Жозефина Пеллегрини в одиночестве стоит на неподвластном времени пляже; конец света ее разочаровал.

Солнце почти село, лишь над безбрежной гладью моря остался оранжевый отблеск. Земной шар висит в небе. Вокруг него на бело-голубом фоне, словно разлитые чернила, тянутся навстречу друг другу темные щупальца. Драконы Матчека Чена растут, поглощая материю, энергию и информацию. Скоро они начнут вгрызаться в кору умирающего мира, чтобы высосать остатки подземной бактериальной биосферы. Когда падет этот последний бастион жизни, драконы сожрут друг друга, и останется только мертвый шар из пыли и камня.

Как в день Рагнарека. Но тогда он ознаменовал блистательное рождение нового, а сейчас происходит окончательная гибель древней, давным-давно увядающей плаценты.

И все же ради Матчека Жозефина продолжает наблюдать: это его последний шаг перед торжеством Абсолютного Предателя. Прекрасный, гениальный и опасный Матчек. С его грандиозными и в то же время немного детскими поступками, за которые она его и полюбила. Некоторое время Жозефина позволяет себе с тоской вспоминать его огненный взгляд и спокойную улыбку.

Она даже прощает ему, что он заключил ее в этой мыслеформе. Она стара, как кокон плоти, из которого Жозефина появилась на свет несколько столетий назад. Мелкий белый песок холодит босые, изрезанные венами ноги. Она обхватывает плечи руками, защищаясь от холода, и видит, как обвисли мышцы покрывшихся гусиной кожей рук. Острая боль клешнями краба пронзает поясницу. Самая жестокая тюрьма — это старость.

А она в своей победе проявила бы милосердие. Она ведь только хотела показать Матчеку, как надо управлять Вселенной. И освободила бы его через некоторое время.

Но ее подвели инструменты. Вероломная и неблагодарная Миели взбунтовалась в самый критический момент, отказавшись от блестящего будущего, уготованного ей Жозефиной.

И еще ее Жан.

Вор предал ее. Камень Каминари, ключ к замкам Планка, ради похищения которого Жозефина вытащила его из преисподней, оказался подделкой — вор создал ее несколько десятков лет назад, чтобы посмеяться над ней. Он дорого за это заплатит. Дикий код поглотил его на корабле Миели, но это слишком слабое наказание.

Инструменты всегда ломаются. Она должна была помнить об этом.

И вот она в плену у Абсолютного Предателя. Он оставил ее здесь, после того как обнаружил послание внутри камня.

В конце концов я заберу все, сказал он. Но ты пока еще мне нужна.

Как будто она тоже инструмент, которым можно воспользоваться, а затем выбросить. Ведь это Жозефина послала Миели вызволить Абсолютного Предателя из тюрьмы «Дилемма», это она позаботилась, чтобы неблагодарное существо спряталось в разуме вора и было готово освободиться, если Жана поймают. И все шло великолепно, пока он не завладел Матчеком и не заразился манией величия.

Его необходимо проучить.

Глубокий вдох морского воздуха помогает Жозефине раздуть искру обжигающей ярости, зародившуюся в груди.

Она не останется в плену извращенного существа, появившегося в результате неудачного эксперимента в одной из теплиц для гоголов Саши. Она разрушит эту ничтожную тюрьму детских воспоминаний Матчека, как он разрушил Землю.

Абсолютный Предатель совершил глупость, оставив ее в одиночестве.

Мы едва успеваем пройти орбиту Марса, как Матчек познает все истины Нарнии и помогает мне отыскать след Миели.

— История не может на этом закончиться! — говорит он, откладывая книгу.

Это большой потрепанный том с фиолетовой обложкой, где на круглой, похожей на окно иллюстрации изображены сражающиеся армии. Матчек поднимает фолиант обеими руками четырехлетнего мальчика, но не справляется, и в результате книга шлепается на стол передо мной.

«Последняя битва», К. С. Льюис, читаю я, сдерживая вздох. Это вызовет серьезные вопросы.

Последние несколько субъективно воспринимаемых дней в крошечном вире нашего корабля под названием «Шкаф» прошли довольно спокойно. Я создал этот мир на основе рассказанного Матчеком сна. Это пропахший ладаном лабиринт высоких книжных стеллажей, хаотично заполненных томами самых разных цветов и размеров. Обычно мы с Матчеком сидим за грубо сделанным деревянным столом маленького кафе в ярком свете рассеянных солнечных лучей, проникающих сквозь витрину.

Снаружи — нарисованная на воображаемом стекле — бурлит бесконечным движением Магистраль. Тысячи световихрей, скал-кораблей, штиль-кораблей, лучевых ракет и прочих разнообразных судов в сиянии солнечных парусов «Шкафа» сверкают мириадами фрагментов. А в глубине, в тени, синие и серебристые книги с фрактально сжатыми мыслями людей, джиннов и богов Сирра перешептываются между собой шелестящими голосами.

До сих пор Матчек спокойно читал книги, подперев подбородок кулаками. Меня это вполне устраивало: я был занят тем, что в предсмертной агонии Земли отыскивал следы Миели.

— Они просто не могут погибнуть! Это несправедливо! — заявляет Матчек.

Я перевожу взгляд на него и заставляю свою личную Магистраль — камень зоку, изумрудный диск с тонкими молочными прожилками внутри, подаренный дружелюбным китоморфом, — вращаться вокруг пальцев.

— Послушай, Матчек, — говорю я. — Хочешь, покажу фокус?

Мальчик отвечает неодобрительным взглядом. У него честные и яркие глаза, и этот пронизывающий голубой взгляд совсем не сочетается с его округлым детским лицом. Он вызывает у меня неприятные воспоминания о том, как взрослая сущность Матчека схватила меня и разобрала мой мозг на отдельные нейроны.

Он складывает руки на груди.

— Нет. Я хочу знать, нет ли в этой истории другого финала. Этот мне не нравится.

Я закатываю глаза.

— Обычно существует только один финал. Почему бы тебе не почитать другую книгу, раз эта пришлась не по вкусу?

Сейчас у меня нет настроения продолжать разговор. Мои слуги — рой агентов в общедоступных источниках, дистанционно выпущенных из крыс и круглых червей, — прочесывают спаймскейпы Системы в поисках информации о разрушении Земли. В голове у меня нескончаемая вереница кват-образов, холодные брызги информации из потока кораблей, проплывающих за старинными стенами нашего судна.

И каждый образ — словно движение стрелки, отсчитывающей время, которое отпущено Миели.

Ты должна подняться на гору и отыскать ведьму.

Крутые склоны и чашевидная вершина скрываются за кружевными облаками. Гора стоит одиноко в своем совершенстве и не обращает внимания на узкую тропинку, проложенную людьми и извивающуюся перед тобой, словно нить, скрепляющая рану.

Ты обдумываешь путешествие, перебираешь все варианты. Один за другим, как бусинки на нитке, как драгоценные камни в ожерелье.

Ты поправляешь катану на поясе и начинаешь подъем. Ветер доносит струйку дыма. Где-то позади к небу поднимается белый столб.

Твоя деревня еще горит.

Король Марса может видеть все, но бывают моменты, когда он не хочет, чтобы видели его. Он идет по улицам Шагающего города Ублиетта невидимкой, под покровом гевулота. И, как обычно, Король опаздывает: на этот раз он не сразу смог ускользнуть от своих наставников-телохранителей. Небо над Марсом бледное, и яркое пятно за острыми зубьями кратера Эллада еще только предвещает появление Фобоса. И воздух холодный. В тени высоких зданий вдоль широких бульваров Края зажигаются жаровни, на тротуарах появляются желающие поужинать и выпить. Город мягко покачивается на ходу, и отдаленный гул его шагов успокаивает, словно размеренное сердцебиение. На поверхности все идет своим чередом.

Но Король — Исидор Ботреле — не верит в это. Он ощущает резкий и горький привкус страха, видит особую осторожность в походке людей, уже не доверяющих анонимности своего гевулота. Мимо рука об руку проходит улыбающаяся пара. Высокая женщина с красновато-смуглой кожей привлекает взгляд Исидора.

Он нечаянно задевает ее воспоминания и видит, как она, портниха Джеки, плакала навзрыд вместе с толпой, собравшейся на Устойчивом проспекте, наблюдая за гибелью Земли, мира, где она родилась.

Исидор встряхивает головой. Он способен слышать и помнить любой разговор, любую мысль в Ублиетте. Этот обоюдоострый дар достался ему от его отца-криптарха, искаженной копии Жана ле Фламбера, теперь заключенного в игле Тюрьмы и обреченного играть в бесконечную игру. Исидор может размышлять и дышать, лишь спрятавшись, но и тогда Ублиетт постоянно присутствует в его мыслях. Он понимает, как испуганы люди. В небесах появились гиганты, и мягкий свет уже не так успокаивает, как прежде.

Незадолго до того, как Япет поворачивает на юг, мы со старейшиной Ганклуба Барбикеном[12] наблюдаем, как дети зоку играют в глобальную термоядерную войну.

Мы пьем темный чай в отделанном красным деревом купе салон-вагона в сверкающем медью и бронзой скайтрейне Ганклуба зоку. Поезд плавно скользит по золотистой дуге клубного орбитального кольца вокруг Япета, и его скорости хватает, чтобы обеспечить добрую половину g искусственной силы притяжения. За круглыми иллюминаторами открывается великолепный вид на поверхность сатурнианского спутника. Сейчас мы над областью Кассини, красновато-коричневым родимым пятном на белоснежной ледяной равнине. Это пятно делает спутник похожим на гигантский символ инь-ян. А внутри кратера Торжис, составляющего пятьсот километров в диаметре, виднеется миниатюрная Земля. Контуры континентов на зелено-голубом диске обведены серебристыми линиями.

— Они называют это реконструкцией общества холодной войны, — раскатистым басом произносит Барбикен.

Широким жестом блестящего фрактального отростка руки-манипулятора он показывает на картину за окном. Манипулятор тихонько звякает о стекло.

Янтарный хоровод драгоценных камней зоку вокруг его цилиндра, напоминающий Солнечную систему в миниатюре, придает Барбикену сходство с меланхоличным святым. В отличие от большинства зоку его сообщества, в основном теле старейшины еще остались биологические компоненты. У Барбикена голова пятидесятилетнего мужчины с внушительными рыжими бакенбардами, выдающимся носом и пронзительными голубыми глазами. Но все остальное создано искусственным путем: округлый чугунный торс, разветвляющаяся рука-манипулятор и более массивная конечность-оружие. Вместо ног у него латунные цилиндры — выхлопные каналы небольших ионных двигателей. От Барбикена исходит слабый запах машинного масла, полировочной пасты и лосьона после бритья.

— Для меня это слишком ново, дорогой Рауль, слишком ново! Но я аплодирую их энтузиазму. Они даже боеголовки сделали своими руками, на старинный манер. Синхротроны и плутоний! Ах!

Барбикен выражает свое удовольствие негромким рокотом.

Честно говоря, на этот раз им немного помогли. Я улыбаюсь, вспоминая, как в своем нынешнем облике Рауля д'Андрези[13], эмигранта и продавца антиквариата с Цереры, торговался с юнцами-зоку несколько дней назад. Дайте детям спички, и они начнут зажигать костры. Ничего не меняется.

Серебряное кольцо, проходящее вдоль крутого края кратера, есть не что иное, как Магический Круг зоку, означающий границу игровой площадки и внутренних законов реальности. На темном континенте Северной Америки булавочными головками светятся крупные города. На нем то и дело возникают слепящие вспышки водородных бомб.

— Восхитительно, — говорю я, когда Восточное побережье рассыпается искрами ядерных взрывов.

Ответная реакция не заставляет себя ждать. Белые параболические дуги баллистических ракет костлявыми пальцами протягиваются к Москве и Ленинграду.

Внезапно в голове возникает вопрос: а что увидели в Ублиетте, когда начался огненный дождь?

Может, это дело рук Соборности, как утверждают появившиеся в Системе слухи. Или Жозефина пытается замести следы. А может, чены не желают активного присутствия зоку вблизи Внутренней Системы теперь, когда не стало Земли, служившей буфером. Или это василевы и сянь-ку не хотят ни с кем делиться разумами Ублиетта, за которыми они охотятся долгие годы.

Хотелось бы надеяться, что хоть одно из этих предположений верное. Тогда сохранилась бы вероятность, что граждане Ублиетта выживут, хотя бы в качестве гоголов. Но в глубине души я знаю, что все гораздо хуже.

Я же говорил ему не вмешиваться. Я говорил.

Марс погиб, а вместе с ним почти все, кого я мог называть друзьями, любимыми или партнерами. Раймонда. Исаак. Джилбертина. Сюэсюэ. Глупый, гениальный Исидор. И то, что осталось от моей второй сущности,

Жан ле Руа и его Тюрьма. Спокойные и фобои. Все погибло.

Они никогда не были твоими. Они принадлежали другому Жану, тому, кто их предал, тому, кто их бросил. Ты не должен по ним тосковать.

«Перхонен» была права, называя меня прекрасным лжецом. Но самые блестящие обманы я оставил для себя: они превосходно состряпаны, несокрушимы и сверкают, как камни зоку.

Миели стоит на балконе. Нал головой невероятно огромное бледно-голубое небо с белым шрамом посередине. На лицо падает яркий теплый солнечный свет, но это рассеянные отраженные лучи, собранные гигантским зеркалом в космосе и превращенные в мягкое освещение. Как ни странно, оно напоминает ей об Оорте, о доме.

Но на этом сходство заканчивается.

Высокое белое здание, в котором она находится, построено из округлых, похожих на раковины модулей, изобилующих террасами и балконами. На залитых солнцем площадках сидят или лежат смуглые люди, окруженные ореолами сверкающих камней. Внизу течет канал. Его голубая лента тянется в бесконечность и теряется в дымке где-то далеко-далеко. Над каналом лениво парит золотая гондола на двух пурпурных баллонах. По обоим берегам тянутся аллеи, а здания отделены друг от друга серебристыми линиями. С балкона виден храм с луковицами и шпилями пагод, поднимающийся над пустынным полем темной электронной схемы; ряд коралловых замков; а вдали сквозь серый туман проглядывает город. Еще дальше высится гора с белоснежной вершиной, вокруг которой летают краснокрылые существа, слишком большие, чтобы быть птицами. У горизонта возвышается сооружение, по своему размеру сравнимое с самим небом, — широкая мерцающая металлом арка на тонких белых колоннах. Справа и слева поле зрения ограничено двумя облачными стенами янтарного оттенка.

У Миели начинает кружиться голова. Она никогда не любила планеты: они слишком велики для нее, а здесь небо и горизонт значительно превосходят все, что ей доводилось видеть. Она фокусирует взгляд на голубой ленте канала. Вдоль него движутся сотни зоку в своем истинном обличье — вихри драгоценных камней и тумана сбиваются в группы, словно стаи птиц. Внезапно они напоминают Миели о сне, который привел ее сюда.

В город Супра.

— И так, полковник, что ты об этом думаешь? Грандиозная идея, не так ли?

Барбикен лучезарно улыбается, а я покачиваю портвейн в бокале в такт своим мыслям.

Я щурюсь, глядя на термоядерную вспышку, после которой на истерзанной поверхности Япета образуется новый кратер. Дети и спички. Эта мысль дает мне ниточку, и дилемма неожиданно разрешается.

Я улыбаюсь Барбикену.

— Согласен! Твоя объективность и искренность восхищает меня и моих друзей. Если позволишь, я ненадолго выйду за пределы Круга и посоветуюсь с ними по поводу изменений в сделке.

Старейшина зоку кивает, отчего его цилиндр энергично покачивается.

— Естественно!

Он машет рукой в сторону серебристой границы Круга.

Я допиваю портвейн, вежливо киваю Чеховой и переступаю черту.

Резкое освобождение от замков Шредера, замыкающих Круг, вызывает головокружение. В поле зрения появляется интерфейс спаймскейиа. В тот же момент исчезает иллюзия гостиной. Я оказываюсь в безликой белой трубе, созданной из интеллектуальной материи и заполненной инертным утилитарным туманом, похожим на цветочную пыльцу.

Я сразу же ускоряю свое внутреннее время до максимума, приемлемого для моего дешевого синтбиотического тела. За спиной, в окружении викторианской мебели, дерева и бронзы, Барбикен и Чехова застывают, словно статуи. Еще одна приятная неожиданность: члены Ганклуба слишком хорошо воспитаны, чтобы выйти из Круга следом за мной.

Из наплечной сумки я достаю яйцо из компьютрониума. Оно тяжелое, холодное и очень красивое, словно снесено одной из птиц Фаберже. Глядя на рисунок в стиле модерн, легко забыть о сложной системе теплоотвода и миниатюрном до уровня атомов вычислительном устройстве внутри. На одно только это яйцо ушла большая часть моих доходов от транспортной пирамиды, но без него я не смог бы поддерживать вир книжной лавки и сохранять информацию Сирра. Перед тем как доставить реконструированную пулю Вана в Ганклуб, я тщательно стер с нее все следы.

Мысленным приказом я открываю через яйцо кват-канал.

Матчек?

Ответ поступает через несколько секунд.

Да?

Помнишь, ты говорил, что хотел бы помочь Миели?

Долгая пауза.

Это было так давно. Но я помню.

Его голос изменился... Стал старше? У Ауна странное представление о времени. Интересно, сколько лет прошло в вире?

Ты еще можешь ей помочь, говорю я.

Скажи, что именно я должен сделать?

Кват доносит эхо такого сильного воодушевления, что у меня сводит зубы.

Несколько мгновений я молчу в нерешительности. Может, лучше просто сократить потери до минимума, сбежать отсюда, а потом отыскать другой путь? Нельзя втягивать в это дело Матчека. Какое я имею на это право?

Я встряхиваю головой. Надо спешить, и другого выхода у меня нет.

Хорошо, Матчек. Слушай меня внимательно. Запоминай и точно выполняй мои указания.

Я формирую сложную мысль, накладываю ее на изображение скаймскейпа и отсылаю Матчеку. Он с энтузиазмом принимает послание.

Затем я проверяю статус ядерных боеголовок, проданных юнцам зоку под видом детализированных копий Царь-бомбы. Любой не слишком внимательный проверяющий мог бы принять их за самые большие водородные бомбы, когда-либо изготовленные на Земле, тогда как на самом деле это замаскированные кват-передатчики. В середине у них имеются ионные ловушки, связанные с такими же устройствами в нуле Вана, а сложный состав слоев дейтерия и трития создан таким образом, чтобы послать тщательно смодулированный нейтринный сигнал, способный пройти сквозь световые годы свинца — или хотя бы сквозь стены Арсенала Ганклуба.

Несколько Царь-бомб, к моей радости, еще не использованы, хотя термоядерная война уже в полном разгаре. Я вижу, как Матчек запускает кват-линию в одну из бомб, словно джинна в бутылку. Я даю себе клятву загладить свою вину перед мальчиком, а потом молюсь всем воровским богам, чтобы они дали мне сил вынести тяжесть всех моих обещаний.

В противном случае нас ждет эпический провал, как любят выражаться зоку.

Жозефина Пеллегрини делает шаг, другой, морщится от боли в ногах. Мокрый песок липнет к босым ступням.

На пляже уже темно. Паутина карты Системы растаяла в призрачном сиянии. Даже море притихло. Демиурги заняты, они слушают ее и создают парциала. Проявляющийся гогол присоединяется к ней на ходу — это пустотелый призрак, песочная женщина, состоящая из множества кружащих в воздухе частиц. Она повторяет движения Жозефины шаг за шагом в ожидании мыслей и инструкций.

Жозефина передает ей воспоминания. Это не ее личная память, это воспоминания Прайма, безукоризненные, сохраненные в веках фрагменты, сверкающие, словно бриллианты. Они достались ей от копи-матери и сделали такой, какая она сейчас. Прежде чем направить их в жаждущий разум парциала, она задерживает каждое из них и пропускает через себя.

Период ее ветвления во дворце-лабиринте под сенью горы Кунапиии, когда ее Жан приходил к ней в последний раз.

Она вспоминает, как была Праймом, но только отрывками. Прогулка по садам Творца Душ, когда она помогала ему пасти рои мыслей. Борьба в войне с самой собой в Давние Времена, против ветви, которая хотела погрузить в глубокий сон Дайсона целую губернию, чтобы оставить позади все проблемы и проснуться не раньше, чем галактика Андромеды заполнит небеса.

Мысли Жозефины превратились в тени чего-то большего и многомерного, что не в состоянии воспринять разум, ограниченный виром-сном.

Однако она хорошо помнит свои чувства в момент, когда вошел вор.

Сначала его нигде не было видно, и вот он уже здесь, стоит и греет руки в пламени черной дыры в цилиндрической комнате, в самом сердце ее лабиринта. Один из ее гоголов сразу же распознает дешевый трюк — тщательно размещенные покровы пространства-времени, скрывающие движение вора по лабиринту даже от ее глаз.

Он в теле из плоти, в массивной голубой броне зоку — не совсем материя, не совсем свет — и с ореолом квантовых камней, соответствующих защите. Она надеется, что камни не предназначены ей. Он уже отдал ей множество камней, и все приносили лишь разочарование.

По сравнению с ней он совсем маленький. Она присутствует в скале и атмосфере, и в компьютрониуме под корой планеты, и в нитевидных колебаниях горизонта событий черной дыры. Он лишь смешение углеродных атомов и сцепленностей, ку-точек и воды и едва достигает роста наименьшего из ее гоголов.

И тем не менее...

Она создает себе облик из модулированного излучения Хокинга и выходит ему навстречу из пламени черной дыры. Гоголы показывают, как она выглядит в его глазах: величественная фигура из голубого огня в ожерелье из звезд. Интенсивность излучения она удерживает на уровне чуть меньшем, чем способна отразить его броня.

— Уже вернулся? — спрашивает она голосом из гамма-лучей. Ее слова прожигают наружный слой брони. — Не прошло и двух столетий. Неужели Марс тебе так быстро наскучил?

Он прикрывает рукой лицо.

— Жизнь на Марсе была... весьма познавательной, — говорит он. — Не могла бы ты уменьшить жар? Боюсь, мои глаза не выдержат.

— Как скажешь.

Ей достаточно одной мысли, чтобы испарить его и залить в мыслеформу в своем вире. Гоголы не знают, что делать с драгоценностями зоку, и она просто оставляет их рассыпанными по полу в зале черной дыры, словно забытые игрушки.

Квантовый спам-дождь застает Миели за пением в ее новом садике.

Она сидит в тени молодого водооткачивающего дерева и напевает мелодию, меняющуюся по тону и темпу. Мелодия помогает смарт-кораллу отрастить тонкие щупальца, обвить ими почву и сделать ее плотнее, чем может слабая гравитация Обширной Чаши. В теплом и влажном воздухе чувствуется кисловатое дыхание водооткачивающего дерева. В песню Миели вплетаются пронзительные крики молодых пауков ананси. Они проворно бегают по ветвям, оплетая их алмазными нитями паутины. Горизонт изогнут дугой. Высоко над головой ледяное, слабо просвечивающее небо, а за ним точно такие же сферы.

Только часть окружающего мира реальна, насколько вообще здесь что-то можно считать реальным. Как и большинство обитателей Супра, Миели теперь член Хёйзинга[19]-зоку, зоку Кругов. В пределах своего Круга она вольна определять реальность и ее законы по собственному желанию. Она поеживается при воспоминании о мучениях при создании Круга, когда ее мир сначала превратился в плоскую картинку без третьего измерения, а потом — в серый туман, где физической формой обладали только звуки.

Лишь после подсказки Зинды Миели неохотно трансформировала свою тоску по Оорту в желание и через камень Хёйзинга вплела его в волеизъявление зоку. Уже в следующее мгновение несколько тысяч членов сообщества прислали ей кваты готовых оортианских Кругов и спаймов Царств — начиная с мегапроектов конструирования игровых Царств и заканчивая подробнейшими описаниями Кругов с исследованиями тендерной динамики в оортианском кото. Последний проект Миели нашла самым многообещающим, но, реализовав его, обнаружила, что общение в этом мире возможно только через пение и движения крыльев, а сексуальная активность исключена полностью. Тем не менее этого было достаточно, чтобы создать клочок реальности, совпадающей с ее воспоминаниями.

Теперь она могла представить себе, что вернулась в Оорт. Почти.

Пение дается ей легко, и под ногами Миели ощущает движение почвы. Она уже вырастила несколько кустов облачных ягод. Теперь очередь за векторными кустами и, может быть, маленькой рощицей фениксов. Это занятие почти заполняет пустоту в ее груди.

В глубине души Миели боится заканчивать песню. После песен живым существам настанет время для песен мертвым. Она несколько недель работала над песней для «Перхонен», но пока горе скрыто под покровом солнечного света и спокойствия, Миели доступны лишь отдельные фрагменты. При общении с другими зоку она постоянно прибегает к помощи метамозга, чтобы контролировать свои мысли и эмоции. И каждый раз чувствует себя как бабочка, зажатая между двумя стеклянными пластинами. Но она отказывается прикасаться к своему горю, и оно остается дикой колючкой в упорядоченном садике ее разума.

Первый упавший камень она по ошибке принимает за каплю воды, сорвавшуюся с паутины ананси. Но за ним следуют другие: сначала медленно, словно блики света, исчезающие в траве, а затем начинается настоящий стеклянный град, бьющий по листьям водооткачивающего дерева со звуком, напоминающим приглушенную пулеметную очередь. Крошечный камешек царапает Миели щеку. В голове вспыхивает желание присоединиться к зоку в создании полномасштабной копии древнего воображаемого космического корабля на поверхности Реи. Миели отмахивается от него и прижимается к пульсирующему стволу водооткачивающего дерева.

Падающие камни становятся крупнее, они рвут паутину ананси и сбивают паучков на землю. На почве от них остаются маленькие кратеры, а лужайка облачных ягод исчезает на глазах. Миели нащупывает связь с зоку Чаши, отвечающими за инфраструктуру, и посылает полный отчаяния кват с просьбой установить ку-зонтик над ее садом.

Возник конфликт с замками Шредера твоего Круга, приходит ответ. У Миели вырывается стон. Какие-то установки ее Круга явно исключают неоортианские технологии.

Она выбегает под дождь и, развернув крылья, пытается спасти хотя бы часть нежных ягод. На нее обрушивается ливень раскаленных камней. Вместе с тем мозг подвергается бомбардировке предложениями о сцепленности. Мегапроект машины времени! Разгадка Парадокса Ферми! Воскрешение святой Макгонигал — наше общее спасение!

— Перкеле[20]! — выкрикивает она ругательство и сквозь безумный грохот спама проталкивает запрос Хёйзинга-зоку. Ее Круг, сверкнув серебром, сворачивается. Ледяное небо исчезает. Горизонт вместо привычной в кото чаши превращается в бесконечную кривую поверхности Сатурна, перечеркнутую громадными зеленовато-голубыми арками Полос и поддерживающими их дымчатыми столбами масс-потоков. Вокруг маленького шестиугольника Миели возникает головокружительная лестница Обширной Чаши — колоссальная череда восходящих ступеней с разной степенью силы притяжения: на каждой верхней ступени гравитация чуть ниже, чем на предыдущей. Лестница тянется вверх почти на два километра, начинаясь с уровня в один g на охристых штрихах в манере Ван Гога, покрывающих поверхность гигантской планеты.

Наконец с легким щелчком и запахом озона появляется мерцающий купол ку-зонта. Еще пара тонких струек мелких камешков осыпается с водооткачивающих деревьев, а затем в саду воцаряется тишина.

На моем корабле завелись привидения.

Я веду «Леблан» сквозь нижний облачный слой Сатурна, стараясь скрыться в морозных голубых вихрях аммиачных озер и яично-белых тучах водяных паров, и не могу отделаться от этого чувства. К этому мучительному беспокойству примешивается покалывание в животе, мне все время кажется, что интерфейс Царства затягивает корабль и кто-то постоянно заглядывает мне через плечо.

Такое ощущение вполне может быть отголоском моего предыдущего «я», сохранившегося в нейронной системе судна. Царство капитанской рубки представляет собой парящую платформу в огромном зале с прозрачными стенами, откуда открывается вид снизу на бурлящие охристые глубины гигантской планеты. Я сижу в бархатном кресле за панелью управления, которая выглядит как помесь трех органов с пишущей машинкой — и даже имеет педали. Но все это лишь коммуникатор для мысленных команд. Стоит прикоснуться к клавишам, и спокойная близость корабля окутывает мой мозг, словно хорошо разношенная перчатка. Кто знает, какие устойчивые связи запускаются от моих прикосновений и отзываются в голове?

А может, это корабельный аватар Карабас — механический кот со стеклянными глазами в широкополой шляпе и сапогах. При нашей последней встрече на Марсе, в моем старом Дворце Памяти, он пытался выпотрошить меня и превратить в восковую фигуру. Теперь мы с ним не расстаемся, и Карабас с надменным кошачьим смирением ждет моих команд.

Или тревога вызвана тем, что за мной охотится Большая Игра зоку. При этой мысли я встряхиваю головой: беспокоиться сейчас о погоне абсолютно бессмысленно. Я держусь достаточно далеко от гигантской структуры города Супра. Ближайшее место обитания зоку — игровая потч-площадка неподалеку от Южного полюса, где расположены гидроаэродинамические мегаконструкции. Есть еще калькулятор, построенный на основе вихревых дорожек Кармана[25], — в области по соседству с поясом Сайанаги[26], где сталкиваются и подсчитываются бесконечные завихрения, поставлены логические затворы, каждый величиной со спутник. Любая арифметическая операция затрагивает массу газов, сравнимую с атмосферой старой Земли. Чтобы найти нас, Большой Игре потребовалось бы задействовать колоссальные ресурсы для нейтринного сканирования всей планеты — а я не думаю, что они готовы пойти на это в данный момент. Это дело будущего.

Или это Матчек? Я знаю, что рано или поздно должен с ним поговорить, но не могу заставить себя это сделать. Пока еще нет. Кроме того, я должен убедиться, что мы в безопасности, а за ним присматривает Аун.

В конечном счете больше всего меня тревожат последние слова Барбикена. Она уже стала членом Большой Игры. Она все нам рассказала. Я не могу представить Миели в сообществе зоку. Старейшина Ганклуба, должно быть, солгал в отместку за то, что я сломал его игрушки.

И все же...

Покинув Землю, Миели могла растеряться в поисках новой цели, нового наставника. Она ведь служила Жозефине большую часть своей сознательной жизни. Большая Игра могла этим воспользоваться, предложила ей новую цель в самый подходящий момент. А после гибели «Перхонен» уже некому сказать ей, насколько это плохая идея.

Я-то рассчитывал, что все будет просто. Добраться до Миели раньше, чем ее успеют сломить, при помощи инструментов «Леблана» вскрыть Царство, в котором ее держат, и похитить. Как раз то, что удается мне лучше всего. А вместо этого я умудрился разозлить Большую Игру, а Миели теперь стала одной из них.

Но ничего не изменилось. Я по-прежнему должен ее вытащить.

Все зависит от степени ее сцепленности с зоку, степени свободы, оставленной ей волеизъявлением Большой Игры. Таков парадокс зоку: чем выше твои достижения, тем больше степень твоей сцепленности и вследствие этого выше шанс включить свою волю в коллективную реальность зоку. Но в то же время по мере продвижения наверх камень зоку формирует из тебя идеального члена коллектива. Насколько я знаю Миели, ей не потребуется много времени, чтобы подняться до высших ступеней. И тогда она станет похожей на Барбикена, будет пустой оболочкой, ограниченной отведенной ей ролью в Кругах зоку.

Нужен хороший план. Проблема в том, что Барбикен прав. Ты не такой, как прежде. Я едва не провалил дело на Япете. Я не предвидел паранойи Большой Игры по поводу разрушающих Землю Драконов. Если бы не Матчек...

Я качаю головой. Не могу думать о мальчике. Пока еще не могу.

Внедрение в Большую Игру исключено. Они слишком хорошо скрываются и тщательно отбирают своих членов. Я должен выманить их на поверхность и разорвать их связь с Миели. А они реагируют только на реальные пространственно-временные угрозы.

Я должен стать такой угрозой. Чтобы ими манипулировать, надо найти что-то такое, что испугало бы их. Нужен рычаг. И, кажется, я знаю, что это: призрак, изводящий меня с самой Магистрали.

Я отыскиваю медленно движущийся слой неподалеку от центра шторма у Южного полюса.

— Не выходи из зоны маяков горячей стратосферы, — говорю я Карабасу. — Если заметишь каких-нибудь сирен, дай мне знать.

— Слушаюсь, господин, — отзывается он звонким мурлыкающим голосом и занимает место нилота, хотя короткие лапы в сапогах не достают до педалей.

Я вздыхаю. Похоже, моя предыдущая сущность считала вполне достаточной компанию собственного остроумия.

Я оставляю кота за работой, а сам направляюсь в корабельную сокровищницу, чтобы открыть кват-сообщение, ради которого погиб Марс.

В тени Гектора Лакричные зоку и «Цвайхендер» дожидаются, когда к ним приблизится гражданская война Соборности.

— Я хочу, чтобы все поскорее началось, — говорит Зинда. — Может, пойдем в Круг или в Царство, чтобы скоротать время?

Миели и ее наставница по Большой Игре расположились в центральном жилом отсеке корабля. Отсек напоминает свернутый в цилиндр фантастический лес в миниатюре — с корявыми дубами размера бонсай и мелькающими среди них малюсенькими зеленоватыми гуманоидами. Миели сидит на лесной полянке, в круге камней, едва достигающих коленей, наслаждается теплом крошечного корабельного солнца, у которого есть даже своя орбита, и вдыхает густой запах хвои и прогретой земли. Это вызывает у нее воспоминания о собственном садике.

— Если я и научилась чему-то, пока воевала, — отзывается Миели, — так это тому, что большая часть времени проходит в ожидании. А тут все кажется мне... знакомым. Тут мне лучше, чем в ваших Кругах и Царствах. — Она улыбается. — Кроме того, не хочу забывать о физическом мире, тем более перед боем. Кое-кто... сказал однажды, что реальность никуда не исчезла, она здесь, словно спрятанное внутри яблока лезвие. Соборность всегда забывает об этом. Я не собираюсь повторять эту ошибку.

Зинда печально улыбается.

— Я понимаю, но все же хочу надеяться, что тебе хоть что-то нравится в нашем образе жизни. Ты отказалась от всех моих приглашений в Царства и предложений поужинать. Знаешь, я принимаю это на свой счет.

Миели чувствует, что Зинда смотрит на нее. Она поднимает взгляд и щурится на солнечный свет. Зинда лежит на берегу ручья, в цилиндрическом пространстве получается, что она прямо над головой Миели. Огромные яркие солнцезащитные очки совершенно не сочетаются с образом самурая. Миели обводит рукой окружающий их миниатюрный зеленый ландшафт.

— В Супра я чувствую себя примерно так же, но... наоборот. Все слишком большое. Я ведь выросла в ледяной сфере, которая чуть больше этого корабля. И если пространства слишком много, слишком много свободы, я теряюсь. Мне необходимы... ограничения. Границы.

Может, я сказала что-то лишнее, думает Миели. Но с этой девушкой-зоку так легко разговориться. Возможно, причиной тому их новая связь или отголосок Царства ведьмы. А может, — хоть она и не желает в этом признаваться, — пребывание в замкнутом пространстве «Цвайхендера» стало испытанием даже для ее сосредоточенности, и ей необходимо поговорить с кем-то, кто соответствует трем измерениям, соответствует ее собственным размерам.

— Но ведь Круги и Царства как раз и предназначены для этого! — восклицает Зинда. — Они создают игровую ситуацию, запутывают ее, и от этого становится интереснее! Возьмем, к примеру, гольф, когда-то популярный на Земле. Игрок должен загнать мяч в лунку, ударив по нему металлической тросточкой, — я знаю, это давно устарело, можешь мне не говорить. Если бы главной целью являлось просто попасть, можно было бы подойти ближе и бросить мяч в лунку. Но это было бы не интересно.

Если не считать крошечных лесных человечков, они с Зиндой одни. Анти-де-Ситтер и сэр Мик воспользовались Царством в центре корабля, криптограф готовит инструменты для поимки гогола Основателя, а миниатюрный рыцарь изучает спаймы разведки, стараясь определить наиболее вероятные позиции пеллегрини, сянь-ку и василевов. Согласно его расчетам, столкновение противоборствующих сил, скорее всего, произойдет в окрестностях ближайшего Троянца Юпитера — в точке Лагранжа нескольких второстепенных веток Магистрали, и случится это в течение одного или двух базовых дней.

— Это не одно и то же, — возражает Миели. — Это как будто... песня без мелодии. Как будто обычные звуки, которые не формируют вяки, не создают историй. У Соборности, по крайней мере, есть какой-то план, есть цель.

— Осторожнее, не забывай: я ведь Нарративист-зоку!

Затем лицо Зинды становится серьезным, она садится и снимает очки.

— Миели, еще до нашей первой встречи я много времени изучала твою личность. Но я пока столького не знаю! Прости за вопрос, но, если ты так сильно скучаешь по Оорту, почему ты покинула его? Почему позволила Соборности изменить себя? Я не понимаю, как это. Они поступают не так, как мы: мы предоставляем способ, чтобы ты могла себя изменить, создать новую сущность или облик в Царстве, а потом вернуться. А они... — Зинда качает головой. — Почему ты решила, что это необходимо?

Миели нервно сглатывает. Что-то щекочет ее босую ногу: несколько покрытых шерстью гуманоидов с золотистыми глазами собрались в центре каменного круга и что-то поют, размахивая палками и костями. Она не может понять, то ли они восхваляют ее, то ли пытаются прогнать.

Несмотря на миниатюрность, экипаж «Цвайхендера» обладает физическими свойствами, которым могли бы позавидовать многие отряды наемников Внутренней Системы, и превосходство в росте почти сводится на нет силами инерции, присутствующими в корабле, который вращается, чтобы создать гравитацию в одну десятую g. Миели стоило немалого труда научиться не наступать на неосторожных лесных обитателей и удерживаться, чтобы не смахнуть кружащих над головой всадников.

Кое с чем лучше не связываться.

— Я бы не хотела об этом говорить, — тихо отвечает она.

Зинда улыбается.

— Хорошо. Можно не разговаривать. А может, ты мне споешь?

Миели вглядывается в лицо Зинды. Ни открытый взгляд ее темно-карих глаз, ни связь через два камня зоку не выдают никаких злых умыслов, только дружеское любопытство.

— Мы поем, — медленно произносит она, — только чтобы создать что-то или что-то разрушить; в моменты великой радости или великой печали. — Она на мгновение умолкает. — Или для своих любимых. Но не для того, чтобы просто провести время.

— Что ж, — беспечно отвечает Зинда. — В таком случае поищем другой способ скоротать время.

— Леди! Жестокосердыйврагприближается! — Сэр Мик в полных боевых доспехах врывается в модуль верхом на своем скакуне. — Битваначалась! Насждетслава!

Миели переводит взгляд на необычный спаймскейи «Цвайхендера» с руническими символами. Пассивные сенсоры, разбросанные сэром Миком днем раньше в районе Троянцев, регистрируют выбросы энергии: нейтринные шлейфы ядерных реакторов и рассеянные пи-мезоны двигателей на антиматерии. Вокруг холодных красных пятен астероидов, словно косяки рыб, движутся крошечные сверкающие точки.

Районы.

— Я полагаю, теперь твоя очередь, — говорит Зинда.

— Да.

Миели активирует свои системы, и боевая сосредоточенность окутывает ее морской прохладой, не оставляя места для чувств, а время замедляется. Но на этот раз погружение не доставляет ей никакого удовольствия.

Зинда протягивает руку над верхушками деревьев волшебного леса и сжимает ее ладонь.

— Удачи тебе. Скажи, а что приходит после ожидания?

— Страх, — отвечает Миели.

— Ох, надеюсь, у нас все получится!

Таваддуд, Дуньязада и вор Жан ле Фламбер стоят на Сатурне, на только что образованной Чаше Ирем, готовые высадить в почву семя Сирра.

Его несет Таваддуд: это филигранная снежинка внутри прозрачной капсулы. Капсула тяжелая, и девушке приходится прижимать ее к груди обеими руками. Она сравнивает себя с женщинами Бану Сасан, держащими младенцев, защищающими от всего мира свое самое большое сокровище. Потом Таваддуд вспоминает, что в этом семени она несет и всех Бану Сасан. Трудно избавиться от этой мысли.

— Начинай, сестра, — торопит ее Дуньязада. — Уже поздно.

ле Фламбер улыбается, и в его голубых очках танцуют блики непривычного рассеянного солнечного света. Таваддуд все еще странно видеть перед собой невысокого стройного мужчину в белом пиджаке и брюках, а не Сумангуру, которого она знала, — огромного темнокожего гиганта, воина Соборности. Но время от времени у него проскальзывают жесты, которые кажутся ей знакомыми.

— Не надо торопиться, — говорит он, грустно улыбаясь. — Ты ведь хочешь сделать это должным образом. Когда-нибудь во Дворце Сказаний, наверное, будут рассказывать, как две сестры спасли город Сирр.

— А как же ты, мастер вор? — спрашивает Дуньязада. — Будут ли рассказывать истории о тебе?

— Обо мне и так уже существует много историй, — отвечает он. — Не думаю, что мне нужны новые. Кроме того, история о сестрах мне нравится больше.

ле Фламбер сказал, что всего несколько часов назад вернул Таваддуд и Дуньязаду со страниц книги. Таваддуд помнит только, как стояла в пустыне дикого кода в вихре урагана, завывающего голосами Ауна, а в следующее мгновение очутилась в пыльной книжной лавке, на первый взгляд казавшейся настоящей, но только на первый взгляд. Потом они шагнули через серебряные врата и, как утверждала Дуни, стали реальными: врата трансформировали квантовую информацию в материю, перенесли Имена их атомов на полотно действительности, как это делали яркие лучи Базы Соборности в Сирре.

Они находятся на Сатурне, и при этой мысли у Таваддуд начинается головокружение. Вокруг простирается искусственно созданный континент, своими размерами превосходящий всю Землю. Таваддуд не до конца уверена, можно ли доверять ле Фламберу, ставшему их проводником в новом краю. Но она Таваддуд, дочь Кассара Гомелеца, она многому научилась в Доме Кафура и чувствует людей. Вдобавок Дуни говорит, что связана с зоку, здешними хозяевами, и надела кольцо, похожее на кольцо джинна, только с ярким пурпурным камнем, испускающим собственное сияние. Несмотря на былые разногласия с сестрой, Таваддуд знает, что в первую очередь Дуни заботится о Сирре, а тех, кого считает врагами города, обрекает на быструю смерть. Сейчас у Дуни заканчивается терпение, и она раздраженно водит камнем кольца по губам.

Таваддуд встает на колени на странную жесткую почву, состоящую из плотно прилегающих геометрических плиток, как пол во дворцах Сирра или чешуя джинна. Она осторожно опускает снежинку, но не спешит убрать руки.

— Подождите, — говорит ле Фламбер.

Он снимает голубые очки и смотрит на сестер.

— Я должен перед вами извиниться, — продолжает он. — И сейчас самый подходящий момент. Я пришел в Сирр, чтобы отыскать место, которое вы называете Потерянным аль-Джанна Пушки, и узнать секреты похитителей тел. И мне было все равно, как я это сделаю. Если бы не я, Сирр мог бы еще оставаться на Земле. — Он опускается на колени рядом с Таваддуд. — Я мог бы целую вечность извиняться за свои поступки, но именно тебе, госпожа Таваддуд, я причинил наибольший вред. Я угрожал тебе, я шантажировал джинна Зайбака, приставив к твоей голове оружие. Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не решился бы спустить курок. Сможешь ли ты простить меня?

Таваддуд поворачивается и смотрит на него. Она помнит, как стояла на коленях в загрузочном храме Соборности, помнит черный зрачок бараки, помнит ощущение беспомощности, когда Сумангуру, которому она доверяла, предал ее. Гнев по-прежнему пылает в ее груди, и если бы ле Фламбер и сейчас был в облике Сумангуру, его присутствие вызвало бы у нее дрожь отвращения.

Но она помнит и другой момент в пустыне, когда казалось, что все потеряно, когда черные Драконы падали с неба, а человек в голубых очках пришел и взял с собой Сирр.

Таваддуд вздыхает. Ненависть и благодарность переплелись в ее душе, как переплетаются мухтасиб и карин, и она уже не может определить, где кончается одно и начинается другое. А потом она вспоминает мудрый совет старого Кафура: говори им то, что они хотят услышать.

— Я прощаю тебя, господин ле Фламбер, — говорит Таваддуд, — если мой город таков, каким я его помню.

Если говорить откровенно, она еще не уверена, что это не сон: город в бутылке — это история вроде тех, что рассказывают муталибуны, безумное видение, навеянное диким кодом пустыни.

На лице вора появляется кривая усмешка.

— Полагаю, мне придется довольствоваться тем, что есть. — Он снова надевает очки и поднимается.

— Если вы готовы, дамы...

Таваддуд целует гладкую поверхность интеллектуальной материи и шепчет на счастье Тайное Имя аль-Мубди[29] Основателя. Она не знает, имеют ли здесь власть Тайные Имена, но семя как будто слышит ее мысли. Оболочка исчезает с тихим шипением, оставляя лишь легкий запах озона. Фрактальная снежинка рассыпается в пыль и стекает в трещинки между плитками, исчезая из вида быстро, словно вода в пустыне.

ле Фламбер прикасается к руке Таваддуд.

— Нам лучше отойти, — говорит он. — На это следует смотреть сверху.

Он показывает на прозрачные сферы — это, как Таваддуд уже знает, местная версия ковров-самолетов — и с ошеломляющей скоростью увлекает сестер вверх.

Внизу начинает подниматься город Сирр.

Две Жозефины идут вдоль берега темного ночного моря, одна босиком ступает по песку, другая время от времени заходит в воду и перепрыгивает через мелкие волны. Одна уже стара, другая молода, и ее золотисто-каштановые волосы развеваются на ветру шелковистым знаменем.

Жозефина порой полностью погружается в парциала, наслаждаясь крепкой плотью и яркими глазами. Но она передала еще не все воспоминания и вынуждена углубляться в себя: что-то вырезать, что-то выбрать и сохранить. Она размеренно шагает, а с губ льется непрерывный поток слов для демиургов, вторящий медленному дыханию моря.

Сквозь слой льда пробивается солнечный свет. Дыхание водооткачивающего дерева создает медленный поток теплого воздуха. Горизонт изгибается дугой.

Кото в цвету, в Маленьком Лете прохождения вблизи Солнца.

Миели парит в вышине рядом с Невесомым Оком в центре ледяной сферы, где живут воздушные медузы. Развернутые крылья ловят слабые восходящие потоки. Ее тело опять здорово, ран нет, а отсутствие боли воспринимается почти как потеря. Изменилось и кое-что еще: она больше не чувствует своих боевых систем. И не чувствует Пеллегрини.

Неужели она пожертвовала собой ради меня? Что заставило ее так поступить? Это бессмысленно. Но думать трудно. Вспышки схватки на поверхности Гектора впечатались в ее мозг осколками стекла.

— Как ты себя чувствуешь?

Зинда в традиционной для Оорта черной тоге парит в самой середине стайки медуз. Одежда ей не подходит: она меньше ростом, чем настоящие оортианки, и просторное одеяние развевается на ней, делая похожей на воздушную медузу.

Миели ловит себя на том, что улыбается. Ей приятно снова встретиться с девушкой-зоку. Но она качает головой. Не забывай, кто ты и для чего здесь оказалась.

— Я в растерянности, — говорит она вслух.

— Я надеюсь, ты не будешь возражать против такого Царства! От Хёйзинга-зоку я узнала, что ты просила нечто подобное. Хотелось бы включить какие-то элементы Нарративистов, но я попыталась выдержать стиль Моделистов, почти как в вире, насколько это возможно. Что скажешь?

Миели ничего не отвечает.

— Я имею в виду, что это временно, пока мы не доберемся до сети маршрутизаторов, и тогда тебя можно будет переправить домой и создать новое тело. Поверь, тебе бы не хотелось показаться кому-нибудь в том, что у тебя было! Мы едва успели протащить тебя сквозь Врата.

— Что произошло?

— Ну, Мик продемонстрировал изумительный полет. Районы погнались за нами, но на «Цвайхендсре» очень мощный двигатель на антиматерии, а держаться за тем, кто выбрасывает такую струю гамма-лучей, очень трудно, если ты понимаешь, о чем я. — Она на мгновение умолкает. — А могу и я задать тебе вопрос? Что это было за существо на Гекторе?

Миели содрогается. Я не могу ей сказать. Не сейчас. Я должна все обдумать.

— Это воинствующий разум, новый тип. Он овладел моим скафандром и хотел загрузить мой разум. — Она пожимает плечами. — Я с ним разделалась.

— Я же говорила, что ты справишься! — Лицо Зинды становится серьезным. — Когда ты взорвала антиматерию, я думала... Я думала, что мы тебя потеряли, Миели. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь был так близок к истинной смерти. — Она берет Миели за руку. — Ты не должна мне лгать. Ты смотришь на меня как на тюремщика. Ладно. Это неважно. Но тебе следует знать, что я рада твоему успеху. — Ее улыбка одновременно выражает радость и грусть. — Мы все рады. Остальные тоже здесь, и ты можешь их увидеть, если хочешь.

Миели впервые замечает камни зоку: они при ней, только невидимые под покровом реальности Царства. Камень Лакричных зоку постоянно передает полные сострадания кваты.

Она вздыхает.

— Хорошо. Нам есть о чем поговорить.

Над Чашей Ирем повсюду вьются корабли зоку. По пути к геостационарной орбите своего корабля я сквозь увеличивающую оболочку ку-сферы различаю их сверкающие булавочные головки. Потом на фоне паров аммония и воды становятся видимыми соединяющие их лучи сцепленности, и небо закрывается серебристой сетью, сплетенной, чтобы меня поймать.

Переход в Царство «Леблана» теперь протекает безукоризненно гладко, словно скользишь по поверхности спокойной воды. Вокруг меня материализуется капитанская рубка. Карабас вытягивается по стойке «смирно» и с механической грацией снимает шляпу.

Корабельные датчики фиксируют в районе Чаши более двухсот кораблей: от репликаторов Нотч-зоку — крохотных коренастых насекомых — до густых зеленых деревьев Дайсона, веретенообразных кораблей Евангелисгов-зоку из пурпурной псевдоматерии и даже отдельных базовых скафандров — серебристых человеческих фигур с огромными круглыми радиаторами. Несмотря на разнообразие, все это члены одного временно образованного сообщества зоку, а их на первый взгляд беспорядочные движения перекрывают все возможные маршруты. Как там сказал Барбикен? Ты можешь угрожать мелким зоку, но не более того. Похоже, Большая Игра создала целый новый квантовый коллектив, чтобы меня изловить.

Полагаю, я должен чувствовать себя польщенным.

Я активирую двигатель Хокинга и отключаю маскировку. Распространенная информационная атака начинается немедленно. В защиту корабля со всех сторон бьют щупы кватов и программные помехи. Похоже, меня намерены взять живым.

— До краха защиты двести базовых миллисекунд, — объявляет Карабас. — Три целых и семь сотых субъективных минут при максимальном ускорении времени.

Я отодвигаю кота, сажусь за панель управления и легко касаюсь клавиатуры. Лишенная сознания сущность корабля окутывает мой мозг прохладной броней.

Не могу не прислушаться к своим мыслям. А что, если позволить им меня поймать? После того, что сказал мне Аун, я, кажется, именно этого и заслуживаю. Это будет нетрудно. Теперь я чувствую все возможные векторы движения, — и не могу выбрать ни одного, который вывел бы меня мимо Чаши в открытый космос, чтобы убежать, или вглубь планеты, чтобы спрятаться. Любые мельчайшие изменения курса мгновенно вызывают реакцию всех ближайших зоку. Не так ли чувствовала себя Миели, когда пыталась сражаться с роем Охотников?

Через отданный Дуньязадой камень Большой Игры, надежно спрятанный в изолированную программную систему, поступает кват-сообщение. Я поручаю Карабасу и его агентам исследовать его и только потом выпускаю.

Ты сглупил, мой дорогой! Это, без сомнения, Барбикен. Кват приносит запах лосьона и слабое эхо звенящей меди. Думал, я не замечу? Что ты сделал с совершенно новой Чашей?

Голос старейшины зоку будит долгожданную ярость, и я приказываю своей метасущности использовать ее, чтобы помочь мне сосредоточиться.

В торговле это называется дробление и обновление, отвечаю я. Держись подальше от Ирем. Можешь убедиться, что Чаша под контролем члена Нотч-зоку по имени Дуньязада. Все абсолютно законно. А может, ты желаешь встретиться со старейшиной Випунен-зоку на Южном полюсе? Я думаю, он уже сожрал последнюю экспедицию, которая пыталась отыскать его Царство.

Великолепно! отвечает Барбикен. Я думаю, он захочет присоединиться к нашему новейшему сообществу Ганимар-зоку! Исключительные детективы и охотники за людьми. Они повысили степень сцепленности, подобравшись к тебе так близко.

Он пытается меня отвлечь. Думай, Жан, думай. Как бы поступила Миели?

Но ты, конечно, можешь сдаться, и мы решим проблему, как принято у джентльменов! Они будут сильно разочарованы! Я уверен, юная Миели будет рада с тобой увидеться и обсудить судьбу ее корабля «Перхонен». Ты ведь помог устроиться здесь той самой цивилизации, которая уничтожила судно, не так ли?

А вот это неверный вопрос.

Кстати, Миели такая умница! Я планирую миссию специально для нее, уверен, она блестяще справится — и будет соответствующим образом вознаграждена. Система волеизъявлений превосходно формирует личность, и сцепленные зоку становятся для тебя превыше всего на свете. Жан, почему бы тебе не попробовать? Тебе всегда не хватало цели. А мы можем тебе в этом помочь. Трубочный табак и звон превосходного фарфора. Этот мерзавец наслаждается ситуацией. Неважно. Я знаю, что делать.

Я в последний раз предлагаю тебе к нам присоединиться. Если попадешь в руки Ганимарам, они передадут тебя нашим специалистам по извлечению информации, а их игры не такие забавные, как Большая Игра.

— Двадцать субъективных секунд до отказа зашиты, — сообщает Карабас.

Я прокладываю крутую дугу вдоль самой поверхности Ирем и показываю маршрут коту.

— Давай, парень, — говорю я ему. — Ради разнообразия попробуй отработать свое содержание.

Жан, не переоценивай свои силы, можешь сколько угодно забавляться с Чашей, ты все равно лишь досадная неприятность, не более. Ты не справишься. На что ты рассчитываешь, сражаясь против целого сообщества зоку?

Карабас смотрит на меня с обидой. Я поднимаю руку.

На семью, отвечаю я Барбикену и обрываю связь. И опускаю руку.

— Давай.

Двигатель Хокинга «Леблана» выбрасывает колоссальный белый факел, и мы несемся вниз, к Ирем и пустыне дикого кода.

Несмотря ни на что, Миели нравится охота за яйцами.

Чем дальше она продвигается, тем труднее становится их отыскать. Поначалу она находит несколько мелких яиц в ручьях, дуплах деревьев и под листьями — все это прекрасно просматривается с воздуха. Но одно особенно крупное яйцо, лежащее на изгибе ветки, при ее приближении вдруг выпускает тонкие белые ножки и с поразительной скоростью убегает. Миели преследует его по земле сквозь густой подлесок, но перед ней появляется пылающая расщелина. Яйцо без труда перескакивает через нее, а Миели едва не падает.

Она останавливается и видит, как на дне глубокой впадины шипит и разбрасывает капли раскаленная лава. Убежавшее яйцо скрывается в тени деревьев.

— Как тебе помогают крылья, оортианка? — звучит с другой стороны насмешливый голос Зинды. — Пора проявить сообразительность!

Миели, с досады скрипнув зубами, садится на камень и начинает перебирать в голове самые невероятные тайники, какие только может себе представить. Цилиндр Барбикена. Облака. Бутоны цветов. И начинает обыскивать их одно за другим.

Большая часть ее догадок оказываются бесполезными, несмотря на то, что она мастерски пикирует сверху, чтобы схватить шляпу Барбикена. Он что-то кричит ей вслед, но слов не разобрать. К счастью, правила Круга запрещают применить оружие, заменяющее ему руку. Цилиндр пуст, но Миели все равно надевает его и оставляет себе до конца вечеринки. Наконец она замечает подозрительно низкое облако над лужайкой — слишком белое и пушистое, чтобы быть естественным, — и обнаруживает парящее внутри большое яйцо с номером 890.

Время подходит к концу, и Миели, сложив добычу в цилиндр, спешит на берег. У нее набралось пять яиц. Она довольна результатом, особенно самым большим яйцом из облака. Миели ложится на траву и наблюдает за золотистыми и серебристыми отражениями фонариков, парящих над водой. Она представляет себя летящей вдоль реки над маленькими лодочками зоку, плывущими вдали.

Спустя какое-то время ее будит посторонний звук. Миели резко поднимается и видит, что рядом опустилась на колени Зинда. Лицо девушки-зоку подсвечено снизу голубоватым сиянием.

— Извини, — говорит она. — Я не хотела тебя будить. Ты лежала так спокойно! Но должна сказать, что ты проиграла. — У ног Зинды светится пирамида, в которой не меньше дюжины яиц. — По-моему, я нашла даже главный приз.

Она поднимает крошечное яйцо с номером 999.

— Где оно было?

Миели протирает глаза. Она чувствует, что проснулась, но ночь и река все еще не выпускают ее из объятий своего очарования. А может, она просто не хочет с ними расставаться.

— В моей сумочке! Это последнее место, о котором я могла подумать. Но не думаю, чтобы оно было там до тех пор, пока я не заглянула, — и вот! А что это, шляпа Барбикена?

— А это последнее место, о котором смогла подумать я, — говорит Миели.

Смех Зинды разливается мелодичным звоном колокольчика.

— Ладно, я рада, что ты неплохо провела время, Миели, — говорит она.

— Я тоже рада. И спасибо тебе. Это была отличная вечеринка.

— Она еще не закончилась! Хочешь, вернемся и получим призы?

— Нет, не сейчас. — Миели заглядывает в шляпу. — Я предпочитаю помечтать о том, что я могла бы выиграть. — Она вынимает яйцо с номером 27. — Неспетую песню. Или новое начинание.

Зинда берет ее за руку.

— Отличная мысль, — соглашается она. — Может, нам поискать одно на двоих?

В груди Миели поднимается горячая волна желания. Нет, только не так. Она ведь просто прикрывается маской. Все это не реально. А я только ради Сюдян, ради дополнительной информации поддерживаю эту легенду.

Миели осторожно высвобождает руку.

— Кстати, о выигрышах, — говорит она. — Каким будет твое желание?

Зинда опускает глаза.

— Я скажу тебе позже.

Она надевает шляпу Барбикена. Цилиндр ей велик, и, чтобы удержать его на голове, ей приходится залихватски заломить шляпу назад.

— Не знаю, как ты, а мне кажется, что я делаю что-то недозволенное, — замечает она. — И мне кажется, что это нам обеим пойдет на пользу. Как ты считаешь?

Миели выпрямляет спину.

— Всю свою жизнь я слушаю, что говорят другие, — отвечает она.

— И что же происходит потом?

— Обычно мы начинаем понимать, почему запретное запрещено.

— Давай! В такие ночи, как эта, просто необходимо нарушать границы и раскапывать склепы. Предложи что-нибудь запретное.

— Хорошо, — медленно кивает Миели. — Твой приятель Барбикен сказал, что запрещено разговаривать о камне Каминари.

Зинда широко раскрывает глаза.

— Я и не подозревала, что тебе об этом известно, — приглушенным голосом говорит она.

Миели пожимает плечами.

— Значит, ты не все обо мне знаешь.

Зинда улыбается.

— Миели, ты шутишь надо мной? Заигрываешь со мной, чтобы заставить разговориться о вещах, которые лучше не обсуждать?

Миели берет Зинду за руку. Ее ладошка кажется такой маленькой и теплой. Помоги мне, Куутар, мысленно просит она.

— А ты против того, чтобы с тобой заигрывали? — произносит она вслух.

— Миели, дочь Карху, ты предлагаешь мне связь? — спрашивает Зинда. — Чтобы я помогла тебе подняться на более высокий уровень, чтобы выдала секреты зоку, которых тебе знать не положено? Это плохо. Это очень плохо. И, как ты думаешь, мы поступим? — Она озорно усмехается. — Мне нравится. Дай мне твой камень Большой Игры!

Миели открывает сумочку и передает драгоценный камень Зинде. Девушка-зоку поднимает его в руке.

— Знаешь, это уж точно запрещено. Нас могут сослать на первый уровень! Но предоставь все тетушке Зинде.

Она прикасается камнем Миели к своему, словно чокается бокалами. Миели охватывает волна сцепленности, как будто в процессе медитации она с невероятной остротой воспринимает окружающий мир: множество членов Большой Игры повсюду в Супра, и их мысли смыкаются с ее мыслями. Затем эмоции утихают, как в отсутствие ветра успокаивается водная гладь.

— Вот и все. Ты получила не меньше трех дополнительных уровней. Как тебе это нравится? — Зинда возвращает камень Миели. — Не беспокойся, время от времени все так поступают. — Она понижает голос. — Итак, что же ты хочешь от меня услышать? Ты же понимаешь, я не могу ничего тебе передать вопреки общему волеизъявлению зоку. Все, что ты должна знать, ты уже знаешь.

— Я просто пытаюсь понять, — говорит Миели. — Камень Каминари. Почему зоку не используют его?

Она поднимает голову и смотрит на звезды и дугу колец Сатурна, пересекающую небосвод световым штрихом.

— Прошло немного времени с тех пор, как я, до прихода сюда, хотела умереть, — негромко рассказывает Миели. — Я хотела истинной смерти, а не той, что бывает в ваших играх. И я едва не добилась своего. Но последние несколько дней заставили меня измениться: я хочу жить. Хочу охотиться за яйцами. Хочу петь. Хочу... — На некоторое время она умолкает. — Я знаю Соборность. Если они победят, они разорят этот город, заберут ваши разумы, то, что вы называете ку-сущностью, и заставят вечно работать на благо Великой Всеобщей Цели. И я не уверена, что вы, мы сможем победить без чего-то грандиозного.

— Ого. Похоже, ты не слишком хорошо умеешь флиртовать, верно?

Миели мрачнеет.

— Я тебя просто дразню! — восклицает Зинда. — Но поговорим серьезно. Использование камня — разве ты не чувствуешь, что это неправильно? Это против всего, к чему стремятся зоку. Защищать Вселенную. Контролировать экзистенциальный риск. Тебе известно, на что способен этот камень?

Миели качает головой.

— Я знаю только то, что возможности у него колоссальные. Что им хотят завладеть Основатели. И что он может быть использован против них.

— Ага! И это еще мягко сказано! — Зинда поджимает губы. — На самом деле, существуют две проблемы. Первая состоит в том, что мы не можем решить трудные задачи. Не все. NP-полные задачи. Например, задачу коммивояжера. Пакман. Они слишком сложные. Не под силу компьютеру, даже если он будет величиной во всю Вселенную! Это сводит Соборность с ума. А мы не придаем этому большого значения: игры становятся только интереснее. А для особых случаев, для лучшей координации, у нас имеются квантовые ускоренные методы. Ну, и для вечеринок, конечно!

Но если бы это можно было сделать, положение изменилось бы. Можно было бы предсказывать будущее. Восстанавливать историю. Автоматизировать творчество. Создать более мощный разум, чем у нас. Воплотить все безумные мечты об искусственном интеллекте, оставшиеся с еще доколлапсовых времен. Все это объясняет не прекращающиеся уже не одно столетие попытки Соборности.

— Да, — кивает Миели, вспоминая город Амтор, исчезающий в пылающей воронке черной дыры на Венере.

— Вторая проблема заключается в том, что ни одна из известных нам физически существующих машин пока не в состоянии этого сделать. Это все равно что путешествия со скоростью, превышающей скорость света, или изобретение вечного двигателя. С этими задачами не справятся ни квантовые компьютеры, ни синтбиотические машины, какими бы большими они ни были! Уже давным-давно все согласились, что NP-боги могут обитать только в поле квантовой гравитации.

Если подобрать достаточно сильное увеличительное стекло, пространство-время распадется на крошечные частицы. В масштабе Планка каузальность становится переменным фактором. Можно даже создать небольшие машины времени, охватывающие замкнутые времени-подобные кривые. Ничего похожего на «Делориан»[33] или Парадокс убитого дедушки[34], они не вписываются в квантовую механику. Но, возможно, сюда можно было бы впихнуть компьютер. А если получится, то можно превратить время в память и решать NP-задачи. Звучит слишком заманчиво, чтобы быть правдой, не находишь?

Зинда наклоняется к Миели. Ночной воздух еще не успел остыть, но исходящее от девушки тепло приятно Миели.

— Скажи, если мои лекции начнут тебе надоедать, — шепчет девушка-зоку на ухо Миели.

Щекочущее дыхание вызывает дрожь во всем теле. Затем Зинда снова отодвигается.

— Должна признаться, моя подготовка не предусматривала теории компьютеров.

Миели качает головой.

— Мне интересно, продолжай, — шепчет она.

— Хорошо, — соглашается Зинда. — На чем я остановилась? Ах, да. Люди, конечно, пытались. И довольно давно, еще до Коллапса они создавали крошечные черные дыры. Они обнаружили замки Планка. Попробуй построить компьютер в квантовой гравитации, и получишь полную чепуху. Кое-кто утверждает, что замки созданы намеренно, что вся Вселенная — это законченная конструкция, а замки поставлены, чтобы удержать нас на своем месте. Симулированная реальность. Но я в этом не уверена. Возможно, они должны были здесь быть.

— Что ты имеешь в виду?

— Задумайся. Представь, что есть множество предполагаемых реальностей с разными законами. Призраки-зоку утверждают, что есть сферы вероятности, и они сталкиваются, производя Большие взрывы. Вообрази миры, где нарушена структура каузальности, где пространство-время само может себя переписывать, где нет историй, нет игр. Можем ли мы существовать в таком мире? Могут ли в таком мире появиться неразумные люди, чтобы строить города и совершать ошибки? По-моему, нет. Это было бы слишком убого. Мы не могли бы эволюционировать в мире, где нет замков Планка. Они должны быть здесь. А если бы их не было, не было бы и нас.

Зинда снова берет Миели за руку.

— Теперь давай представим, что камень Каминари это сделал. Представим, что замки Планка взломаны. Допустим, у нас остались камни зоку. Ты обращаешься к камню, выражаешь желание, и, возможно, оно будет принято. Но твое желание может переписать пространство-время реальности, создать новый мир, где все, кроме того, что ты пожелала, стало другим, создать полость искусственного вакуума и стереть остальную Вселенную. Захочешь ли ты разрушить то, что имеешь сейчас? Есть ли что-то на свете, чего ты могла бы пожелать так сильно?

Миели не отвечает.

— Не тревожься насчет Соборности, Миели. Это просто еще один трудный уровень. Если перед нами стоит ясная цель, мы справимся с чем угодно. Стоит им прийти, и на войну поднимутся все зоку Супра. Соборность даже не поймет, кто наносит удары. Вот увидишь.

Ты не встречала Абсолютного Предателя, думает Миели.

— А ты видела его? Я имею в виду, камень? — спрашивает она.

— Я? Нет. Он спрятан в надежном месте, известном только старейшинам.

Миели вспоминает вспышку в квате Барбикена. Закручивающееся полотно света, невероятно далеко и в то же время совсем близко.

— Каким будет твое желание? — спрашивает Миели. — Надеюсь, оно не приведет к гибели Вселенной?

— Да, ты же мне должна за игру, — вспоминает Зинда.

— И что же это?

— Совсем небольшая награда.

— Говори.

— Поцелуй, — отвечает Зинда. — Для начала.

Мальчишка лежит на горячем песке под палящим солнцем и планирует кражу.

По краю площадки, заставленной солнечными батареями, двигается робот. Он похож на краба камуфляжной расцветки, на пластиковую игрушку, но под дешевым пластиковым корпусом скрывается биопроцессор, за который Одноглазый Ийя даст хорошую цену.

Во рту у него пересохло. Солнце такое жаркое, что способно сжечь кожу даже на его загорелой шее, а перед глазами начинают плясать яркие вспышки.

Вечером уставшая мать вернется домой, а ему нечего ей показать. На прошлой неделе он пытался выпросить у солдат в деревне сигарет, говорил с ними по-французски и показывал смешные трюки. Но Тафалкай, узнав об этом, выпорола его и обозвала клоуном, немужчиной, который никогда не станет аменокалом[35]. Это воспоминание жжет его щеки сильнее, чем солнце.

Солдаты смеются и курят рядом со своим приземистым автомобилем, едва видимым над волнистой поверхностью площадки. Он подсчитывает: пятнадцать шагов до робота, несколько мгновений, чтобы при помощи мультитула, взятого в лавки Ийи, вскрыть корпус. В его голове включается секундомер, отсчитывающий мгновения до нужного момента. И вот ноги словно сами собой уже несут его вниз с дюны, едва слышно шурша осыпающимся песком.

На ходу он подхватывает горсть песка и бросает его в сенсоры робота, а потом посылает еще и струю из баллончика с краской, и робот начинает беспомощно крутиться на месте. Мальчик вытаскивает телефон, щурится на экран и нажимает выбранный символ. Робот вздрагивает и замирает. Начинается работа над пластиковым корпусом. У него едва хватает сил, чтобы плоскогубцами из набора инструментов сорвать крышку величиной с ладонь. Солнечный луч проникает внутрь, освещая пластиковые трубки и желанную добычу — управляющие аппараты, которые составляют мозг робота. Осталось только засунуть руку и забрать их, и тогда мать улыбнется, и все будет хорошо.

— Ты что делаешь, мальчишка?

Он хватает добычу. Острые края пластика царапают руку, но он вытаскивает приборы и пускается наутек. Подниматься на дюну значительно труднее, чем спускаться: ноги вязнут, словно в ночном кошмаре. Чья-то рука хватает его за шею, и он скатывается вниз, прямо в круг угрожающе высоких людей. Против солнца они кажутся черными силуэтами.

Один из солдат — плотный громила с синеватой щетиной на лице — грубо поднимает его на ноги. От него пахнет черным табаком и потом. Он бьет мальчика по лицу — сильно, намного сильнее, чем била Тафалкай. Металлический предмет на запястье солдата звенит о его зубы. Мозг в черепе болтается, словно яичный желток.

Он изо всех сил кричит по-французски, умоляя их остановиться.

Громила смеется. Он склоняется над мальчиком и обхватывает его голову огрубевшими пальцами.

— Черт побери. Это же мальчишка Тео, верно?

Он с трудом кивает, извиваясь в руках солдата. Он не хотел выдавать имя отца, но чтобы избежать побоев, готов на все.

— Что ж, парень, раз твоего отца здесь нет, кто-то должен преподать тебе урок о вреде воровства.

Удары винтовочных прикладов обрушиваются на его голову, ребра и руки, им вторят смех и брань солдат, и каждый удар открывает в теле новый кратер боли. Спустя некоторое время все сливается в ослепительный шквал агонии.

Он не помнит, когда все прекратилось. Сознание возвращается, когда мимо проползает очередной ремонтный робот. Люди ушли, жестокая игра им надоела. Он чувствует себя сломанной куклой: песок под головой почернел от крови, онемевшее лицо покрыто липкой стягивающей маской. Попытка пошевелиться отзывается в ребрах острой болью. На то, чтобы сесть, уходит немало времени: тело жаждет свернуться в клубок и остаться на песке.

Он разжимает пальцы правой руки. На ладони часы громилы, массивный серебряный браслет, украшенный драгоценными камнями.

Именно этот момент запоминается ему навсегда: не добыча, а сам факт мгновенного превращения в другого человека. Как будто он заново родился.

Он будет вспоминать его всю свою жизнь: по ту сторону моря, в городах и дворцах, и в других мирах, везде и повсюду. Так не всегда будет получаться. Порой его будут ловить и убивать. И однажды, в тюремной камере, он начинает читать книгу.

Вор смотрит на Миели. Он кажется более молодым, чем она помнила: волосы густые и иссиня-черные, тонкие брови словно проведены угольным карандашом. Но на лице та же самая высокомерная усмешка.

— Друг мой, — начинает он. — Я Жан ле Фламбер. Я занимаюсь кражами. Я довольно долго отсутствовал, и, возможно, вы меня не помните.

— Жан? — непроизвольно переспрашивает она. Сердце рвется из груди. Он сумел выбраться, может, и «Перхонен» это тоже удалось. Она прикусывает губу. Слишком рано строить обнадеживающие догадки. Боль от предательства Зинды еще не утихла, и Миели утратила всякую уверенность. Вор приподнимает брови.

— Боюсь, вы ставите меня в неловкое положение.

Ну, конечно. Это просто парциал, неполноценный гогол, просто говорящее дерево с небольшими штрихами подобия для достоверности. Миели чувствует себя неуютно и плотнее запахивает недавно сфабрикованную тогу. Барбикен задумчиво ее разглядывает. Они собрались в ничем не примечательном сером Невидимом Царстве Большой Игры, и старейшина, так же, как и она сама, кажется здесь совершенно неуместным. Зато вор, в строгом белом костюме, свободно развалившийся на металлическом стуле, прекрасно вписывается в обстановку.

— Не обращай внимания, — говорит она. — Продолжай.

— Охотно признаю, что мне еще многому надо научиться, особенно в области знакомства с очаровательными дамами. Это моя вина. — Он слегка наклоняется в сторону Миели. — Чтобы все окончательно прояснить, я намерен продемонстрировать, на что я способен. Как я уже говорил вашим коллегам, это будет громкое возвращение, если позволите. И я приветствую любую рекламу — не хочу, чтобы кто-то пропустил подобное зрелище!

Он смотрит на большие серебряные часы на запястье и постукивает по ним тонким указательным пальцем.

— Примерно через пятьдесят шесть минут базового времени я намерен похитить квантовую информацию, хранящуюся в кольце F данной планеты.

Миели оглядывается на Барбикена.

— О чем он говорит?

Но старейшина зоку только кивает вору.

— Отличный вопрос! — восклицает вор-парциал. — Если вы хотите получить подробный ответ, придется обратиться к вашим друзьям из сообщества Гринготтс[36]-зоку. Но краткое объяснение состоит в том, что каждый мало-мальски уважающий себя зоку старается навечно сберечь при себе все камни — а это довольно сложно без своеобразных Камер хранения. На случай войн, стихийных бедствий и тому подобных несчастий вы оставляете хотя бы часть своей ку-сущности в безопасном месте, чтобы после визита Жнеца не пришлось начинать с положения кобольда с квантовым эквивалентом первого уровня.

Вор вздыхает, а Миели задумчиво хмурится. Он не похож сам на себя. За этим обличьем скрывается какая-то тайная цель. Но она была знакома с вором лишь в последней главе его долгой жизни, а в прошлом Жан ле Фламбер прославился громкими заявлениями о предстоящих похищениях.

— В наше время последние достижения технологий незаметно вписываются в окружающую среду, и это относится и к проблеме хранения драгоценных камней. То есть долгосрочное хранилище в вашей квантовой памяти выглядит как естественный объект. Кольца Сатурна подходят для этого идеально. Добавьте в ледяную массу немного рубидиевых примесей, привяжите их к магнитосфере планеты, и у вас получится естественная основа для хранения квантовой информации. Жесткий вакуум, низкие температуры — немного старомодно, но более долговечно, чем теплота и влажность синтбиотических компонентов маршрутизаторов. Насколько я знаю, в кольце F имеется несколько квадриллионов ку-битов информации зоку, в основном относящейся к инфраструктуре Супра.

Вор смотрит на Миели поверх сложенных пирамидкой пальцев.

— Я собираюсь все это забрать. — Он снова бросает взгляд на часы. — Через пятьдесят шесть минут! — Как я понимаю, мы в режиме быстрого времени. — Весьма разумно. — Он оглядывается по сторонам. — Так вот почему здесь такая прозаическая обстановка? Или это традиция? И один из вас плохой коп? — Он опять наклоняется к Миели. — Это вы? Но вы слишком красивы для плохого копа.

Миели прищуривается.

— Ты даже не представляешь, — говорит она.

— О! Я заинтригован! По крайней мере, у нас есть время познакомиться поближе. Но в любом случае думайте хорошенько. Это вам не поможет.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает Миели.

— Зачем жалит скорпион? Такова моя натура! — Он поджимает губы. — Да, я знаю, собственность. Как это прозаично, Жан! — Он подмигивает Миели. — Что ж, если откровенно, все это прощальное выступление. Я решил провернуть последнее дельце и после этого удалиться на покой, а эта планета привлекла мое внимание. В конце концов, Сатурн — бог старости. А Жан ле Фламбер, король Сатурна, звучит неплохо, вы не находите?

Миели поворачивается к Барбикену.

— Что вы — мы — намерены предпринять? — Она оглядывается на парциала. Он невозмутимо улыбается и бросает на нее страстный взгляд, который ее ничуть не волнует. — Как я понимаю, он не может нас подслушать?

— Нет, мы здесь в «песочнице», в изолированной системе, — наружу ничего не просочится.

Барбикен поднимает руку-манинулятор к своим рыжим бакенбардам и расчесывает их тонкими золотыми пальцами.

— Дорогая, дело не столько в самом его преступлении, сколько в информации, которой он, по-видимому, владеет. Именно по этой причине мы с ним беседуем. Можешь продолжать, мой коварный друг.

— Благодарю, — отзывается вор. — Вы намного вежливее большинства людей, с которыми мне доводилось общаться. Да, кстати, ваша «песочница» не так уж и надежна. Ну, разве что для трехлетних детишек...

— Прошу продолжать, — раздраженно бросает Барбикен.

— Я просто констатирую очевидные факты! Кстати, об очевидном: я знаю, о чем вы, вероятно, думаете. Вы ведь зоку — рассредоточенный квантовый разум с миллиардами членов! Что не дает вам сформировать особое детективное сообщество для задержания этого злобного монстра и направить обладающих многими камнями ищеек, чтобы меня остановить?

Некоторое время вор внимательно изучает свои ногти.

— Барбикен, как ты сумел выпутаться в прошлый раз?

Миели делает глубокий вдох. С одной стороны, настоятельное убеждение камня Большой Игры и ее собственная давнишняя неприязнь к вору не оставляет никаких сомнений. Возможно, это мой шанс, думает она. Если я добуду важную информацию для Большой Игры, я смогу подобраться к камню Каминари немного ближе.

Но это означало бы предать вора.

От этой мысли в животе образуется тугой комок. У нас были разногласия, но мы сражались плечом к плечу.

А это место заслуживает любых несчастий, которые он смог бы ему причинить. Но он ли это, или еще какая-то копия из тюрьмы «Дилемма»?

Или он все еще работает на Пеллегрини? Тогда он тоже охотится за камнем Каминари. Он знает, что камень у зоку. А эта кража — всего лишь отвлекающий маневр. Я могу открыть все, лишь бы не выдать истинную цель. А ему это могло бы помочь.

Но как же передать ему сообщение?

Она смотрит на парциала. А он выстукивает пальцами по столу раздражающе нестройный ритм.

— Милая леди, вы, кажется, задумались, — замечает Барбикен. — Само собой разумеется, зоку с одобрением отнесутся к любым сообщениям об отношениях с молодым ле Фламбером.

Лицо старейшины помрачнело. Веселого джентльмена давно нет, осталось суровое, холодное и более древнее существо.

Он продолжает, слегка понизив голос.

— Давай говорить как взрослые люди. Миели, нам известно твое прошлое. Мы предложили тебе возможность начать все сначала. Для нас важна лишь твоя квантовая сущность. Если ты еще сохранила какую-то неуместную преданность по отношению к ле Фламберу, могу предположить, ты скоро от нее избавишься. Ты уже создала собственное сообщество зоку. Есть люди, которым ты не безразлична. Неужели ты хочешь позволить ему все это разрушить?

Барбикен поднимается над стулом и нависает над вором-парциалом, а потом с несвойственным ему терпением с любопытством его рассматривает.

— Позволь, я кое-что расскажу тебе о ле Фламбере. Ты можешь быть уверена, что хорошо его знаешь, но это не так. Он очаровывает тебя. Ради своих целей он готов носить любую личину. Я познакомился с ним, когда был еще молодым и глупым, и он очаровал меня, как и других. Но когда приходит время, он избавляется от тебя, как от ставшего ненужным инструмента. После его исчезновения я решил, что вместе с ним исчезли и все его грехи, или он в конце концов оставил свое занятие. Но он снова появился несколько дней назад. В чужом обличье он явился в мое первоначальное сообщество, в Ганклуб, чтобы похитить свой прежний корабль. Должен признаться, что я принимал участие в его создании, о чем теперь сожалею. При отступлении он убил одного из молодых членов Клуба, девушку по имени Чехова, едва ли старше тебя. Это была истинная смерть, были уничтожены все ее камни. Она просто стояла у него на пути. — Он наклоняется к парциалу. — Не думаю, что ты меня слышишь, ле Фламбер, — продолжает он, — но если бы слышал, я бы сказал, что на этот раз тебе не удастся уйти.

Он приставляет руку-оружие к голове парциала. Раздается грохот, сверкает белая вспышка, а затем глухо чавкает имитация живой плоти.

Барбикен вздыхает.

— Извини, Миели, — говорит он. — Теперь я чувствую себя немного лучше. — Он протягивает ей руку-манииулятор. — А теперь, не пора ли побеседовать с остальными зоку?

Миели появляется в капитанской рубке «Леблана» совсем как в моих любимых воспоминаниях: в состоянии безудержной ярости.

— Ты, — злобно шипит она.

Она точно такая же, какой я ее помню на «Перхонен», крепкая женщина в черной тоге с единственным украшением в виде цепочки с камнями на лодыжке, подаренной оортианской возлюбленной. Радость узнавания вызывает желание броситься ей навстречу и обнять. Но я сохраняю дистанцию: даже если мы в моем Царстве, и я предусмотрительно вывел из строя ее оружие, когда перебрасывал ее в виртуальное пространство внутри корабля, Миели остается одной из самых опасных личностей, когда-либо мне встречавшихся.

Я усмехаюсь.

— Да, это я. Добро пожаловать на борт «Леблана». Как ты, вероятно, уже догадалась, я прибыл сюда не для того, чтобы украсть кольцо Сатурна. Я собирался похитить тебя. У меня есть маленький камешек Большой Игры, позволивший подбросить зоку несколько идей, чтобы они отправили тебя в такое место, где я сумел бы тебя отыскать. Да, если ты обратила внимание на мысли Ленормана, так это был я. В качестве отвлекающего маневра я установил на Пандоре странглетовую бомбу, но так вышло, что она не пригодилась, благодаря весьма своевременному нашествию Соборности. Расскажи, как тебе нравится быть свободной?

Она сжимает и разжимает кулаки. А потом — движение, на которое я не успеваю отреагировать. Из руки появляется серебристое филигранное лезвие, которое замирает в нескольких дюймах от моего глазного яблока. Другая рука плотно сжимает мне шею. Ну конечно. Модификации зоку. Адаптация к Царствам. Как глупо было с моей стороны этого не предвидеть.

— Подожди, — хриплю я.

— А почему ты считаешь, что я хочу услышать то, что ты скажешь? Выпусти меня отсюда. Сейчас же. Мне предстоит сражаться.

Пока все идет лучше, чем я ожидал. По крайней мере, я еще не лишился языка.

— Что они тебе говорили? Что ты вольна уйти, когда захочешь? Знаешь, они лгут. Я должен был тебе помочь. И сделать это можно только одним путем — разрушить всю систему. — Мои глаза вдруг широко раскрываются. — Или... Неужели ты все еще работаешь на Пеллегрини. Я не заметил ее присутствия. Да, кстати, что случилось с той копией, что была в твоей голове?

Она швыряет меня на пол. Я медленно сажусь и потираю горло.

— Она погибла, — шипит Миели. — И весь Супра тоже скоро погибнет. Заклинаю тебя Человеком Тьмы, скажи, что ты сделал с системой волеизъявления?

Я грустно улыбаюсь.

— Призраки-зоку и Большая Игра уже довольно давно об этом знали, но они постарались сохранить тайну. По этой же причине они уничтожили Марс. Я расскажу тебе вкратце: Коллапс был вызван сбоем в квантовой механике, система сцепленности стала слишком большой. Как выяснилось, существует зависимость от величины сцепленных квантовых состояний. Стоит перейти определенный барьер, и ситуация выходит из-под контроля. Вся система квантовых камней зоку уже некоторое время балансировала на грани. А я только обеспечил небольшой толчок. Как ты могла заметить, недавно наблюдалось резкое увеличение количества спам-зоку. Это я генерировал их, используя производные разумов гоголов Соборности. Удивительно, чего можно добиться, если отойти от идеологических различий и творчески комбинировать различные технологии.

Я с опаской поднимаюсь на ноги. Миели стоит ко мне спиной, одна ее рука продолжает сжиматься и разжиматься, другая вертит клинок Царства.

— Как я уже говорил, я не ждал вторжения. Но, Миели, все будет хорошо, зоку и раньше справлялись с Соборностью, я уверен, это те же силы, что участвовали в гражданской войне, просто Жозефина не может смириться с провалом своего плана относительно камня. Зоку всегда проявляют себя с лучшей стороны, если их загнать в угол. Да и в любом случае, какое тебе до них дело? Ты с ними породнилась? Не говори, что это так. Я собирался доставить тебя домой. А они здорово над тобой поработали. Миели, мы на пути к Оорту, я думал, тебе этого хочется, «Перхонен» говорила, что ты сильно тоскуешь.

Я умолкаю.

— Заткнись, Жан. И не смей произносить имя моего корабля, — тихо говорит она, даже не оборачиваясь. — И это не какой-то экспедиционный флот гражданской войны, идиот. Это вся Соборность. И их контролирует твой Абсолютный Предатель. Он охотится за камнем Каминари. А ты преподнес ему добычу на тарелочке.

Я вдруг чувствую себя пустым и хрупким, словно сделан из стекла. Откуда-то издалека слышатся слова моего другого «я». Ты не так уж сильно отличаешься от меня.

Миели оборачивается и смотрит на меня.

— Ну почему ты не погиб вместе с ней, ублюдок!

Жозефина ждет, сидя на песке. Командой метасущности она приводит себя в состояние вневременной готовности. Наконец разгорается бледное зарево рассвета, и появляется Абсолютный Предатель.

Она встает. Внутри возникает трепет, словно крылья бьющихся бабочек.

Абсолютный Предатель все еще в облике Матчека, но в более зрелом возрасте, по-монашески сдержан и с сединой в волосах. Жозефина представляет, как в роли Прайма он шествует по губернии и своей зеркальной пастью поглощает гоголов высокого уровня, утоляя голод.

Эта мысль вызывает у нее улыбку.

— Я готова, — произносит она, глядя на него, словно на любовника после долгой разлуки. — Ты можешь меня взять.

Одно мгновение Абсолютный Предатель нерешительно смотрит ей в глаза, словно собираясь что-то сказать. А затем шепотом произносит код Основателя Матчека Чена. Он звучит в вире, словно удар грома. Демиурги в ужасе разбегаются. На миг мелькает облик Прайма Абсолютного Предателя, нависшего над виром, всевидящего. Парциал Жозефины рассыпается струйками сухого песка.

— Можешь выходить, Жозефина, — объявляет Абсолютный Предатель.

В мыслевихре Вселенная окрашивается голубым цветом. Релятивистские искажения ничем не усиленного зрения превращают флот Соборности в тоннель из продолговатых лазурных искр. В виде зеркального осколка мысли, посланного лазерами «Леблана», я влетаю в него почти со скоростью света.

Флот огромен. Районы волна за волной обрушиваются на Сатурн, их безукоризненный кристаллический строй нарушается только в момент удара о поверхность верхних уровней Супра. Километровые корабли-области завязывают яростный бой с флотом зоку на орбите Фебы.

Колоссальная зеркальная система три миллиона километров диаметром — источник солнечного света для Супра — заслоняет флот, выстраивающийся на позициях, с которых корабли смогут перенаправить луч звездных лазеров Соборности. На отражающих поверхностях видны лики Основателей, превосходящие своими размерами даже губернии. Они как будто наблюдают за битвой холодными зеркальными глазами. Еще одна флотилия зоку делает попытку вывести их из строя, но без квантовой координации она по сравнению с юркими районами действует слишком медленно и неуклюже. Я внимательно слежу за ними: если Соборность успеет запустить солнечные лучи, сражение быстро закончится. Но если все так будет продолжаться, размещение гигантского зеркала займет еще несколько часов, а к тому времени я надеюсь закончить работу с браной Планка.

Однако есть еще и семь губерний, семь дьяволов Внутренней Системы. Алмазные сферы диаметром десять тысяч километров в полной мере демонстрируют мощь технологий Соборности. Насколько я могу сказать, они пока неподвижно стоят в точках Лагранжа системы Сатурна. Выжидают. Хорошо. Наблюдайте за представлением. Сохраняйте высокомерие. Мы украдем огонь богов, а потом вы сгорите.

Чем ближе я к ядру флота, тем чаще мыслевихрь бомбардируют протокольные запросы и шифровки. Я отмахиваюсь от них кодами Основателя, украденными у Сумангуру, скрипя виртуальными зубами в бесплотном теле вира при мысли о смерти и разрушениях, которые они в себе содержат. Присутствие военачальника порождает в шеренгах районов рябь страха, приносящую мне немалое удовлетворение.

Я увеличиваю изображение Сатурна, пытаюсь поймать в фокус Чашу Ирем, но слабая оптика мыслевихря дает только голубоватое расплывчатое пятно. Масс-потоки, поддерживающие Супра, превратились в импровизированные орудия, бьющие по эскадрильям районов. Продержитесь еще немного. Я жалею, что не знаю бога или богини, кому мог бы помолиться.

Губернию Чена узнать нетрудно: она украшена его ликом. Интересно, что почувствовал Матчек, увидев это. По мере приближения лицо в изображении мыслевихря превращается в овал, поглощающий небо. Искусственный мир захватывает меня электромагнитным полем, замедляет скорость, позволяя бросить короткий взгляд на богскейп на поверхности, на бесконечный бордюр из скульптур Основателя высотой с гору, на рои районов, вылетающих из бесчисленных шлюзов фабрикаторов, на постоянно меняющийся фрактальный корпус из интеллектуальной материи, неживую и бессмертную экосистему, где каждая пылинка и каждая капля — это гогол.

Затем сверкает луч сканера, и я попадаю внутрь.

Сквозь шторм Соборности Миели ведет «Леблан» к Сатурну.

Корабль становится продолжением ее мысли, и путь превращается в полет во сне. Электромагнитный спектр окутывает ее кожу теплым сиянием. Двигатели уподобляются пылающим крыльям.

В кипящем котле гамма-лучей лазеров и районных залпов этого недостаточно.

На тяге двигателей Хокинга Миели выводит корабль на траекторию, перпендикулярную плоскости орбиты гигантской планеты, подальше от самых жарких схваток. Но Соборность повсюду. В одно мгновение Миели проходит сквозь решетку районов, закрытых метазащитой, и ложится в дрейф, затаившись, словно рыбацкий невод в воде. В погоню за ней пускаются сотни созданных специально для этой войны районов на недолговечных странглетовых двигателях. Миели во всю мощь электромагнитных рупоров бросает им опознавательный код Соборности, но это не помогает. Ее корабль узнали, и районы стремятся его достать.

Миели обеспечивает своим гоголам доступ к пикотехническим процессорам «Леблана». Они перемалывают все возможные траектории в процессоре Нэша, но не дают ни одного варианта выхода из сомкнувшегося вокруг узкого конуса районных векторов.

Попадание наноракет отзывается покалыванием на коже, вирусоносители их зарядов пробиваются к системам «Леблана». Миели сбрасывает наружный слой корабельной брони и избавляется от них, как будто счищает с себя коросту. Остатки расходятся вокруг корабля расширяющимся облаком пыли. Опасность становится больше: в нее летит очередной залп из бомб Геделя и кинетических игл. Один из сверхплотных зарядов проходит прямо сквозь корабль в опасной близости от герметичной сферы Хокинга.

Миели просматривает реестр вооружения корабля. Антиметеоритные лазеры, пусковые установки мыслевихрей, излучатели ку-точек. Ни антиматерии, ни странглетовых или наноракет. Миели представляет себе новые орудия и приказывает кораблю вырастить их, но процесс занимает слишком много времени. Самое мощное оружие в ее распоряжении — это микросингулярность двигателя и его игла гамма-лучей, но против районов это не поможет: слишком долго прицеливаться, и кроме того, их применение повлечет за собой осложнения в случае отступления. «Леблан» скоростной, а не боевой корабль, но сейчас не хватает даже его скорости.

Очередной залп, но на этот раз Миели наготове: небольшое усилие двигателя Хокинга уводит корабль из-под удара за микросекунду до попадания. И все же это недостаточно быстро.

Миели прибегает к маневру по уменьшению массы, оставляя на корабле только самое необходимое — ненамного больше, чем сама сфера двигателя. Но Сатурн еще слишком далеко. От холодной логики законов Ньютона уйти не удастся. Она могла бы увлечь врага с собой, взорвав двигатель Хокинга. Но это не приблизит ее к цели.

И вдруг ее осеняет. Я до сих пор веду себя как Миели, летящая на «Перхонен». Но я другая. Атомы моего тела были рассеяны пикотехническими вратами и дублированы ку-битами в пределах Царства «Леблана». Мои мысли превратились в квантовую информацию, записанную в фотонном кристалле, состоящем из искусственных атомов.

Я должна быть другой.

— Ближайший маршрутизатор, — командует она корабельному коту. — Быстро.

Я смотрю на пламенеющее небо и на Абсолютного Предателя, сжимаю в руке судьбоносный камень и пытаюсь думать. Выход есть всегда.

Может, это и есть выход?

Вир с убийственными подробностями демонстрирует битву на Сатурне. Рукотворная оболочка над ним разваливается. На боку гигантской планеты появляется кипящий водоворот, который может быть только черной дырой, испускающей фонтан икс-лучей.

Чаши расколоты, Полосы сломаны. На поверхности боевые роботы и зоку в измененных обличьях сдерживают натиск зверей фон Неймана — медлительных, но живучих существ, превращающих любую материю в свое подобие.

Зоку переориентируют масс-потоки разрушенных структур в небо, используя их в качестве импровизированных орудий, выбрасывающих металлические частицы, которые обладают кинетической энергией целого поезда. Районы разбиваются под их ударами, словно жуки на ветровом стекле.

Над Чашей Ирем творится что-то странное. Там повисла эскадрилья районов, но они не пытаются разрушить Чашу, а, наоборот, защищают ее от других судов Соборности. Аун еще сопротивляется. Но этого недостаточно. Абсолютный Предатель пока не пустил в ход Драконов, но при необходимости не замедлит это сделать.

Я сосредоточиваю внимание на пространстве за кольцами Сатурна. От кораблей зоку практически ничего не осталось. Битва за зеркала почти закончена, и идеальная отражающая поверхность квантовой структуры поворачивается, чтобы выжечь оставшиеся очаги сопротивления зоку.

В конце концов я чувствую, что больше не могу этого выносить.

Я делаю шаг вперед.

— Эй, — начинаю я. — А ты ничего не забыл? — Я поднимаю руку с камнем. — Дай мне уйти вместе с Матчеком, или я открою ловушку и посмотрю, как ты сумеешь справиться с Драконом.

Абсолютный Предатель презрительно усмехается, и на мальчишеском лице появляется выражение холодной жестокости.

— Жан, я прекрасно тебя изучил, — заявляет он. — Я могу предугадать каждое твое движение. И я буду точно знать, когда ты решишься это сделать. Как ты думаешь, почему я до сих пор позволяю тебе его держать? Я не могу к нему притронуться, зато могу тронуть тебя. Как только ты решишь его открыть, я тебя уничтожу. Но ты еще не готов рисковать мальчишкой. Тебе придется выдумать что-нибудь получше. — Он садится на песок и снова смотрит на небо. — Осталось недолго, — говорит он.

Я смотрю на Жозефину. Открывающаяся дверь камеры. Мы с ней станцевали очень долгий танец.

— Он ведь я, не так ли? — спрашиваю я. — Аномалия из тюрьмы «Дилемма», но рожденная из семени ле Фламбера. Ты готова потерять меня?

— Жан, я никого не теряю, — отвечает она. — Я выигрываю. Ты никогда не был врагом, им была смерть.

Помоги мне, просят ее глаза.

— Матчек, — шепчу я, — помнишь ту игру на борту «Леблана»? Игру со временем?

Он кивает, напряженно вытаращив глаза.

Это стоит попробовать. Абсолютный Предатель контролирует это место, но сам вир рожден воспоминаниями Матчека, он очень похож на тот земной пляж, где мальчик провел не одно столетие. А мне необходимо всего лишь мгновение.

— Давай еще раз в нее сыграем.

Матчек закрывает глаза. Воздух вокруг нас становится плотным и тягучим. Трудно разговаривать.

— Это не поможет, — шепчет Жозефина. — Ему известно, к чему ты стремишься. Он знает, что ты предпримешь дальше. Он знает все. — Она грустно улыбается. — Прости, Жан. Если бы я не проиграла, я желала бы оставить тебя при себе. Но теперь уже слишком поздно.

— Мы оба знали, что ничего не получится. Но однажды ты открыла для меня дверь, и этим могла бы заслужить прощение. — Я наклоняюсь к ней ближе. — Но если ты действительно хочешь, чтобы я тебя простил, вытащи отсюда мальчика. Если ты доставишь его к Миели, у нас появится шанс. — Я передаю ей протокол запасного выхода, установленного на тверди губернии. — Если бы нам удалось хоть на мгновение лишить его контроля над виром...

Она качает головой.

— Прости, Жан. Я не могу. Я не могу с ним бороться. И не потому, что пришлось бы бороться с самой собой, это я делала не раз. Но сейчас это все равно что бороться с богом, видящим все твои поступки, никогда не допускающим ошибок, заставляющим поступать против собственной воли...

У него должна быть какая-то слабость. След, говорил он. Я очень хорошо помню, как тюрьма «Дилемма» формировала мое мышление, заставляла смотреть на мир сквозь решетку сотрудничества и предательства.

— Что же он такое? Как его победить? Дай мне какую-нибудь подсказку!

Жозефина напряженно сглатывает.

— Он видит, что я делаю, — жалуется Матчек. — Он сопротивляется.

Жозефина нервно теребит бриллианты своего ожерелья, сжимая каждый из них.

— Имитации, — произносит она. — Абсолютный Предатель говорил, что перебирает имитации, чтобы предугадать наши действия, и при этом мы даже не сознаем, что мы всего лишь имитации.

Я вспоминаю направленное на меня дуло оружия и свое двойное отражение в зеркальных очках Абсолютного Предателя за мгновение до того, как он нажимает на курок. Опять зеркала. И в этом обрывочном фрагменте есть проблеск идеи.

Я хватаю Жозефину за руку.

— Запомни, — говорю я. — Если увидишь шанс, выбирайся отсюда. Обещай, что доставишь мальчика к Миели.

— Обещаю, — шепчет она.

Время возвращается к обычному течению. Абсолютный Предатель неожиданно оборачивается к нам и с любопытством поглядывает на Матчека.

— Это интересно, — заявляет он. — Хотел бы я узнать, как ты это сделал.

— Спроси свою маму! — с вызовом бросает Матчек.

Абсолютный Предатель делает шаг вперед и протягивает к Матчеку мальчишескую руку.

— Думаю, я заберу тебя прямо сейчас, — говорит он. — Будет любопытно выяснить, сильно ли ты отличаешься от Прайма.

Я отталкиваю Матчека себе за спину и поднимаю поддельный камень.

— Нет, — говорю я. — Если хочешь поиграть, играй со мной.

Абсолютный Предатель смотрит на меня с любопытством.

— Знаешь, — начинаю я, — в тюрьме «Дилемма» я постоянно кое о чем думал. Как бы я себя чувствовал, играя в дилемму заключенного с самим собой? Не с копией, а действительно с собой. С тем, кто идеально предугадывал бы все мои шаги. Что бы я сделал? Очевидно, я выбрал бы сотрудничество, поскольку мы оба думаем об одном и том же и принимаем одинаковые решения. Очевидно, выбрал бы предательство, поскольку, что бы я ни сделал, это не повлияет на то, что сделаешь ты. Но тебе тоже нужно об этом подумать. Почему бы нам это не выяснить? Надо отвечать за свои слова. Давай устроим симметричную игру. — Я глажу пальцами камень. — Это будет ничуть не хуже дилеммы. Я решаю, открыть ли камень и когда это сделать, а ты пытаешься это предугадать. Если ты действительно стал мной, в решающий момент можешь меня уничтожить. Превосходное соотношение. А если я этого не сделаю, что ж, мы останемся при своих интересах.

— А если я в любом случае уничтожу тебя?

Я приподнимаю брови.

— Ну, значит, ты допустишь ошибку. Думаю, это не слишком большой выигрыш. Что скажешь?

— Ладно, — соглашается он. — Еще одна дилемма в память о давних временах.

Он вытягивается, расплывается и превращается в меня, в белой тенниске, шортах и зеркальных очках.

— Давай, неудачник. — В руке у него удлиненный серебристый автоматический пистолет. — Хочешь тоже получить оружие? Или тебе хватит твоей игрушки?

Я осторожно вывожу ближе к поверхности похищенного гогола Чена, чтобы одним усилием мысли можно было превратиться в него, открыть камень и выпустить содержащегося там Дракона.

— Спасибо, мне и так хорошо.

— За стиль можешь получить несколько призовых очков.

— Кто бы говорил. А ты теряешь очки, угрожая маленьким мальчикам.

Он поднимает оружие.

— Мне кажется, мы с тобой играем в разные игры, Жан.

— О да. Конечно. Бум-бум.

— Очень смешно.

— Дежавю.

Я пристально смотрю на свое отражение в очках и думаю о том, чтобы открыть камень.

В Невидимом Царстве Миели и Зинда наблюдают, как погибает губерния Чена.

Сначала вокруг алмазного мира Соборности неожиданно перестраиваются тучи районов, словно перед изменением погоды. Ряды кораблей утрачивают стройность и отступают перед более слабыми силами зоку. Наружный слой мира подергивается рябью. В первый момент Миели решает, что это оптические искажения, но спайм демонстрирует и гордые статуи, и фонтаны мыслевихрей, и вспышки антиматерии, происходящие на поверхности алмазной сферы.

Волна разрушения распространяется по всей необъятной шири мира-корабля. После нее остается только гладкая бесцветная плоскость, бескрайняя сияющая равнина пустоты. И внезапно смолкает непрестанный рев нейтрино губернии.

Драконий камень, думает Миели. Неужели Матчек его открыл? Неужели вор потерпел неудачу?

Куутар и Ильматар. Уничтожения одной губернии мало. Нам нужен камень Каминари.

Гибель губернии заставляет силы Соборности перестроиться, и потрепанный флот зоку получает краткую передышку. Но это ненадолго, другие Основатели быстро перегруппируются, и ничтожное преимущество будет потеряно.

А солнечные зеркала все еще продолжают поворачиваться.

Миели смотрит на картину в спаймскейпе и подумывает о том, чтобы последовать призыву камня Большой Игры и вступить в бой. Тусклая сфера узла связи браны смотрит на нее с насмешкой. Миели берет Зинду за руку. Девушка-зоку в ответ крепко сжимает ее пальцы.

Мозг регистрирует сигнал тревоги. По обозначенному вором вектору приближается мыслевихрь с признаками информационного кват-пакета. Его сопровождают три области Пеллегрини, три кита-убийцы, охраняющие от планктона. Они транслируют заявления о нейтралитете, оповещая об уходе губернии Пеллегрини с поля боя при условии направления мыслевихря в...

Врата Царства распахиваются, и входит мальчик лет двенадцати. В его волосах уже угадываются первые проблески седины. Он сильно вырос с тех пор, как Миели видела его на Земле, на пляже в Потерянном аль-Джанна Пушки.

Следом за ним появляется высокая женщина с золотисто-каштановыми волосами.

— Здравствуй, Миели, — говорит Пеллегрини.

Жозефина Пеллегрини Прайм, потягивая вино, наблюдает за войной из собственной губернии. Она скучает по храму на Венере. Хорошо хоть он находится достаточно далеко от этих досадных неприятностей.

А ей еще предстоит внести в свою Библиотеку немало вновь открытых эмоций. Например скорбь. Она поднимает бокал в память о Жане ле Фламбере. Но, в конце концов, там, откуда он вышел, есть еще немало таких же, как он. Возможно, надо попросить Сашу об одолжении и снова посетить тюрьму «Дилемма».

Жозефина вздыхает. Скоро надо будет готовиться к новой войне. Братья и сестры быстро выжгут своим палящим солнечным лучом весь Супра. Жаль. Придется найти себе нового, более достойного общего врага. И не такого опасного, как Абсолютный Предатель.

Возможно, где-то за пределами Солнечной системы? Надо будет создать ветвь гоголов, чтобы об этом подумать.

Еще придется кое-что утрясти с сянь-ку и василевами: вынужденное сотрудничество, обусловленное угрозой Абсолютного Предателя, не устранило ее с ними разногласия. Но они потратили немало сил в войне против зоку, и теперь, даже без поддержки Чена, она имеет больше шансов, чем прежде. Остальные будут заняты своими делами. Читрагупта не одно тысячелетие станет прочесывать остатки Царств зоку. Саша будет играть со своими новыми игрушками. А Сумангуру — всего лишь оружие, ждущее, когда ему укажут цель.

Она потягивает превосходное шардоне, продукт миллионов возобновляемых миров и гоголов-дегустаторов. Совершенство. Так трудно достичь и так трудно создать.

Что ж, будущее выглядит прекрасно.

На месте Сатурна сверкает белая вспышка, разрыв в покрове реальности, разящий взмах крыла ангела. Солнечный луч, успевает подумать Жозефина, прежде чем раздаются отчаянные вопли ее гоголов.

С Сатурном покончено. Остается странная гравитационная тень, удерживающая флот Соборности на орбите вокруг пустого места. Но ни самой планеты, ни Супра нигде не видно.

Жозефина поднимается во всем своем величии Прайма, проникает в разумы миллиардов гоголов, проигрывает это событие со всех возможных сторон. Гравитационные аномалии. Плотный поток радиации, разошедшийся по всей Системе. Квантовые искажения в мыслях и программах.

Вспышка. Все так же, как было при Вспышке.

Все гоголы чувствуют ее возбуждение и в страхе прячутся, сжатые железными пальцами сяо.

А потом Жозефина Пеллегрини начинает смеяться, смеяться голосами миллиардов: оглушительным громом радости и гордости.

Странствие было долгим, и я не начал бы его, если бы не два человека: Саймон Спэнтон из Gollancz и мой агент Джон Джеррольд. Я очень благодарен им за доверие, советы и дружескую поддержку на протяжении всего пути. Я предвкушаю и другие путешествия вместе с ними, в новые земли, за пределы цикла о квантовом воре.

Глубокую искреннюю благодарность я также приношу:

Всем читателям, кто решился последовать за мной и не отступил от своих намерений, — вас оказалось больше, чем я мог себе представить!

Всем тем, кто читал и комментировал наброски для этой книги, — это Сэм Холлидей, Марк Хардинг, Эса Хилли, Лори Ловен, Кэтрин Миронук, Рэймз Наам, Фил Рейнес, Брэд Темплтон, Стюарт Уоллес, а также друзья-писатели Холстед М. Бернард, Мораг Эдвард, Эндрю Фергюсон, Брэм Гиебен, Гэвин Инглис, Хелен Джексон, Джейн Макки, Эндрю Уилсон и Кирсти Уишарт. Еще хочу поблагодарить Антти Аутио за то, что он не только помогал мне с переводами, но и задавал правильные вопросы.

Спасибо Хыо Хэнкоку, Мартину Пэйджу и Чарли Строссу за воодушевляющие и творческие мысли, высказанные за чашкой эспрессо.

И моим приятелям-студентам из GSP-13 Университета сингулярности за внесение в процесс написания книги дополнительной таинственности — в особенности великолепной команде «Наноспираль»: Карине, Джеффри и Кэт.

И — к сожалению, покинувшему нас, — Йену Бэнксу, за то, что показал дорогу мне и целому поколению писателей.

Моим родителям, продолжающим демонстрировать мне, что значит истинная отвага.

И, наконец, Зузане, пришедшей в мою жизнь в один из вечеров Хэллоуина пять лет назад, когда были написаны последние слова «Квантового вора», и изменившей ее.

Гаки (яп.) — вечно голодные демоны Гакидо, одного из буддийских миров.

Юки-онна — снежная женщина (яп.), фольклорный персонаж.

Ронин — деклассированный самурай феодального периода.

Нагината — длинный меч (яп.), холодное оружие с длинной рукоятью и изогнутым клинком.

Усаги — кролик или заяц (яп.).

Додзё — место для занятий боевыми искусствами.

Гайдзин — иностранец (яп.).

Дея Торис — персонаж «Марсианского цикла» Э. Р. Берроуза.

Арс нова — направление в музыке, возникшее в Италии и Франции в XIV веке.

Точка Омега — условное состояние наиболее организованной сложности и наивысшего сознания, к которому стремится Вселенная в процессе эволюции. Термин введен Тейяром де Шарденом.

Кал-Эл — имя, полученное Суперменом при рождении.

Импи Барбикен — персонаж романа Жюля Верна «С Земли на Луну».

Рауль Д'Андрези — одно ил имен Арсена Люпена.

Полковник Спармиенто — еще одно из имен Арсена Люпена.

Манаиа — мифическое существо, представляющее собой человека с птичьей головой и рыбьим хвостом, которое считается посредником между богами и смертными.

Сэнтя — сорт зеленого чая.

PSPACE — в теории сложности вычислений набор всех проблем разрешимости, доступных к разрешению машиной Тьюринга с полиномиальным ограничением пространства.

Вяки — в финской мифологии существа, наделенные магическими способностями.

Йохан Хёйзинга — нидерландский философ, историк, исследователь культуры, автор книги «Человек играющий».

Дьявол! (фин.).

Кайдзю — странный зверь, монстр (яп.).

Пространством анти-де-Ситтера называют самое простое пространство-время с отрицательной кривизной; названо в честь голландского физика Виллема де Ситтера, который ввел его в рассмотрение.

Двуручный меч (нем.) — меч ландскнехтов, имевший специфическую двойную гарду, где малая гарда отделяла незаточенную часть клинка от заточенной.

Правило отделения (лат.).

Вихревая дорожка Кармана — цепочки вихрей, которые образуются при обтекании жидкостью или газом цилиндрических тел.

Кунио Сайанаги — ученый из университета города Хэмптона, изучавший «самопожирающий» шторм на Сатурне.

Нелли Ундердоун — персонаж книги «Арест Арсена Люпена».

Проклятье (фин.).

Аль-Мубди — одно из девяноста девяти имен Аллаха.

Антеро Випунен — великан, персонаж «Калевалы».

Йормунгард, или Мидгардсорм, — морской змей, персонаж скандинавской мифологии.

Антропный принцип — принцип, фиксирующий связь между свойствами Вселенной и возможностью возникновения в ней разумной жизни.

DeLorean — марка автомобиля, фигурировавшего в качестве машины времени в трилогии «Назад в будущее».

Парадокс убитого дедушки — парадокс, описанный писателем-фантастом Рене Баржавелем в книге «Неосторожный путешественник»; заключается в том, что, убив своего дедушку в процессе путешествия во времени, герой делает невозможным сам факт собственного рождения и, как следствие, не может путешествовать во времени.

Аменокал — титул выборного лидера племен туарегов.

Гринготтс — в серии романов о Гарри Поттере — банк, основанный гоблином Гринготтом, где волшебники хранят свои сбережения.

Парадокс Ньюкома — мысленный эксперимент, игра, в которой участвуют предсказатель и игрок, призван продемонстрировать свободу воли и предопределенность действий.