на верность наполняет тебя сиянием, точно самосвет, и жутким образом позволяет уничтожить не только самого себя, но и все, что ему дорого».

Литима замолчала. Это был конец отрывка.

— Светлость Литима, благодарю вас, — произнес Далинар. — На сегодня хватит.

Женщина склонила голову в знак уважения. Оставив книгу на пюпитре, она взмахом руки велела юной ученице следовать за собой, и они удалились.

Этот отрывок особенно полюбился Далинару. Слушая его, великий князь успокаивался. Кто-то другой знал, кто-то другой в стародавние времена понял, что он чувствовал. Но сегодня обычное утешение не пришло. Он лишь вспомнил про доводы Адолина. Сын не сказал того, о чем Далинар уже не подумал бы, но, услышав то же самое из уст человека, которому верил, он почувствовал, как мир зашатался. Великий князь вдруг осознал, что смотрит на карты, скопированные с тех, что висели в Галерее. Их воссоздал королевский картограф Исасик Шулин.

Что, если видения и впрямь лишь результат душевной болезни? Он частенько тосковал по славным дням из прошлого Алеткара. Может, это просто его подсознательное желание стать героем, попытка оправдаться за упорное стремление к цели?

Тревожные мысли. Если присмотреться, эти фантомные приказы «объединить» весьма смахивали на то, что провозгласила Иерократия пять веков назад, попытавшись покорить весь мир.

Далинар отвернулся от карт и пересек комнату; его обутые в ботинки ноги тяжело ступали по мягкому ковру. Слишком красивому ковру. Князь провел значительную часть своей жизни в военных лагерях — спал в фургонах, каменных бараках и шатрах, установленных с подветренной стороны скал. По сравнению с теми временами его нынешнее жилище было почти особняком. Он чувствовал, что должен отказаться от всей этой роскоши. Но чего он этим добьется?

Князь остановился возле пюпитра и пробежал пальцами по плотным страницам, заполненным строчками фиолетовых чернил. Он не умел читать, но ощущал странную силу, что исходит от слов. Так сферы излучают буресвет. Может, все его проблемы от этих слов? Видения начались через несколько месяцев после того, как Далинар впервые послушал отрывки из книги.

Он положил ладонь на холодные, покрытые знаками страницы. Родина алети грозила вот-вот развалиться от напряжения, война зашла в тупик, а он вдруг увлекся теми самыми идеалами и мифами, что привели его брата к гибели. Сейчас алети нужен Черный Шип, а не старый, усталый солдат, вообразивший себя философом.

«Да пропади оно все пропадом! Я думал, что все понял!»

Далинар захлопнул книгу так, что хрустнул кожаный переплет, и вернул ее на положенное место на книжной полке.

— Отец, — заговорил Ренарин, — я могу что-нибудь для тебя сделать?

— Я был бы рад, окажись оно так. — Далинар легонько постучал по корешку книги. — Какая ирония. Эту книгу когда-то считали одним из величайших шедевров политической философии. Ты это знал? Ясна мне сказала, что короли по всему миру изучали ее каждый день. Теперь же это почти богохульство.

Ренарин не ответил.

— Как бы то ни было, — продолжил Далинар, возвращаясь к стене с картой, — великий князь Аладар отверг мое предложение об альянсе, как и Ройон. Есть идеи, к кому обратиться дальше?

— Адолин говорит, следует куда больше беспокоиться о том, что Садеас замышляет уничтожить нас.

В комнате воцарилась тишина. У Ренарина есть такая манера — убивать разговоры, как лучники врага убивают офицеров на поле боя.

— Твой брат тревожится не зря, — сказал Далинар. — Но если мы предпримем что-то против Садеаса, это поставит под угрозу судьбу Алеткара как королевства. По той же причине Садеас не посмеет действовать против нас. Он все поймет.

«Я надеюсь».

Снаружи внезапно зазвучали горны, их низкий гулкий зов прокатился по лагерю, точно эхо. Далинар и Ренарин замерли. На Равнинах засекли паршенди. Горны запели во второй раз. Тридцать третье плато из второго квадранта. Разведчики великого князя сочли спорное плато достаточно близким, чтобы его войско могло добраться туда первым.

Далинар метнулся через комнату, на миг позабыв обо всем, топча толстый ковер. Он распахнул дверь и бросился по залитому буресветом коридору.

Дверь в штабной кабинет оказалась открыта, и Телеб — старший офицер на дежурстве, с заплетенными в косу длинными волосами, — отдал честь Далинару. У Телеба была прямая спина и светло-зеленые глаза. Синяя татуировка на щеке отмечала его как ветерана. У стены на высоком табурете возле стола с длинными ножками расположилась его жена Калами. Две маленькие косы украшали ее чело, большая же часть прядей струилась по фиолетовому платью до самого табурета. Будучи известным историком, она получила разрешение записывать встречи вроде этой, поскольку планировала написать историю войны.

— Светлорд, — заговорил Телеб, — ущельный демон вскарабкался на плато менее четверти часа назад. — Он указал на боевую карту, где каждое плато было обозначено глифом.

Далинар и несколько офицеров подошли к ней.

— Как далеко от нас, по-вашему? — спросил князь, потирая подбородок.

— Возможно, в двух часах. — Телеб указал на маршрут, который один из его людей нарисовал на карте. — Светлорд, думаю, у нас хорошие шансы на победу. Светлорду Аладару понадобится пересечь шесть ничейных плато, чтобы добраться до спорной зоны, в то время как мы пойдем почти по прямой. У светлорда Садеаса будут проблемы, потому что ему придется обходить несколько очень больших ущелий, слишком широких, чтобы их можно было пересечь по мостам. Я держу пари, он не станет и пытаться.

И правда, Далинару достался самый прямой маршрут. И все же он колебался. Предыдущая вылазка на плато состоялась несколько месяцев назад. Он занимался иными делами, его войска защищали дороги и патрулировали большие рынки, что выросли за пределами военных лагерей. К тому же теперь вопросы Адолина давили на него тяжким грузом. Момент для битвы выдался ужасно неподходящий.

«Нет, — подумал он. — Нет, я должен это сделать».

Победа в схватке на плато серьезно повысит боевой дух его солдат и поможет покончить со слухами в лагере.

— Выступаем! — объявил Далинар.

У нескольких офицеров вырвались восторженные возгласы — для обычно сдержанных алети подобная демонстрация чувств была чем-то невероятным.

— Светлорд, а ваш сын? — Телеб, разумеется, слышал о ссоре между великим князем и принцем. Вряд ли во всех десяти военных лагерях остался хоть один человек, который о ней не слышал.

— Пошлите за ним, — твердо сказал Далинар. Адолину, по всей видимости, это требовалось так же сильно — если не сильнее, — как и самому Далинару.

Офицеры бросились врассыпную. Миг спустя вошли оружейники. Сигнальные горны пропели лишь несколько минут назад, однако после шести лет сражений машина войны в преддверии новой битвы работала гладко. Снаружи горны зазвучали в третий раз, призывая его солдат готовиться к сражению.

Оружейники проверили его ботинки — убедились, что шнурки затянуты достаточно крепко, — потом принесли длинный жилет на толстой подкладке, который он надел поверх мундира. Затем положили на пол перед ним сабатоны — латные башмаки. Они полностью охватывали его ботинки, и их грубая подошва как будто прилипала к каменному полу. Внутри сверкали сапфиры, помещенные в углубления с зубчатыми краями.

Это напомнило Далинару его последнее видение. Сияющий в доспехе, испещренном сверкающими глифами. Современные осколочные доспехи так не светились. Неужели его разум выдумал эту деталь? Могло ли такое случиться?

«Сейчас на это нет времени», — подумал он.

Далинар отбросил сомнения и тревоги, как привык делать перед битвой еще с юности. Воин должен быть сосредоточенным. Вопросы Адолина могут подождать. Пока что он не мог себе позволить неуверенности в собственных силах или в чем-то еще. Пришло время стать Черным Шипом.

Великий князь ступил в сабатоны, и ремни вокруг его ботинок затянулись сами собой. Следующими были наголенники, которые присоединялись к сабатонам и защищали ноги до колен. Осколочный доспех не был похож на обычные латы; в нем не было стальной кольчужной сетки и кожаных ремней, соединяющих детали. Сочленения осколочных доспехов сделаны из пластин меньшего размера, которые соединялись и наползали друг на друга неимоверно замысловатым образом, не оставляя уязвимых мест. Они не жали и не натирали; каждая часть смыкалась с соседними безупречно, как если бы доспех делали специально для Далинара.

Броню всегда надевают начиная с ног. Осколочный доспех был невероятно тяжелым; без дополнительной силы, которую он даровал, ни один человек не сумел бы в нем сражаться. Далинар стоял неподвижно, пока оружейники надевали набедренники, присоединяли их к кулету и той части кирасы, что защищала тело ниже пояса. Затем пришел черед юбки из маленьких, сцепленных друг с другом пластин, доходившей почти до колен.

— Светлорд, — заговорил Телеб, подходя ближе, — вы обдумали мое предложение по поводу мостов?

— Ты знаешь мои чувства по поводу мостов, которые носят люди, — ответил Далинар, в то время как оружейники закрепили на нем кирасу и взялись за защиту плеч и латные наручи. Он уже чувствовал, как прибывает дарованная доспехом сила.

— Нам не придется использовать малые мосты для этой атаки, — сказал Телеб, — чтобы добраться до спорного плато.

— Мосты, которые тянут чуллы, нам все равно понадобятся, чтобы пересечь последнее ущелье. Я не уверен, что мостовые расчеты доставят нас туда быстрее. Мы в любом случае будем вынуждены дожидаться животных.

Телеб вздохнул.

Далинар еще раз обдумал его слова. Хороший офицер принимал и выполнял приказы, даже если не был с ними согласен. Но признаком по-настоящему хорошего офицера была инициативность.

— Можешь нанять один мостовой расчет, — разрешил Далинар. — Поглядим. В этой гонке даже несколько минут могут оказаться решающими.

Телеб улыбнулся:

— Сударь, благодарю.

Князь махнул левой рукой, поскольку на правой оружейники как раз закрепляли латную перчатку. Он сжал кулак; маленькие пластины безупречно изогнулись. Левая латная перчатка последовала за правой. Затем он опустил голову, позволяя надеть закрывающий шею пластинчатый воротник, наплечники-полдроны и шлем. Наконец оружейники прикрепили к полдронам плащ.

Далинар глубоко вздохнул, чувствуя, как в преддверии битвы просыпается Азарт. Он вышел из штаба, ступая уверенно и тяжело.

Адъютанты и слуги спешили убраться с его дороги. Надевая осколочный доспех после столь долгого перерыва, великий князь словно просыпался после хмельной и сумбурной ночи. Пружинистый шаг и стремительность, дарованная доспехом, побуждали его припустить по коридору и…

А почему бы и нет?

Он побежал. Телеб и остальные удивленно вскрикнули и бросились следом. Далинар легко оторвался, достиг главного входа в здание и бросился наружу, перепрыгнув широкие ступени. Взлетел, ликуя и ухмыляясь, а потом приземлился на полусогнутых ногах. От удара камень под ним покрылся трещинами.

Ему открылся вид на центральную площадку и столовую в центре каждого батальона, от которых разбегались ровные ряды казарм. Офицеры глядели на своего военачальника с изумлением. С ними был Ренарин в мундире, не знавшем битвы; ладонь юноши заслоняла глаза от яркого солнечного света.

Далинар почувствовал себя глупо. Неужели он юнец, впервые надевший осколочный доспех?

«За работу. Хватит дурачиться».

Перетом, командующий пехотой, отдал честь, когда Далинар приблизился:

— Светлорд, Второй и Третий батальоны сегодня на дежурстве. Строятся для марша.

— Светлорд, первый мостовой расчет в сборе, — доложил подошедший Хавара, командующий мостами. Он был невысоким; темные хрустальные ногти выдавали примесь гердазийской крови. — Ашелем передает, что отряд лучников готов.

— Что кавалерия? — спросил Далинар. — И где мой сын?

— Я здесь, отец, — послышался знакомый голос.

Адолин, в осколочном доспехе, выкрашенном в темно-синий цвет Дома Холин, пробирался сквозь растущую толпу. Под поднятым забралом виднелось его воодушевленное лицо, хотя, встретившись взглядом с Далинаром, он тотчас же отвернулся.

Далинар вскинул руку, призывая к молчанию нескольких офицеров, что пытались отчитаться перед ним. Он прошагал к Адолину, и тот посмотрел ему в глаза.

— Ты сказал то, что должен был сказать, — проговорил Далинар.

— Об этом я не жалею. Но зато жалею о том, как и когда я это сделал. Такое больше не повторится.

Далинар кивнул, и Адолин расслабился, словно сбросил с плеч груз. Великий князь Холин вернулся к своим офицерам. Через несколько минут они повели группу солдат к площадке для построения. В последний момент Далинар заметил, что Адолин помахал стоявшей у обочины молодой женщине в красном платье и с красивой высокой прической.

— Это… э-э-э…

— Малаша? — подсказал Адолин. — Да.

— Миленькая.

— Бо́льшую часть времени, хотя сегодня она слегка разозлилась из-за того, что не смогла отправиться со мной.

— Отправиться на битву?!

Адолин пожал плечами:

— Говорит, ей интересно.

Далинар промолчал в ответ. Сражения — мужское искусство.

Женщина, которая желала отправиться на поле боя, была подобна… ну, это словно мужчина, возжелавший читать. Противоестественно. Впереди, на площадке для построения, батальоны выстраивались в шеренги, и приземистый светлоглазый офицер поспешил к Далинару. В его темных алетийских волосах встречались красные пряди, а еще у него были длинные красные усы. Иламар, командующий кавалерией.

— Светлорд, — сказал он, — прошу прощения за задержку. Кавалерия готова.

— Тогда выступаем, все ряды…

— Светлорд! — крикнул кто-то.

Далинар повернулся и увидел приближавшегося гонца. На темноглазом была кожаная одежда с синими лентами на руках. Он отдал честь и сообщил:

— Великий князь Садеас просит допустить его в военный лагерь!

Далинар бросил взгляд на сына. Лицо Адолина потемнело.

— Он заявляет, что королевское предписание дает ему, как главе расследования, право на это, — добавил гонец.

— Пропустите, — велел Далинар.

— Да, светлорд, — ответил гонец и собрался в обратный путь.

Один из младших офицеров, Моратель, отправился вместе с ним, чтобы Садеаса приветствовал и сопровождал светлоглазый, сообразно его положению. Моратель был младшим по званию из присутствовавших; все понимали, что именно его Далинар бы и послал.

— Чего, по-твоему, Садеас хочет на этот раз? — негромко спросил Далинар у сына.

— Нашей крови. Желательно теплой и, возможно, с толикой бренди из талью для сладости.

Великий князь скривился, и они заспешили мимо построившихся солдат. Люди испытывали нетерпение, высоко поднимали копья, темноглазые офицеры-граждане стояли по краям рядов, держа на плечах секиры. Впереди фыркали и ковыряли лапами камни несколько чуллов, запряженных в громадные передвижные мосты.

Конюхи держали в поводу Храбреца и белого жеребца Адолина по кличке Чистокровный. Ришадиумам едва ли требовались укротители. Однажды Храбрец, которому достался медлительный конюх, пинком открыл стойло и сам пришел на площадку для построения. Далинар потрепал черного боевого коня по холке и прыгнул в седло.

Он окинул взглядом площадку и поднял руку, чтобы отдать приказ к выходу. Однако в этот момент ему на глаза попалась группа всадников, приближавшихся к площадке, возглавляемая человеком в темно-красном доспехе. Садеас.

Далинар подавил вздох и отдал приказ выступать, хотя сам остался ждать великого князя осведомленности. Адолин на Чистокровном подъехал ближе и внимательно посмотрел на Далинара, словно говоря: «Не переживай, я буду паинькой».

Садеас, как обычно, являл собой образец моды — доспех разрисован, шлем украшен металлическим узором, совершенно непохожим на тот, что был на нем в прошлый раз. Узор напоминал стилизованную вспышку солнечных лучей, вырвавшихся из-за туч. Он был почти как корона.

— Светлорд Садеас, — заговорил Далинар, — вы выбрали неподходящий момент для расследования.

— К сожалению, — ответил тот, натягивая поводья, — его величество с нетерпением ждет результатов, и я не могу остановить расследование, даже для вылазки на плато. Мне нужно допросить нескольких ваших солдат. Я это сделаю на обратном пути.

— Хотите отправиться с нами?

— А почему бы и нет? Я вас не задержу. — Он посмотрел на чуллов, которые двинулись с места, волоча за собой массивные мосты. — Думаю, даже если бы я решил ползти, это бы все равно не сделало вас еще медленнее.

— Светлорд, наши солдаты должны сосредоточиться на предстоящей битве, — сказал Адолин. — Их не следует отвлекать.

— Волю короля необходимо исполнить. — Садеас пожал плечами и даже не глядя на юношу. — Следует ли мне показать его предписание? Вы ведь не собираетесь чинить мне препятствия.

Далинар изучал своего бывшего друга, смотрел ему в глаза, пытался увидеть, что происходит в его душе. На лице Садеаса отсутствовала привычная ухмылка. А ведь он всегда ухмылялся, когда был доволен очередной интригой. Понимал ли великий князь, что Далинар умеет читать по его лицу, и не пытался ли таким образом скрыть свои чувства?

— Садеас, не нужно ничего предъявлять. Мои люди в вашем распоряжении. Если что-то потребуется, просто скажите. Адолин, за мной.

Далинар развернул Храбреца и галопом помчался вдоль марширующего войска к авангарду. Адолин с неохотой последовал за ним, оставляя Садеаса вместе с адъютантами позади.

Начался долгий путь. Здешние постоянные мосты принадлежали Далинару, их ремонтировали и охраняли его солдаты и разведчики, и они соединяли плато, которые он контролировал. Садеас все путешествие проделал, держась в середине колонны из двух тысяч человек. Время от времени он посылал адъютанта, который приводил к нему того или иного солдата.

Далинар внутренне готовился к битве, что ждала впереди. Он обсуждал со своими офицерами расположение плато, получил отчет о том, где именно ущельный демон решил превратиться в куколку, и послал вперед разведчиков, чтобы те высматривали паршенди. Разведчики перепрыгивали с плато на плато при помощи длинных шестов и в мостах не нуждались.

Наконец войско Далинара пересекло последний постоянный мост, и им пришлось ждать, пока мосты, которые волокли чуллы, не опустят поперек расщелин. Большие машины были построены на манер осадных башен с громадными колесами и укрепленными щитами, прячась за которыми солдаты могли толкать мост. Возле ущелья они распрягали чуллов, собственными силами толкали машину вперед и приводили в движение храповое колесо в ее задней части, чтобы опустить мост. Как только тот вставал на нужное место, машину отцепляли и перевозили через пропасть. Мост был устроен так, что машину можно было подсоединить и с другой стороны, затем его поднимали, разворачивали и снова запрягали чуллов.

На это уходило много времени. Далинар барабанил пальцами по седлу из свиной кожи и наблюдал за тем, как войско преодолевало первую расщелину. Возможно, Телеб был прав. Могли ли они использовать легкие, более подвижные мосты, чтобы перебираться через эти расщелины, а к осадным прибегать лишь во время финального штурма?

Перестук копыт по камню возвестил о том, что вдоль колонны кто-то приближается. Далинар повернулся, ожидая увидеть Адолина, но вместо него обнаружил Садеаса.

Ну почему Садеас попросил, чтобы его сделали великим князем осведомленности, и почему так усердно копался в этом деле с лопнувшей подпругой? Если он и впрямь решил сфабриковать доказательства вины Далинара…

«Видения велели мне доверять ему», — твердо сказал себе Далинар. Однако на самом деле он уже не испытывал былой уверенности. Стоило ли так рисковать, прислушиваясь к сказанному?

— Твои солдаты весьма преданы тебе, — заметил Садеас, приблизившись.

— Верность — первый урок в жизни солдата. Я бы встревожился, узнав, что они не усвоили его.

Садеас вздохнул:

— Далинар, честное слово, ну как ты можешь быть таким самодовольным?

Великий князь не ответил.

— До чего же странно наблюдать за тем, как иной раз люди поддаются влиянию своего предводителя, — продолжил Садеас. — Среди них полным-полно твоих уменьшенных копий. Они прячут свои чувства так глубоко и стягивают в такие крепкие узлы, что под давлением те превращаются в камень. Глянешь с одной стороны — сама уверенность, а вот с другой — все совсем наоборот.

Далинар по-прежнему крепко сжимал челюсти.

«Садеас, во что ты играешь?»

Тот лишь улыбнулся, подался ближе и негромко проговорил:

— Тебя ведь сейчас раздирает от желания заорать на меня, верно? Когда-то давно ты ненавидел намеки на собственную неуверенность. В те времена твое недовольство частенько заканчивалось тем, что по камням катились одна-две головы.

— Многие из тех, кого я убил, не заслуживали смерти. Человек не должен бояться потерять голову, потому что выпил слишком много вина.

— Возможно, — пренебрежительно сказал Садеас. — Но разве тебе не хочется дать себе волю, как когда-то? Разве это не бьется внутри, словно живое существо, которое поймали и посадили в большой барабан? Бьется, стучит, пытается вырваться наружу?

— Да, — сказал Далинар.

Признание как будто удивило Садеаса.

— А ведь есть и Азарт. Ты все еще чувствуешь Азарт?

Мужчины нечасто говорили об Азарте, радостном предвкушении битвы. Это была личная вещь.

— Садеас, я чувствую все, что ты перечислил. — Далинар смотрел вперед. — Но не всегда позволяю этому прорываться наружу. Чувства — то, что определяет мужчину, и потому самоконтроль — признак истинной силы. Ничего не чувствуют только мертвецы, но поддаются каждому чувству лишь дети.

— Попахивает цитатой. Я так понимаю, это из Гавиларовой книжечки о добродетелях?

— Да.

— Тебя совсем не тревожит, что все Сияющие предали нас?

— Легенды. Отступничество — событие столь древнее, что с тем же успехом могло бы случиться в темные дни. Что на самом деле сделали Сияющие? Почему они это сделали? Мы не знаем.

— Мы знаем достаточно. Они применили хитроумные трюки, чтобы внушить всем, будто обладают великими силами, и притворились, что у них есть священный долг. Когда обман раскрылся, они сбежали.

— Их силы — не ложь. Все было по-настоящему.

— Да неужели? — изумился Садеас. — Уверен? Разве не ты только что сказал, будто сие событие произошло столь давно, что с тем же успехом могло случиться в темные дни? Если у Сияющих были такие сногсшибательные силы, отчего никто не в состоянии их воспроизвести? Куда подевались все эти невероятные способности?

— Я не знаю. Возможно, мы просто не заслуживаем их теперь.

Садеас фыркнул, и Далинар пожалел о своих словах. Он мог опираться лишь на свои видения. И все-таки, когда Садеас умалял что-нибудь, ему инстинктивно хотелось встать на защиту.

«Я не могу себе этого позволить. Я должен думать о предстоящей битве».

— Садеас, — он решил сменить тему, — нам следует прилагать больше усилий, чтобы объединить военные лагеря. Мне нужна твоя помощь, раз уж ты теперь великий князь осведомленности.

— И что ты хочешь сделать?

— То, что следует сделать. Ради блага Алеткара.

— Именно об этом я и забочусь, старый друг. Мы убиваем паршенди. Прославляем и обогащаем наше королевство. Вершим возмездие. Ради блага Алеткара тебе бы следовало перестать проводить так много времени впустую в лагере… и болтать о том, что мы должны сбежать, словно трусы. Ради блага Алеткара тебе бы стоило вспомнить, как ведут себя настоящие мужчины.

— Хватит! — сказал Далинар громче, чем намеревался. — Я позволил тебе идти с нами, чтобы ты мог заниматься своим расследованием, а не насмехаться надо мной!

Садеас презрительно фыркнул:

— Эта книга погубила Гавилара. Теперь она то же самое делает с тобой. Ты так часто слушал эти истории, что твоя голова наполнилась ложными идеями. Никто не жил по Заповедям.

— Чушь! — Далинар махнул рукой и развернул Храбреца. — Сегодня у меня нет времени на препирательства.

Он пустил коня рысью. Гнев на Садеаса перешел в гнев на самого себя за утраченное самообладание. Все еще разгоряченный, он пересек мост, не переставая думать о том, что сказал Садеас. Вдруг вспомнился тот день, когда они с братом стояли подле Невозможных водопадов Холинара.

«Все изменилось, — бросил Гавилар. — Теперь я понимаю то, чего не понимал раньше. Хотел бы я тебе все объяснить».

До его гибели оставалось три дня.

Каладин вошел в лавку аптекаря, и дверь с грохотом захлопнулась у него за спиной. Как и в первый раз, престарелый хозяин притворился хилым и шел, опираясь на трость. Но, узнав Каладина, слегка выпрямился:

— А-а, ты…

Прошло еще два долгих дня. Пока светило солнце, они работали и упражнялись — Тефт и Камень теперь присоединялись к нему, — а вечера проводили у первой расщелины, вытаскивали тростник из тайника и часами выдавливали молочный сок. Накануне Газ заметил, куда они уходят, и, безусловно, что-то заподозрил. С этим ничего нельзя было поделать.

День начался с того, что Четвертому мосту пришлось отправиться в вылазку на плато. К счастью, они прибыли раньше паршенди и в мостовых расчетах не случилось потерь. А вот рядовым солдатам не повезло: ряды алети в конце концов дрогнули под натиском паршенди и мостовикам пришлось вести обратно в лагерь усталую и злую армию побежденных.

Глаза у Каладина покраснели от недосыпа — выжимать тростник приходилось допоздна. Его желудок все время урчал, получив лишь часть от положенной порции, которую он делил с двумя ранеными.

Сегодня все должно закончиться. Аптекарь вернулся за прилавок, и Каладин подошел к нему. В комнату стремительно влетела Сил, из светящейся ленточки превратившись в женскую фигурку. Она кувыркнулась, точно акробатка, и легко приземлилась на стол.

— Чего тебе надо? — спросил аптекарь. — Еще бинтов? Ну, я бы мог просто…

Он замолчал, когда Каладин поставил на стол средних размеров бутылку из-под выпивки. Горлышко у нее было треснувшее, но его все равно удалось заткнуть пробкой. Каладин ее вытащил, открыв находившийся внутри молочно-белый сок шишкотравника. То, что они собрали в первый раз, он использовал для лечения Лейтена, Даббида и Хоббера.

— Это еще что? — спросил престарелый аптекарь, поправляя очки и склоняясь над бутылкой. — Предлагаешь мне выпить? Я уже не в том возрасте. Для желудка плохо, знаешь ли.

— Это не выпивка. Это сок шишкотравника. Ты сказал, он дорогой. Ну так что, сколько дашь за это?

Аптекарь моргнул, потом наклонился ближе и понюхал содержимое:

— Где ты его взял?

— Собрал тростник, который растет за пределами лагеря.

Лицо аптекаря потемнело. Он пожал плечами:

— Боюсь, он бесполезен.

— Что?!

— Дикие растения недостаточно сильные. — Аптекарь заткнул бутылку пробкой. На хижину налетел сильный порыв ветра, забрался под дверь, перемешал ароматы множества порошков и укрепляющих напитков. — Это практически бесполезно. Я дам тебе две светмарки, что очень щедро с моей стороны. Мне придется его дистиллировать, и, если повезет, я получу пару ложек.

«Две марки! — в отчаянии подумал Каладин. — После того, как мы втроем три дня работали из последних сил и спали всего лишь по несколько часов? И все это ради жалованья за пару дней?»

Но нет. Он обработал раны Лейтена соком, и спрены гниения исчезли, а инфекция отступила. Каладин сузил глаза, наблюдая за тем, как аптекарь вытаскивает из кошелька две светмарки и кладет на стол. Как и у большинства сфер, одна сторона у них была чуть приплющена, чтобы не укатывались.

— Вообще-то, — пробормотал аптекарь, потирая подбородок, — я дам три. — Он вытащил еще одну светмарку. — Обидно, что все твои усилия были напрасны.

— Каладин, — сказала Сил, изучая аптекаря, — старик взволнован. Мне кажется, он лжет!

— Знаю, — буркнул Каладин.

— Это как понимать? — спросил старик. — Если ты знал, что все бессмысленно, зачем так старался?

Аптекарь потянулся за бутылкой, но Каладин поймал его за руку:

— Знаешь, а ведь мы из каждого стебля получили две капли или больше.

Аптекарь нахмурился.

— В прошлый раз, — продолжил Каладин, — ты говорил, что мне повезет, если в каждом стебле окажется хотя бы по одной капле. И потому-то сок шишкотравника такой дорогой. Ты ничего не упомянул о том, что «дикие» растения слабее.

— Так ведь я не думал, что ты отправишься их собирать, и… — Встретив взгляд Каладина, аптекарь умолк.

— В армии об этом не знают, верно? — надавил Каладин. — Они понятия не имеют, насколько ценны эти растения за пределами лагеря. Ты их собираешь, продаешь сок, и дело идет как по маслу, поскольку военным нужно очень много антисептика.

Старик-аптекарь выругался и отдернул руку:

— Не понимаю, о чем ты болтаешь.

Каладин взял свою бутылку:

— А если я пойду в палатку лекарей и расскажу, откуда это у меня?

— Они его отнимут! — воскликнул старик. — Не будь глупцом. Парень, ты ведь клейменый раб. Они решат, ты это украл.

Каладин сделал вид, что уходит.

— Дам небомарку, — поспешно предложил аптекарь. — Это половина от того, что я взял бы с солдат за такое количество.

Каладин повернулся к нему:

— Ты берешь две небомарки за то, что можно собрать за пару дней?!

— Не я один, — хмуро ответил аптекарь. — Это общее решение. Мы посовещались и установили справедливую цену.

— И с чего вдруг такая цена справедлива?

— Нам надо как-то выживать в этой забытой Всемогущим земле! Построить лавку, содержать ее, нанимать охрану — все это денег стоит.

Аптекарь запустил руку в кошелек и вытащил сферу, которая излучала темно-синий свет. Сапфировая сфера стоила раз в двадцать пять дороже бриллиантовой. Поскольку Каладин зарабатывал одну бриллиантовую марку в день, небомарка стоила столько, сколько он получал за полмесяца. Конечно, обычный темноглазый солдат зарабатывал пять светмарок в день, и для него это заработок за неделю. Когда-то Каладин и сам не счел бы эту сумму значительной. Теперь же она была для него целым состоянием. И все-таки он колебался:

— Я должен тебя разоблачить. Люди умирают из-за этого.

— А вот и нет, — возразил аптекарь. — У великих князей достаточно средств, чтобы платить нам, принимая во внимание, сколько они зарабатывают на плато. Мы поставляем бутылочки с соком так часто, как им требуется. Все, чего ты добьешься, — позволишь монстрам вроде Садеаса положить в карман еще несколько сфер!

Аптекарь вспотел. Каладин угрожал разрушить прибыльное дело. Доходы от сока делали всю эту историю весьма непредсказуемой. Люди убивали, чтобы сохранить такие секреты.

— Набить свои карманы или карманы светлордов, — произнес Каладин. — Полагаю, выбор очевиден. — Он опять поставил бутылку на прилавок. — Я соглашусь на сделку, если ты добавишь еще немного бинтов.

— Вот и славно. — Аптекарь расслабился. — И держись подальше от этих тростников. Я удивлен, что ты вообще нашел поблизости заросли, которые еще не оборвали. У моих работников в последнее время с этим все больше проблем.

«Им не помогает спрен ветра», — подумал Каладин.

— Почему же ты тогда меня отговариваешь от этого занятия? Я бы мог тебе еще принести.

— Ну да, но…

— Дешевле заниматься этим самому, — договорил за него Каладин, наклонившись вперед. — Но то, что я предлагаю, позволит тебе сохранить репутацию. Я буду приносить сок и брать с тебя одну небомарку. Если светлоглазые узнают, что устроили аптекари, ты сможешь заявить, будто ничего не знал: ты всего лишь покупал у какого-то мостовика сок и перепродавал его армии с разумной надбавкой.

Старика это заинтересовало.

— Ну, возможно, я не стану задавать слишком много вопросов по поводу того, откуда ты это взял. Это твое личное дело, юноша. Действительно, твое личное дело…

Он поковылял в заднюю часть лавки и вернулся с коробкой бинтов. Каладин принял ее и молча вышел.

— Не переживаешь? — поинтересовалась Сил, подплывая к его голове, когда он вышел на дневной свет. — Если Газ узнает, чем ты занимаешься, у тебя будут неприятности.

— А что еще со мной можно сделать? — спросил Каладин. — Сомневаюсь, что они сочтут это достаточно серьезным преступлением для подвешивания.

Сил оглянулась и превратилась в расплывчатое облачко, в котором едва просматривались очертания молодой женщины.

— Не могу решить, был ли этот поступок бесчестным.

— Он не бесчестный, просто так устроена торговля. — Каладин скривился. — Семена лависа продают так же. Фермеры их выращивают и отдают торговцам за светосколки, а те везут их в город и продают другим торговцам, которые продают свой товар обычным людям в четыре или пять раз дороже, чем он стоил в самом начале.

— И почему же ты тогда расстроился? — Сил нахмурилась, когда они прошли мимо группы солдат, один из которых бросил в голову Каладина косточкой палафрукта.

Солдаты захохотали. Каладин потер висок.

— Из-за отца я до странности щепетилен в том, что касается платы за лечение.

— Похоже, он очень щедрый человек.

— И это не принесло ему никакой пользы.

Разумеется, в каком-то смысле Каладин был столь же плох. Став рабом, он поначалу был готов почти на все ради шанса свободно передвигаться. Периметр лагеря охранялся, но, раз уж ему удалось протащить шишкотравник мимо дозорных, он мог бы придумать способ, позволяющий выбраться наружу.

С сапфировой маркой он обладал нужными для этого средствами. Да, у него на лбу рабское клеймо, но несколько быстрых, хоть и болезненных взмахов ножа превратят его в «боевой шрам». Он мог говорить и сражаться как солдат, так что ему бы поверили. Его бы приняли за дезертира, но такое можно пережить.

Таков был план, который он вынашивал на протяжении нескольких месяцев рабства, однако благоприятной возможности все не подворачивалось. Требовались деньги, чтобы достаточно далеко уехать от тех мест, где известны его приметы. Деньги, чтобы снять комнату в каком-нибудь убогом квартале, где никто не задает вопросов, и там отсидеться, пока не заживет рана, нанесенная собственными руками.

Но всегда находился кто-то, кому нужна была помощь. Он оставался, пытался освободить всех, кого только мог. Каждый раз терпел неудачу. И теперь собирался все повторить.

— Каладин? — спросила Сил над его плечом. — Ты такой серьезный. О чем думаешь?

— О том, стоит ли мне сбежать. Удрать из этого проклятого бурей лагеря и отыскать для себя новую жизнь.

Сил помолчала.

— Здесь тяжело, — сказала она наконец. — Не знаю, сможет ли кто-нибудь тебя винить.

«Камень сможет, — подумал бывший солдат. — И Тефт». Они вместе выжимали сок шишкотравника. Мостовики не знали, сколько он стоит, и думали, это лишь для исцеления раненых. Если он сбежит, это будет предательством по отношению к ним.

«Уходи отсюда, дурень, — подумал Каладин, обращаясь к самому себе. — Ты этих мостовиков не спасешь. В точности как не спас Тьена. Тебе надо бежать».

— А что потом? — прошептал он.

Сил повернулась к нему:

— Что?

Что хорошего в побеге? Будет всю жизнь работать за мизерную плату в самых убогих кварталах какого-нибудь захудалого городишки? Нет.

Он не может их бросить, как никогда не мог бросить тех, кто, как ему казалось, в нем нуждался. Он должен был их защищать. Обязан.

Ради Тьена. И ради того, чтобы не сойти с ума.

Адолин испугался.

Он стоял рядом с отцом на площадке для построения. Далинар выглядел измученным. Сеть морщин у глаз, глубокие борозды на коже. На висках еще недавно черные волосы побелели, словно источенные ветром скалы. Как мог мужчина в осколочном доспехе — мужчина, сохранивший осанку воина, несмотря на возраст, — выглядеть хрупким?

Перед ними два чулла забирались на мост. Деревянная конструкция соединяла две каменные глыбы, горе-ущелье глубиной всего в несколько футов. Похожие на хлысты усики чуллов подергивались, мандибулы щелкали, черные глаза размером с кулак смотрели вперед. Они тянули массивный осадный мост, что катился на скрипучих деревянных колесах.

— Он намного шире, чем мосты Садеаса. — Далинар обратился к Телебу, который стоял рядом с ними.

— Это необходимо, чтобы поместились осадные мосты, светлорд.

Далинар рассеянно кивнул. Адолин заподозрил, что лишь он один замечает состояние отца. Великий князь напустил на себя обычный уверенный вид, держал голову высоко, и голос его был тверд, как всегда.

Но глаза… Они были слишком красные и напряженные. Это внутреннее напряжение делало отца холодным и собранным. Говоря с Телебом, он тщательно обдумывал каждое слово.

Далинар Холин выглядел как человек, несущий тяжкий груз. И Адолин помог ему взвалить этот груз на свои плечи.

Чуллы продвигались вперед. Панцири, похожие на валуны, были разрисованы синей и желтой краской; цвета и узоры указывали, с какого острова их погонщики-реши. Сооружение под ними грозно заскрипело, когда на него вкатился большой осадный мост. Солдаты на площадке для построения оборачивались на звук. Даже рабочие, высекавшие уборную в каменистой почве с восточной стороны, замерли, чтобы поглядеть.

Мост скрипел все громче. Потом скрип перешел в резкий треск. Погонщики остановили чуллов и посмотрели на Телеба.

— Не выдержит? — спросил Адолин. Телеб вздохнул:

— Вот буря, а я так надеялся… Мост стал слишком тонким после расширения. Но если сделаем его потолще, он станет чересчур тяжелым. — Телеб посмотрел на Далинара. — Светлорд, прошу прощения, я зря потратил ваше время. Вы правы — это занятие для десяти дурней.

— Адолин, а ты что думаешь? — спросил Далинар.

Юноша нахмурился:

— Ну… я думаю, стоит продолжать работу. Это ведь лишь первая попытка. Возможно, способ все-таки есть. Что, если сделать осадные мосты более узкими?

— Светлорд, это может оказаться очень дорого, — предупредил Телеб.

— Если это поможет нам добыть хоть одно светсердце сверх обычного, усилия окупятся сторицей.

— Да. — Телеб кивнул. — Я поговорю с леди Катаной. Возможно, она сумеет создать новый чертеж.

— Хорошо. — Далинар на некоторое время замолчал, не отводя взгляда от моста. Потом вдруг повернулся к той части площадки, где рабочие высекали яму для уборной.

— Отец?

— Как по-твоему, — проговорил Далинар, — почему не существует осколочных доспехов, которые могли бы носить рабочие?

— Что?

— Осколочный доспех дарует неимоверную силу, но мы редко используем ее для чего-то иного, нежели война и смертоубийство. Почему Сияющие изготавливали только оружие? Почему они не делали орудия труда, которые могли бы использовать обычные люди?

— Не знаю. Может, потому, что в те времена не было ничего важнее войны.

— Возможно, — сказал Далинар, понизив голос. — И возможно, это завершающий довод против них и их идеалов. Невзирая на все возвышенные лозунги, они так и не поделились доспехами или их секретом с простолюдинами.

— Я… я не понимаю, что в этом такого.

Великий князь встряхнулся:

— Нам следует продолжить инспекцию. Где Ладент?

— Я здесь, светлорд.

К Далинару подошел невысокий человек — лысый и бородатый ревнитель, в плотном сине-сером многослойном одеянии, из-под которого едва виднелись его руки. Он был словно краб, слишком маленький для своей раковины. Казалось, что ему должно быть ужасно жарко, но он, похоже, не испытывал неудобств.

— Отправьте гонца в Пятый батальон, — велел ему князь. — После мы направимся к ним.

— Да, светлорд.

Адолин и Далинар пошли вперед. Они надели осколочные доспехи для этой инспекции. Это было в порядке вещей; многие осколочники хватались за любой повод облачиться в доспехи. Кроме того, люди должны видеть своего великого князя и его наследника сильными.

Покинув площадку для построения и войдя в сам военный лагерь, они привлекли к себе внимание. Как и Адолин, Далинар не надел шлем, хотя латный воротник его доспеха был высоким и толстым и поднимался до самого подбородка. Он кивал солдатам, которые отдавали ему честь.

— Адолин, — сказал отец, — ты чувствуешь Азарт во время битвы?

Юноша вздрогнул. Он сразу понял, что имеет в виду отец, но был потрясен вопросом. Об этом нечасто говорили вслух.

— Я… ну да, конечно. А разве бывает иначе?

Далинар не ответил. В последнее время он был очень сдержанным. Неужели это чувство в его взгляде — боль? «Еще недавно он был другим, — подумал Адолин. — Он обманывал себя, но ощущал уверенность. Раньше было лучше».

Великий князь больше ничего не говорил, и они просто шли через лагерь. За шесть лет солдаты успели как следует обустроиться. На казармах нарисовали символы батальонов и отрядов, а пространство между казармами заполняли очаги, табуреты и столовые под холщовыми навесами. Отец Адолина ничего из этого не запрещал, но установил правила во избежание хаоса.

Далинар также в большинстве случаев давал согласие на то, чтобы на Расколотые равнины привозили семьи. Конечно, офицеры и так брали с собой жен — истинный светлоглазый офицер был немыслим без пары, в которой мужчина командовал и сражался, а женщина читала, писала, изобретала и руководила лагерем. Адолин улыбнулся, подумав про Малашу. Неужели она подходит ему? В последнее время в ней ощущалась некоторая холодность. Конечно, ведь есть еще Данлан. Они только что познакомились, но девушка его заинтриговала.

Как бы то ни было, Далинар разрешал темноглазым солдатам также привозить семьи. Он даже оплачивал половину затрат на это. Когда Адолин спросил почему, отец ответил, что запрещать не правильно. Военные лагеря больше не подвергались атакам, так что опасности нет. Адолин подозревал, что отец считал, коли он живет в роскошном почти дворце, то и его люди должны иметь шанс насладиться семейным уютом.

И потому на улицах лагеря было множество играющих детей. Женщины развешивали белье и рисовали охранные глифы, мужчины точили копья и полировали нагрудники. Казармы изнутри разделили перегородками, чтобы сделать комнаты.

— Я думаю, это было правильное решение, — заметил Адолин, пока они шли, стараясь отвлечь отца от тяжелых раздумий. — Я о том, что ты позволил многим привезти сюда семьи.

— Да, но сколько из них уйдет, когда все закончится?

— А это важно?

— Я не уверен. Расколотые равнины фактически превратились еще в одну алетийскую провинцию. Каким будет это место через сто лет? Станут ли казармы городскими кварталами? Скопления лавок, что снаружи, — рынками? Холмы на западе — полями? — Он покачал головой. — Похоже, светсердца отсюда никуда не денутся. А пока они здесь, люди не уйдут.

— Так ведь это хорошо, верно? Пока эти люди — алети, — сказал Адолин со смехом.

— Возможно. А что случится с ценностью самосветов, если мы будем добывать светсердца с той же быстротой, что сейчас?

— Я…

Это был хороший вопрос.

— Я все время думаю о том, что случится, когда вещи редкие, но весьма желанные вдруг превратятся в привычные? Здесь многое происходит. И мы о чем-то даже не задумываемся. Светсердца, паршенди, смерть Гавилара. Тебе придется со всем этим справиться.

— Мне? — удивился Адолин. — В каком смысле?

Вместо ответа, Далинар кивнул командиру Пятого батальона, поспешно приблизившемуся и отдавшему честь. Адолин вздохнул и тоже отдал честь. Двадцать первая и Двадцать вторая роты отрабатывали сомкнутый строй — важность этого упражнения едва ли могли понять те, кто не имел отношения к армии. Двадцать третья и Двадцать четвертая роты отрабатывали разомкнутый строй и бой в таком строю, упражняясь в боевом порядке и передвижениях на поле боя.

Сражения на Расколотых равнинах очень сильно отличались от обычных, и на первых порах алети пришлось учиться на собственных досадных ошибках. Паршенди — крепкие, мускулистые, и на них растут странные доспехи. Они хоть и не покрывают все тело, но куда надежнее тех, что носило большинство солдат. В целом каждый паршенди был неимоверно подвижным тяжелым пехотинцем.

Враги всегда атаковали парами и строй не держали. Казалось бы, тем проще дисциплинированной шеренге с ними расправиться. Но каждая пара паршенди неслась с такой скоростью и была так хорошо вооружена, что ей ничего не стоило рассечь щитовой заслон. А еще бывало так, что благодаря своей непревзойденной прыгучести целые ряды паршенди внезапно оказывались далеко за первыми шеренгами алети.

Помимо всего прочего, существовало еще нечто особенное в том, как враги передвигались группой во время боя. Они маневрировали, необъяснимым образом зная, куда следует направляться. Под слоем заурядной варварской дикости пряталось нечто более изощренное и опасное.

Существовало всего два надежных способа справиться с паршенди. Первый предполагал использование осколочного клинка. Эффективно, но лишь в ограниченном масштабе. В войске Холина было только два клинка, и, хотя осколки обладали неимоверной силой, им требовалась соответствующая поддержка. Если осколочник оказывался в окружении врага, его могли задавить числом и сбить с ног — тут ему и приходил конец. В общем-то, в тот единственный раз, когда на глазах у Адолина полный осколочник пал жертвой обычного воина, все случилось потому, что копейщики налетели на него целым роем и разбили кирасу. Потом светлоглазый лучник уложил его с пятидесяти шагов, заполучив таким образом доспех и клинок. Не очень-то геройская смерть.

Другой надежный способ битвы с паршенди зависел от скорости, с которой отряды меняли боевое построение. Гибкость и дисциплина: первая — чтобы откликаться на странное поведение паршенди в бою, вторая — чтобы держать строй и не сдаваться под натиском отдельных противников.

Хавром, командующий Пятым батальоном, поджидал Адолина и Далинара вместе со своими ротными командирами, которые построились в ряд. Все они отдали честь — правый кулак к правому плечу.

Далинар кивнул им:

— Светлорд Хавром, мои приказы выполнены?

— Да, великий князь. — Хавром телосложением напоминал башню, по моде рогоедов он гладко выбривал подбородок, оставляя длинные бакенбарды. У него была родня среди народа Пиков. — Люди, которые вам нужны, ждут в шатре для аудиенций.

— О чем это он? — спросил Адолин.

— Скоро увидишь, — ответил Далинар. — Но сначала осмотрим войска.

Юноша нахмурился, но солдаты ждали. Хавром отдал приказ, и роты начали строиться одна за другой. Адолин шел мимо них, проверяя строй и мундиры. Они были чистыми и опрятными, хотя сын Далинара знал, что кое-кто из солдат ворчал по поводу завышенных требований к внешнему виду. Тут он был с ними согласен.

В конце инспекции он задал несколько вопросов случайно выбранным солдатам, узнал их ранг и поинтересовался, нет ли каких-нибудь особенных проблем. Таковых не нашлось. Они и впрямь были всем довольны или просто боялись?

Когда все закончилось, Адолин вернулся к отцу.

— Ты все сделал правильно, — похвалил Далинар.

— Я прошел вдоль строя, только и всего.

— Да, но выглядело это хорошо. Люди знают, что ты о них беспокоишься, и уважают тебя. — Он одобрительно улыбнулся. — Ты хороший ученик.

— По-моему, отец, ты ищешь глубокий смысл в обычной инспекции.

Далинар кивнул Хаврому, и командующий батальоном отвел их в шатер для аудиенций, расположенный в стороне от тренировочного поля. Заинтригованный Адолин поглядывал на отца.

— Я велел Хаврому собрать солдат, с которыми на днях говорил Садеас, — сказал Далинар. — Тех, кого он допросил во время вылазки на плато.

— А-а, — протянул Адолин. — Надо узнать, о чем он их спрашивал.

— Да. — Далинар жестом велел сыну войти первым, после чего вошел сам, а следом за ним появились несколько молчаливых ревнителей.

Внутри на скамьях сидела группа солдат. Они вскочили и отдали честь.

— Вольно. — Далинар сцепил за спиной руки в латных перчатках. — Адолин? — Великий князь кивнул на солдат, подразумевая, что сыну следует приступать к расспросам.

Юноша подавил вздох. Опять?

— Парни, нам надо знать, что спрашивал у вас Садеас и что вы ему сказали.

— Не извольте волноваться, светлорд, — успокоил один из солдат, судя по выговору — крестьянин откуда-то из северных алетийских краев. — Мы ни словечка ему не сказали.

Остальные рьяно закивали.

— Он сущий угорь, и мы это знаем, — прибавил другой солдат.

— Садеас великий князь, — резко бросил Далинар. — И вы будете относиться к нему уважительно.

Воин побледнел и кивнул.

— А конкретнее, о чем он вас спрашивал? — продолжил Адолин.

— Хотел узнать, чем мы занимаемся в лагере, светлорд, — пояснил солдат. — Мы, стало быть, конюхи.

Каждый солдат обладал одним-двумя навыками, помимо умения сражаться. От тех, кто умел заботиться о лошадях, был толк — это позволяло не брать в вылазки на плато гражданских.

— Он все расспрашивал и расспрашивал. Ну, точнее, не он сам, а его люди. Разузнали, что мы заботились о королевском коне во время охоты на ущельного демона.

— Но мы ничегошеньки ему не сказали, — повторил первый солдат. — Мы не хотели, чтобы из-за нас у вас были неприятности, сэр. Мы и не собирались вручать этому угр… э-э-э… великому князю, светлорд, сэр, веревку, чтобы он вас на ней повесил, сэр.

Адолин зажмурился. Если они с Садеасом вели себя так же, это куда хуже подрезанной подпруги самой по себе. Он не ставил под сомнение их верность, но солдаты как будто намекали, что пытаются защитить Далинара, поскольку уверены, что он и впрямь сделал что-то нехорошее.

Он открыл глаза:

— Я припоминаю, что уже спрашивал некоторых из вас. Но спрошу еще раз. Кто-нибудь видел, чтобы подпруга на седле короля была подрезана?

Солдаты переглянулись, покачали головой.

— Нет, светлорд, — ответил один из них. — Да если бы мы такое увидели, сразу бы заменили, точно вам говорю.

— Но, светлорд, — прибавил другой, — в тот день была такая кутерьма и так много народу вокруг. И близко не похоже на обычную вылазку. И… ну вот честное слово, сэр, — кто мог вообще подумать, что из всех вещей, пребывающих под Чертогами, нам следует защищать королевское седло?

Далинар кивнул Адолину, и они вышли из шатра.

— Ну что?

— Они, судя по всему, ничем нам не помогли. — Адолин скривился. — Невзирая на свой пыл. Или, скорее, из-за него.

— К несчастью, согласен.

Великий князь тихонько вздохнул. Он махнул Тадету; коротышка-ревнитель стоял возле шатра.

— Допроси их по отдельности, — негромко приказал Далинар. — Попытайся выведать все детали. Определи, как именно выразился Садеас, и в точности узнай, что они ему ответили.

— Да, светлорд.

— Пойдем, Адолин. Надо еще кое-что проинспектировать.

— Отец, — окликнул Адолин, беря Далинара за руку. Доспехи, соприкоснувшись, тихонько звякнули.

Князь повернулся к нему, хмурясь, и Адолин резко махнул рукой Кобальтовой гвардии. Этот жест означал просьбу оставить их наедине. Стражи быстро удалились на достаточное расстояние.

— Что происходит? — спросил Адолин тихо, но твердо.

— О чем ты? Мы инспектируем лагерь, чтобы узнать, как идут дела.

— И каждый раз ты выпихиваешь меня вперед. Смею добавить, временами это было неуклюже. Что-то не так? Что за мысли бродят в твоей голове?

— Я считал, ты уже определился по поводу того, что бродит в моей голове.

Адолин поморщился:

— Отец, я…

— Нет, все в порядке. Я просто пытаюсь принять трудное решение. На ходу это чуть легче. — Далинар скривился. — Другой человек нашел бы место, чтобы хорошенько все обдумать, но со мной такое не работает. У меня слишком много дел.

— И что же ты пытаешься решить? — поинтересовался Адолин. — Может, я бы помог.

— Ты уже помог. Я… — Далинар осекся и нахмурился.

К тренировочным дворам Пятого батальона приближалась небольшая группа солдат. Они сопровождали человека в красно-коричневом наряде. Это были цвета Танадаля.

— Разве ты не вечером должен с ним встретиться? — спросил Адолин.

— Должен.

Нитер, капитан Кобальтовой гвардии, побежал наперерез новоприбывшим. Иной раз он делался чрезмерно подозрительным, но для телохранителя это совсем неплохая черта характера. Вскоре он вернулся к Далинару и Адолину. Он был загорелый, с короткой черной бородой. Светлоглазый очень низкого ранга и в гвардии уже много лет.

— Посланец сообщает, что великий князь Танадаль не сможет встретиться с вами сегодня, как было запланировано.

Лицо Далинара омрачилось.

— Я сам с ним поговорю.

Нитер с неохотой махнул тощему юноше, чтобы тот приблизился. Гонец подошел и упал на одно колено перед Далинаром:

— Светлорд.

На этот раз князь не приказал сыну занять свое место.

— Докладывай.

— Светлорд Танадаль сожалеет, что не сможет посетить вас сегодня.

— Он предложил встретиться в другой день?

— Князь сожалеет по поводу того, что у него сейчас слишком много дел. Но он с радостью побеседует с вами в один из вечеров на королевском пиру.

«На людях, — подумал Адолин, — где одна половина гостей будет подслушивать, а другая — вероятно, включая самого Танадаля — окажется мертвецки пьяной».

— Понимаю, — сказал Далинар. — А он не высказывал предположений по поводу того, когда перестанет быть таким занятым?

— Светлорд, — проговорил посланец с растущим беспокойством, — он сказал, что, если вы будете настаивать, я должен объяснить, что он говорил с несколькими другими великими князьями и догадывается о сути вашей просьбы. И еще велел сообщить вам, что не желает создавать альянс и не намерен отправляться в совместную вылазку на плато.

Далинар помрачнел еще сильней. Он взмахом руки отпустил посланца, потом повернулся к Адолину. Кобальтовые гвардейцы по-прежнему держались на почтительном расстоянии, чтобы они могли разговаривать, не боясь чужих ушей.

— Танадаль был последним, — сообщил Далинар. Каждый великий князь в свой черед отверг его. Хатам был бесконечно вежлив, Бетаб позволил жене все объяснить, а Танадаль не очень-то старался спрятать враждебность под внешним лоском. — Последним, не считая Садеаса.

— Сомневаюсь, что обращаться к нему с такой просьбой будет мудро, отец.

— Ты, вероятно, прав, — проговорил Далинар голосом, лишенным интонаций. Он был зол. Даже в ярости. — Они передали мне послание. Им никогда не нравилось то влияние, которое я имею на короля, и князья с нетерпением ждут моего падения. Светлорды не хотят идти на встречу, поскольку опасаются, что это позволит мне восстановить нарушенное равновесие.

— Отец, мне жаль.

— Возможно, это к лучшему. Важнее всего то, что я потерпел неудачу. Я не могу заставить их сотрудничать друг с другом. Элокар был прав. — Он посмотрел на Адолина. — Продолжи инспекцию без меня. Я хочу кое-что сделать.

— Что?

— Просто одну работу, которую, как мне кажется, надо завершить.

Юноша хотел возразить, но не смог подыскать нужных слов. Наконец он со вздохом кивнул:

— Ты ведь мне все потом объяснишь?

— Скоро, — пообещал отец. — Очень скоро.

Рисн нерешительно выбралась из главного фургона в караване. Ноги ощутили мягкую неровную почву, которая еще и слегка проседала под ее весом.

Девушку пробрала дрожь. И она только усилилась оттого, что слишком толстые травинки не ушли под землю, как им полагалось. Рисн несколько раз топнула ногой. Трава даже не пошелохнулась.

— Она не шевелится, — сказал Встим. — Здешняя трава ведет себя не так, как в других местах. Ты ведь должна была об этом слышать.

Ее пожилой спутник сидел под ярко-желтым навесом главного фургона. Одной рукой он опирался о боковые перила, другой держал стопку бухгалтерских книг. Одна его белая бровь была заправлена за ухо, другая ниспадала вдоль лица. Встим предпочитал жестко накрахмаленные одеяния — синие и красные — и шапку, похожую на усеченный конус с плоским верхом. Это была традиционная одежда тайленских купцов, вышедшая из моды несколько десятилетий назад, но все еще узнаваемая.

— Я слыхала про траву, — призналась Рисн. — Просто это так странно.

Она осторожно обошла главный фургон по кругу. Да, до нее доходили истории про растительность в Шиноваре. Только вот воображение рисовало просто вялую траву. Поговаривали, что она не исчезает из-за чрезмерной медлительности.

Но нет, дело в другом. Трава не двигалась вообще. Как же она выживала? Разве ее не должны были подчистую съесть животные? Рисн потрясенно покачала головой и оглядела равнину. Трава была повсюду. Травинки росли так плотно, что под ними и земли не видно! Кошмар какой-то.

— Тут земля пружинит, — заметила она, вновь приближаясь к той стороне фургона, откуда начала путь. — И не только из-за травы.

— Хм. — Встим даже не поднял нос от бухгалтерских книг. — Да. Это называется почва.

— У меня такое чувство, что я сейчас провалюсь по колено. Как же шинцы тут живут?

— Они интересный народ. Не пора ли тебе заняться инструментом?

Рисн вздохнула, но направилась к задней части фургона. Другие фургоны в караване — всего шесть — подъезжали и занимали свои места, образуя большой круг. Она открыла откидной борт главного фургона и, поднатужившись, вытащила деревянный треножник, который был высотой почти с нее. Закинув его на плечо, девушка прошла в центр поросшего травой круга.

Рисн одевалась куда современнее, чем ее бабск. И сегодня она надела самую модную одежду для молодой женщины ее лет: темно-синяя с узорами шелковая жилетка поверх зеленой рубашки с длинными рукавами и твердыми манжетами. Юбка длиной до щиколотки — также зеленая — была жесткая и строгая, практичная по крою, но из соображений моды с вышивкой.

На левой руке она носила зеленую перчатку. Закрывать защищенную руку — глупая традиция, просто дань воринскому культурному диктату. Но лучше уж следовать ей хоть для вида. Большинство склонных к консерватизму тайленцев — к несчастью, к ним относился и ее бабск — все еще считали скандальным, если женщина появлялась на людях с открытой защищенной рукой.

Она установила треножник. Прошло пять месяцев с той поры, как Встим сделался ее бабском, а она — его ученицей. Купец был с ней добр. Не все бабски были такими; согласно обычаю он являлся не просто ее хозяином. Встим был ее законным отцом до той поры, пока не решит, что она готова самостоятельно заняться торговлей.

Только вот Рисн не нравилось, что он так много времени проводит, путешествуя по столь странным местам. Встим был известен как великий купец, и она предполагала, что великие торговцы посещают экзотические города и порты. А не странствуют по пустынным лугам в захолустных краях.

Установив треножник, девушка вернулась в фургон за фабриалем. Задняя часть фургона образовывала убежище с толстыми стенами и потолком, где можно спрятаться от Великой бури, — даже слабейшие из них на западе иногда становились опасными. По крайней мере, пока не минуешь перевалы и не попадешь в Шиновар.

Она поспешила назад к треножнику, неся коробку с фабриалем. Откинула деревянную крышку и вытащила большой гелиодор. Бледно-желтый самосвет, по меньшей мере двух дюймов в диаметре, крепился внутри металлической рамы. Он излучал мягкое сияние, не такое яркое, какого можно было бы ожидать от столь большого самосвета.

Рисн установила его на треножнике, покрутила несколько ручек настройки в нижней части, направляя фабриаль на людей в караване. Потом притащила из фургона табурет, уселась рядом и стала смотреть. Ее потрясло, сколько Встим заплатил за устройство — одну из новых, недавно изобретенных штуковин, которые должны были предупредить, если кто-то приблизится. Неужели это и впрямь так важно?

Она сидела и смотрела на самосвет, чтобы заметить, не начнет ли тот светиться ярче. Странная трава шинских краев колыхалась на ветру, упрямо отказываясь прятаться даже при сильных порывах. Вдали вздымались белые пики Туманных гор, которые защищали Шиновар. Великие бури разбивались об эти горы и слабели, отчего Шиновар был одним из тех немногих мест во всем Рошаре, где ураганы не контролировали ритм жизни.

Равнину вокруг нее усеивали странные деревья с прямыми стволами и жесткими, точно кости, ветвями, покрытыми листвой, которая не пряталась от ветра. Пейзаж казался зловещим, словно мертвым. Ничего не шевелилось. Вздрогнув, Рисн поняла, что вокруг нее нет спренов. Ни одного. Ни спренов ветра, ни спренов жизни — вообще никаких.

Какой-то странный, «тупой» край. Точно человек, которому от рождения не хватало мозгов и он не понимал, как следует себя защищать, а лишь пялился на стену и пускал слюни. Рисн подцепила землю пальцем и принялась изучать эту самую «почву», как Встим ее назвал. Весьма грязная штука. И сильный порыв ветра мог бы выдрать с корнем всю траву на этом поле и унести прочь. Хорошо, что Великим бурям сюда не было хода.

Возле фургонов слуги и охранники разгружали ящики и разбивали лагерь. Внезапно гелиодор начал светиться сильнее и замерцал.

— Хозяин! — позвала она, вставая. — Кто-то приближается.

Встим, занимавшийся осмотром ящиков, вскинул голову. Он махнул Килрму, старшему охраннику, и шестеро его подчиненных выхватили луки.

— Там, — указал один.

С той стороны приближалась группа всадников. Они ехали не быстро, и следом двигались несколько больших животных — вроде коренастых толстеньких лошадей, — которые тянули фургоны. Самосвет в фабриале продолжал пульсировать и разгорался все ярче по мере приближения гостей.

— Да, — сказал Встим, глянув на фабриаль. — Эта штука нам очень пригодится. У нее хорошая дальность действия.

— Но ведь мы знали, что они придут. — Рисн поднялась с табурета и направилась к нему.

— В этот раз — да. Но если она предупредит нас о бандитах в ночи, то окупит свою стоимость десятикратно. Килрм, опустите луки. Вы же знаете, они этого не любят.

Охранники сделали как приказано, и тайленцы замерли в ожидании. Рисн поняла, что от волнения теребит брови, хотя сама не понимала, отчего тревожится. Гости — просто шинцы. Разумеется, Встим настаивал, что она не должна считать их дикарями. Он, похоже, их очень уважал.

Разглядывая новоприбывших, она поразилась тому, насколько они разные. Другие шинцы — а ей доводилось их видеть — носили обычные коричневые робы или иную одежду рабочих. Но эту группу возглавлял человек, который, видимо по шинским меркам, выглядел роскошно: на нем было просторное, многоцветное и яркое одеяние, плотно зашнурованное у ворота. Подол струился по бокам его лошади и ниспадал почти до земли. Только голова прибывшего оставалась непокрытой.

Четверо других всадников оделись скромнее. Тоже ярко, но не до такой степени: в рубахах, штанах и цветастых шапках.

По меньшей мере три десятка людей в коричневых туниках шли рядом с ними. И еще были те, кто управлял тремя большими фургонами.

— Ого! — восхитилась Рисн. — Он много слуг с собой привел.

— Слуг? — переспросил Встим.

— Парни в коричневом.

Ее бабск улыбнулся:

— Это его охранники, дитя.

— Что? Но они так невзрачно выглядят.

— Шинцы — любопытный народ. У них воины — низшие из людей, вроде как рабы. Их продают и покупают, передавая из одного дома в другой маленькие камни, которые символизируют право собственности; любой, взявший в руки оружие, должен присоединиться к ним, и обращаться с ним будут так же. А вот человек в роскошном наряде — крестьянин.

— То есть землевладелец?

— Нет. Насколько мне известно, он каждый день — ну, кроме дней, когда случаются такие важные переговоры, как сегодня, — работает в поле. Они ко всем крестьянам так относятся, балуют их вниманием и уважением.

У Рисн от изумления приоткрылся рот.

— Но ведь в большинстве деревень полным-полно крестьян!

— Разумеется. Тут сельские поселения считаются святыми местами. Чужестранцев не подпускают к полям или деревням, где живут крестьяне.

«Как странно, — подумала Рисн. — Наверное, они здесь просто свихнулись».

Килрм и его охранники не выглядели довольными оттого, что их до такой степени задавили числом, но Встима, похоже, ничто не волновало. Когда шинцы подошли достаточно близко, он без колебаний покинул круг из фургонов.

Рисн поспешила следом за ним. «Вот зараза», — тут же обругала она местную природу: длинная юбка девушки задевала влажную траву. Еще одна проблема из-за того, что трава не прячется. Если придется покупать новую канву на подол, она очень сильно потратится.

Встим поклонился шинцам — необычно, коснувшись руками земли.

— Тан бало кен тала, — проговорил он, а Рисн даже не знала, что это значит.

Человек в роскошном одеянии — так называемый крестьянин — уважительно кивнул, а один из всадников спешился и подошел к Встиму:

— Друг, да направят тебя Ветра удачи. — Он очень хорошо говорил по-тайленски. — Прибавляющий рад твоему благополучному прибытию.

— Спасибо, Треш-сын-Эсана, — сказал Встим. — И передай мою благодарность прибавляющему.

— Друг, что ты привез нам из своих чудных краев? — спросил Треш. — Надеюсь, снова металл?

Встим махнул рукой, и охранники приволокли тяжелый ящик. Положив его на землю, они подняли крышку, открыв необычное содержимое: кусочки металлического лома, большей частью напоминавшие обломки раковин, хотя попадалось и что-то вроде щепок. Для Рисн это был мусор, который — по каким-то необъяснимым причинам — с помощью духозаклинателя обратили в металл.

— О! — воскликнул Треш и присел, чтобы лучше изучить содержимое ящика. — Великолепно!

— Ни один кусочек не был добыт из камня, — сказал Встим. — Треш, ни один камень не сломали и не расплавили, чтобы получить этот металл. Его духозакляли из ракушек, коры и веток. У меня есть документ, засвидетельствованный пятью отдельными тайленскими нотариусами, который это подтверждает.

— Не стоило так утруждаться. Ты заслужил наше доверие в таких вещах давным-давно.

— Я предпочитаю все делать как надо, — пояснил Встим. — Торговец, который небрежен с контрактами, рано или поздно оказывается среди врагов, а не друзей.

Треш встал и трижды хлопнул в ладоши. Люди в коричневом, не поднимая глаз, опустили заднюю стенку фургона. В нем стояли ящики.

— Другие, кто приходит к нам, — заметил Треш, направляясь к фургону, — их интересуют, кажется, одни лошади. Все хотят купить лошадей. Но только не ты, друг. Почему так?

— За лошадьми слишком тяжело ухаживать. — Встим шел следом за Трешем. — И часто не выходит вернуть вложенные деньги, хотя товар сам по себе и ценный.

— С ними не так? — спросил Треш, беря один из ящиков, явно легких. Внутри было что-то живое.

— Нет, совсем не так. Куры хорошо продаются, а ухаживать за ними просто, если есть корм.

— Мы тебе принесли достаточно, — сказал Треш. — Мне не верится, что ты их у нас покупаешь. Они совсем не так дороги, как вам, чужестранцам, кажется. И ты даешь нам за них металл! Металл, который не запятнан сломанным камнем. Это чудо.

Встим пожал плечами:

— Там, откуда я родом, эти кусочки почти ничего не стоят. Их делают ревнители, когда учатся пользоваться духозаклинателями. Они не могут создавать еду, потому что, если ошибутся, она получится ядовитой. Поэтому превращают мусор в металл и выбрасывают.

— Но его же легко перековать!

— Зачем ковать металл, — возразил Встим, — если можно изготовить из дерева предмет нужной формы, а уже потом поменять его с помощью духозаклинателя?

Растерянный Треш покачал головой. Рисн и сама была сбита с толку. Это самый безумный обмен из всех, что ей доводилось видеть. Обычно Встим спорил и торговался до последнего. А тут просто взял и признал, что его товар ничего не стоит!

В общем-то, разговор и дальше пошел в том же ключе, и оба старательно объясняли друг другу, до чего же их товары никчемны. В конце концов они пришли к согласию — хотя Рисн и не поняла, как именно, — и пожали руки, скрепляя сделку. Солдаты Треша начали разгружать ящики с курами, тканями и экзотическим сушеным мясом. Другие волокли прочь ящики с металлическим мусором.

— Солдата я у тебя купить не могу, верно? — спросил Встим, пока они ждали.

— Увы, чужестранцам их не продают.

— Но был ведь один, которого ты продал…

— Это случилось почти семь лет назад! — со смехом возразил Треш. — И ты все время об этом вспоминаешь!

— Ты даже не знаешь, сколько я за него выручил, — бросил Встим, — а ведь ты отдал его почти даром!

Треш пожал плечами:

— Он был неправедником. И ничего не стоил. Ты сам меня вынудил взять что-то на обмен, хотя, признаюсь, мне пришлось выкинуть твой товар в речку. Я не имел права брать деньги за неправедника.

— Да я как-то и не обиделся, — сказал Встим, потирая бороду. — Но если у тебя появится еще один, сообщи. Лучший слуга из возможных. До сих пор жалею, что продал его.

— Я запомнил, друг. Однако сомневаюсь, что появится еще один такой же. — Он о чем-то задумался. — Да, действительно — не надо нам второго такого…

Как только обмен состоялся, они опять пожали друг другу руки, потом Встим поклонился крестьянину. Рисн попыталась повторить его поклон и заслужила улыбки от Треша и нескольких его спутников, которые переговаривались на шепчущем шинском языке.

Такая долгая, скучная поездка ради такого короткого обмена. Но Встим был прав: за кур на востоке должны были заплатить немало сфер.

— Что ты узнала? — спросил Встим, пока они шли обратно к главному фургону.

— Что шинцы — странные.

— Нет, — возразил Встим, но в его голосе не было раздражения. Он никогда не вел себя сурово. — Дитя, они просто другие. Странные люди — те, которые действуют сумбурно. Треш и его сородичи совсем иные. Даже наоборот, в них многовато упорядоченности. Мир по ту сторону гор меняется, а шинцы как будто приняли решение остаться такими же, как прежде. Я пытался предложить им фабриали, но услышал, что это бесполезные штуки. Или богохульные. Или слишком святые, чтобы к ним прикасаться.

— Мастер, но это ведь совсем разные области.

— Да. Но с шинцами не разберешь, что есть что. Как бы то ни было, что же ты на самом деле узнала?

— Скромность у них ценится в той же степени, в какой у гердазийцев — бахвальство, — ответила она. — Вы оба лезли из кожи вон, доказывая, что ваши товары ничего не стоят. Мне это кажется странным, но, наверное, здесь принято так торговаться.

Он широко улыбнулся:

— А ты уже мудрее половины мужчин, которых я сюда привез. Слушай, вот твой урок. Никогда не пытайся обдурить шинца. Будь прямолинейна, говори им правду, и, возможно, тебе придется даже преуменьшить стоимость своего товара. За это они тебя полюбят. И отплатят сторицей.

Ученица кивнула. В фургоне бабск достал странный маленький горшочек.

— Вот, — сказал он. — Возьми нож и срежь немного этой травы. Постарайся резать поглубже и захватить много почвы. Растения без нее не выживут.

— Зачем я это делаю? — спросила девушка, сморщив нос, и взяла горшок.

— Затем, что тебе предстоит научиться заботиться об этом растении. Я хочу, чтобы ты держала его при себе, пока оно не перестанет казаться тебе странным.

— Но почему?

— Потому что так из тебя получится отличный торговец.

Она нахмурилась. Ну отчего же Встим почти все время такой чудной? Наверное, именно поэтому он из тех немногих тайленцев, которым удавалось заключать с шинцами хорошие сделки. Встим такой же странный, как они сами.

Рисн взялась за дело. Жаловаться бессмысленно. Но сначала она раздобыла пару потрепанных перчаток и закатала рукава. И речи быть не могло о том, чтобы испортить хорошую одежду из-за горшка какой-то там дурацкой травки.

Аксис Собиратель застонал, лежа на спине, и в его черепе все загудело от боли. Он открыл глаза и окинул себя взглядом. Аксис был голый.

«Чтоб мне провалиться», — промелькнула мысль.

Так, прежде всего надо проверить, не слишком ли ему досталось. Пальцы его ног указывали в небо. Ногти были темно-синего цвета — не такая уж редкость для аймианца вроде него. Он попытался пошевелить пальцами, и, к его удовольствию, те послушались.

— Ну, это уже кое-что, — проговорил Аксис, опуская голову обратно на землю. Раздался хлюпающий звук, словно он придавил что-то мягкое — скорее всего, какой-то гниющий мусор.

Что ж, ничего не поделаешь. Аксис теперь чувствовал и запах — едкий, вонючий. Пришлось сосредоточиться на своем носе, изменяя тело так, чтобы отключить обоняние. «Ага, — подумал он. — Так гораздо лучше».

Теперь надо что-то сделать с пульсирующей болью в голове. Ну в самом деле, разве солнцу обязательно быть таким ослепительным? Он закрыл глаза.

— Ты по-прежнему в моем переулке, — прозвучал чей-то грубый голос. Этот голос его и разбудил.

— Я скоро его освобожу, — пообещал Аксис.

— Ты мне должен. За ночь, которую проспал тут.

— В переулке?

— В лучшем переулке во всем Каситоре.

— А-а. Вот я где, значит? Отлично.

Он мысленно сосредоточился и через несколько ударов сердца наконец-то прогнал головную боль. Открыл глаза, и на этот раз солнечный свет показался достаточно приятным. По обеим сторонам от Аксиса к небу вздымались кирпичные стены, обильно поросшие красным лишайником. Вокруг него были разбросаны гниющие клубни.

Нет. Не разбросаны. Их, похоже, аккуратно разложили. Это было странно. Видимо, от них и исходила та вонь, которую он уже почувствовал. Лучше пока не включать обоняние.

Он сел и потянулся, проверяя мышцы. Все, похоже, действовали, хотя нашлось немало синяков. С ними он быстро справится.

— Итак, — проговорил он, оборачиваясь, — не найдется ли у тебя запасных штанов?

Обладателем голоса оказался мужчина с всклокоченной бородой, сидевший на ящике в конце переулка. Аксис не узнал ни его, ни сам переулок. Неудивительно, учитывая тот факт, что его избили, ограбили и бросили умирать. Опять.

«Чего не сделаешь ради науки», — подумал он со вздохом.

Воспоминания возвращались. Каситор — большой ириальский город, уступавший по размерам только Ралл-Элориму. Аксис сюда пришел умышленно. И напился тоже умышленно. Наверное, надо было аккуратнее подбирать себе собутыльников.

— Рискну предположить, что запасных штанов у тебя нет, — сказал Аксис, вставая и изучая татуировки на предплечье. — А если бы они были, я бы предложил тебе самому их надеть. Что это на тебе — мешок из-под лависа?

— Ты мне должен, — проворчал незнакомец. — И еще заплати за уничтожение храма северного бога.

— Странно, — сказал Аксис, бросив взгляд через плечо на выход из переулка. Там виднелась оживленная улица. Добрые люди из Каситора вряд ли обрадуются, увидев его голым. — Не припомню, чтобы я уничтожил какой-то храм. Такие вещи обычно не забываются.

— Ты развалил половину Гарпуновой улицы, — сказал нищий. — И еще несколько домов. Но это я тебе прощаю.

— Как любезно с твоей стороны.

— Тамошние жители в последнее время строили козни.

Аксис нахмурился, снова посмотрел на нищего. Проследил за его взглядом и уставился на землю. Кучи гниющих овощей были разложены совершенно особенным образом. В виде плана города.

— Ага! — воскликнул Аксис, поднимая ногу, — под пяткой обнаружился кусочек какого-то овоща.

— Это пекарня, — сообщил нищий.

— Мне ужасно жаль.

— Семьи не было дома.

— Рад это слышать.

— Они молились в храме.

— В том самом, который я…

— Раздавил своей головой? Да.

— Уверен, ты будешь добр к их душам.

Нищий сузил глаза, разглядывая его:

— Я все еще не понимаю, как ты вписываешься в общую картину. Ты Приносящий пустоту или Вестник?

— Боюсь, Приносящий пустоту. Ну, я же уничтожил храм, как-никак.

Взгляд нищего сделался еще более подозрительным.

— Меня может прогнать только священная ткань, — продолжил Аксис. — И поскольку у тебя нет… Погоди-ка, а что это у тебя в руках?

Нищий посмотрел на свою руку, которая касалась жалкого одеяла, прикрывавшего один из его не менее жалких ящиков. Он сидел на этих ящиках, словно… ну да, словно бог, взирающий на свой народ.

«Бедный дурачок», — подумал Аксис. Надо было поскорей убираться отсюда. Ему не хотелось навлечь неприятности на этого бедолагу с помутившимся рассудком.

Нищий поднял свое одеяло. Аксис подался назад, закрываясь руками. Это вызвало у нищего улыбку, которой не помешало бы побольше зубов. Он спрыгнул с ящика, неся одеяло перед собой, точно оружие. Аксис начал отступать.

Нищий победно вскрикнул и бросил в него одеялом. Аксис схватил его и пригрозил нищему кулаком. Потом удалился из переулка, на ходу заворачивая одеяло вокруг талии.

— Глядите же, — провозгласил нищий позади, — мерзкая тварь изгнана!

— Глядите же, — вторил Аксис, завязывая одеяло потуже, — мерзкая тварь избежала тюрьмы за непристойное поведение на публике.

Ириали весьма щепетильны в том, что касается законов о добропорядочности. Они весьма щепетильны во многих смыслах. Разумеется, то же можно сказать о самых разных народах… но не о тех вещах, по поводу которых они проявляют щепетильность.

Аксис Собиратель привлекал немало взглядов. Не из-за своего необычного наряда — Ири находился на северо-западной окраине Рошара, и погода здесь обычно была намного теплее, чем в таких местах, как Алеткар или сам Азир. Немало золотоволосых ириали разгуливали в одних лишь набедренных повязках, и их кожу покрывали разноцветные узоры. Даже татуировки Аксиса не были здесь столь уж примечательны.

Видимо, на него пялились из-за синих ногтей и глаз, похожих на синий хрусталь. Аймианцы — даже сиааймианцы — заглядывали сюда не часто. Или, быть может, из-за того, что он отбрасывал неправильную тень. К источнику света, а не наоборот. Это мелочь, да и солнце стояло так высоко, что тени были короткими. Но те, кто это замечал, что-то бормотали и отпрыгивали прочь с его пути. Похоже, они были наслышаны о таких, как он. Прошло не так уж много времени после случившейся в его родной стране катастрофы. В самый раз, чтобы у большинства народов поневоле начали появляться истории и легенды.

Возможно, какая-нибудь важная шишка сделает для него исключение и отведет к местному магистрату. Не в первый раз. Он уже давно привык не переживать. Когда Проклятие Рода следует за тобой по пятам, рано или поздно начинаешь принимать все таким, как есть.

Аксис начал насвистывать мелодию себе под нос, рассматривая татуировки и не обращая внимания на тех, кто разглядывал его. «Я же точно где-то что-то записал…» — подумал он, глядя на запястье, потом выворачивая шею и пытаясь увидеть, нет ли на спине новых татуировок. Как все аймианцы, он мог менять цвет и пятна на коже усилием воли. Это было особенно удобно для того, кого регулярно грабят, лишая всего имущества, — до безумия трудно при такой жизни вести нормальные записи. И потому он вел дневник на коже, по крайней мере, пока не подворачивался шанс вернуться в безопасное место и все переписать.

Несчастный исследователь надеялся, что напился не до такой степени, чтобы записать свои наблюдения где-то в малодоступном месте. Как-то его угораздило устроить подобное безобразие, и, дабы все прочитать, понадобились два зеркала и весьма смущенный банщик.

«Вот оно», — подумал Аксис, обнаружив новую запись с внутренней стороны левого локтя. Он прочел ее, неловко изгибаясь, пока неторопливо спускался по склону.

Сзет-сын-сына-Валлано, неправедник из Шиновара, притаился на высоком каменном выступе для фонаря возле игорного притона. Его ноги и сам этот выступ скрывал длинный просторный плащ, и казалось, что Сзет висит на стене.

Поблизости горело несколько огней. Маккеку нравилось, когда Сзет укутывался в плащ и прятался среди теней. Под плащом на неправеднике был облегающий черный костюм, нижнюю часть лица скрывала маска из ткани; и то и другое придумал Маккек. Плащ был слишком просторным, а костюм — слишком тесным. Ужасный наряд для убийцы, но Маккек требовал драмы, а Сзет выполнял приказы хозяев. Всегда.

Возможно, от драмы была кое-какая польза. Прохожие пугались, видя лишь его глаза и лысую голову. Шинские глаза, слишком круглые и большие. Местные считали их похожими на глаза ребенка. Почему же его облик так всех нервирует?

Поблизости сидела группа мужчин в коричневых плащах — они болтали, потирая большой и указательный палец. От пальцев поднимались струйки дыма, сопровождаемые едва слышимым треском. Говорили, что, растирая огнемох, человек открывает разум новым мыслям и идеям. Сзет однажды попробовал огнемох, но получил только головную боль и волдыри на пальцах. Похоже, эйфория приходила лишь после того, как появлялись мозоли.

Здание притона было круглым; в центре бар, где продавали всевозможные напитки по разнообразным ценам. Барменши в фиолетовых платьях с глубокими вырезами на груди и по бокам. Защищенные руки выставлены напоказ — бавийцы, изначально бывшие воринцами, находили это до невозможности вызывающим. Странно. Это ведь просто руки.

Посетители играли кто во что. Ни одна из игр не была по-настоящему азартной — никто не бросал кости, не делал ставки на перевернутые карты. Тут развлекались шееломом, устраивали бои мелкокрабов и — что странно — разгадывали загадки. Вот и еще одно необычное свойство воринских народов: они избегали в открытую предсказывать будущее. В чем-то вроде шеелома надо было совершать броски или ходы, но ставку на исход игры никто не делал. Взамен ставили на результат непосредственного броска или выбора.

Сзету разница между тем и другим казалась бессмысленной, но так уж повелось в здешних краях. Даже в одной из самых порочных городских дыр, где женщины не прятали руки, а мужчины открыто говорили об убийствах, никто не рисковал оскорбить Вестников, попытавшись заглянуть в будущее. Даже предсказание Великих бурь многих заставляло чувствовать себя неуютно. И при этом они не видели ничего предосудительного в том, чтобы ходить по камню или использовать буресвет для каждодневных нужд. Местные игнорировали духов, что жили вокруг них, ели что хотели и тогда, когда хотели.

Странно. Так странно. Но теперь это его жизнь. Недавно Сзет начал сомневаться в запретах, которым некогда следовал столь рьяно. Как восточникам не ходить по камню? В их краях почвы не было. Они бы никуда не смогли попасть, ни разу не ступив на камень.

Опасные мысли. Все, что у него осталось, — вера. Если он усомнится в каменном шаманизме, то как быть с его собственной сущностью неправедника? Опасно, опасно. Хотя убийства и грехи наложили на него проклятие, его душу после смерти все равно отдадут камням. Он продолжит существовать. Будет наказан, будет мучиться, но не растворится в пустоте.

Лучше существовать в мучениях, чем полностью исчезнуть.

Сам Маккек тоже расхаживал по притону, и на каждой руке у него висело по женщине. Бывший грабитель уже не был таким тощим — его лицо постепенно становилось пухлым и мясистым, точно фрукт, зреющий после потопа. Также исчезли потрепанные одежды разбойника, и на смену им пришли роскошные шелка.

Товарищи Маккека — те, с которыми он убил Тука, — были мертвы, их убил Сзет по приказу нового хозяина. Все ради того, чтобы сберечь клятвенный камень в тайне. Почему эти восточники так стыдились способа, при помощи которого управляли Сзетом? Боятся, как бы у них не украли камень? Или их ужасает мысль, что орудие, которым они пользуются столь безжалостно, может обратиться против них?

Возможно, Маккек боялся, что если станет известно, как легко управлять Сзетом, это испортит его репутацию. Неправедник слышал немало разговоров: дескать, до чего загадочен этот до жути умелый телохранитель Маккека. Если тварь вроде Сзета служит Маккеку, значит тот на самом деле еще ужаснее.

Маккек прошел мимо того места, где прятался Сзет, и одна из женщин в его объятиях звонко рассмеялась. Бандит глянул на Сзета и коротко кивнул. Неправедник склонил голову, показывая, что все понял. Потом скользнул вниз, и слишком просторный плащ всколыхнулся у него за спиной.

Играющие притихли. Посетители притона, пьяные и трезвые, наблюдали за Сзетом. Когда он прошел мимо тройки, что баловалась с огнемохом, у них вспотели руки. Большинство присутствовавших знали, чем Сзет займется этой ночью. Был один человек, который недавно переехал в Исток и открыл собственный притон, бросив вызов Маккеку. Похоже, новичок не поверил, что у призрачного телохранителя Маккека заслуженная репутация. Что ж, у него были причины сомневаться. Репутация Сзета и впрямь не соответствовала истине.

Он куда опаснее, чем считалось.

Убийца вынырнул из игорного притона, взбежал по ступеням в погруженный во тьму магазин, служивший прикрытием, и вышел во двор. Проходя мимо какого-то фургона, бросил в него плащ и маску. От плаща один шум, и зачем прятать лицо? Сзет единственный шинец в городе. Достаточно увидеть глаза, чтобы понять, кто он такой. Тесную черную одежду неправедник оставил: переодевание заняло бы слишком много времени.

Исток — самый большой город в округе; Маккек быстро перерос Стаплинд. Теперь он все твердил, не переехать ли в Ниспайк, где у местного землевладельца был особняк. Если такое случится, Сзет проведет несколько месяцев по колено в крови, потому что будет методично выслеживать и убивать каждого вора, головореза и шулера, который откажется подчиняться Маккеку.

Но до этого еще несколько месяцев. Пока что его заданием был истокский выскочка по имени Гавашав. Сзет пробирался по улицам, не прибегая к буресвету или осколочному клинку, полагаясь на природную ловкость и осторожность, помогавшие оставаться невидимым. Он наслаждался краткой свободой. Эти моменты — когда он не был взаперти в одном из пропитанных дымом притонов Маккека — выдавались в последнее время слишком редко.

Стремительно двигаясь во тьме, чувствуя кожей влажный холодный воздух, он проскользнул тихими улочками и почти вообразил, что снова оказался в Шиноваре. Дома вокруг — не из богохульного камня, но из земли, из глины и почвы. Тихие звуки были не приглушенным весельем в каком-нибудь из игорных домов Маккека, но топотом и ржанием диких лошадей на равнинах.

Но нет. В Шиноваре никогда так не воняло отходами — едкая вонь настаивалась на протяжении недель. Он не дома. Для него нет места в Долине правды.

Сзет вошел в одну из богатых частей города, где улицы куда шире. Исток располагался в лейте, его защищала похожая на крепостную стену череда утесов на востоке. Гавашав заносчиво поселился в особняке в восточном районе. Особняк принадлежал провинциальному землевладельцу; Гавашав попал к нему в фавор. Землевладелец знал о Маккеке и мечтал побыстрее приструнить его при помощи новоявленного бандита.

Городской особняк был трехэтажным, и его маленький ухоженный сад окружала каменная стена. Сзет подкрался к ней. Здесь, на окраинах города, землю усеивали похожие на луковицы камнепочки. Когда он проходил мимо, растения шуршали, втягивая лозы и неторопливо закрывая раковины.

Убийца прижался к стене. Наступила самая темная часть ночи — между двумя первыми лунами. Его народ называл это время часом ненависти, ибо боги сейчас не следили за людьми. По стене наверху вышагивали охранники, и камень скрипел под их ногами. Гавашав, видимо, считал, что в этом доме, похожем на маленькую крепость, безопасность ему гарантирована.

Сзет вздохнул, втягивая буресвет из сфер в кошельке. Убийца начал светиться, от его кожи поднялся мерцающий пар. Во тьме его легко было заметить. Эти силы не предназначались для тайного убийства; связыватели потоков сражались днем, изгоняя ночь, а не пытаясь с ней подружиться.

У Сзета иная участь. Ему придется быть повнимательней, чтобы его не заметили.

Через десять ударов сердца после того, как часовые прошли мимо, Сзет с помощью плетения изменил точку притяжения тела, перенеся ее с земли на стену, что позволило двигаться по стене, сгруппировался и перекувыркнулся над оградой. Вновь очутился на стене, лицом к земле. Прыгнул и плетением вновь сместил центр тяжести на землю, после чего последние несколько футов пролетел в свободном падении.

Повсюду рос сланцекорник, которому садовники придали форму небольших террас. Сзет пригнулся, пробираясь по лабиринту из зарослей. У входа в особняк стояли стражи, горели фонари из сфер. Как легко было бы ринуться на них, поглотить буресвет и погрузить обоих во тьму, прежде чем убить…

Но Маккек не приказывал ему быть столь разрушительным. Гавашава следовало убить, но Сзету позволили самостоятельно выбрать способ. Он выбрал такой, который не требовал устранять стражников. Неправедник так поступал всякий раз, когда выдавался шанс. У него не было другого способа сохранить остатки человечности.

Достигнув западной стены особняка, он использовал плетение, чтобы пробежать по стене до самой крыши. Та была длинная и плоская, с легким уклоном к востоку — в лейте это излишне, но восточники видели мир в свете Великих бурь. Сзет быстро прошел к задней части дома, где маленький каменный купол прикрывал ту сторону, что была ниже. Он прыгнул на этот купол, и из его тела заструился буресвет. Полупрозрачное чистое сияние. Словно призрак того огня, что пылал в нем, пожирая душу.

В тишине и темноте он призвал осколочный клинок, потом с его помощью вырезал дыру в куполе, поворачивая оружие так, чтобы кусок камня не упал внутрь. Протянул свободную руку и, наполнив каменный круг буресветом, плетением связал его с северо-западной частью неба. Сплетение со столь удаленной и неопределенной точкой было возможным, но не точным. Все равно как выстрелить из лука куда-то очень далеко.

Он шагнул назад, и каменный круг, выскочив из купола, упал в небо, истекая буресветом, взмыл к звездам, похожим на пятна краски на небосклоне. Сзет прыгнул в дыру и тотчас же сместил фокус своего притяжения на потолок. Кувыркнулся в воздухе, приземлился на внутреннюю сторону купола, возле края прорезанной им самим дыры. С его точки зрения, он теперь стоял на дне громадной каменной миски, а сквозь дыру проглядывали звезды.

Убийца поднялся по «миске», смещая точку своего притяжения по ее правой части. Через несколько секунд он был на полу, переориентировавшись так, что купол вновь стал куполом. Где-то далеко раздался тихий грохот: кусок камня выпустил последние капли буресвета и рухнул обратно на землю. Сзет направил его в сторону от города. Он надеялся, что камень никого случайно не убил.

Теперь стражники отвлекутся, пытаясь разобраться с источником далекого грохота. Сзет глубоко вздохнул, втягивая второй кошель самосветов. Свет, струившийся от него, сделался ярче, и он смог разглядеть комнату.

Как убийца и предполагал, она оказалась пустой. Он попал в редко используемый пиршественный зал с холодными каминами, столами и скамьями. Воздух был неподвижен, тих и пах плесенью. Как в гробнице. Сзет поспешил к двери, просунул осколочный клинок между нею и дверной рамой, рассек засов. Тихонько открыл. Буресвет, исходивший от его тела, озарил темный коридор снаружи.

Поначалу, работая на Маккека, Сзет соблюдал осторожность и не использовал осколочный клинок. Однако задания хозяина становились все труднее, и пришлось все же прибегнуть к оружию, чтобы избежать ненужных жертв. И слухи о нем обогатились деталями в виде прорезанных в камне дыр и мертвецов с выжженными глазами.

Маккек начал верить в эти слухи. Бандит пока что не требовал, чтобы неправедник передал ему клинок, — сделай он это, открыл бы второе действие, запретное для Сзета. Убийца обязан носить клинок до самой своей смерти, после чего шинские каменные шаманы должны были забрать меч у убийцы.

Сзет шел по коридорам. Он не беспокоился о том, что Маккек мог бы получить клинок, но его и впрямь тревожило то, каким самоуверенным сделался повелитель воров. Чем успешнее был неправедник, тем неосторожней становился Маккек. Сколько еще пройдет времени, прежде чем он перестанет использовать Сзета ради устранения мелких врагов и начнет посылать против других владельцев осколочных клинков или могущественных светлоглазых? Сколько времени пройдет, пока кто-то не свяжет все концы? Шинский убийца с осколочным клинком, способный на загадочные трюки и потрясающие уловки? Может, это тот самый, печально знаменитый Убийца в Белом? Маккек мог сделать так, что король и великие князья алети отвлекутся от войны на Расколотых равнинах и обрушат всю мощь на Йа-Кевед. Тысячи умрут. Прольется настоящий кровавый ливень, как во время Великой бури, — обильный, всепроникающий, разрушительный.

Он шустро побежал дальше по коридору, пригнувшись, держа клинок обратным хватом на вытянутой руке позади себя. Сегодня, по крайней мере, будет убит тот, кто заслужил свою судьбу. Не слишком ли тихо в коридорах? Сзет не видел ни души после того, как покинул крышу. Неужели Гавашав так глуп, чтобы разместить всех своих охранников снаружи, оставив спальню без защиты?

Впереди во тьме показались двери в хозяйские покои — без охраны, в торце короткого коридора. Подозрительно.

Сзет подобрался к дверям, прислушиваясь. Ничего. Он поколебался, глянул по сторонам. Большая лестница вела на второй этаж. Убийца рванулся к ней и клинком отсек деревянный шар со стойки перил. Тот был размером примерно с маленькую дыню. Несколько ударов клинка отхватили от занавески на окне кусок ткани. Сзет поспешил обратно к двери и заполнил деревянную сферу буресветом, после чего применил к ней Основное Плетение, наметив точку притяжения на противоположной стороне комнаты.

Он прорезал защелку на дверях и тихонько приоткрыл одну створку. Комната за ней была погружена во тьму. Гавашав где-то ужинал? И куда в таком случае мог пойти? В этом городе он пока что не чувствовал себя в безопасности.

Сзет завернул деревянный шар в занавеску и бросил. Тот полетел к дальней стене. Закутанный в ткань, он выглядел примерно как человек в плаще, который бежит через комнату, пригнувшись.

Никакие спрятавшиеся стражники не напали на приманку, и она, отскочив от запертого окна, зависла у самой стены. Из нее продолжал сочиться буресвет.

Шар озарил столик, на котором что-то стояло. Сзет прищурился, пытаясь разглядеть, что это. Он осторожно двинулся вперед, прокрался по комнате, подбираясь все ближе и ближе к столу.

Предмет на столе оказался головой. С чертами Гавашава. Тени, порожденные буресветом, придавали вызывающему ужас лицу еще более пугающий вид. Кто-то обошел Сзета.

— Сзет-сын-Нетуро, — проговорил незнакомый голос.

Убийца повернулся, взмахнув осколочным клинком, и принял оборонительную стойку. В дальнем конце комнаты стоял человек, окутанный тенями.

— Кто ты? — требовательно спросил неправедник, и оттого, что он перестал задерживать дыхание, его буресветная аура сделалась ярче.

— Сзет-сын-Нетуро, ты всем доволен? — спросил тот же голос. Мужской, низкий. Что это за акцент? Не веденец. Возможно, алети? — Ты доволен этими нелепыми поручениями? Бессмысленными убийствами в захолустных шахтерских деревнях?

Сзет не ответил. Он окинул комнату взглядом, высматривая движение среди прочих теней. Похоже, больше никто нигде не прятался.

— За тобой следили, — продолжил незнакомец. — Тебя посылали запугивать лавочников. Ты убивал разбойников столь ничтожных, что даже власти их не замечали. Тебя демонстрировали, чтобы впечатлить шлюх, точно они какие-нибудь высокородные светлоглазые дамы. Что за безобразие…

— Я делаю то, что приказывает хозяин.

— Ты не предназначен для мелкого вымогательства и убийств. Использовать тебя таким образом — все равно что запрячь ришадиума в ветхий рыночный фургон. Все равно что резать осколочным клинком овощи или разжигать отменным пергаментом костер, на котором греют воду для умывания. Это преступление! Ты шедевр, Сзет-сын-Нетуро, ты бог. А Маккек каждый день кидается в тебя навозом.

— Кто ты?

— Ценитель искусства.

— Не называй меня именем отца, — сказал Сзет. — Нельзя марать его связью со мной.

В сфере на стене наконец-то закончился буресвет, она упала на пол, занавеска приглушила звук падения.

— Хорошо, — согласился человек во тьме. — Но почему ты не бунтуешь против столь легкомысленного использования твоих способностей? Разве ты не был создан для величия?

— Нет ничего великого в убийстве, — возразил неправедник. — Ты говоришь, как кукори. Великие люди создают еду и одежду. Прибавляющего следует чтить. Я отнимающий. По крайней мере, убивая таких людей, как этот, я могу притвориться, что делаю благое дело.

— И это говорит тот, кто чуть было не разрушил одно из величайших королевств Рошара?

— Это говорит тот, кто совершил одно из самых гнусных убийств в Рошаре, — поправил Сзет.

Незнакомец фыркнул:

— То, что ты сделал, было лишь ветерком по сравнению со смертоносным вихрем, что осколочники поднимают на поле боя каждый день. А те вихри — ветерки по сравнению с ураганами, которые можешь устроить ты.

Сзет направился к дверям.

— Куда это ты собрался? — поинтересовался невидимка.

— Гавашав мертв. Я должен вернуться к хозяину.

Что-то упало. Сзет повернулся с осколочным клинком на изготовку. Незнакомец бросил что-то круглое и тяжелое. Оно покатилось по полу к Сзету.

Еще одна голова. Она остановилась, легла набок. Сзет застыл, разглядев лицо. Пухлые щеки покрыты пятнами крови, мертвые глаза в ужасе распахнуты — Маккек.

— Как? — спросил Сзет.

— Мы расправились с ним через несколько секунд после того, как ты покинул игорный притон.

— Мы?

— Слуги твоего нового хозяина.

— Мой клятвенный камень?

Незнакомец разжал кулак, демонстрируя самосвет, который держался на его ладони при помощи цепочки, обвернутой вокруг пальцев. Рядом, озаренный его светом, лежал клятвенный камень Сзета. Лицо незнакомца оставалось темным — он был в маске.

Сзет отпустил свой клинок и рухнул на одно колено:

— Приказывай.

— На столе лежит список, — сказал незнакомец, сжимая руку и пряча клятвенный камень. — В нем детально описаны пожелания нашего хозяина.

Сзет поднялся и подошел к столу. Рядом с головой, которая стояла на блюде, чтобы кровь не растекалась, был лист бумаги. Неправедник взял его, и буресвет высветил где-то два десятка имен, записанных воинским письмом его родины.

«Славы души моей…» — простонал про себя Сзет.

— Это ведь люди из числа самых могущественных в мире! Шесть великих князей? Селайский геронтарх? Король Йа-Кеведа?!

— Хватит растрачивать твой талант попусту, — сказал незнакомец и, подойдя к дальней стене, приложил к ней ладонь.

— Это вызовет хаос, — прошептал Сзет. — Распри. Войну. Боль, какую миру нечасто доводилось испытывать.

Камень на цепи на ладони незнакомца вспыхнул. Стена исчезла, превратилась в дым.

Духозаклинатель.

Человек в черном посмотрел на Сзета:

— Верно. Наш хозяин велел, чтобы ты использовал ту же тактику, которую прекрасно применил несколько лет назад в Алеткаре. Когда закончишь, получишь дальнейшие инструкции.

И он вышел через открывшийся проход, оставив Сзета в ужасе. Сбылся его кошмар. Попасть в руки тех, кто понимал его способности и был достаточно дерзок, чтобы использовать их правильно. Весь буресвет вытек из Сзета, а он все еще стоял и молчал.

Потом почтительно сложил лист и удивился, что руки не дрогнули.

А ведь вскоре должен был задрожать весь мир.

«Похоже, Ясна начинает к тебе благоволить, — вывело дальперо. — Сколько еще ждать, пока ты сможешь совершить подмену?»

Шаллан, скривившись, повернула самосвет и написала в ответ:

«Не знаю. Как я и предполагала, Ясна не спускает глаз с духозаклинателя. Она носит его весь день. На ночь запирает в сейф, а ключ вешает себе на шею».

Снова повернув самосвет на пере, девушка принялась ждать ответа. Она находилась в своей комнате — небольшом, высеченном в камне помещении, входившем в предоставленные Ясне покои. Обстановка была простая: маленькая кровать, прикроватный столик да письменный стол, и больше никакой мебели. Одежда Шаллан оставалась в сундуке, который она привезла с собой. Голый пол без ковра, стены без окон — комнаты расположены в Конклаве Харбранта, глубоко под землей.

«Это весьма осложняет дело», — написало перо. Его держала в руке Эйлита, невеста Нана Балата, но все три оставшихся в живых брата Шаллан наверняка сидят там, в комнате в Йа-Кеведе, и принимают участие в разговоре.

«Думаю, она снимает его, пока купается, — написала девушка. — Когда она станет мне больше доверять, вероятно, я начну помогать ей принимать ванны. Не исключено, тогда и появится подходящая возможность».

«Это хороший план. Нан Балат хочет, чтобы я обратила твое особое внимание на то, что нам очень жаль, что заниматься этим приходится именно тебе. Наверное, тяжело так долго быть вдали от дома».

Тяжело? Шаллан взяла дальперо в руку и замерла.

Да, и впрямь тяжело. Только вот тяжелее всего было не влюбиться в свободу, не слишком увлечься изысканиями. Прошло лишь два месяца с того дня, как Шаллан убедила Ясну взять себя в ученицы, а робости в ней уже было в два раза меньше, в то время как уверенности — в два раза больше.

Сложнее всего было понимать, что скоро все закончится. Прибытие в Харбрант на учебу оказалось, без сомнения, самым чудесным событием из всех, что случались с нею за всю жизнь.

«Я справлюсь, — написала она. — Это вам приходится нелегко, вы защищаете интересы нашей семьи дома. Как идут дела?»

Им понадобилось время, чтобы ответить.

«Неважно, — наконец написала Эйлита. — Скоро надо будет платить долги твоего отца, и Викиму едва удается отвлекать кредиторов. Великому князю нездоровится, и все хотят знать, на чьей стороне наш Дом будет в вопросе престолонаследия. Последняя каменоломня иссякает. Если станет известно, что ресурсов у нас больше нет, все обернется плохо».

Шаллан поморщилась.

«Сколько времени у меня осталось?»

«В лучшем случае несколько месяцев, — ответил Нан Балат при помощи своей невесты. — Зависит от того, как долго протянет великий князь и не поймет ли кто-нибудь, что Аша Йушу распродает наше имущество».

Йушу — младший из братьев, не намного старше самой Шаллан. Его опыт закоренелого игрока внезапно пришелся ко двору. Он годами воровал вещи у отца и продавал, чтобы покрыть долги. Теперь Йушу поставил свой талант на службу семье и возвращал деньги. Брат — хороший человек, невзирая на пагубные пристрастия. Ни у кого бы сейчас язык не повернулся обвинять его в чем-либо.

«Виким думает, что сумеет еще некоторое время удерживать всех на почтительном расстоянии. Но мы вот-вот впадем в отчаяние. Чем скорее ты вернешься с духозаклинателем, тем лучше».

Шаллан, помедлив, написала:

«Все уверены, что это единственный способ? Может, стоит попросить Ясну о помощи?»

«Думаешь, она на такое согласится? Поможет неизвестному веденскому Дому, который не пользуется особой любовью? Сохранит наши тайны?»

Скорее всего, нет. Хотя Шаллан постепенно убеждалась в том, что слухи о Ясне все преувеличивают, но все же эта женщина и впрямь временами вела себя безжалостно. Она не забросит свои важные изыскания, чтобы помочь семье Шаллан.

Девушка потянулась к перу, чтобы ответить, но оно вдруг снова начало писать.

«Шаллан, это Нан Балат; я всех отослал. Теперь здесь только мы с Эйлитой. Ты должна кое-что узнать. Луеш мертв».

Девушка удивленно моргнула. Луеш, дворецкий ее отца, умел обращаться с духозаклинателем. Он был одним из немногих, кому она и братья могли, по общему согласию, доверять.

Она взяла чистый лист и написала:

«Что произошло?»

«Он умер во сне, и нет причин подозревать, что его убили. Но, Шаллан, после его смерти к нам явились какие-то люди и сказали, что они друзья нашего отца. В разговоре наедине со мной они намекнули, что знают об отцовском духозаклинателе и настоятельно рекомендуют его вернуть».

Шаллан нахмурилась. Она по-прежнему носила сломанный отцовский духозаклинатель в потайном кошеле в своем рукаве.

«Вернуть?»

«Мы ведь так и не выяснили, откуда отец его взял, — сообщил Нан Балат. — Шаллан, он был в чем-то замешан. Карты, рассказы Луеша и теперь это. Мы продолжаем притворяться, что отец жив, и время от времени приходят письма от других светлоглазых, и в этих письмах говорится о каких-то загадочных „планах“. Я думаю, он затеял интригу, чтобы стать великим князем. И его поддерживали какие-то очень могущественные силы.

Шаллан, наши нежданные гости — люди явно опасные. С такими лучше не встречаться. И они хотят вернуть свой духозаклинатель. Кто бы это ни был, я подозреваю, они дали его отцу, чтобы он смог сотворить богатство и заявить о своем праве на престол. Эти люди знают, что он умер.

Я уверен, что если мы не вернем им работающий духозаклинатель, то окажемся в крайне тяжелой ситуации. Ты должна привезти фабриаль Ясны. Мы быстро используем его, чтобы создать новые жилы с ценным камнем, а потом отдадим им. Шаллан, ты обязана преуспеть. Я был в сомнениях по поводу этого плана, когда ты его предложила, но прочие возможности стремительно тают».

Шаллан почувствовала озноб. Она несколько раз перечитала написанное, а потом ответила:

«Если Луеш мертв, то мы не знаем, как использовать духозаклинатель. Это проблема».

«Я понимаю, — пришло от Нана Балата. — Подумай, как ее можно решить. Это опасно. Я все понимаю. Мне жаль».

Она тяжело вздохнула и написала:

«Чему быть, того не миновать».

«Еще кое-что. Я хотел тебе это показать. Тебе знаком этот символ?»

Последовал грубый набросок. Эйлита не очень-то умела рисовать. К счастью, картинка вышла простая — три переплетенных ромба.

«Впервые вижу, — написала Шаллан. — Что это?»

«У Луеша была подвеска с этим символом. Мы нашли ее на его теле. А один из тех, кто приходил за духозаклинателем, имел такой же узор в виде татуировки на руке, прямо под большим пальцем».

«Любопытно. Значит, Луеш…»

«Да. Хоть он и утверждал обратное, думаю, именно из его рук отец и получил духозаклинатель. Луеш был в этом замешан, — вероятно, через него отец и те люди связывались друг с другом. Я попытался предложить себя вместо отца, но они только расхохотались. Ни на час не задержались и не назначили день, к которому следует вернуть духозаклинатель. Сомневаюсь, что сломанный их удовлетворит».

Шаллан поджала губы.

«Балат, а ты подумал о том, что мы можем спровоцировать войну? Если станет известно, что мы украли алетийский духозаклинатель…»

«Нет, войны не будет. Король Ханаванар просто выдаст нас алети. И тогда всех казнят за кражу».

«Это очень утешает. Большущее тебе спасибо».

«Не за что. Придется рассчитывать на то, что Ясна не поймет, кто забрал духозаклинатель. Она ведь вполне может предположить, что ее собственный просто сломался по какой-то причине».

Шаллан вздохнула.

«Может».

«Береги себя».

«И ты тоже».

И разговор завершился. Она отложила дальперо, потом перечитала все с самого начала, запоминая. Смяла листы и прошла в гостиную, предоставленную Ясне. Хозяйки там не было — принцесса редко прерывала свои занятия, — так что Шаллан сожгла переписку в камине.

Она немного постояла, наблюдая за огнем. Ее обуревала тревога. Нан Балат сильный, но жизнь их всех наградила шрамами. Из письмоводительниц доверять можно только Эйлите, а та… увы, при весьма симпатичном личике невеста Нан Балата не отличалась умом.

Вздохнув, Шаллан покинула гостиную, намереваясь вернуться к занятиям. Хороший способ отвлечься, и вообще — Ясну раздражало, когда ее ученица бездельничала.

Каладин вышел из похожей на пещеру казармы навстречу чистому свету раннего утра. Частички кварца в земле перед ним блестели, отражая этот свет, и сама земля искрилась и горела, словно вот-вот должна взорваться.

За ним последовала группа из двадцати девяти человек. Рабы. Дезертиры. Чужаки. Даже несколько бедолаг, чьим единственным грехом была нищета. Они присоединились к мостовой команде от отчаяния. Лучше такое жалованье, чем ничего, а им пообещали, что после сотой вылазки с мостом повысят. Переведут на сторожевую вышку — а это, с точки зрения бедняка, выглядело обещанием роскошной жизни. Получать деньги за то, что целый день стоишь и глядишь по сторонам? Это что за безумие такое? Считай, разбогател…

Они не понимали. Никто не сможет пережить сто вылазок с мостом. Каладин побывал в двух десятках и уже считался одним из самых опытных среди выживших мостовиков.

Четвертый мост отправился за ним. Последний бастион — тощий мостовик по имени Бисиг — сдался накануне. Каладину нравилось думать, что его наконец-то переубедили смех, еда и человечность. Но, скорее всего, все дело в нескольких многозначительных взглядах или едва слышных угрозах от Камня и Тефта.

Каладин предпочел этого не замечать. В конце концов ему понадобится верность этих людей, но пока что хватит и покорности.

Он обучил их тем же утренним упражнениям, которые узнал в первый день в армии. Растяжка, потом прыжки. Плотники, в коричневых рабочих робах и желтовато-коричневых или зеленых шапках, проходили мимо них по пути на лесной склад и удивленно качали головой. Солдаты глядели с невысокого холма, за которым начинался собственно лагерь, и смеялись. Газ наблюдал от ближайшей казармы, сложив руки и недовольно прищурив единственный глаз.

Каладин вытер лоб. Их с Газом взгляды встретились, потом он снова повернулся к своим людям. До завтрака еще есть время попрактиковаться в таскании моста.

Шесть лет назад

— Не повторяй моей ошибки, сын.

Кэл поднял глаза от фолианта. Отец сидел в другом углу операционной комнаты, одной рукой держась за голову, а другой сжимая кубок с вином. Фиолетовым вином — из тех, что сильнее всего пьянили.

Лирин поставил кубок на стол, и темно-пурпурная жидкость — цвета крови кремлеца — заволновалась и задрожала. В ней отражался буресвет от пары сфер, что лежали на конторке.

— Отец?

— Когда попадешь в Харбрант, обратно не возвращайся. — Голос Лирина звучал невнятно. — Не позволяй затащить себя в этот дурацкий захолустный городишко. Не вынуждай свою красивую жену жить вдали от всех, кого она знает и любит.

Это был один из тех редких случаев, когда отец Кэла позволил себе напиться. Наверное, все случилось потому, что матушка очень устала после работы и легла спать пораньше.

— Ты всегда говорил, что мне следует вернуться, — мягко возразил Кэл.

— Я идиот. — Лирин сидел спиной к Кэлу, уставившись на стену, озаренную белым светом сфер. — Я здесь не нужен. И никогда не был нужен.

Кэл посмотрел на фолиант. Он содержал изображения вскрытых тел с вытянутыми и распяленными мышцами. Рисунки были очень подробными. Каждая мышца сопровождалась соответствующей глифпарой, и он их все запоминал. Теперь он осваивал теорию хирургии, изучая тела давно умерших людей.

Однажды Лараль сказала ему, что людям не положено заглядывать под кожу. Эти фолианты с картинками были частью того, что порождало в соседях такое недоверие к Лирину. Заглядывать под кожу все равно что заглядывать под одежду, только хуже.

Лирин налил себе еще вина. Как сильно изменился мир за столь короткое время… Кэл плотнее стянул полы куртки, борясь с холодом. Пришел зимний сезон, но у них не было угля для жаровни, потому что пациенты больше ничего не приносили. Лирин не перестал их лечить и оперировать. Горожане просто не дарили ему подарков, следуя совету Рошона.

— Как же он мог так поступить… — прошептал Кэл.

— Мог и поступил, — сказал Лирин.

Он облачился в белую рубаху, черный жилет и желтовато-коричневые штаны. Жилет расстегнут, полы болтаются, точно кожа, содранная с человеческих тел на рисунках в фолианте Кэла.

— Мы можем потратить немного сфер, — нерешительно предложил Кэл.

— Они для твоей учебы, — резко возразил Лирин. — Я отослал бы тебя прямо сейчас, если бы мог.

Родители написали лекарям в Харбрант, прося допустить сына к вступительным испытаниям пораньше. Ответ пришел отрицательный.

— Он хочет, чтобы мы их потратили, — бормотал Лирин, с трудом ворочая языком. — Поэтому сказал то, что сказал. Пытается загнать нас в нужду, чтобы не осталось другого выхода.

Рошон на самом деле ничего не приказывал горожанам. Просто намекнул: если отец Кэла настолько глуп, что не берет платы за свои услуги, ему можно и не платить. Люди перестали приносить подарки на следующий же день.

Жители Пода взирали на Рошона со смесью обожания и страха. С точки зрения Кэла, тот не заслуживал ни того ни другого. Этого светлоглазого явно сослали в провинцию за злобу и порочность. Он определенно не имел права находиться среди настоящих светлоглазых, которые сражались на Расколотых равнинах во имя возмездия за убитого короля.

— Почему люди так стараются ему угодить? — Кэл обратился к отцовской спине. — Со светлордом Уистиоу никто так себя не вел.

— Они так делают, потому что Рошон неумолим.

Кэл нахмурился. Он что, совсем опьянел?

Лирин повернулся, в его глазах блеснул чистый буресвет. Взгляд у отца Кэла был на удивление ясный. Все-таки на самом деле он почти трезв.

— Светлорд Уистиоу позволял людям поступать, как им вздумается. И они не обращали на него внимания. Рошон дал понять, что он их презирает. И потому они из кожи вон лезут, чтобы ублажить его.

— Бессмыслица какая-то.

— Так все устроено. — Лирин начал играть с одной из сфер на столе, катая ее пальцем туда-сюда. — Тебе придется это усвоить. Когда людям кажется, что с миром все в порядке, они довольны. Но если мы видим дыру — какой-нибудь изъян, — то сразу же бросаемся все исправлять.

— Тебя послушать, так они поступают благородно.

— В каком-то смысле да. — Лирин вздохнул. — Не надо так сурово с нашими соседями. Они недалекие, верно, однако это все от невежества. Я не испытываю к ним ненависти. Мне отвратителен тот, кто ими манипулирует. Человек вроде Рошона может взять все честное и хорошее в людях и превратить в грязь под своими ногами.

Отец сделал еще глоток и опустошил чашу.

— Надо потратить сферы, — упрямо повторил Кэл. — Или отправить их куда-нибудь, отдать ростовщику — что-то в этом духе. Если их не будет, он оставит нас в покое.

— Нет, — негромко сказал Лирин. — Рошон не из тех, кто щадит поверженного противника. Он из тех, кто продолжает пинать. Я не знаю, какая политическая ошибка зашвырнула его сюда, но он явно не может отомстить своим врагам. Так что мы все, что у него есть. — Лирин помедлил. — Бедный дурень.

«Бедный дурень? — подумал Кэл. — Этот человек пытается нас уничтожить, и отцу больше нечего сказать?»

Как быть с песнями, которые пели у очага? С историями об умных пастухах, которые умудрялись обхитрить и свергнуть глупых светлоглазых? Десятки версий, и Кэл их все слышал. Разве Лирин не должен как-то нанести ответный удар? Что-то сделать, а не просто сидеть и ждать?

Но он ничего не сказал, поскольку знал, что услышит в ответ: «Я со всем разберусь. А ты иди учись».

Вздохнув, мальчик снова сел на стул и опять открыл фолиант. В хирургической комнате, освещенной лишь четырьмя сферами на столе и той, которую Кэл использовал для чтения, царил тусклый полумрак. Бо́льшую часть сфер Лирин спрятал, запер в чулане. Кэл поднял свою сферу, освещая страницу. На обороте имелись детальные описания операций, которые мать могла читать ему. Она — единственная женщина в городе, умевшая читать, хотя Лирин говорил, что среди обеспеченных темноглазых горожанок это не редкость.

Продолжая изучать рисунки, Кэл машинально вытащил что-то из кармана. Камень — тот самый, что дожидался его на стуле, когда он пришел в хирургическую, чтобы позаниматься. Это был любимый камень Тьена, который в последнее время всюду носил его с собой. Теперь Тьен оставил его Каладину; он часто так делал, надеясь, что старший брат тоже сумеет разглядеть в камнях красоту, хотя все они на самом деле выглядели заурядными. Придется спросить Тьена, что же в этом камне такого особенного. Всегда было что-то особенное.

Младший брат теперь проводил дни в плотницкой мастерской, обучаясь у Рала, городского ремесленника. Лирин с неохотой послал младшего сына к плотнику; он надеялся еще на одного помощника при операциях, но Тьен не выносил вида крови. Он всякий раз застывал, да так и не смог привыкнуть. Это тревожило Кэла. Он надеялся, что Тьен станет помогать отцу, когда сам он уйдет. А Кэл собирался уйти, так или иначе. Мальчик еще не сделал выбор между армией и Харбрантом, хотя в последние месяцы все больше склонялся к тому, чтобы податься в копейщики.

Избрав этот путь, он должен будет действовать тайно, как только окажется достаточно взрослым, чтобы вербовщики смогли забрать его без разрешения родителей. Пятнадцать лет, скорее всего, подойдет. Еще пять месяцев. Пока что он решил, что знание мышц и жизненно важных частей тела пригодится как лекарю, так и копейщику.

Кто-то заколотил в дверь. Кэл подпрыгнул. Не удары, а настоящий грохот. Вот, опять. В дверь колотили чем-то тяжелым, как будто хотели ее выбить.

— Кого там буря принесла? — Лирин встал со своего табурета и пересек маленькую комнату; его расстегнутый жилет скользнул вдоль операционного стола, и пуговица царапнула по дереву.

Опять раздался глухой удар. Кэл выбрался из кресла, закрыл фолиант. В свои четырнадцать с половиной он почти сравнялся с отцом в росте. В дверь поскреблись, словно ногтями или когтями. Кэл протянул руку к отцу, ощущая внезапный ужас. Поздняя ночь, в комнате темно, и весь город спит.

Снаружи таилось… что-то. Похоже, чудовище. Не человек. По слухам, белоспинники устроили логово где-то поблизости и причиняли немало проблем, нападая на путников, что шли по дороге. Кэл тотчас же вообразил одну из этих рептилий — размером с лошадь, но с панцирем на спине. Неужели эта тварь обнюхивает дверь? Пробует на прочность, пытается войти?

— Отец! — взвизгнул Кэл.

Лирин распахнул дверь. Тусклый свет озарил не монстра, но человека в черной одежде. У него в руках был длинный металлический прут, а на лице — черная шерстяная маска с прорезями для глаз. Сердце Кэла заколотилось от паники, а неудавшийся взломщик отпрыгнул.

— Не думал, что внутри кто-то есть, да? — поинтересовался отец. — В городе уже много лет не было краж. Мне за тебя стыдно.

— Отдавай сферы! — раздалось из темноты. Кто-то шевельнулся среди теней.

«Буреотец! — Кэл прижал фолиант к груди дрожащими руками. — Сколько же их там?» Разбойники с большой дороги пришли грабить город! Такое случалось. Как говорил отец Кэла, в последнее время это происходило все чаще и чаще.

Как же Лирин мог быть таким спокойным?

— Эти сферы не твои! — крикнул еще кто-то.

— В самом деле? — спросил отец Кэла. — И что же, они ваши? Думаете, он позволит вам их оставить?

Отец Кэла говорил так, словно видел перед собой не бандитов, которые пришли из-за города. Кэл подкрался поближе и встал у отца за спиной, испуганный, но в то же самое время стыдящийся своего страха. Люди во тьме казались тенями, ночными кошмарами, которые двигались туда-сюда, и лица их были черны.

— Мы их ему отдадим, — сказал один из них.

— Лирин, не надо доводить до насилия, — прибавил другой. — Ты же все равно их не потратишь.

Отец Кэла пренебрежительно фыркнул и нырнул в комнату. Кэл вскрикнул и отпрянул, а тот распахнул чулан, где хранил сферы. Он схватил большой стеклянный кубок, в котором держал их; кубок был накрыт лоскутом черной ткани.

— Они вам нужны? — прокричал Лирин, направляясь к двери мимо Кэла.

— Отец? — в панике позвал Кэл.

— Вы хотите забрать свет себе? — Голос Лирина сделался громче. — Ну так вот он!

Он сдернул черную ткань с кубка, и тот взорвался яростным, почти ослепительным сиянием. Кэл вскинул руку. Его отец превратился в тень, которая как будто держала в руках само солнце.

Большой кубок лучился спокойным светом. Почти холодным. Кэл сморгнул слезы, его глаза привыкли к сиянию. Теперь он хорошо видел тех, кто был снаружи. Там, где раньше возвышались опасные тени, корчились люди, закрывая глаза от света. Они не казались такими уж страшными; вообще-то, тряпки на их лицах выглядели нелепо.

Кэл забыл о страхе, и его охватила странная уверенность. На миг показалось, что его отец держит в руках не просто свет, а само знание. «Это Лютен», — подумал Кэл, заметив, что один из «грабителей» хромает. Узнать его было нетрудно, невзирая на маску. Отец Кэла оперировал эту ногу, и благодаря ему Лютен все еще мог ходить. Других он тоже узнал. Широкоплечего Хорла, Балсаса в красивой новой куртке…

Поначалу Лирин ничего им не сказал. Он стоял, и кубок в его руках сиял, озаряя весь вымощенный камнем двор. Люди как будто уменьшились в росте, понимая, что Лирин их всех знает.

— Ну так что? — спросил Лирин. — Вы угрожали мне насилием. Вперед. Ударьте меня. Ограбьте меня. Сделайте это, зная, что я прожил среди вас почти всю свою жизнь. Сделайте это, зная, что я лечил ваших детей. Давайте. Пустите кровь одному из своих!

Не сказав ни единого слова, горожане растворились в ночи.

Носить мост боком у них теперь получалось лучше. Но ненамного. Каладин следил, как его бригада проходит мимо, двигаясь неуклюже, маневрируя с мостом, повернутым набок. К счастью, снизу у него было достаточно рукояток, и они научились держать их правильно. Нести приходилось не под таким крутым углом, как ему хотелось бы. А значит, ноги беззащитны, но, возможно, он сумеет их научить как-то менять позицию в момент выстрела из луков.

Пока что они носили его медленно, и мостовики так теснились друг за дружкой, что, если бы паршенди удалось подбить хоть одного, остальные бы его затоптали. При потере нескольких человек мост бы неизбежно перевернулся.

«Надо действовать очень осторожно», — подумал Каладин.

Сил порхала рядом с мостовым расчетом, словно прозрачные листья. Позади нее что-то привлекло внимание Каладина: солдат в мундире вел группу оборванцев, жмущихся друг к другу. «Наконец-то». Парень ждал, когда появятся очередные рекруты. Он махнул Камню. Рогоед кивнул, принимая на себя тренировку. В любом случае пора сделать перерыв.

Каладин взбежал по невысокому склону к складу как раз в тот момент, когда вновь прибывших встретил Газ.

— Что за жалкое зрелище, — сказал мостовой сержант. — Я в прошлый раз думал, что нам прислали отребье, но это…

Ламарил пожал плечами:

— Теперь они твои, Газ. Разбирайся сам.

Светлоглазый с солдатами удалился, бросив незадачливых новобранцев. Те, что были одеты поприличнее, скорее всего, недавно пойманные преступники. У остальных оказались рабские клейма на лбу. Увидев их, Каладин вновь ощутил те чувства, с которыми так долго боролся. Перед ним был все тот же крутой обрыв; один неверный шаг — и он кубарем покатится обратно в отчаяние.

— А ну, кремлецы, стройся! — зарычал Газ на новобранцев и, вытащив дубину, начал ею помахивать. Он бросил на Каладина внимательный взгляд, но промолчал.

Будущие мостовики спешно построились.

Газ прошелся вдоль шеренги, указал на самых высоких:

— Вы пятеро — в Шестой мост. Запомните это. Если кто забудет, я позабочусь, чтобы его как следует высекли. — Он отобрал еще нескольких. — Вы шестеро — в Четырнадцатый мост. Четверо с краю — в Третий мост. Ты, ты и ты — Первый мост. Второму люди не нужны… Вы четверо — в Седьмой мост.

Больше никого не осталось.

— Газ, — сказал Каладин, скрестив руки на груди.

Сил приземлилась на его плечо, из вихря листочков превратившись в девушку.

Сержант повернулся к нему.

— В Четвертом мосту осталось всего тридцать человек, способных идти в бой.

— В Шестом и Четырнадцатом еще меньше.

— У них по двадцать девять человек, и ты только что отправил им большое пополнение. А в Первом тридцать семь мостовиков — им ты прибавил еще троих новичков!

— В последней вылазке вы почти никого не потеряли, и…

Газ попытался уйти, и Каладин схватил его за руку. Газ дернулся и поднял дубину.

«Попробуй», — подумал парень, когда их с сержантом взгляды встретились. Он почти хотел, чтобы тот не сдержался.

Сержант стиснул зубы:

— Ладно. Один человек.

— Я сам выберу.

— Как пожелаешь. Все равно они все никчемные.

Каладин повернулся к новым мостовикам. Они сбились в группы согласно мостам, в которые их послал Газ. Юноша тотчас же обратил все внимание на тех, кто был повыше ростом. По меркам рабов они были упитанные. Двое выглядели так, словно…

— Эй, ганчо! — крикнул кто-то из другой группы. — Эй! Сдается, ты меня ищешь.

Каладин повернулся. Ему махал тощий однорукий коротышка. Кто додумался послать такого в мостовики?

«Стрелу он остановит. С точки зрения высших чинов, многие мостовики только на это и годятся».

У новобранца были коричневые волосы и очень смуглая кожа, слишком темная для алети. Ногти на пальцах единственной руки — сланцевого цвета, как будто хрустальные. Выходит, он гердазиец. Большинство новобранцев выглядели одинаково — подавленные и побежденные, но этот почему-то улыбался, хоть и щеголял рабским клеймом на лбу.

«Старое, — подумал Каладин. — Или у него раньше был добрый хозяин, или он каким-то образом сумел выжить». Новичок явно не понимал, что его ждало в мостовом расчете. Ни один человек не смог бы улыбаться, зная о таком.

— Я тебе пригожусь, — сказал он. — Гон, мы, гердазийцы, великие воители. — Первое слово, по всей видимости, как-то характеризовало Каладина. — Вот в последний раз, допустим, я был один против троих, да-да, троих, они все были пьяные и все такое, но я их все-таки одолел.

Он отчаянно тараторил, глотая паузы между словами из-за сильного акцента.

Мостовик из него получится ужасный. Возможно, он и сумеет бежать с мостом на плечах, но не маневрировать. Он даже выглядел слегка обрюзгшим в талии. Тот расчет, куда послали этого беднягу, засунет его в первый ряд, дождется, пока в него не попадет стрела, и забудет о нем.

«Каждый выживает как умеет, — прошептал в его голове голос из прошлого. — Преврати обузу в преимущество…»

Тьен.

— Очень хорошо, — сказал Каладин и ткнул пальцем в новичка. — Вон того беру, гердазийца.

— Что?! — изумился Газ. Коротышка неспешной походкой подошел к парню:

— Спасибо, ганчо! Ты не пожалеешь, что выбрал меня.

Каладин повернулся, чтобы уйти. Мостовой сержант почесал в затылке.

— Ты меня так пихнул, чтобы выбрать этого однорукого карлика?

Каладин ни слова не сказал Газу. Взамен он повернулся к однорукому гердазийцу:

— Почему ты захотел пойти со мной? Ты же не знаешь, чем мостовые расчеты отличаются друг от друга.

— Тебе пришлось выбирать одного, — сказал новичок. — Значит, твой рекрут обязан быть особенным. Есть в тебе что-то хорошее. Взгляд у тебя такой, ганчо. — Он помедлил. — А что такое мостовой расчет?

Он вел себя так беспечно, что Каладин невольно улыбнулся:

— Сам увидишь. Как тебя зовут?

— Лопен. Кузены прозвали меня Неповторимый Лопен, потому что больше никого так не зовут. Я спрашивал людей, сотню расспросил… или две… в общем, очень многих. И никто не слышал о таком имени.

Каладин моргнул, ошеломленный потоком слов. И когда только этот Лопен успевал дышать?

Четвертый расчет отдыхал. Мост лежал на боку, отбрасывая огромную тень. Пятерка раненых присоединилась к ним. Все о чем-то болтали. Даже Лейтен поднялся, что внушало надежду. Он едва мог ходить из-за сломанной ноги. Каладин сделал что смог, но несчастный навсегда останется хромым.

Не разговаривал только Даббид, который до сих пор не оправился от шока. Он следовал за остальными, но молчал. Каладин начинал опасаться, что тот уже никогда не придет в себя.

Хоббер — круглолицый мостовик без переднего зуба, получивший стрелу в ногу, — ходил без костыля. Вскоре он сможет опять бежать с мостом, и это хорошо. Для них важна каждая пара рук.

— Иди вон в ту казарму, — распорядился Каладин. — Возьми себе одеяло, сандалии и жилет из кучи, что у дальней стены.

— Понял, — сказал Лопен и неспешно ушел. Он помахал мостовикам, что попались на пути.

К Каладину подошел Камень, скрестил руки на груди:

— Новичок быть?

— Да, — сказал Каладин.

— Газ посылать нам только таких. — Рогоед вздохнул. — Этого стоило ждать. Он теперь нам всегда давать только самых бесполезных мостовиков.

Каладин хотел каким-то образом выразить согласие, но сдержался. Сил, скорее всего, посчитала бы это ложью и разозлилась.

— Этот новый способ носить мост, — продолжил Камень, — не очень полезным быть, по-моему. Я…

Он осекся, потому что в лагере взвыли сигнальные горны, разбудив среди каменных строений эхо, похожее на далекое блеяние большепанцирников. Каладин напрягся. Дежурили его люди. Он ждал, пока рога не зазвучали в третий раз.

— Построиться! — заорал парень. — Двигайтесь!

В отличие от девятнадцати других отрядов на дежурстве, мостовики его бригады не высыпали наружу в смятении, а собрались организованно. Выскочил Лопен в жилете и замешкался, не зная, к какому из четырех звеньев присоединиться. Если Каладин поставит гердазийца вперед, его порвут в клочья, но в любом другом месте он их просто замедлит.

— Лопен!

Однорукий отдал честь.

«Он что, думает — в армию попал?»

— Видишь бочку с дождевой водой? Ступай, возьми у помощников плотника несколько мехов для воды. Они разрешили мне их позаимствовать. Наполни сколько сможешь и догоняй нас.

— Так точно, ганчо!

— Мост поднять! — крикнул Каладин, занимая место впереди. — На плечо!

Четвертый мост двинулся. Некоторые расчеты все еще толпились возле своих бараков, а команда Каладина уже бежала через склад. Они раньше других спустились по склону и достигли первого постоянного моста еще до того, как войско построилось. Там Каладин велел опустить мост и ждать.

Через некоторое время по холму сбежал Лопен. А с ним, к общему удивлению, — Даббид и Хоббер. Они не могли двигаться быстро, потому что Хоббер хромал, но соорудили что-то вроде носилок из брезента и двух палок. На «носилках» лежала груда по меньшей мере из двадцати мехов с водой. Они подтащили свою ношу к мостовому расчету.

— Это что? — спросил Каладин.

— Ты велел мне взять сколько смогу, гон, — объяснил Лопен. — Вот мы и взяли эту штуку у плотников. Они сказали, что таскают с ее помощью доски и сейчас она им не нужна, так что мы ее схватили, и вот мы здесь. Верно, мули?

Последнее относилось к Даббиду, который кивнул.

— Мули? — переспросил Каладин.

— Значит «немой». — Лопен пожал плечами. — Он вроде не из болтливых.

— Ясно. Ну что ж, хорошая работа. Четвертый мост, по местам. Приближается войско.

Следующие несколько часов прошли так же, как обычно во время вылазок. Изнурительный переход с тяжелым мостом через множество плато. Вода оказалась весьма кстати. Войско время от времени поило мостовиков в ходе вылазок, но воды всегда не хватало. Оттого что они могли напиться после каждого плато, у них словно появилось еще с полдюжины помощников.

Но главное — все почувствовали пользу тренировок. Мостовики из отряда Каладина больше не падали от усталости каждый раз, когда опускали мост. Труд по-прежнему был нелегким, но их тела привыкли. Каладин не один раз ловил на себе удивленные или завистливые взгляды мостовиков из других отрядов, когда его люди смеялись и шутили, а не падали от изнеможения. Бегать с мостом где-то раз в неделю — как это делали все — недостаточно. Дополнительная еда каждый вечер и тренировки помогли его мостовикам укрепить мышцы и приготовили к тяжелой работе.

Переход вышел долгим, едва ли не самым длинным из всех, какие Каладину доводилось совершать. Они много часов продвигались на восток. Дурной знак. Когда целью было одно из ближайших плато, они часто добирались туда до паршенди. Но, забираясь так далеко, могли рассчитывать лишь на то, что не дадут паршенди сбежать со светсердцем; не было ни единого шанса опередить противника.

Значит, предстоит трудный штурм. «Мы еще не готовы нести боком», — беспокойно думал Каладин, когда перед ними наконец-то замаячило громадное высокое плато необычной формы. Парень о нем слышал — это была так называемая Башня. Ни одному войску алети до сих пор не удавалось выиграть здесь светсердце.

Они опустили мост перед предпоследним ущельем, навели его, и, пока переходили разведчики, Каладин чувствовал, как приближается беда. Башня имела форму неровного клина, ее юго-восточная оконечность представляла собой крутой склон. Садеас привел очень много солдат; плато было огромным и позволяло разместить значительные военные силы. Каладин ждал, взволнованный. Может, им повезло, и паршенди уже ушли вместе со светсердцем? Не исключено, ведь они так далеко.

Разведчики вернулись быстро.

— Вражеские ряды у противоположного края! Они еще не вскрыли куколку!

Каладин издал тихий стон. Армия начала переход по его мосту, и отряд мостовиков глядел на своего командира — лица у них были серьезные и мрачные. Они понимали, что случится дальше. Многие из них — возможно, большинство — не выживут.

Он знал, что будет очень плохо. До этого штурма у них был запас. Теряя четверых или пятерых, они все равно продолжали двигаться вперед. Теперь их только тридцать. Каждый павший мостовик будет серьезно их ослаблять, и потеря еще четверых или пятерых приведет к тому, что мост начнет вихлять или даже упадет. Если это случится, паршенди примутся стрелять прицельно. Он такое уже видел. Стоило мосту зашататься, паршенди тотчас же добивали тех, кто его нес.

Кроме того, расчеты, в которых было меньше мостовиков, всегда привлекали внимание лучников. Четвертый мост оказался в серьезной опасности. Этот забег мог закончиться пятнадцатью или двадцатью погибшими. Надо что-то делать.

Значит, время пришло.

— Подойдите ближе, — скомандовал Каладин.

Мостовики, хмурясь, собрались вокруг него.

— Мы понесем мост боком, — негромко объяснил он. — Я пойду первым и стану вас направлять; будьте готовы сворачивать туда же, куда и я.

— Каладин, — заговорил Тефт, — так мы будем двигаться медленно. Это была интересная идея, но…

— Тефт, ты мне веришь?

— Да, наверное.

Седой мостовик бросил взгляд на остальных. Каладин и сам видел, что многие не верят — по крайней мере, не полностью.

— Это сработает, — настойчиво сказал он. — Мы используем мост вместо щита, закроемся им от стрел. Нам надо будет поспешить, чтобы вырваться вперед, обогнав остальные расчеты. Держа мост боком, будет трудно их опередить, но это единственное, что я смог придумать. Если не сработает, первым буду я, так что меня первым и убьют. Если я погибну, берите мост на плечи. Мы это отработали. И тогда вы от меня избавитесь.

Мостовики молчали.

— А если мы не хотим от тебя избавляться? — спросил длиннолицый Натам.

Каладин улыбнулся:

— Тогда бегите шустрей и следуйте моим указаниям. Я буду совершать неожиданные повороты во время забега; будьте готовы к внезапным переменам направления.

Он вернулся к мосту. Обычные солдаты уже были на той стороне, и через пропасть ехали светлоглазые, включая Садеаса в изукрашенном осколочном доспехе. Каладин и его люди последовали за ними, потом вытянули за собой сам мост. Они на плечах отнесли его вперед и навели, дожидаясь, пока остальные мосты займут свои места. Лопен и двое других водоносов остались с Газом, — похоже, никто не собирался их наказывать за то, что они не бежали со всеми. Хоть что-то хорошее.

Каладин почувствовал, как на лбу выступают капли пота. Он едва мог разглядеть шеренги паршенди впереди, на другой стороне пропасти. Черно-алые воины; короткие луки взяты на изготовку, стрелы нацелены. Позади них вздымался огромный склон Башни.

Сердце Каладина заколотилось. Вокруг солдат выпрыгивали спрены ожидания, но не вокруг его людей. К их чести, не было и спренов страха — и дело не в том, что они его не чувствовали, просто их не одолела паника, как прочие мостовые расчеты, так что спрены страха направились туда.

«Беспокойся, — прошептал ему из прошлого Таккс. — Главное в сражении — не отсутствие сильных чувств, а контроль над ними. Беспокойся о победе. Беспокойся о тех, кого защищаешь. Ты должен о чем-то беспокоиться».

«Я беспокоюсь, — подумал Каладин. — Забери меня буря, как того дурня, но я беспокоюсь».

— Мосты поднять! — прокатился над передними рядами голос Газа, повторявшего команды Ламарила.

Расчет Каладина пришел в движение, поднимая мост на бок и впрягаясь в него. Мостовики, что были пониже ростом, выстроились в ряд, правым боком к мосту, а их высокие товарищи образовали плотный строй за ними, вытягивая руки прямо перед собой, чтобы держать мост, или над головой, удерживая его в равновесии. Ламарил бросил на мостовиков сердитый взгляд, и у Каладина перехватило дыхание.

Газ шагнул вперед и что-то прошептал Ламарилу. Аристократ медленно кивнул и ничего не ответил. Раздался сигнал к атаке.

Четвертый мост бросился вперед.

Позади них поднялась волна стрел и взмыла над головами мостовых расчетов, по дуге опускаясь к паршенди. Каладин бежал, стиснув зубы. Ему с трудом удавалось не спотыкаться о камнепочки или заросли сланцекорника. К счастью, хоть его отряд и был медленнее обычного, благодаря выучке и выносливости они все равно обогнали остальные расчеты. Четвертый мост вырвался вперед.

Это было важно, потому что Каладин направил свою команду чуть-чуть вправо, как будто она сбилась с курса, неся тяжелый мост боком. Паршенди присели и запели в унисон. Алетийские стрелы падали среди них, отвлекая некоторых, но остальные подняли луки.

«Готовься…» Каладин собрался и вдруг ощутил внезапный прилив сил. Мышцы его ног больше не болели от напряжения, дыхание сделалось ровным. Возможно, все дело в тревожности из-за боя или же им овладевало оцепенение, но неожиданная сила вызвала у него ощущение легкой эйфории. Бывший воин чувствовал себя так, словно внутри него что-то гудело, перемешиваясь с кровью.

В этот миг ему казалось, что он в одиночку тянет за собой мост, как парус тянет корабль. Парень взял сильнее вправо и развернул отряд так, что весь Четвертый мост и сам Каладин оказались на виду у лучников-паршенди.

Паршенди продолжали петь, каким-то образом зная — без приказов, — когда следует стрелять. Оттянув тетивы до мраморных щек, они взяли мостовиков на прицел. Как и следовало ожидать, многие нацелились на отряд Каладина.

«Уже совсем скоро!»

Всего лишь несколько ударов сердца…

«Сейчас!»

Каладин резко повернул налево как раз в тот момент, когда паршенди выстрелили. Отряд последовал за ним, и теперь к лучникам оказался обращен сам мост. Волна стрел обрушилась на преграду, наконечники глубоко вошли в дерево. Несколько стрел оцарапали камни у их ног. Мост загудел от ударов.

Парень услышал со стороны других мостовых расчетов отчаянные крики боли. Люди падали — многие, скорее всего, бежали впервые. В Четвертом мосту никто не закричал. И не упал.

Каладин снова развернул мост, направив его под углом в другую сторону, опять выставив мостовиков. Изумленные паршенди наложили стрелы на тетивы. Обычно они стреляли залпами. Это было на руку Каладину, потому что, как только паршенди натянули луки, он вновь повернул, превращая громоздкий мост в щит.

И опять стрелы вонзились в дерево. Опять закричали другие мостовые расчеты. Опять вихляющий бег Каладина защитил его отряд.

«Еще раз». Этот залп обещал быть самым сложным. Паршенди уже знали, что он делает. Они будут стрелять, как только Каладин повернет.

И он повернул.

Никто не выстрелил.

Изумленный, он сообразил, что лучники-паршенди перенесли все свое внимание на другие мостовые расчеты, выискивая мишени полегче. Пространство перед Четвертым мостом оказалось совершенно пустым.

Ущелье было уже близко, и, несмотря на все вихляния, Каладин привел расчет именно туда, где им полагалось навести мост. Все мосты должны были расположиться поблизости друг от друга, иначе атака кавалерии потеряет смысл. Каладин быстро приказал опускать мост. Некоторые из лучников-паршенди снова вспомнили о них, но большинство продолжали обстреливать другие мостовые расчеты.

Грохот позади возвестил о падении моста. Каладин и его люди толкали, лучники-алети позади них поливали паршенди стрелами, чтобы отвлечь и не позволить помешать наведению моста. Не переставая толкать, Каладин осмелился бросить взгляд назад.

Следующий на очереди мост был уже близко. Это Седьмой, но он двигался с трудом, потому что стрелы так и сыпались на мостовиков, и те падали один за другим. Не успел Каладин и глазом моргнуть, как мост рухнул. Следом дрогнул Двадцать седьмой мост. Еще два уже упали. Шестой едва сумел добраться до ущелья, потеряв больше половины людей. Где же остальные? Он не смог их разглядеть и вынужден был сосредоточиться на деле.

Отряд Каладина с грохотом завершил наведение моста, и он дал приказ отступать. Они метнулись прочь, пропуская кавалерию. Но та не появилась. Со лба Каладина градом тек пот. Он повернулся.

Еще пять отрядов навели свои мосты, но остальные еще не достигли расщелины. Они вдруг попытались развернуть свои мосты, чтобы защититься от стрел, подражая Каладину и его людям. Многие спотыкались, кто-то пытался опустить мост пониже, а кто-то продолжал бежать вперед.

Это вызвало хаос. Никто из них ни разу не пробовал нести мост боком. Один отстающий отряд, попытавшись удержать мост в новом положении, уронил его. Еще два мостовых расчета были полностью перебиты паршенди, которые продолжали стрелять.

В атаку наконец ринулась тяжелая кавалерия, пересекая шесть наведенных мостов. По ширине моста на нем помещались два всадника бок о бок, и обычно это означало, что в бой шел отряд примерно из сотни верховых, тремя рядами по тридцать — сорок всадников. Это зависело от того, сколько мостов удавалось расположить в ряд, и позволяло дать мощный отпор сотням лучников-паршенди.

Но мосты навели слишком хаотично. Часть кавалерии перешла на другую сторону, но строй нарушился, и всадники не могли идти в атаку на паршенди, опасаясь попасть в окружение.

Пехотинцы принялись толкать шестой расчет. «Мы должны помочь, — понял Каладин. — Нужно навести остальные мосты».

Но было уже поздно. Хотя Каладин и находился вблизи поля битвы, его люди, как обычно, спрятались за ближайшей скалой. Из-за нее вполне можно было наблюдать за сражением. Паршенди всегда забывали про мостовиков после первой атаки, однако алети были достаточно благоразумны, чтобы поручать арьергарду защиту ущелья, иначе противник мог бы попытаться отрезать им пути к отступлению.

Солдаты наконец-то навели Шестой мост, и еще двум мостовым расчетам удалось добиться успеха, но половина мостов до провала так и не добралась. Войску пришлось перестраиваться на бегу для поддержки кавалерии и разделиться, чтобы перейти расщелину по наведенным мостам.

Тефт выбежал из-за скалы и, схватив Каладина за руку, затащил в укрытие. Парень не сопротивлялся, но продолжал смотреть на поле боя, постепенно осознавая причины всего этого ужаса.

К Каладину подошел Камень, похлопал по плечу. Шевелюра громилы-рогоеда прилипла к голове от пота, но он широко улыбался.

— Чудо быть! Ни одного раненого!

Рядом появился Моаш:

— Буреотец! Я не верю, что мы это сделали. Каладин, ты перевернул все это дело с мостами!

— Нет, — негромко сказал Каладин. — Я развалил всю стратегию атаки.

— Я… Что?!

«Буреотец!» — билось в голове Каладина. Тяжелая кавалерия была отрезана. Атака верховых нуждалась в ровном строе; устрашение было не менее важной ее частью, чем собственно боевые навыки всадников.

Но сейчас паршенди могли уйти с дороги, а потом напасть с флангов. А пехота пришла на помощь недостаточно быстро. Несколько кавалерийских отрядов сражались в полном окружении. Солдаты толпились у наведенных мостов, пытаясь перейти на другую сторону, однако паршенди, чьи позиции были крепки, не давали им этого сделать. Копейщики падали с мостов, а потом паршенди сумели скинуть один мост в пропасть целиком. Вскоре войско алети перешло в оборону, и солдаты сосредоточились на удержании мостов, чтобы кавалерия смогла вернуться.

Каладин смотрел не отрываясь. Он никогда не изучал тактику подобных атак и думал только о спасении своего отряда. Это была глупая ошибка, этого не должно было произойти. Он обязан был ее предотвратить, если внутренне считал себя по-прежнему солдатом.

Каладин ненавидел Садеаса, ненавидел то, как великий князь использовал мостовые расчеты. Но все-таки не должен был менять основную тактику Четвертого моста без учета всей картины боя.

«Я переключил внимание паршенди на другие мостовые расчеты. Из-за этого мы оказались у провала слишком быстро, а остальные, большей частью, — слишком медленно».

И поскольку они бежали впереди, многие мостовики смогли как следует разглядеть то, как его отряд использовал мост вместо щита. Это заставило их подражать Четвертому мосту. В итоге каждый из расчетов бежал с разной скоростью, и лучники-алети не понимали, куда им следует целиться, чтобы ослабить натиск паршенди на мостовиков.

«Буреотец! Из-за меня Садеас проиграет эту битву».

Такое не останется без последствий. Пока что генералы и капитаны отчаянно пытались изменить стратегию боя, и про мостовиков все забыли. Но за ним придут, когда все кончится.

Или даже раньше. Газ, Ламарил и несколько мрачных копейщиков шли прямиком к Четвертому мосту.

Рогоед встал рядом с Каладином, взволнованный Тефт встал с другой стороны, сжимая в руках камень. Мостовики у него за спиной начали роптать.

— Отойдите, — негромко сказал Каладин Камню и Тефту.

— Но, Каладин! — воскликнул Тефт. — Они…

— Отойдите. Собери мостовиков. Постарайся вернуть их всех на лесной склад.

«Если кто-то вообще переживет эту катастрофу».

Когда Камень и Тефт не двинулись с места, Каладин сам пошел вперед. На Башне все еще шел яростный бой; отряд Садеаса под его личным командованием сумел отвоевать небольшой участок и стойко его удерживал. С обеих сторон росли горы трупов. И это был еще не конец.

Камень и Тефт опять приблизились к Каладину, но тот устремил на них пристальный взгляд и вынудил отойти. Потом повернулся к Газу и Ламарилу.

«Я скажу, что Газ мне это приказал. Он предложил, чтобы мы во время атаки понесли мост боком».

Но нет. Не было никаких свидетелей. Его слово против слова Газа. Это не сработает, кроме того, такой ход вынудит Газа и Ламарила как следует позаботиться о том, чтобы Каладин умер на поле боя, не успев поговорить с вышестоящими офицерами.

Нужно было сделать что-то другое.

— Ты соображаешь, что натворил? — заорал подошедший Газ, брызгая слюной.

— Я перевернул ход сражения, ввергнув все атакующее войско в хаос. Вы пришли наказать меня, и потом, когда вышестоящие офицеры начнут на вас орать, вы сможете хотя бы продемонстрировать, что быстро разобрались с виновником.

Газ замолчал. Подошли Ламарил и копейщики. Мостовой сержант выглядел удивленным.

— Если вас это утешит, — мрачно произнес Каладин, — последствий я не представлял. Я просто пытался выжить.

— Мостовики не должны выживать, — резко бросил Ламарил.

Взмахом руки он указал своим солдатам на Каладина.

— Если вы оставите меня в живых, обещаю, я скажу вашим офицерам, что вы об этом ничего не знали. Если вы меня убьете, это будет выглядеть так, словно вы хотели что-то спрятать.

— Что-то спрятать? — переспросил Газ и бросил взгляд на Башню, где шел бой. Случайная стрела стукнулась о камень недалеко от него и сломалась. — И что же мы можем прятать?

— Как посмотреть. Кое-кто может подумать, что изначально все спланировали именно вы. Светлорд Ламарил, вы мне не помешали. Вы могли это сделать, но не сделали, и солдаты видели, как вы с Газом переговаривались, наблюдая за моим поведением. Если я не поручусь, что действовал без вашего ведома, все будет выглядеть плохо, очень, очень плохо.

Солдаты Ламарила посмотрели на своего командира. Светлоглазый нахмурился.

— Избейте его, — приказал он, — но не убивайте.

Повернулся и ушел обратно к резервным отрядам алети.

Здоровенные копейщики направились к Каладину. Они были темноглазыми, но симпатии к нему в них было не больше, чем у паршенди. Каладин закрыл глаза и собрал всю решимость. Он не может с ними драться. Ему нужно остаться с Четвертым мостом.

Удар тупым концом копья сбил Каладина с ног, и он мог только ловить ртом воздух, пока солдаты били его ногами. Один удар ботинка разорвал кошелек. Сферы — слишком ценные, чтобы оставить их в казарме, — раскатились по камням. Они почему-то потеряли весь буресвет и были тусклыми, мертвыми.

Солдаты продолжали его пинать.

Время от времени, попадая в сам Паланеум — великое хранилище книг, манускриптов и свитков за пределами Вуали, — Шаллан так проникалась красотой и предназначением этого места, что забывала обо всем на свете.

Паланеум имел форму перевернутой пирамиды, высеченной в скале. По периметру в нем были устроены подвесные галереи с перилами. Слегка наклоненные вперед, они бежали вдоль всех четырех стен, образуя грандиозную квадратную спираль, гигантскую лестницу, что указывала в центр Рошара. Имелись здесь и подъемники для ускорения передвижения.

Стоя у перил на верхнем уровне, Шаллан видела лишь половину пути до самого дна. Это место казалось слишком большим и величественным, чтобы его соорудили человеческие руки. Как удалось столь безукоризненно выровнять уровни? Использовались ли для создания открытых пространств духозаклинатели? Сколько самосветов могло уйти на этакое дело?

Свет был тусклым; общего освещения не было, только маленькие изумрудные лампы, озарявшие полы галерей. Ревнители из ордена проницательности время от времени обходили уровни, заменяя сферы. Здесь, вероятно, были сотни и сотни изумрудов. Очевидно, вот она — королевская сокровищница Харбранта. Разве могло для нее найтись лучшее место, чем совершенно безопасный Паланеум? Здесь самосветы находились под защитой и одновременно служили для освещения громадной библиотеки.

Шаллан продолжила путь. Слуга-паршун нес сферный фонарь, в котором были три сапфировые марки. Мягкий синий свет отражался от стен, местами преобразованных в кварц просто для красоты. Перила вырезали из дерева, потом обратили в мрамор. Касаясь их пальцами, она чувствовала неровности — окаменевшие древесные волокна. В то же самое время перила были гладкими и холодными. Так странно — словно кто-то нарочно хотел обмануть ее чувства.

Помимо фонаря, паршун нес маленькую корзину с книгами, в которых было множество рисунков, выполненных знаменитыми естествоиспытателями. Ясна постепенно разрешила Шаллан проводить время в том числе и за изучением тем, интересных самой ученице. Только час в день, но до чего же ценным сделался этот час! Недавно девушка принялась за «Путешествия на запад» Миальмиры.

Мир полон чудес. Шаллан изнывала от желания изучить как можно больше, хотела увидеть собственными глазами каждое из существ, обитавших в нем, и нарисовать их для своих книг. Упорядочить Рошар, запечатлев его на страницах. Те книги, что она читала, были красивыми, но неполными. Каждый автор хорошо владел словом или хорошо рисовал, но не то и другое разом. А если такое и случалось, то неизбежно обнаруживались проблемы с научным подходом.

В их знаниях было множество пробелов. Пробелов, которые Шаллан могла восполнить.

«Нет, — твердо сказала она самой себе, пока шла. — Я здесь не за этим».

Становилось все трудней постоянно помнить о краже, хотя Ясна — как и надеялась Шаллан — начала использовать ее в качестве помощницы во время принятия ванн. Вскоре могла представиться долгожданная возможность. И все-таки чем больше она училась, тем ненасытнее делалась ее жажда знаний.

Девушка повела своего паршуна к одному из подъемников. Там двое других прислужников повезли ее вниз. Шаллан смотрела на корзину с книгами. Она могла бы провести время на платформе подъемника за чтением и даже дочитать главу в «Путешествиях на запад»…

Она отвела взгляд от корзины. «Сосредоточься». На минус пятом уровне Шаллан оказалась на галерее меньшего размера, соединявшей подъемник с опорными балками, встроенными в скошенные каменные стены. Достигнув одной из них, она повернула направо и прошла еще немного, минуя череду дверных проемов. Отыскав нужный, вступила в большую комнату, заполненную высокими книжными шкафами.

— Жди здесь, — приказала она слуге и вытащила из корзины блокнот для эскизов. Зажав его под мышкой, взяла фонарь и поспешила в хранилище.

В Паланеуме можно было бродить часами и не встретить ни одной живой души. Шаллан не часто кого-то видела, пока разыскивала для Ясны очередную редкую книгу. Здесь были ревнители и слуги, которых присылали за фолиантами, но Ясна считала, что Шаллан следует научиться делать это самой. Видимо, харбрантский каталог теперь стал образцом для других библиотек и архивов Рошара.

В задней части комнаты она нашла столик из костедрева. Поставила на него фонарь, уселась на табурет и положила рядом папку с рисунками. В комнате было тихо и темно, свет фонаря озарял угол книжного шкафа справа и гладкую каменную стену слева. Пахло старой бумагой и пылью. Но не сыростью. В Паланеуме никогда не бывало сыро. Возможно, сухой воздух был как-то связан с заполненными загадочным белым порошком длинными канавами в дальней части каждой комнаты.

Она развязала кожаные ремешки на папке. Внутри лежали листы бумаги — сначала чистые, а потом с теми рисунками, которые девушка нарисовала в Паланеуме. Лица для ее коллекции. В середине стопки были самые важные наброски: Ясна, совершающая духозаклятие.

Принцесса редко пользовалась духозаклинателем, возможно, нарочно избегала применять его, когда ученица была рядом. Но время от времени Ясна так увлекалась, что забывала о посторонних, и в такие моменты ученице удавалось поглядеть на процесс.

Шаллан взяла один из рисунков. Ясна сидит в алькове, рука опущена и касается смятого листа бумаги, самосвет на духозаклинателе сияет. Следующий набросок: та же самая сцена через несколько секунд. Бумага превратилась в огненный шар. Она не горела. Нет, она стала огнем. Сгустком извивающихся языков пламени, яростной горячей вспышкой. Что же на бумаге было, почему Ясна решила от нее избавиться именно так?

Другой набросок изображал, как принцесса обращает вино в кубке в кусок хрусталя, чтобы придавить им бумагу, а сам кубок кладет на другую стопку листов, — это было в один из тех редких случаев, когда они обедали и работали во дворике, за пределами Конклава. В тот день Ясна также продемонстрировала умение выжигать слова, когда у нее закончились чернила. Увидев, как та выжигает буквы на листе бумаги, Шаллан поразилась тому, насколько точным был ее прибор.

Похоже, фабриаль был настроен на три Сущности: Пар, Искру и Свечение. Но с его помощью наверняка можно создать любую из десяти Сущностей, от Зефира до Тверди. Последняя была для Шаллан важнее всего, поскольку включала камень и землю. Она обязательно сможет создать новые залежи минералов, которые ее семья будет добывать. Это должно сработать; духозаклинатели — редкость в Йа-Кеведе, и они смогут продавать мрамор, нефриты и опалы с большой выгодой. С помощью фабриаля настоящие самосветы не создашь — говорят, это невозможно, — но вот другие камни вполне. И денег они принесут не меньше.

Когда и эти запасы иссякнут, им придется заняться чем-то менее затратным. Но ничего страшного. К тому моменту они уже выплатят свои долги и возместят упущенную выгоду тем, с кем придется разорвать сделки. Дом Давар опять станет малозначимым, но выстоит.

Шаллан снова изучила свои рисунки. Алетийская принцесса занималась духозаклятием с потрясающей небрежностью. Она обладала одним из самых мощных артефактов во всем Рошаре и создавала с его помощью… пресс-папье, чтобы придавить бумаги? Для чего еще она использовала духозаклинатель, когда рядом не было ученицы? Ясна теперь преобразовывала в ее присутствии гораздо реже, чем поначалу.

Девушка выудила из потайного кошеля внутри рукава сломанный отцовский духозаклинатель. Он был поврежден в двух местах: лопнула одна из цепей и треснула оправа одного из камней. Шаллан изучила его на свету, не впервые разглядывая следы поломок. Звено цепи заменили на такое же, оправу перековали. Даже в точности зная, где артефакт был рассечен, она не могла отыскать ни единого изъяна. К несчастью, исправление внешних дефектов не сделало его пригодным к использованию.

Она покачала на руке тяжелую металлическую штуковину из цепей. Потом надела, обернув эти цепи вокруг большого пальца, мизинца и среднего пальца. Пока что в устройстве нет самосветов. Девушка сравнила сломанный духозаклинатель с набросками, изучила его со всех сторон. Да, точь-в-точь такой же, как у Ясны. Об этом можно не беспокоиться.

Глядя на сломанный духозаклинатель, Шаллан почувствовала, как ее сердцебиение сделалось неровным. Когда Ясна была далекой и неизвестной фигурой, кража у принцессы воспринималась спокойно. Она же еретичка, предположительно обладающая дурным нравом и завышенными требованиями. А как быть с настоящей Ясной? Внимательной ученой дамой, строгой, но справедливой, потрясающе мудрой и прозорливой? Неужели Шаллан действительно сумеет ее обокрасть?

Девушка попыталась успокоить свое сердце. Она была такой с самого детства. Когда родители ссорились, Шаллан плакала. Столкновения между людьми лишали ее присутствия духа.

Но она это сделает. Ради Нана Балата, Тета Викима и Аши Йушу. Братья зависят от нее. Девушка прижала ладони к бедрам, чтобы унять дрожь, и несколько раз глубоко вздохнула. Через пару минут, взяв себя в руки, сняла сломанный духозаклинатель и поместила обратно в потайной кошель. Собрала рисунки. Они могут помочь, когда надо будет разобраться, как использовать фабриаль. Как ей поступить? Можно ли спросить Ясну о том, как происходит духозаклятие, чтобы принцесса ничего не заподозрила?

Увидев мелькнувший между ближайшими книжными шкафами огонек, она вздрогнула и спрятала папку с рисунками. Оказалось, это была просто старая ревнительница в бесформенном одеянии — шла, шаркая ногами, в сопровождении прислужника-паршуна. Дама и не взглянула на Шаллан, а повернула в другой ряд книжных шкафов, и теперь свет ее фонаря сочился сквозь щели между книгами. Озаренная этим светом фигура — большая, но едва видимая за полками — выглядела так, словно кто-то из Вестников собственной персоной прогуливался по библиотеке.

Сердце Шаллан снова заколотилось, и она вскинула к груди защищенную руку. «Из меня ужасная воровка». Девушка скривилась. Закончив собираться, она направилась к полкам, держа перед собой фонарь. В начале каждого книжного ряда были вырезаны символы, указывающие дату поступления книг в Паланеум. Так их здесь раскладывали. На верхних уровнях имелись огромные шкафы с выдвижными ящиками, заполненными каталожными карточками.

Ясна послала Шаллан отыскать, а потом прочитать «Диалоги», известный исторический труд по политической философии. Однако в этой же комнате находились и «Незабытые тени» — книга, которую Ясна читала, когда их навестил король. Шаллан позже проверила по каталогу. Книгу, возможно, уже вернули на полку.

Поддавшись внезапному любопытству, девушка принялась считать полки. Она шла вдоль стеллажа и ближе к середине, в нижнем ряду, нашла тонкий красный томик с обложкой из свиной кожи. «Незабытые тени». Шаллан опустила фонарь на пол и, вытащив книгу, принялась ее листать, чувствуя себя преступницей.

Содержание ее смутило. Она и не думала, что это сборник рассказов для детей. Никаких примечаний или комментариев, просто сказки. Шаллан села на пол и приступила к первой. Это была история о ребенке, который ночью оказался далеко от дома. Приносящие пустоту гнались за ним до тех пор, пока тот не спрятался в пещере возле озера. Он выточил из куска дерева фигуру, напоминавшую человека, и пустил ее по волнам, обманув чудовищ, — они бросились в атаку и сожрали деревяшку вместо того, за кем гнались.

У Шаллан было не так много времени — Ясна начала бы что-то подозревать, останься она здесь надолго, — но девушка все же просмотрела остальные сказки. Они все были в том же стиле: истории о привидениях или духах, а также о Приносящих пустоту. Единственный комментарий обнаружился в самом конце, и он пояснял, что автора книги очень привлекали легенды темноглазого простонародья. Составительница сборника потратила годы, чтобы записать все эти сказки и превратить в книгу.

«Лучше бы все забыли про эти тени», — подумала Шаллан.

И это читала Ясна? Девушка полагала, что «Незабытые тени» окажутся каким-нибудь глубокомысленным трактатом о тайном убийстве, повлиявшем на историю. Ясна ведь была вериститалианкой. Она восстанавливала правду о том, что случилось в прошлом. И какую же правду принцесса могла обнаружить в историях, чье предназначение — пугать непослушных темноглазых детишек?

Шаллан вернула томик на место и поспешно покинула хранилище.

«Мостовики не должны выживать…»

Каладин был словно пьяный. Он знал, что ему очень больно, но, помимо боли, было еще ощущение невесомости. Как будто его голова отделилась от тела и прыгала туда-сюда, отскакивая от стен и потолка.

— Каладин! — прошептал чей-то встревоженный голос. — Каладин, хватит, не надо боли…

«Мостовики не должны выживать». Почему эти слова так его волновали? Он вспомнил, что случилось: как мост превратился в щит, как паршенди отбросили силы Садеаса и атака оказалась обречена. «Буреотец, ну какой же я идиот!»

— Каладин?

Это был голос Сил. Парень рискнул приоткрыть глаза и увидел перевернутый мир: небо распростерлось внизу, а знакомый склад — вверху.

Нет. Это он сам висел вниз головой на стене казармы Четвертого моста. Духозаклятое здание достигало пятнадцати футов в самой высокой части и имело слегка наклоненную крышу. Вокруг лодыжек Каладина обмотали веревку, другой конец которой привязали к кольцу, вделанному в косую крышу. Он видел, как то же проделывали с другими мостовиками. Один убил кого-то в лагере, а другого в пятый раз поймали на воровстве.

Он висел спиной к стене, лицом на восток. Его руки были свободны и безвольно свешивались, почти касаясь земли. Каладин опять застонал от боли во всем теле.

Потом, как учил отец, начал ощупывать бока в поисках сломанных ребер. Несколько раз поморщился, обнаружив места, вызывавшие неприятные ощущения, — по меньшей мере трещины в костях. Может, и переломы. Он ощупал и плечо, опасаясь, не сломана ли ключица. Один глаз заплыл. Со временем станет понятно, есть ли какие-нибудь серьезные внутренние повреждения.

Каладин потер лицо, и на землю посыпались частички засохшей крови. Порез на голове, расквашенный нос, разбитая губа. Сил приземлилась к нему на грудь и скрестила руки:

— Каладин?

— Я живой, — пробормотал он, едва шевеля разбитыми губами. — Что случилось?

— Тебя избили солдаты, — напомнила она и как будто уменьшилась. — Я им отомстила. Сделала так, что один из них сегодня споткнулся три раза. — Вид у нее был расстроенный.

Он улыбнулся против собственной воли. Интересно, сколько человек может провисеть вот так, чтобы кровь приливала к голове?

— Было столько крика, — тихонько продолжила Сил. — Кажется, нескольких понизили в звании. А этот солдат, Ламарил, он…

— Что?

— Его казнили, — сказала Сил еще тише. — Князь Садеас сделал это собственноручно, когда войско вернулось с плато. Он что-то такое изрек про великую ответственность светлоглазых. Ламарил не переставал кричать, что ты обещал его оправдать и что казнить надо Газа.

Каладин уныло усмехнулся:

— Не надо было избивать меня до потери сознания. А что Газ?

— Его не тронули. Я не понимаю почему.

— Все дело в ответственности. В случае подобной катастрофы всю вину на себя берут светлоглазые. Когда им это выгодно, они любят устраивать театр, изображая, что чтят старые традиции вроде этой. Почему я все еще жив?

— Все из-за какого-то примера, — сказала Сил и обхватила себя полупрозрачными ручками. — Каладин, мне холодно.

— Ты можешь чувствовать температуру? — Парень закашлялся.

— Обычно нет. Но сейчас могу. Я не понимаю. Мне… мне это не нравится.

— Все будет хорошо.

— Не лги мне.

— Сил, иногда можно и соврать.

— Вот как сейчас?

Он моргнул, попытавшись отрешиться от ран, от тяжести в голове и очистить разум. Ничего не вышло, и он прошептал:

— Да.

— Кажется, теперь я все поняла.

— Итак, — заключил Каладин, откидывая голову назад так, что его темя уперлось в стену, — меня будет судить Великая буря. Они позволят ей меня убить.

Каладин окажется беззащитен перед ветрами и всем, что они будут швырять в его сторону. Предусмотрительный человек мог как следует подготовиться и пережить ураган снаружи, но это весьма неприятное приключение. Каладину пришлось такое совершить несколько раз — он прятался с подветренной стороны высоких скал. Но висеть на стене, обращенной в ту сторону, откуда приходит буря?! Да она разорвет его на куски и сотрет в порошок.

— Я скоро вернусь. — Сил спрыгнула с его груди, приняв форму падающего камня, а у самой земли обернувшись ворохом листьев, несомых ветром куда-то вправо.

Склад был пуст. Каладин вдохнул чистый прохладный воздух; все вокруг готовилось к Великой буре. Это было временное затишье перед приходом стихии — ветер утихал, холодало, давление падало, а влажность возрастала.

Через несколько секунд из-за угла высунул голову Камень, на плече которого сидела Сил. Он пробрался к Каладину; следом шел взволнованный Тефт. С ними был Моаш — невзирая на все заявления о том, что он не доверяет Каладину, лицо у него было почти такое же обеспокоенное, как и у первых двух.

— Лорденыш? — спросил Моаш. — Ты очухался?

— Я в сознании, — прохрипел Каладин. — Все вернулись после вылазки на плато?

— Из наших — все до единого, — сказал Тефт и поскреб бороду. — Но битву мы проиграли. Это был просто ужас. Больше двух сотен погибших мостовиков. Выживших едва хватило, чтобы понести одиннадцать мостов.

«Двести человек, — подумал Каладин. — Это моя вина. Я защитил своих ценой чужих жизней. Я слишком спешил. Мостовики не должны выживать. Это неспроста».

Он уже не спросит Ламарила. Но тот получил по заслугам. Если бы Каладин мог выбирать, такой конец ждал бы всех светлоглазых, включая короля.

— Мы хотеть кое-что сказать, — произнес Камень. — От всех нас. Большинство не выходить. Скоро Великая буря, и…

— Все в порядке, — прошептал Каладин.

Тефт жестом велел Камню продолжать.

— Ну так вот. Мы тебя запомнить. Четвертый мост не вернуться к тому, как было. Может быть, все мы умереть, но мы рассказать новичкам. Костры по вечерам. Смех. Жизнь. Мы сделать из этого традиция. Ради тебя.

Камень и Тефт знали про шишкотравник. Они могли и дальше зарабатывать деньги, чтобы платить за разные вещи.

— Ты сделал это ради нас, — встрял Моаш. — Мы бы погибли на том поле. В лучшем случае у нас было бы не меньше погибших, чем в других отрядах. А так мы теряем только одного.

— Как по мне, они поступают неправильно. — Тефт нахмурился. — Мы тут говорили, не перерезать ли веревку…

— Нет, — перебил Каладин. — Вас просто подвесят рядом со мной.

Друзья переглянулись. Похоже, они пришли к тому же выводу.

— Что сказал Садеас? — спросил Каладин. — Про меня?

— Что понимает, как мостовики хотят выжить, — ответил Тефт, — даже за счет других. Он назвал тебя трусом, который думает только о себе, но в целом вел себя так, будто не случилось ничего неожиданного.

— Он сказал, что предоставит Буреотцу возможность судить тебя, — прибавил Моаш. — Йезерезе, королю Вестников. Говорит, если ты заслуживаешь жизни, ты… — Тут мостовик замолчал: всем известно, что беззащитный человек ни за что не мог пережить Великую бурю.

— Я хочу, чтобы вы трое кое-что для меня сделали, — проговорил Каладин и закрыл глаза: едва он заговорил, как открылась рана на губе и по лицу потекла кровь.

— Каладин, что угодно, — сказал Камень.

— Я хочу, чтобы вы вернулись в казарму и попросили всех, чтобы они вышли на улицу после бури. Скажите им, чтобы они посмотрели на меня. Я открою глаза, посмотрю на них, и они поймут — я выжил.

Трое мостовиков молчали.

— Конечно, Каладин, — наконец произнес Тефт. — Мы так и сделаем.

— Скажите им, — продолжил Каладин, и его голос окреп, — что ничего не закончится. Скажите, что я не стал лишать себя жизни сам, и забери меня Преисподняя, если я позволю это сделать Садеасу.

На лице Камня появилась одна из его обычных широких улыбок.

— Каладин, ради ули’теканаки. Я почти верить, что ты так и сделать.

— Вот. — Тефт что-то сунул Каладину в руку. — На удачу.

Каладин взял подарок слабеющей рукой. Это была сфера, полная небомарка. Она была тусклой, весь буресвет из нее вытек. Во время бури носи с собой сферу, гласила старая поговорка, и у тебя хотя бы будет свет, озаряющий путь.

— Это все, что мы смогли спасти из твоего кошелька, — пояснил Тефт. — Газ и Ламарил забрали остальное. Мы ворчали, но что еще мы могли сделать?

— Спасибо, — поблагодарил Каладин.

Моаш и Камень ушли в безопасную казарму, Сил покинула плечо Камня, чтобы остаться с Каладином. Тефт тоже задержался, как будто размышляя, не провести ли бурю рядом с Каладином. В конце концов покачал головой, что-то пробормотал себе под нос и ушел следом за остальными. Каладину показалось, что он слышит, как мостовик называет себя трусом.

Дверь казармы захлопнулась. Каладин ощупал гладкую стеклянную сферу. Небо темнело, и не только потому, что солнце садилось. Собиралась тьма. Великая буря.

Сил поднялась по стене и села, устремив на него пристальный взгляд; ее личико было мрачным.

— Ты сказал им, что выживешь. А если не получится, что тогда?

В голове у Каладина пульсировала боль.

— Моя мать съежилась бы от досады, узнав, как быстро другие солдаты научили меня азартным играм. В первый же вечер в войске Амарама я уже играл с ними на сферы.

— Каладин?

— Извини. — Он покачал головой. — Твой вопрос напомнил мне о том вечере. В азартных играх, видишь ли, есть такое выражение — «на все». Это когда ты ставишь все деньги, какие у тебя есть.

— Не понимаю.

— Я сделал рискованную ставку. Если умру, они выйдут, покачают головой и скажут себе, что этого следовало ожидать. Но если выживу, они это запомнят. И я подарю им надежду. Они, возможно, увидят в этом чудо.

Сил немного помолчала.

— Ты хочешь сделаться чудом?

— Нет, — прошептал Каладин. — Но для них — сделаюсь.

Это была отчаянная, глупая надежда. Горизонт на востоке быстро темнел. С его перевернутой точки зрения буря казалась тенью громадного зверя, что приближался тяжело и неуклюже. Каладин чувствовал тревожную дурноту, какая настигает всякого человека после сильного удара по голове. Сотрясение. Вот как это называется. Он с трудом соображал, но не хотел терять сознание. Каладин хотел видеть Великую бурю, хоть она и вызывала ужас. Его охватила та же паника, что и над черной пропастью, когда чуть было не покончил с собой. Это был страх перед невидимым, перед неведомым.

Приближалась буревая стена — зримая смесь дождя и ветра, предвещающая Великую бурю. Громадная волна воды, грязи и камней, сотни футов в высоту, и впереди нее лихорадочно метались тысячи спренов ветра.

В битве он мог защищать свою жизнь, умело обращаясь с копьем. Когда же приблизился к краю пропасти, оставалась возможность сделать шаг назад. Теперь у него не было ничего. Невозможно ни сражаться, ни спрятаться от черного чудовища, тени, что распростерлась над горизонтом, погружая мир во тьму раньше наступления ночи. Восточная стена кратера, в котором был устроен военный лагерь, была разрушена ветрами, а казарма Четвертого моста стояла первой в ряду. Между ним и равнинами не было ничего. Между ним и бурей не было ничего.

Глядя на бушующую, неистовую, клубящуюся волну несомых ветром воды и мусора, Каладин чувствовал себя так, словно на него надвигался конец света.

Он глубоко вздохнул, забыв про боль в ребрах, и буревая стена, в мгновение ока преодолев лесной склад, обрушилась на приговоренного.

Удар бури едва не лишил Каладина сознания, но шок от внезапного холода привел его в чувство.

На мгновение холод полностью поглотил приговоренного. Потоком воды его прижало к стене казармы. Камни и кусочки веток впивались в лицо; тело успело в достаточной степени онеметь, чтобы он не чувствовал боли.

Он вынес это, балансируя на грани обморока, плотно зажмурившись и затаив дыхание. Потом буревая волна с грохотом понеслась дальше. Следующий шквал ударил сбоку — воздух словно вскипел, забурлил. Его потащило в сторону, сдирая кожу со спины, и подбросило вверх. Затем ветер переменился, опять задул с востока. Каладин повис во тьме, и веревка, привязанная к его ногам, то слегка ослабевала, то вновь натягивалась. Он вдруг понял, что полощется на ветру, будто воздушный змей, прицепленный к кольцу в наклонной крыше барака, и испугался.

Только эта веревка мешала буре протащить его вместе с остальным мусором через весь Рошар. На несколько ударов сердца он утратил способность мыслить. Несчастный ощущал лишь панику и холод — первая бурлила у него в груди, второй пытался забраться под кожу и заморозить его целиком. Каладин закричал, сжимая единственную сферу, будто спасательный трос. Крик был ошибкой, потому что холод забрался к нему в рот. Словно призрак сунул руку в глотку.

Этот безумный вихрь двигался во всех направлениях сразу. Шквал миновал, и Каладин с грохотом упал на крышу барака. Почти сразу же новый порыв ветра попытался опять его поднять, обдавая волнами ледяной воды. В вышине рокотал гром, точно сердцебиение чудовища, которое поглотило Каладина. Молнии, словно белые зубы, пронзали тьму. Воющий и стонущий ветер был таким громким, что почти заглушал раскаты грома.

— Хватайся за крышу, Каладин!

Голосок Сил. Такой тихий, такой тонкий. Как же он ее вообще услышал?

Превозмогая оцепенение, Каладин сообразил, что лежит лицом вниз на покатой крыше. Уклон был не такой крутой, чтобы он мог сразу же скатиться вниз, да к тому же ветер большей частью дул ему в спину. Он сделал, как велела Сил, — схватился за выступ крыши холодными, мокрыми пальцами. Одновременно парень пытался удержать сферу, прижимая ее к каменной крыше. Пальцы переставали слушаться. Сильный ветер пытался сдуть его на запад. Если он ослабит хватку, опять окажется болтающимся в воздухе. Веревка была недостаточно длинной, чтобы перелететь на противоположную сторону невысокой крыши, где было бы хоть какое-то укрытие.

Поблизости от него в крышу врезался валун — он не слышал удара, но почувствовал, как все здание заходило ходуном. Валун покатился вперед и с грохотом упал на землю. Сама буря не обладала подобной силой, но временами шквал подхватывал большие предметы, возносил их и волок за собой на сотни футов.

Пальцы соскальзывали.

— Кольцо, — прошептала Сил.

Кольцо. Веревка привязывала его ноги к стальному кольцу, вделанному в край крыши. Каладин разжал пальцы и, когда его потащило назад, схватился за кольцо. Вцепился в него из последних сил. Веревка натянулась вдоль его тела — она почти соответствовала его росту. Он подумал, не развязать ли ее, но не посмел отпустить кольцо. Так и болтался, словно люстра на ветру, обеими руками цепляясь за кольцо, зажав сферу между ладонью и сталью.

Битва не прекращалась ни на миг. Ветер то дергал его налево, то пытался тащить направо. Каладин не знал, сколько это уже длится; здесь, среди ярости и грохота, время потеряло смысл. Его оцепенелый, измученный разум вдруг решил, что это все ночной кошмар. Ужасный сон, полный черных, живых ветров. Посреди скрежета и скрипа ярко-белые вспышки молний озаряли жуткий, исковерканный мир, объятый хаосом и вызывающий трепет. Казалось, что сами дома вот-вот сдует и все вокруг перекосилось, не в силах сопротивляться чудовищной мощи стихии.

В те редкие моменты, когда проглядывал свет и он осмеливался открыть глаза, казалось, что рядом стоит Сил, обратив лицо к ветру и вскинув ручки. Как будто пытается удержать бурю и разбить ветра, наподобие камня, который разбивает волны быстрого потока.

Холодный дождь приглушил боль от царапин и синяков. Но он также лишил пальцы чувствительности. Каладин и не почувствовал, как они соскальзывают. Он лишь понял в какой-то момент, что опять болтается в воздухе и шквал поднимает его, норовя прижать к крыше казармы.

Удар оказался сильным. Перед глазами вспыхнули огни, которые слились друг с другом и сменились чернотой.

Он не потерял сознание, но его окутала тьма.

Каладин моргнул. Наступила тишина. Буря утихла, все вокруг погрузилось в чистейший мрак. «Я умер», — мелькнула мысль. Но почему тогда чувствует под собой влажный камень крыши? Он тряхнул головой, дождевая вода брызнула на лицо. Ни молний, ни ветра, ни дождя. Противоестественная тишина.

Каладин с трудом поднялся, едва удерживая равновесие на скошенной крыше. Камень у него под ногами был скользким. Он не чувствовал своих ран. Вообще не чувствовал боли.

Открыл рот, чтобы позвать кого-нибудь во тьме, но промолчал. Эту тишину не следовало нарушать. Казалось, воздух вокруг него весит меньше, как и он сам. Каладин словно вот-вот должен был воспарить.

Во тьме возник чей-то огромный лик. Он был черным, но едва заметно выделялся среди темноты. А еще — широким, точно внушительный грозовой фронт, и необъятным, но Каладин его каким-то образом видел. Нечеловеческий лик. Он улыбался.

Каладина пробрал озноб — словно горсть льдинок прокатилась по хребту и по всему телу. Сфера в его руках вдруг ожила, словно взорвалась, и из нее полилось сапфировое сияние. Оно озарило крышу под ногами, и кулак заполыхал, охваченный синим огнем. Его рубашка превратилась в лохмотья, его кожу исполосовали раны. Он окинул себя потрясенным взглядом, а потом снова посмотрел на лик.

Но тот исчез. Вокруг была только тьма.

Засверкали молнии, и на Каладина вновь обрушилась боль. Он судорожно вздохнул и упал на колени под натиском дождя и ветра. Скользнул вниз, врезался лицом в крышу.

Что это было? Видение? Галлюцинация? Силы покидали его, мысли снова начали путаться. Порывы ветра уже не были такими сильными, но дождь оставался холодным. Сбитый с толку, едва способный пошевелиться, почти сокрушенный болью, Каладин поднял руку и посмотрел на сферу. Она сияла. Она была вся в его крови и сияла.

Ему было очень больно, и у него не осталось сил. Он закрыл глаза и погрузился во тьму иного рода — тьму бессознательности.

«Нет ничего необычного в том, что, путешествуя по Ничейным холмам, мы повстречали местных жителей, — прочитала Шаллан. — Ведь, в конце концов, эти древние земли когда-то представляли собой одно из Серебряных королевств. Можно лишь спрашивать себя, жили ли здесь в те времена чудовища-большепанцирники, или же эти твари пришли заселить дикие края после того, как люди их покинули».

Она откинулась на спинку кресла, вдохнула влажный воздух. Слева от нее Ясна Холин спокойно плавала в бассейне, устроенном в полу ванной комнаты. Принцесса любила проводить в ванной много времени. Шаллан ее не винила, ведь для нее самой купание в родном доме было суровым испытанием. Оно подразумевало десятки паршунов с ведрами горячей воды и быстрое омовение в латунной лохани, пока вода не остыла.

В харбрантском дворце условия были несравнимо роскошнее. Каменный бассейн в полу напоминал небольшое озеро, отданное в личное пользование и подогреваемое до комфортной температуры хитрыми фабриалями, производящими тепло. Шаллан пока что мало знала о фабриалях, хотя они ее очень интересовали. Эти, тепловые, становились все популярнее. Накануне экономы Конклава прислали Ясне еще один, чтобы согревать ее покои.

Воду не нужно было носить, она шла по трубам. Хватало поворота ручки, чтобы бассейн начал заполняться. Вода приходила уже теплой, и фабриали, вделанные в стенки бассейна, поддерживали ее температуру. Шаллан и сама здесь купалась — это было просто потрясающе.

Убранство ванной комнаты отличалось практичностью: полосы из скрепленных цементом цветных камешков в верхней части стен — вот и все украшения. Шаллан, полностью одетая, сидела подле бассейна и читала, готовая в случае необходимости помочь Ясне. В ее руках были мемуары Гавилара, надиктованные самой принцессе несколько лет назад и посвященные первой встрече со странными паршунами, коих позже окрестили паршенди.

«Время от времени, проникая все дальше, мы встречали местных. Не паршунов. Натанатанцев с голубоватой кожей, широким носом и белыми волосами, похожими на шерсть. В обмен на еду они показывали нам те места, где охотились большепанцирники.

Потом мы напоролись на паршунов. Я с полдюжины раз выезжал в Натанатан, но ни разу не видал ничего подобного! Паршуны, живущие сами по себе? Разум, опыт и наука в один голос утверждали, что это невозможно. Паршуны не могут жить без того, чтобы ими руководили цивилизованные люди. Справедливость этого утверждения многократно подтверждалась. Если оставить паршуна где-нибудь в глуши, он так и будет сидеть как истукан, пока кто-нибудь не появится и не отдаст ему приказ.

Но мы увидели племя, которое умело охотиться, делать оружие, строить хижины и, без сомнения, обладало собственной культурой. Мы вскоре поняли, что это открытие само по себе способно расширить или даже опровергнуть все наши познания о кротких слугах».

Шаллан перевела взгляд в нижнюю часть страницы, где, отделенные чертой, располагались примечания, написанные мелким убористым почерком. В большинстве книг, надиктованных мужчинами, были примечания, добавленные женщинами или ревнителями, которые писали текст. По негласному уговору примечания никогда не читали вслух. В них жена могла иной раз дополнить мужа или даже возразить ему. Единственный способ сохранить такой честный подход для будущих ученых заключался в оберегании неприкосновенности и секретности того, что было написано.

«Следует отметить, — написала Ясна в примечании к этому абзацу, — что я отредактировала слова отца по его собственной просьбе, сделав их более подходящими для мемуаров». Это означало, что она пересказала воспоминания Гавилара в более научном и выразительном ключе. «Кроме того, согласно большинству свидетелей, поначалу король Гавилар не обратил внимания на этих странных, самодостаточных паршунов. Лишь после того, как его ученые и письмоводительницы все объяснили, он понял значение своего открытия. Эта оговорка не предназначена для того, чтобы выставить отца невеждой; он был и остается воином. Его внимание было сосредоточено не на народоведческом значении экспедиции, а на охоте, которая должна была стать ее кульминационным моментом».

Девушка в задумчивости закрыла книгу. Этот том был из личной коллекции Ясны — в Паланеуме имелось несколько копий, но Шаллан не разрешали приносить книги из Паланеума в ванную комнату.

Ясна сложила свой наряд на скамье у стены. Поверх одежды лежал золотой мешочек с духозаклинателем. Шаллан покосилась на Ясну. Принцесса раскинулась на воде лицом вверх, черные волосы разметались позади, глаза закрыты. Похоже, она полностью расслаблялась только во время ежедневной ванны. Сейчас, без одежды, неподвижная, она выглядела намного моложе, и что-то в ней напоминало о ребенке, который отдыхает после дня разнообразных приключений.

Тридцать четыре года. В каком-то смысле весьма почетный возраст — у некоторых сверстниц Ясны были дочери — ровесницы Шаллан. И все-таки она была молода. Достаточно молода, чтобы ее превозносили за красоту, и достаточно молода, чтобы некоторые мужчины лелеяли надежду.

Девушка посмотрела на стопку вещей. Она носила сломанный фабриаль в потайном кошеле и могла совершить подмену здесь и сейчас. Это и был тот шанс, которого она ждала. Ясна теперь достаточно ей доверяла, чтобы расслабляться в ванной, не заботясь о своем фабриале.

Неужели Шаллан и впрямь сможет это сделать? Сможет предать женщину, которая приютила ее?

«По сравнению с тем, что я уже сделала, — это пустяк».

Ей не впервой предавать того, кто доверился.

Она встала. Ясна приоткрыла глаз.

«Шквал!» — мысленно выругалась Шаллан и, сунув книгу под мышку, начала ходить туда-сюда, напустив на себя задумчивый вид. Ясна наблюдала. Без подозрений, но с любопытством.

— Почему ваш отец хотел заключить договор с паршенди? — спросила Шаллан, не переставая прохаживаться.

— А почему бы ему этого не хотеть?

— Это не ответ.

— Разумеется, ответ. Такой, от которого нет никакого толку.

— Светлость, было бы любезно с вашей стороны дать мне толковый ответ.

— Задай толковый вопрос.

Девушка стиснула зубы:

— Что из того, чем обладали паршенди, могло понадобиться королю Гавилару?

Ясна улыбнулась и снова закрыла глаза:

— Теплее. Но ты, вероятно, и сама можешь на это ответить.

— Осколки.

Принцесса кивнула, все еще расслабляясь в воде.

— В книге о них ничего нет, — заметила Шаллан.

— Отец о них и не говорил. Но судя по его рассказам… я теперь полагаю, что именно они были поводом для договора.

— Но как же вы можете быть уверены, что он знал? Может, ему нужны были только светсердца.

— Возможно. Паршенди как будто удивились нашему интересу к самосветам, вплетенным в их бороды. — Принцесса улыбнулась. — Ты бы видела наше потрясение, когда мы поняли, откуда они их берут. Когда ланцерины вымерли после катастрофы в Аймиа, мы решили, что с большими светсердцами покончено. Но, как выяснилось, существуют и другие большепанцирники, и живут они не так уж далеко от Холинара. Как бы то ни было, паршенди не возражали поделиться с нами, при условии, что тоже смогут охотиться на этих тварей. С их точки зрения, светсердца принадлежали тем, кому хватало смелости устроить охоту на ущельных демонов. Я сомневаюсь, что для такого потребовался бы договор. И все же непосредственно перед возвращением в Алеткар мой отец вдруг завел пылкие речи о том, что соглашение необходимо.

— И что же случилось? Что изменилось?

— Я могу лишь догадываться. Как-то раз он описал странное поведение воина-паршенди во время охоты на ущельного демона. Вместо того чтобы схватиться за копье, когда появился большепанцирник, этот человек очень подозрительным образом отвел руку в сторону. Это видел только мой отец; подозреваю, он решил, что паршенди собирался призвать осколочный клинок. Паршенди сообразил, что делает, и остановился. Отец об этом больше не упоминал, и я думаю, что просто не хотел привлекать к Расколотым равнинам больше внимания, чем и так уже было привлечено.

Шаллан постучала пальцем по книге:

— Что-то не складывается. Если он был уверен по поводу осколочных клинков, значит видел что-то еще.

— Согласна. Но после его смерти я внимательно изучила договор. Положения о торговых преференциях и двустороннем пересечении границ вполне могли быть первым шагом к тому, чтобы включить паршенди в Алеткар в качестве государства. Безусловно, это предотвратило бы продажу паршендийского осколочного вооружения в другие королевства без того, чтобы сначала предложить их нам. Возможно, он именно этого и добивался.

— Но почему они его убили? — спросила Шаллан и, скрестив руки, направилась к сложенной одежде Ясны. — Может, паршенди поняли, что он замыслил присвоить их осколочные клинки, и нанес ли упреждающий удар?

— Не уверена. — Тон у принцессы был скептический. Интересно, что именно она считала причиной смерти Гавилара от рук убийцы, подосланного паршенди?

Шаллан уже собралась спросить, но поняла, что больше ничего из Ясны не вытянет. Ее наставница хотела, чтобы она думала, совершала открытия и делала выводы сама.

Девушка остановилась возле скамьи. Кошель с духозаклинателем был открыт, шнурки распущены. Внутри — драгоценный артефакт. Подмена будет легким делом. Она потратила значительную часть своих средств, чтобы купить в точности такие же самосветы, как у Ясны, и вставить их в сломанный духозаклинатель. Теперь их было не отличить.

Она все еще не знала, как следует пользоваться фабриалем, даже пыталась расспросить Ясну, но та избегала разговоров о духозаклинателе. Если настаивать, это вызовет подозрения. Шаллан придется как-то иначе раздобыть сведения. Возможно, при помощи Кабзала или из какой-нибудь книги в Паланеуме.

Как бы то ни было, время работало против нее. Шаллан помимо воли потянулась к потайному кошелю и ощупала его, пробежалась пальцами по цепочкам сломанного фабриаля. Ее сердце учащенно забилось. Девушка бросила взгляд на Ясну, но та просто лежала на воде с закрытыми глазами. Что, если она их откроет?

«Не думай об этом! — приказала себе Шаллан. — Просто сделай. Подмени их. Ты ведь так близко…»

— Ты учишься быстрее, чем я предполагала, — внезапно произнесла Ясна.

Шаллан резко повернулась, но глаза принцессы были закрыты.

— Я ошиблась, когда вынесла столь жесткое суждение, основываясь на том, что ты недостаточно хорошо обучена. Я же сама часто говорила, что главное не накопленный запас знаний, а пылкий интерес к науке. С такой целеустремленностью и способностями ты можешь стать уважаемой ученой дамой. Я понимаю, что тебе приходится тратить много времени на поиски ответов, но продолжай. Ты в конце концов во всем разберешься.

Шаллан ненадолго застыла, держа руку в потайном кошеле, и сердце ее безудержно колотилось. Ее замутило. «Я не могу этого сделать. Буреотец, ну что я за дура. Я проделала такой долгий путь… и теперь не могу этого сделать!»

Девушка вытащила руку из кармана и прошагала через всю ванную комнату обратно к своему креслу. Что же она скажет братьям? Неужели теперь ее семья обречена? Она села, отложила книгу и вздохнула, вынудив Ясну открыть глаза. Принцесса посмотрела на нее, потом выпрямилась в воде и жестом приказала подать мыло для волос.

Стиснув зубы, Шаллан встала и принесла наставнице поднос с мылом, присела на краю бассейна и вытянула руку, как могла. Ясна взяла порошкообразное мыло, растерла его в ладонях, превращая в пену, и обеими руками нанесла на свои гладкие черные волосы. Даже обнаженная, Ясна Холин являла собой образец сдержанности и самоконтроля.

— Возможно, в последнее время мы слишком много времени проводим в четырех стенах, — сказала принцесса. — Шаллан, тебя что-то гложет. Ты нервничаешь.

— Я в порядке, — отрезала ученица.

— Хм, да. Твой безупречно благоразумный и спокойный тон это подтверждает. Возможно, нам следует уделять чуть меньше внимания истории, занявшись чем-то более прикладным, более приземленным.

— Вроде естествознания? — Шаллан встрепенулась.

Ясна запрокинула голову. Девушка опустилась на колени на полотенце рядом с бассейном, протянула свободную руку и начала втирать мыло в роскошные локоны своей госпожи.

— Я подумывала о философии, — сказала Ясна.

Шаллан моргнула:

— Философия? Она-то тут при чем?

«Разве философия — не искусство произносить как можно больше слов, ничего при этом не говоря?»

— Философия — важная наука, — сурово проговорила наставница. — Особенно если ты собираешься принять участие в политической жизни двора. Следует разобраться с вопросами морали, и по возможности до того, как окажешься с ними лицом к лицу.

— Да, светлость. Хотя я все равно не понимаю, почему философия более «прикладная», чем история.

— История по определению такова, что ее нельзя испытать на себе. Все, что происходит с тобой, относится к настоящему, а это уже вотчина философии.

— Это просто вопрос терминологии.

— Да, — согласилась Ясна. — А термины обычно зависят от того, как их определяют.

— Возможно, — согласилась Шаллан и отодвинулась, позволяя Ясне опуститься под воду и смыть мыло с волос.

Принцесса начала тереть кожу жестковатой мочалкой.

— Дитя, это был потрясающе банальный ответ. Что случилось с твоим остроумием?

Шаллан глянула на скамью и драгоценный фабриаль. Она прошла долгий путь, но не могла совершить того, что требовалось.

— Светлость, мое остроумие временно отстранено от своих обязанностей, — сказала девушка. — Ожидает приговора от своих коллег — искренности и опрометчивости.

Ясна вопросительно вскинула бровь.

Шаллан, все еще упираясь коленями в полотенце, снова села на пятки.

— Как же вы отличаете правильное от неправильного? Если жрецы вам не указ, то как вы во всем разбираетесь?

— Все зависит от образа мыслей. Что для тебя самое главное?

— Я не знаю. Скажите сами.

— Нет. Если я отвечу, то буду ничем не лучше жрецов, которые навязывают верования.

— Ясна, они не злые.

— Да, они всего лишь попытались покорить весь мир.

Шаллан поджала губы. Война, что уничтожила Иерократию, раздробила воринизм на ордена. Это был неизбежный результат того, что жрецы попытались добиться власти. В обителях должны были обучать морали, а не навязывать ее. Теперь применять силу могли только светлоглазые.

— Вы говорите, что не можете предоставить мне ответы, — сказала Шаллан. — Но разве я не имею права просить совета у кого-нибудь мудрого? Того, кто многое пережил? Зачем мы вообще пишем книги и делаем выводы — разве не ради того, чтобы повлиять на других? Вы сами утверждали, что сведения бесполезны, если их не используют для умозаключений.

Ясна улыбнулась и опустила руки в воду, смывая мыло. Шаллан уловила в ее глазах победный блеск. Принцесса не всегда защищала какие-то идеи, потому что верила в них; она просто вынуждала ученицу действовать. Это выводило девушку из себя. Как же ей понять, что на самом деле думает Ясна, если той ничего не стоит менять одну точку зрения на противоположную?

— Ты ведешь себя так, будто существует всего один ответ, — заметила принцесса, жестом указывая на полотенце и выбираясь из бассейна. — Единственный, безупречно верный ответ.

Шаллан поспешно вскочила и принесла большое и пушистое полотенце.

— А разве суть философии не в этом? Не в поиске ответов? Поиске правды, истинного смысла вещей?

Вытираясь, Ясна приподняла бровь.

— Что? — спросила Шаллан, вдруг насторожившись.

— Кажется, пришло время для полевых учений. За пределами Паланеума.

— Сейчас? Но уже поздно!

— Я предупреждала тебя, что философия — практическое искусство, — проговорила Ясна, заворачиваясь в полотенце, а потом наклонилась и вытащила духозаклинатель из мешочка. Обвернула цепочки вокруг пальцев, закрепила самосветы на тыльной стороне ладони. — И я тебе это докажу. Помоги-ка одеться.

В детстве Шаллан обожала вечера, когда ей удавалось выскользнуть в сады. Когда все вокруг укутывало одеяло тьмы, мир делался совершенно иным. Под покровом теней нетрудно было вообразить, что камнепочки, сланцекорник и деревья — какая-нибудь чужеземная фауна. Шуршание кремлецов, выбирающихся из расщелин, превращалось в отзвуки шагов мистических жителей далеких краев. Большеглазых торговцев из Шиновара, погонщиков большепанцирников из Кадрикса или рыбаков, бороздивших Чистозеро на своих узких лодках.

Идя по ночному Харбранту, она ничего такого не воображала. Представлять себе загадочных незнакомцев в ночи когда-то было увлекательной игрой, но здесь загадочные незнакомцы были вполне реальны. Вместо того чтобы под покровом темноты превратиться в таинственное, интригующее место, Харбрант был почти таким же, как днем, — только опаснее.

Ясна не обращала внимания на призывы рикш и носильщиков с паланкинами. Она медленно шла, одетая в красивое фиолетово-золотое платье, и Шаллан, в синих шелках, следовала за своей наставницей. Принцесса не потрудилась уложить волосы после купания и оставила их распущенными, ниспадающими вдоль спины; такая вольная прическа была на грани скандала.

Они шли по Ралинсе — главной улице, что вела по склону холма, петляя то вверх, то вниз, соединяя Конклав и порт. Несмотря на поздний час, толпа оставалась весьма плотной. Многие мужчины, что шли по этой улице, словно несли ночь внутри себя. Лица у них были суровые, темные. Звуки, все еще раздававшиеся над городом, тоже чем-то напоминали о ночной тьме — грубые слова, резкий тон. Крутой склон, на котором расположился Харбрант, все так же густо усеивали дома, но они как будто съежились в ночи. Почернели, как камни, обожженные в костре. Превратились в призраки самих себя.

Колокольчики по-прежнему звенели. Во тьме звук каждого из них становился тихим криком. Из-за них присутствие ветра ощущалось острей, словно он был живым существом, с каждым своим визитом устраивавшим звонкую какофонию. Подул бриз, и по Ралинсе прокатился серебряный звон. Шаллан едва не начала озираться в поисках укрытия.

— Светлость, — сказала она, — может быть, нам стоит нанять паланкин?

— Паланкин может воспрепятствовать уроку.

— Я бы с радостью выучила урок днем, если вы не против.

Ясна остановилась там, где от Ралинсы уходила в сторону темная примыкающая улица:

— Шаллан, как насчет этой дороги?

— Она кажется мне не очень-то привлекательной.

— И все же это самый короткий путь от Ралинсы до театрального квартала.

— Мы туда направляемся?

— Мы никуда не «направляемся». — Ясна свернула на примыкающую улицу. — Мы играем роли, размышляем и учимся.

Взволнованная Шаллан последовала за принцессой. Ночь поглотила их; лишь случайные огни открытых допоздна таверн и лавок освещали путь. На руке Ясны была черная перчатка без пальцев, поглощавшая свет камней в духозаклинателе.

Шаллан почувствовала, что идет крадучись. Ее ноги в туфлях на тонкой подошве ощущали каждую неровность на мостовой, каждый камешек и трещину. Девушка нервно обернулась, когда они прошли мимо компании рабочих, собравшейся возле двери таверны. Те были темноглазыми, разумеется. В ночи эта деталь приобретала особый смысл.

— Светлость? — тихонько позвала Шаллан.

— В молодости мы ищем простые ответы. Наверное, самый верный признак юности — желание, чтобы все шло как надо. Именно так, как шло всегда.

Шаллан нахмурилась, все еще поглядывая на мужчин возле таверны.

— Чем старше мы становимся, — продолжила Ясна, — тем больше вопросов задаем. Мы начинаем спрашивать почему. И все-таки по-прежнему хотим, чтобы ответы были простыми. Мы предполагаем, что у людей, которые нас окружают, — у взрослых, у правителей — эти ответы есть. И нам достаточно того, что они говорят.

— Мне никогда не было достаточно, — мягко возразила ученица. — Я желала большего.

— Потому что ты созрела. То, что ты описываешь, с возрастом приходит к каждому из нас. Я совершенно уверена в том, что взросление, мудрость и стремление проникнуть в суть вещей равнозначны друг другу. Чем старше мы становимся, тем сильнее наша склонность отвергать простые ответы. За исключением случаев, когда кто-то повстречается у нас на пути и потребует, чтобы мы их приняли без всяких возражений. — Ясна прищурилась. — Тебя удивляет, что я отвергаю ордена.

— Верно.

— Большинство из них требуют не задавать вопросов.

Ясна резко остановилась. Потом быстрым движением стянула свою перчатку, и сквозь тьму проступила улица. Самосветы на руке принцессы, размером превосходившие броумы, полыхали, точно красный, белый и серый факелы.

— Светлость, благоразумно ли демонстрировать свое богатство таким образом? — очень тихо спросила Шаллан, озираясь.

— Скорее всего, нет. Особенно здесь. Эта улица приобрела определенную репутацию. За последние два месяца было три случая, когда на людей, которые возвращались из театра, нападали бандиты. В каждом из трех случаев никто не выжил.

Шаллан почувствовала, как бледнеет.

— Городская стража, — продолжила Ясна, — бездействует. Таравангиан их несколько раз строго отчитал, но капитан стражи — кузен одного влиятельного светлоглазого горожанина, а Таравангиан далеко не самый могущественный король. Кое-кто подозревает, что это лишь часть общей картины и бандиты на самом деле подкупили стражу. Не важно, что происходит на самом деле, ибо, как ты сама можешь увидеть, невзирая на репутацию этого места, здесь нет ни одного стражника.

Ясна снова надела перчатку, и улица погрузилась во мрак. Шаллан моргнула, ее глаза не сразу привыкли к перемене.

— Не правда ли, — произнесла принцесса, — с нашей стороны очень глупо явиться сюда, ведь мы две беззащитные женщины в дорогих платьях и украшениях?

— Неимоверно глупо. Ясна, мы можем уйти? Пожалуйста. Какой бы урок вы ни замыслили, он не стоит этого.

Губы наставницы сжались в ниточку, и она посмотрела на узкий темный переулок, уходивший в сторону от улицы, посреди которой они стояли. Теперь, когда принцесса надела перчатку, в переулке царил почти непроницаемый мрак.

— Шаллан, в твоей жизни наступил интересный этап, — проговорила Ясна, разминая пальцы. — Ты достаточно зрелая, чтобы удивляться, задавать вопросы и отвергать то, что тебе преподносят, просто потому, что это тебе преподносят. Но ты также хранишь юношескую любовь к идеалам. Ты чувствуешь, что должна существовать какая-то единая, всеобъемлющая Истина… и тебе кажется, что когда ты ее найдешь, все ранее сбивавшее тебя с толку вдруг обретет смысл.

— Я… — Ученица хотела возразить, но Ясна выразилась с предельной точностью. Ужасные вещи, которые Шаллан совершила, ужасные вещи, которые она собиралась совершить, не давали ей покоя. Неужели можно было сотворить нечто кошмарное во имя какой-нибудь чудесной цели?

Принцесса направилась в узкий переулок.

— Ясна! — воскликнула Шаллан. — Куда вы?

— Дитя, применяю философию на практике. Идем со мной.

Шаллан замешкалась у входа в переулок — ее сердце колотилось, а мысли путались. Дул ветер, звенели колокольчики, точно замерзшие дождинки падали на камни, разбиваясь. На миг преисполнившись решимости, она ринулась следом за наставницей, предпочтя компанию, пусть даже во тьме, одиночеству. Сквозь ткань перчатки вырывался свет духозаклинателя, которого едва хватало, чтобы осветить им путь, и Шаллан следовала за Ясной, словно тень.

Позади раздался шум. Шаллан обернулась и увидела, как в переулок выходят несколько одетых в черное мужчин.

— Ох, Буреотец… — прошептала она.

Зачем? Зачем Ясна все это устроила?

Дрожа, девушка схватилась за платье Ясны свободной рукой.

Впереди них, в дальнем конце переулка, тоже зашевелились какие-то тени. Они приближались, что-то бормоча, шлепая по зловонным лужам стоячей воды. Туфли Шаллан уже промокли.

Ясна остановилась. Робкий свет ее укрытого перчаткой духозаклинателя отразился от металла в руках их преследователей. Мечи или ножи?

Эти люди замыслили убийство. Нельзя было ограбить высокопоставленных женщин вроде Шаллан и Ясны, а потом оставить их в живых как свидетельниц. Им повстречались не благородные разбойники из романтических историй, а бандиты, которые каждый день проживали с осознанием того, что, если их поймают, виселицы не миновать.

Шаллан, парализованная страхом, не могла даже закричать.

«Буреотец, Буреотец, Буреотец!»

— А теперь, — произнесла Ясна жестоким, неумолимым голосом, — урок. — И сдернула перчатку.

Внезапный свет почти ослеплял. Шаллан вскинула руку, заслоняя глаза, и прижалась спиной к стене одного из домов. К ним приближались четверо мужчин. Это были не те люди, которых она видела у входа в таверну. Эти следили за ними совершенно незаметно. Теперь она видела их ножи и светившуюся в их глазах готовность убивать.

Девушка наконец-то закричала.

Бандиты заворчали, когда вспыхнул яркий свет, но все равно продолжали наступать. Широкоплечий мужчина с темной бородой кинулся к Ясне, занеся оружие. Она спокойно подняла руку с распростертыми пальцами и прижала к его груди, не обращая внимания на нож. У Шаллан перехватило дыхание.

Рука Ясны вошла в тело человека, и он застыл. А потом вспыхнул.

Нет, превратился в пламя. На это ушел всего один миг. Вокруг руки Ясны поднялись языки пламени, очертившие фигуру человека с запрокинутой головой и разинутым ртом. Ненадолго его огненная смерть затмила сияние камней в духозаклинателе Ясны.

Крик Шаллан оборвался. Силуэт из огня был на удивление красивым. Он исчез в мгновение ока, пламя растворилось в ночном воздухе, оставив лишь оранжевый послеобраз в глазах девушки.

Трое других бандитов начали сыпать ругательствами и бросились прочь, в панике сбивая друг друга с ног. Один упал. В тот момент, когда он оказался на коленях, Ясна повернулась и небрежно коснулась его плеча кончиками пальцев. Он вместе со всей одеждой превратился в хрусталь, в статую из чистого, безупречного кварца. Бриллиант в духозаклинателе Ясны померк, но в других камнях оставалось достаточно буресвета, чтобы преобразованный труп засиял всеми цветами радуги.

Двое оставшихся грабителей кинулись в разные стороны. Ясна сделала глубокий вздох, закрыла глаза и подняла руку над головой. Шаллан прижала к груди свободную руку и замерла, потрясенная. Она была в ужасе.

Из руки Ясны в обе стороны вырвались симметричные молнии буресвета и поразили убегающих мужчин. Раздался хлопок — и бандиты обратились в дым. Их пустая одежда упала на пол. Дымчатый кварц на духозаклинателе Ясны треснул и погас, остались только бриллиант и рубин.

Останки двух бандитов вознеслись к небесам облачками грязного пара. Ясна открыла глаза; вид у нее был пугающе спокойный. Она снова надела перчатку, помогая себе защищенной рукой. Потом невозмутимо направилась в ту сторону, откуда они с Шаллан пришли. Позади нее остался хрустальный труп, коленопреклоненный и с воздетыми руками. Он застыл навеки.

Шаллан оторвалась от стены и поспешила следом за наставницей прочь из переулка, ощущая дурноту и потрясение. Ревнителям не разрешалось применять духозаклинатели к людям. Они вообще старались не пользоваться фабриалями при свидетелях. И как Ясна поразила двух человек разом, на расстоянии? Исходя из тех немногих сведений, что были известны Шаллан, воздействие требовало физического контакта.

Пока Ясна подзывала носильщиков, девушка молча стояла, слишком ошеломленная, чтобы задавать вопросы, прижав защищенную руку к виску, пытаясь успокоить дрожь и выровнять дыхание. Паланкин наконец-то нашелся, и две женщины забрались внутрь, усевшись друг напротив друга.

Носильщики понесли их к Ралинсе, и паланкин покачивался на ходу. Ясна неторопливо вытащила дымчатый кварц из оправы духозаклинателя и сунула в карман. Его можно было отдать резчику самосветов, чтобы тот вырезал из испорченного камня столько камней поменьше, сколько получится.

— Это было ужасно, — наконец проговорила Шаллан, все еще прижимая руку к груди. — Одно из самых кошмарных событий в моей жизни. Вы убили четверых человек.

— Эти четверо собирались избить, ограбить, убить и, возможно, изнасиловать нас.

— Вы их сами вынудили!

— По-твоему, это я подтолкнула их к преступлению?

— Вы показали им свои самосветы!

— То есть женщина не может пройти по улице, если на ней есть драгоценности?

— Ночью? — парировала Шаллан. — В опасном квартале? Выставив богатство напоказ? Да вы почти что просили их об этом!

— И потому их ни в чем нельзя обвинить? — спросила Ясна, подавшись вперед. — Ты оправдываешь этих мужчин и их замыслы?

— Разумеется, нет. Но ваш поступок от этого не становится правильным!

— Как бы то ни было, теперь на улицах на четырех бандитов меньше. Горожане будут жить спокойнее. Проблема, о которой так беспокоился Таравангиан, решена, и театралы больше не будут погибать от рук грабителей. Сколько жизней я только что спасла?

— Я знаю, сколько вы только что отняли, воспользовавшись священной вещью!

— Философия в действии. Важный урок для тебя.

— Вы это сделали, просто чтобы доказать свою правоту, — негромко проговорила Шаллан. — Вы это сделали просто потому, что могли сделать. Клянусь Преисподней, Ясна, да как вы посмели?

Принцесса не ответила. Шаллан уставилась на женщину, выискивая на ее каменном лице хоть проблеск эмоций.

«Буреотец. А знаю ли я ее? Кто она такая на самом деле?»

Ясна откинулась на спинку сиденья, глядя на город за окном:

— Дитя, я это сделала не только ради того, чтобы доказать свою правоту. У меня некоторое время назад появилось ощущение, что его величество заслуживает платы за свое гостеприимство. Он не понимает, на какие неприятности напрашивается, помогая мне. Кроме того, люди вроде этих грабителей…

В ее голосе проскользнули странные, напряженные нотки, которых Шаллан раньше не слышала.

«Что же с тобой сделали? — в ужасе подумала девушка. — И кто?»

— Как бы то ни было, — продолжила наставница, — сегодняшние события произошли потому, что я сама избрала такой путь, а не потому, что нужно было что-то доказать тебе. Однако этот случай предоставил возможность для урока, для вопросов. Я чудовище или героиня? Я только что убила четверых человек или пресекла разбой на улицах? Заслуживает ли человек зла в качестве воздаяния за проступки, или оно свершается над теми, кто оказывается не в том месте, не в то время? Было ли у меня право защищаться? Или я просто искала повод, чтобы оборвать чью-то жизнь?

— Не знаю, — пролепетала ученица.

— Ты проведешь следующую неделю, размышляя над этим. Если хочешь стать ученой — настоящей ученой, которая изменит мир, — тебе придется сталкиваться с подобными вопросами. Шаллан Давар, время от времени ты будешь принимать решения, от которых тебе станет дурно. Я подготовлю тебя к этим решениям.

Ясна замолчала, продолжая глядеть в окно, в то время как носильщики уже несли их к Конклаву. Слишком встревоженная, чтобы что-то сказать, Шаллан молчала, с нетерпением ожидая конца поездки. Она провела Ясну по тихим коридорам в их покои, и на пути им встретились ученые, которые шли в Паланеум, чтобы позаниматься ночью.

В спальне Шаллан помогла принцессе раздеться, хотя ей было неприятно прикасаться к наставнице. Это было неправильное чувство. Люди, которых убила Ясна, были ужасными созданиями, и у девушки не было сомнений в том, что они бы прикончили ее. Но она тревожилась не из-за самого поступка как такового, а той холодной жестокости, с которой он был совершен.

Все еще ощущая оцепенение, ученица принесла ночную сорочку Ясны, а та в это время снимала свои драгоценности, раскладывая их на туалетном столике.

— Можно было позволить троим сбежать, — предположила Шаллан, приближаясь к принцессе, чтобы, как было заведено, расчесать ее волосы. — Можно было убить только одного из них.

— Нет, нельзя.

— Почему? Они бы так сильно испугались, что никогда больше не осмелились бы на подобное.

— Ты этого не знаешь. И я на самом деле хотела, чтобы они исчезли. Беспечная подавальщица из таверны, ошибившись в выборе дороги домой, не может себя защитить, а я могу. И буду защищаться.

— У вас нет такой власти, ведь мы в чужом городе.

— Правда. Вот и еще один вопрос, над которым стоит подумать, по-моему.

Она подняла щетку к волосам, нарочито отведя взгляд от Шаллан. Закрыла глаза, словно желая, чтобы та тоже исчезла.

Духозаклинатель лежал на туалетном столике, рядом с серьгами Ясны. Девушка стиснула зубы, сжала мягкую, шелковистую ночную сорочку. Принцесса сидела в одном белье и расчесывала волосы.

«Шаллан Давар, время от времени ты будешь принимать решения, от которых тебе станет дурно».

«Я их уже принимала. И приму одно сейчас».

Как посмела Ясна все это устроить? Как она посмела сделать Шаллан частью такого? Как она посмела использовать такой красивый и священный предмет ради разрушения?

Ясна не заслужила владеть духозаклинателем.

Одним быстрым движением Шаллан сунула сложенную ночную сорочку под мышку защищенной руки, потом запустила свободную руку в потайной кошель и выщелкнула целый дымчатый кварц из отцовского духозаклинателя. Шагнула к туалетному столику и, раскладывая на нем ночную сорочку, подменила фабриали. Она спрятала рабочий духозаклинатель в карман в рукаве и отошла как раз в тот момент, когда Ясна открыла глаза и посмотрела на сорочку, которая невинно лежала рядом со сломанным фабриалем.

У девушки перехватило дыхание.

Ясна снова закрыла глаза и протянула ей щетку:

— Шаллан, пятьдесят раз. Это был тяжелый день.

Та, словно кукла, принялась расчесывать волосы наставницы, одновременно сжимая духозаклинатель в защищенной руке, в ужасе оттого, что принцесса могла в любой момент заметить подмену.

Ясна ничего не заметила. Она надела сорочку. Спрятала сломанный духозаклинатель в сейф для драгоценностей, закрыла его на ключ, который повесила себе на шею, отправляясь спать.

Шаллан вышла из спальни на негнущихся ногах. Она была в смятении. Она очень устала, ее мутило, все мысли путались.

Но дело было сделано.

Пять с половиной лет назад

— Каладин, — позвал Тьен, — погляди на этот камень. У него меняется цвет, когда смотришь с разных сторон.

Кэл отвернулся от окна и посмотрел на брата. Тьену уже исполнилось тринадцать, и он из любознательного мальчишки превратился в любознательного парнишку. Он вырос, но все равно оставался маленьким для своего возраста, и его копна черно-коричневых волос по-прежнему сопротивлялась любым попыткам привести ее в порядок. Брат присел на корточки возле лакированного обеденного стола из костедрева, глазами вровень с блестящей поверхностью, и уставился на маленький бесформенный камешек.

Кэл сидел на табурете и чистил длиннокорни ножиком. Коричневые корнеплоды были грязными снаружи и клейкими внутри. От этой работы его пальцы покрылись толстым слоем крема. Дочистив, юноша протянул корень матери, которая вымыла его, порезала на куски и высыпала в горшок, где варилось рагу.

— Мама, ты только посмотри! — воскликнул Тьен. Послеполуденный солнечный свет лился сквозь окна с подветренной стены, омывая стол. — С этой стороны камень блестит красным, а с другой — зеленым.

— Возможно, он волшебный, — предположила Хесина. Кусочки длиннокорня один за другим падали в воду, и каждый новый всплеск звучал слегка в другой тональности.

— Я тоже так думаю. Или в нем есть спрен. Спрены живут в камнях?

— Спрены живут повсюду, — ответила Хесина.

— Не могут они жить повсюду, — возразил Кэл и бросил очистки в ведро у ног. Потом выглянул из окна на дорогу, что вела из города в особняк градоначальника.

— Но ведь живут, — заметила мама. — Спрены появляются, когда что-то изменяется — например, кто-то пугается или начинается дождь. Они духи перемен и потому — духи всех вещей.

— Что ты скажешь про длиннокорень? — скептически спросил Кэл, демонстрируя овощ.

— В нем есть спрен.

— А если разрезать?