Этой ночью Матчек ускользает из своего сна, чтобы снова навестить вора.

Во сне он видит себя в книжном магазине. Это темное неприбранное помещение с низким потолком и ветхой лесенкой, ведущей к небольшой мансарде. Полки прогибаются под тяжестью запылившихся фолиантов. Из дальней комнаты тянется пьянящий аромат благовоний, смешиваясь с запахами пыли и плесени.

Прищурившись в тусклом свете, Матчек разглядывает рукописные указатели на полках. Они немного изменились с прошлого раза, как изменился и список эзотерических тем. «Огнеглотатели». «Человек-ядро». «Невосприимчивые к ядам». «Езда по стенам». «Чудеса разума». «Освобождение от оков».

Он тянется к небольшому томику, название которого, выведенное округлыми золотыми буквами, гласит: «Тайная история пушки Заккини», и его пульс заметно учащается. Эти истории в снах нравятся Матчеку, хотя после пробуждения он не может их вспомнить. Он открывает книгу и принимается за чтение.

«Человек-ядро никогда не любил ее, несмотря на то, что говорил о любви не один раз. Единственной его любовью оставалось ощущение полета, когда его выбрасывало из огромной железной пушки, которую его дед изготовил из металла, по преданию, добытого из упавшего с неба камня. Человек-ядро хотел обзавестись женой, поскольку так было принято, и это помогло бы ему поддерживать в рабочем состоянии великолепный механизм, образуемый им самим и пушкой, но назвать это любовью было бы неправильно…»

Матчек моргает. Это не та история. Она не приведет его к вору.

От неожиданного кашля за спиной Матчек вздрагивает и резко захлопывает книгу. Если он обернется, то увидит сидящего за прилавком тощего владельца магазина, который неодобрительно посматривает в его сторону безумными глазами, увидит седые волосы на его груди, пробивающиеся сквозь петли грязной рубашки, увидит небритое злое лицо и проснется.

Матчек качает головой. Сегодня он не просто смотрит сон. Он здесь по делу. Он осторожно ставит книгу обратно на полку и начинает подниматься по ступенькам лесенки.

Дерево отзывается скрипом на каждый его шаг. Матчек чувствует себя неуклюжим. Перила под его рукой внезапно становятся мягкими. Стоит допустить оплошность, и он рискует провалиться в другой, более глубокий сон. Но вот среди серых фолиантов, сверху на крайней полке, где заканчивается лестница, он видит голубой проблеск.

Хозяин магазина внизу заходится отрывистым влажным кашлем.

Матчек поднимается на цыпочки и кончиками пальцев тянется к голубому переплету. Книга падает с полки, а вместе с ней вываливается целый каскад других томов. Пыль мгновенно забивает глаза и горло. Он начинает кашлять.

— Что ты делаешь там, наверху, парень? — раздается скрипучий голос, сопровождаемый шаркающими шагами и стоном половиц.

Матчек опускается на колени, разбрасывает книги о блошиных цирках и поющих мышах и отыскивает голубой томик. Сквозь царапины и потертости на обложке проглядывает коричневый картон, но серебряные минареты, звезды и месяц остались все такими же яркими.

По лестнице поднимается нечто, пахнущее благовониями и пылью, но это не хозяин магазина, а что-то намного хуже, что-то сухое и старое, как пергамент…

Не сводя глаз с книги, Матчек резко раскрывает ее. Слова с пожелтевшей страницы устремляются ему навстречу потоком черных шевелящихся насекомых.

«Одна из легенд о древних народах повествует о царе из династии Сасанидов, повелевающем армиями солдат и слуг, у которого было двое сыновей — старший и младший…»

Слова взвиваются вихрем. Бумага и буквы становятся объемными, принимают форму руки с черными и белыми пальцами и устремляются к Матчеку из книги.

Пыльное существо кашляет и шепчет, что-то щекочет плечо Матчека. Он изо всех сил сжимает протянутую руку, острые края пальцев-слов впиваются в ладонь. Но он не выпускает их, и рука внезапно увлекает его в простирающийся впереди океан символов. Слова перекатываются через него, словно…

…волны, вокруг босых ног бьются клочья прохладной пены. Над ним теплое вечернее солнце, навстречу широкой улыбкой расстилается белый песчаный пляж.

— Я уже пробыл здесь некоторое время и думал, что ты так и не соберешься это сделать, — произносит вор.

Он сжимает руку Матчека в крепком рукопожатии. Это худощавый мужчина в шортах и белой рубашке, глаза скрыты за линзами солнцезащитных очков, синими, как книга из сна.

В тот день, когда за мной приходит Охотник, я убиваю воображаемых котов в камере Шредингера. Ку-щупальца, словно искры от трансформатора Теслы, тянутся от моих пальцев к небольшому Ларцу из лакированного дерева, парящему в воздухе посреди каюты. Позади слегка изогнутая стена с проекцией Магистрали — безостановочно движущейся реки космических кораблей и мыслевихрей, светящегося штриха в темноте, участка гравитационной артерии Солнечной системы, по которой наш корабль «Перхонен» [3]движется от Марса к Земле. Но сегодня меня не трогает ее великолепие. Мой мир сузился до границ черной шкатулки, в которой, судя по ее размерам, может храниться обручальное кольцо, разум бога… или ключ к моей свободе.

Я слизываю капельки пота с губ. Все поле моего зрения занимает паутина диаграмм квантового протокола. В голове звучит нескончаемый шепот и бормотание гоголов-математиков «Перхонен». Чтобы помочь моим слишком уж человеческим органам чувств и мозгу, они сводят задачу к необходимости открыть японскую шкатулку-головоломку, выполненную в технике йосеги. [4]Квантовые протоколы фиксируют искривления и желобки в мозаике, болевые точки древесины, напоминающие напряженные мускулы, движущиеся секции, похожие на слабые улыбки. И я должен отыскать единственно верную последовательность, открывающую шкатулку.

Кроме того, нельзя открывать шкатулку слишком быстро: деревянные детали связаны с бесчисленным множеством кубитов, каждый из которых одновременно является нулем и единицей, а движения представляют собой операции квантовой логики, выполняемые комплектом лазеров и интерферометров, вмонтированных гоголами в крылья корабля. Все это равносильно процессу, который в древности называли квантовой томографией: попытка выяснить, как Ларец реагирует на зонды, внедренные нами со всей осторожностью, словно отмычки в замок. Я чувствую себя так, будто жонглирую восьмигранными кубиками Рубика и одновременно пытаюсь их собрать.

И каждый раз, когда один из них падает, Бог убивает миллиард котят.

Гоголы выделяют часть диаграммы, и в паутине появляются красные нити. Я сразу же замечаю связь между двумя участками. Если повернуть это сюда, применить вентиль Адамара и преобразовать…

Воображаемое дерево скрипит и потрескивает под моими пальцами.

— Сезам, — шепчу я.

Перед тем как заняться любовью с джинном господином Сеном, Таваддуд угощает его виноградом.

Она берет одну ягоду из стоящей на коленях вазы, аккуратно снимает кожицу и зажимает между губами, целуя сладкую влажную мякоть. Затем надкусывает ее и слышит металлический вздох из кувшина джинна, тонким белым кабелем подключенного к чувствительной сети бими в ее волосах.

Таваддуд улыбается и съедает еще одну ягоду. На этот раз к вкусу винограда она позволяет присоединиться и другим ощущениям. Скольжение шелка по коже. Приятная тяжесть туши на ресницах. Жасминовый аромат ее духов. Прежний хозяин Кафур учил ее, что воплощение — это очень хрупкий процесс шепота и пауз плоти.

Таваддуд поднимается и медленными скользящими шагами подходит к окну в форме замочной скважины. Это изысканный танец рабыни воплощения: при любом движении кувшин джинна остается вне поля зрения. Два часа уходит у нее на то, чтобы расположить в надлежащем порядке все вышитые подушки, зеркала и низкие столики, имеющиеся в этой узкой комнате.

На один миг она позволяет теплым лучам солнца прикоснуться к лицу, а затем задергивает мягкие портьеры, и свет приобретает оттенок темного меда. Потом Таваддуд возвращается к своим подушкам у низкого круглого столика в центре комнаты и открывает небольшую шкатулку, украшенную драгоценными камнями.

Внутри лежит книга, переплетенная в ткань и кожу. Таваддуд медленно достает книгу, позволяя господину Сену насладиться дрожью предвкушения. Написанная в книге история безусловно правдивая, ничего другого в Сирре не допускается. Таваддуд знает ее наизусть, но все равно смотрит в книгу и, прежде чем перевернуть страницу, проводит пальцем по шероховатой поверхности бумаги.

«Вскоре после прихода Соборности и Крика Ярости в Сирре жила молодая женщина, жена охотника за сокровищами».

«Отец выдал ее замуж совсем молоденькой. Ее муж муталибун был стар не по годам. Его первая жена стала одержимой и ушла в Город Мертвых, где закончила жизнь гулем. [12]После этого он много путешествовал по пустыне, отыскивая гоголов для Соборности.

Его работа оставила ему множество шрамов: тревожные сны, навеянные диким кодом, и сапфировые наросты, которые больно царапали ее кожу, когда они ложились вместе. Но это случалось нечасто: чтобы выжить в пустыне, муталибун давно отказался от страсти и прикасался к жене только из супружеского долга. Поэтому ее дни в прекрасном доме на Осколке Узеда были отмечены печалью одиночества.

Однажды она задумала разбить сад на крыше дома. Она наняла Быстрых, чтобы поднять наверх плодородную почву из приморских оранжерей, посеяла семена и велела зеленому джинну вырастить цветы всех оттенков и дающие тень деревья. Много дней и недель она напряженно трудилась и попросила свою сестру-мухтасиба защитить садик от дикого кода Печатью. По ночам она нашептывала саду, чтобы тот рос быстрее: в доме отца она с джиннами-наставниками изучала магию атара и знала много Тайных Имен.

Благодаря джинну семена росли быстро, и когда маленький садик зацвел в полную силу, она проводила там долгие вечера, наслаждаясь запахом земли и ароматами цветов и солнца, согревающего кожу.

Однажды вечером из пустыни налетел сильный ветер. Он бушевал над Осколком и продувал сад насквозь. Ветер принес с собой облако нанитов, опустившееся на сад, словно тяжелый густой туман. Крохотные машины соединялись в блестящие капли на листьях и лепестках ее цветов. Подобно древним фоглетам утилитарного тумана из Сирра-на-Небе, которых ее отец держал в бутылках в своем кабинете, они сияли чистотой и свежестью.

Жена муталибуна, как ее учили, обратилась к туману мыслями и шепотом. Она улеглась на мягкой траве и попросила туман стать руками и губами возлюбленного.

Туман откликнулся на ее призыв. Он закружился вокруг нее, провел прохладными мягкими пальцами по спине, пощекотал шею туманным языком».

Я нерешительно вхожу в каюту. Если уж корабль испытывает тревогу, значит, Миели действительно в плохом настроении, а я слишком устал, чтобы выдержать бой с оортианским воином.

Мне не приходится тратить время на поиски. Она парит в центре каюты. Глаза закрыты, смуглое овальное лицо озарено свечами, похожее на тогу платье окутывает ее тело, словно кокон гусеницу.

— Миели, нам надо поговорить, — начинаю я.

Ответа нет.

Я подтягиваюсь на продольной оси каюты и заглядываю ей в лицо. Веки не дрожат, и она почти не дышит. Чудесно.Наверное, она погружена в какой-то оортианский транс. Это понятно: поживите на одних ягодах в пустотелой комете, освещенной искусственным солнцем, и у вас тоже появятся галлюцинации.

— Это важно. Я хочу поговорить с Пеллегрини.

Или она погрузилась в боевую сосредоточенность? Однажды я сумел выдернуть ее из подобного состояния, воспользовавшись биотической связью, но для этого мне пришлось проткнуть ладонь сапфировым осколком. Повторять этот опыт мне совсем не хочется, кроме того, связи больше нет. Я щелкаю пальцами перед ее лицом. Потом трогаю за плечо.

— «Перхонен», с ней все в порядке? — спрашиваю я у корабля.

Но и корабль тоже не отвечает.

— Миели, это не смешно.

Она начинает смеяться — негромко и мелодично. А потом открывает глаза, и на ее лице появляется змеиная улыбка.

— Еще как смешно, — возражает Пеллегрини.

В голове у меня открывается и закрывается дверь тюрьмы. Но не «Дилеммы», а другой тюрьмы, из далекого прошлого. Возможно, было бы лучше, если бы я там и остался.

— Привет, Жозефина, — говорю я.

— Ты ни разу меня не позвал, — заявляет она. — Я оскорблена.

— Ну, на Марсе мне показалось, что у тебя мало времени, — отвечаю я.

В прищуренных глазах появляется опасный блеск. Наверное, не слишком разумно напоминать ей о нашей последней встрече, когда из-за меня власти Ублиетта вышвырнули ее с планеты. Хотя, с другой стороны, может, это и к лучшему.

— Жозефина Пеллегрини, — произношу я ее имя.

С ним, безусловно, связаны какие-то воспоминания, но и они остались за закрытой дверью. Это и не удивительно: вероятнее всего, она сама тщательно отредактировала мою память. Для Основателей Соборности подобные фокусы в порядке вещей.

— Так ты все понял, — говорит она.

— Почему ты мне не сказала?

— О, только ради твоего же блага, мой милый, — заверяет она. — Ты уже пару столетий бегаешь от меня. Я не хотела тебя расстраивать. — Она трогает средний палец левой руки, словно поправляет кольцо. — А знаешь, что происходит, когда пытаешься убежать от своей судьбы?

— Что же?

Она наклоняется ближе.

— Ты теряешь себя. Ты становишься мелким воришкой, сорокой, которая бросается на блестящие побрякушки. Тебе нужна я, чтобы ты стал чем-то большим.

Гладкой прохладной рукой она прикасается к моему лицу.

— Я дала тебе шанс вернуть самого себя. Ты не сумел им воспользоваться. Ты до сих пор остаешься ничтожеством, годным только на игры с оружием. Я считала, что ты мог бы стать семенем для чего-то грандиозного. Я ошиблась. — Ее взгляд становится жестким. — Ты не Жан ле Фламбер.

Мне больно это слышать, но я не подаю вида. Она по-прежнему говорит ласково, но в глазах загораются искры неподдельного гнева.

Хорошо.

Я отмахиваюсь от ее руки.

— Значит, нас таких двое, — заявляю я. — Потому что я полагаю: ты не Жозефина Пеллегрини. Ты просто гогол. Да, наверное, из старейшей ветви. Но не Прайм. Ты никогда не послала бы свою важную составляющую ради такой работы. Ты просто незначительный гогол Основателя. Я хочу говорить с Праймом.

— Какие у тебя основания считать, что ты этого достоин?

— Ты хочешь похитить у Матчека Чена фрагмент Вспышки, а я знаю, как это сделать. И я хочу изменить условия сделки.

Она смеется.

— О Жан! В прошлый раз ты потерпел неудачу. Все, на что ты был способен, — ой, даже не знаю, как сказать, — когнитивные конструкции, украденные у зоку и у нас. Трюки с солнцедобывающими машинами. Превосходная маскировка. И все равно ты был ребенком по сравнению с ним, с Отцом Драконов. И ты еще говоришь, что знаешь, как это сделать теперь?Ах, мой милый, мой маленький принц, это просто смешно.

— Еще смешнее будет наблюдать, как тебя сожрут другие Основатели. Это будут василевы и сянь-ку, верно? Они всегда тебя ненавидели. И тебе необходимо оружие против них. Только поэтому ты меня и вытащила.

Ее глаза словно две зеленые жемчужины, холодные и твердые. Я набираю полную грудь воздуха. Почти у цели.Только бы не забыть, что она способна читать по крайней мере поверхностные мои мысли. Есть способ их скрыть. Ассоциативное мышление. Жемчужины и планеты, глаза и тигры. Она хмурится. Надо ее отвлечь.

— Мне и впрямь интересно, как они сумели меня поймать, если я был настолькохорошо подготовлен, — говорю я. — А ты, случайно, не имела к этому отношения, моя дорогая?

Она встает прямо передо мной. Губы сжимаются в тонкую линию. Грудь поднимается и опускается резкими толчками. Она даже расправляет крылья Миели, и они вспыхивают в лучах свечей двумя гигантскими языками пламени.

— Возможно, я на самом деле от тебя убегал, — продолжаю я. — Но стоило тебедойти до отчаяния, как ты всегда меня разыскивала.

— До отчаяния? — шипит она. — Ты мелкий ублюдок!

Она обхватывает руками мою голову и сжимает с такой силой, что череп вот-вот треснет. Наши лица сближаются, ее теплое дыхание пахнет лакрицей.

— Я тебе покажу, что такое отчаяние, — бросает она.

— Нет. — «Да».

Ее бледно-зеленые глаза вдруг вспыхивают двумя солнцами. Мир заливает белое сияние. Мое лицо плавится, словно воск, в ее руках.

— Слушай, я расскажу, кактебя поймали, — говорит она.

Инспектор настигает этого мерзавца ле Фламбера в фотосфере Солнца.

Прежде чем начать операцию, он пользуется случаем, чтобы хорошенько рассмотреть Основателей на борту прекрасного корабля «Дающий бессмертие». Бородатый Творец Душ неторопливо раскачивается в кресле. Пеллегрини в белом с золотом мундире военного флота пристально и выжидающе смотрит на него. Василев, откинувшись на спинку кресла, крутит в руках бокал с золотистым вином. Двое сянь-ку замерли с невозмутимым видом. Чен молча и неподвижно глядит на море. Читрагупта пальцем протыкает дырки в виртуальной поверхности, создавая крошечные пылающие сингулярности, которые сразу же с громким хлопком исчезают.

Инспектор хмуро разглядывает Читрагупту. «Дающий бессмертие» представляет собой сложную конфигурацию электромагнитных полей, окружающих крупицу интеллектуальной материи размером с булавочную головку. Корабль парит на высоте пятисот километров над северным солнечным полюсом, в самой низкотемпературной зоне фотосферы. В таких условиях создание виртуального пейзажа стоило ему немалых хлопот.

Это маленький ресторанчик на берегу скалистой гавани. Основатели сидят за столиками на залитой солнцем и обдуваемой прохладным бризом горе, перед ними бокалы с белым вином и тарелки с морепродуктами, источающие насыщенный аромат. Снасти парусных лодок позвякивают на ветру, сопровождая разговор импровизированной музыкой. Напоминанием о том, где они находятся, служит сверкающая модель Эксперимента, которая нависает в небе, словно огромное облако, оставляя от Солнца пылающий ореол. Как и полагается, это мозаичная реальность, составленная из воспоминаний Основателей. Это проявление уважения, необходимое для достижения консенсуса. По крайней мере, теоретически.

Первым нарушает молчание Василев.

— Зачем мы здесь собрались? — спрашивает он. — Мы уже ответили на все ваши вопросы.

Пальцы инспектора нащупывают неровные края шрамов на щеках. Прикосновение вызывает глухую боль. Она всегда с ним, но не потому, что раны не зажили, — это его неотъемлемая часть, проявление уважения к Прайму.

«Хорошо», — думает он. Очень хорошо, что встреча проходит в виртуальной реальности, где они могут чувствовать боль. Эти гоголы из глубоких внутренних ветвей губернийпривыкли к абстрактным понятиям и стали забывать, что физическая реальность никуда не исчезла, что она грубая и мучительная, изощренная и хаотичная, как спрятанное внутри яблока лезвие.

— Один из вас и есть Жан ле Фламбер, — говорит он им. — Один из вас явился сюда с намерением совершить кражу.

Основатели смотрят на него в ошеломленном молчании. У Читрагупты вырывается смешок. Взгляд Творца не отрывается от фиолетовых завитков осьминога на тарелке. Пеллегрини дарит инспектору мимолетную улыбку. В его груди возникает странное тепло. Этого он никак не ожидал. Воплощение и высококачественная виртуальность имеют свои преимущества и недостатки. Он едва удерживается, чтобы не улыбнуться в ответ.

— Я совершенно не разбираюсь в этом, — произносит он, указывая вверх.

Небо над ними мерцает нейтринными вспышками районныхкораблей, как и «Дающий бессмертие». Миллионы судов движутся по строго определенным орбитам, переплетающимся наподобие нитей гобелена. Где-то очень далеко слышится ритмичное гудение губернии,искусственного мозга величиной с планету. Губернияприсматривает за своими детьми из тени Меркурия, координирует их действия, направляет и планирует.

На Солнце надет пояс из крошечных светящихся точек: солнцедобывающие машины выкачивают из расплавленных глубин тяжелые элементы и поставляют их на фабрики интеллектуальной материи, расположенные на стационарных орбитах. Целое семейство конструкторов-гоголов в плазменных телах взбивает солнечную корону, создавая устойчивые зоны, которые будут использоваться в качестве активного материала в солнечных лазерах.

— Но я знаю, что это служит Великой Всеобщей Цели. Наш брат Творец пытался объяснить мне теорию струн, рассказывал о рассеивании квантовой гравитации, о замках Планка и о том, что Бог не игрок, а криптограф. Мне все равно. Мое семейство имеет дело с более простыми вещами. Всем вам известно, чем я занимаюсь.

Он слегка лукавит. И, конечно,знает, что должно произойти. Но лучше пусть они считают его варваром.

Солнечные лазеры сфокусируются на совокупности точек, и энергия достигнет такой концентрации, что разорвет пространственно-временную ткань и даст жизнь сингулярностям, питаемым потоками частиц, выбитых с полюса солнцедобывающими машинами. В них устремятся бесчисленные гоголы, их мысли будут закодированы в единые цепочки в радиусах черных дыр. Семнадцать черных дыр будут сближаться, увлекая за собой от Солнца длинные оранжевые хвосты плазмы. Рука Бога со множеством пальцев сомкнется в кулак. Яростный процесс излучения Хокинга превратит в энергию несколько частиц массы Земли.

И, возможно, в этом аду найдется ответ.Ответ, который кто-то хочет украсть.

— Так где же эта легендарная личность? — спрашивает Василев. — Это безумие. Девять секунд в каркасе Эксперимента, и мы понапрасну тратим циклы в каком-то разукрашенном вире. За его пределами наши братья и сестры готовятся к самым блистательным свершениям. А мы чем занимаемся? Гоняемся за призраком. — Он оглядывается на Пеллегрини. — Это сестра Пеллегрини решила, что мы должны плясать под вашу шарманку.

Инспектор своими крупными руками опирается о стол и поднимается на ноги. Резкое движение его массивного тела вызывает звон бокалов.

— Брату Василеву следует следить за своими словами, — негромко говорит он.

В ближайшем будущем придется с ним разобраться. И с сянь-ку тоже: их здесь двое, старшая и младшая, одна приняла облик из Глубокого Прошлого — лицо сянь-ку и голубое многоугольное туловище со множеством рук, а другая — скромная молодая женщина в простой серой форме. Инспектор почти уверен, что это они подослали вампира, который пытался убить его в корабельном Каталоге.

— Сестра Пеллегрини заметила аномалию среди математиков-гоголов, — поясняет инспектор. — Для расследования она вытащила меня из Каталога и заблокировала внешние коммуникации. И правильно сделала. Я обнаружил следы. В вирах, в памяти гоголов. Ле Фламбер здесь.

Краем глаза он наблюдает за Ченом, стараясь определить его реакцию. Седовласый Основатель единственный, кто не смотрит на инспектора. Его глаза прикованы к небу, и на губах играет легкая улыбка.

Старшая сянь-ку встает.

— Существо, о котором ты говоришь, просто миф, заявляет она. — В наших исходных информационных системах он почти легенда. Призрак.

Ее древность производит сильное впечатление. Инстинктивное сяо— врожденное уважение к гоголу, стоящему ближе к Прайму, чем он сам, на мгновение заставляет инспектора почувствовать себя почти ребенком. Инспектор был мечом Соборности,шепчет его метасущность. Он оставался сильным. Он знал, что его цель истинна и чиста.

— Сестра полагает, что воспоминания Прайма повреждены? — спрашивает он, стиснув зубы и черпая уверенность в увещеваниях метасущности.

— Не повреждены, — отвечает сянь-ку. — Просто удалены.

— Мы напрасно тратим время, — говорит Василев. — Если имеется какая-то аномалия, если корабль заражен, сестра Пеллегрини должна самоликвидироваться и уничтожить судно, и тогда наша смерть послужит Цели. Но, должен заметить, она всегда слишком ценила свою целостность, чтобы поступать так, как необходимо.

Инспектор усмехается:

— Мое расследование проведено досконально. Наш брат Василев и сестра сянь-ку пытались манипулировать гоголами, задействованными в Эксперименте. Но я здесь не для того, чтобы их обвинять. Я ищу Жана ле Фламбера.

Василев изумленно смотрит на него.

— Из всех возмутительных обвинений…

— Хватит, — произносит Чен.

Внезапно воцаряется молчание. Чен единственный гогол на корабле, не разветвленный для Эксперимента: четвертое поколение, ветвь Битвы с Ангелом Конвея. Когда он говорит, инспектор испытывает настолько сильное сяо,что его не в состоянии подавить даже метасущность.

— Наш брат отлично выполнил свое задание. Если кто-то и ставит под сомнение его рекомендации, то это еще не доказательство вины, а стремление эффективнее работать на благо Всеобщей Великой Цели, не так ли? Если вопрос только в тождественности, ответ найти не сложно. Праймы, в своей мудрости, предоставили нам способ показать миру, кто мы такие.

Когда Чен поворачивается к собравшимся, на его лице сияет блаженная улыбка.

— Давайте обратимся к Кодам Основателей и помолимся.

Пока Дуни ее ждет, Таваддуд в спальне примеряет новое лицо.

Она всматривается в свое отражение в зеркале. Образ, созданный ею для господина Сена, уже развеялся, и теперь перед ней обычная женщина в белом трико, в котором ее широкие бедра не выглядят стройнее. Необычная? Не сегодня.Она проводит рукой по непослушным волосам, но не собирается ничего с ними делать, а просто выбирает короткую накидку с капюшоном, чтобы их прикрыть. После недолгого колебания Таваддуд надевает старые атар-очки, принадлежавшие еще ее матери. Сквозь их круглые золотистые линзы почему-то легче смотреть на мир.

Затем она берет свою медицинскую сумку и присоединяется к сестре на балконе жилого крыла дворца, чтобы дожидаться подъемника. Сестра неодобрительно хмурится на очки.

— Они не соответствуют форме твоего лица, — говорит она. — Мама, бедняжка, никогда не отличалась хорошим вкусом. Я уверена, ты была бы просто очаровательной, если бы следовала законам стиля.

Ты совсем не знала нашей матери,думает Таваддуд. И меня тоже не знаешь.

Она старается не замечать колкостей Дуни. Целый день Таваддуд провела дома и теперь с удовольствием наслаждается легким ветерком и теплом послеполуденного солнца.

Отцовский дворец похож на руку, торчащую из Осколка Гомелеца, или гигантское растение, поднимающееся по стене: пять высоких зданий, когда-то стоявших вертикально, а теперь повернутых горизонтально и обросших многочисленными галереями, соединенных между собой пристройками, балконами и висячими садами. Откуда-то сверху доносится слабое протяжное эхо печальной музыки джиннов. Из Тахта, дворца купцов, торгующих гоголами, поднимаются запахи пищи, разносимые теплым ветром. Снизу, словно ростки плюща, к Осколку Гомелеца тянутся тонкие минареты, извилистые платформы и вертикально поднимающиеся улочки. Сам город далеко внизу теряется в туманной пелене, сквозь которую мерцают лишь пурпурные, золотые и синие огни.

Осколок представляет собой сегмент цилиндра высотой два километра — часть орбитальной колонии О’Нила, где жили предки Таваддуд. При падении оболочка цилиндра раскололась, словно яичная скорлупа, — миллионы тонн алмазов, металла и загадочных материалов, бывших в ходу до Коллапса, рассыпались мелкими обломками, а сам цилиндр разбился на пять Осколков. Они вздымаются к утраченному небу, охраняя потаенный и благословенный Сирр, последний человеческий город на Земле.

За спиной Таваддуд раздается кашель.

— Прошу простить мою сестру, — говорит Дуньязада. — Она такая мечтательница, что порой мне приходится проявлять твердость и обращать ее внимание на реальный мир.

— Аун знает, как в эти трудные времена Сирру необходимы мечтатели, — отвечает ей низкий мужской голос.

Миели парит в спаймскейпе, она призрак в призраке корабля. Здесь представлены все предметы из интеллектуальной материи — от мельчайшего винтика «Перхонен» до системных объектов Магистрали. Реальность, снабженная интерпретациями и пояснениями, бесстрастная физика в паутине значений.

Миели любит находиться здесь, даже когда не занята пилотированием корабля. «Перхонен» состоит из ее слов, и здесь она может их видеть. Усилием мысли она способна смотреть сквозь стены, может уменьшиться настолько, чтобы наблюдать за псевдожизнью сапфировых нанодвигателей, или превратиться в гиганта и подержать на ладони невероятно сложный механизм Системы. Она может даже обернуться и посмотреть на собственное тело, словно бросить взгляд из загробной жизни.

Но только не сейчас: центральная каюта корабля закрыта для ее спайм-взгляда. Пока Пеллегрини развлекается там с вором, ее, словно дух предков, изгнали оттуда. Хорошо хоть дремотное спокойствие спаймскейпа немного смягчает негодование.

— Не волнуйся, — утешает «Перхонен». — Насколько я могу судить, они все это время заняты разговорами.

— Я даже знать об этом не хочу, — отвечает Миели. — Она сказала, что-то должно произойти.

Миели запрашивает информацию у гоголов сенсорной системы, чье бесплотное существование посвящено наблюдению за работой корабельных визуализаторов, нейтринных детекторов и прочих приборов. «Перхонен» находится на одной из малых веток Магистрали, спроектированных Соборностью для передачи потоков мыслевихрей. За исключением редких древних маршрутизаторов зоку, оставшихся после Протокольной войны, и стремительных мыслевихрей на миллионы километров вокруг ничего нет.

Но для полной уверенности Миели приказывает кораблю активировать скрытую в оболочке технологию Соборности. «Перхонен», как и сама Миели, представляет собой сложнейший сплав техники Оорта и Соборности, прошедший обновление на Венере: секретное оружие, квантовая броня, виры, гоголы и антиматерия заключены в интеллектуальном коралле, словно насекомые в янтаре.

— Вот что мне интересно, — произносит «Перхонен». Ее голос заметно изменился, теперь он звучит не из бабочки-аватара, а отовсюду, даже из самой Миели. — Ты собираешься рассказать ему о том, что отдала Пеллегрини гогола?

— Нет, — говорит Миели.

— Мне кажется, это помогло бы ему. Он не может понять тебя по-настоящему.

— Это его проблема, — отвечает Миели.

Среди звезд, в своем корабле, в своей песне, она чувствует себя в безопасности. Ей хочется забыть о воре, о Пеллегрини, о войнах, богах и поисках. Может быть, она сумела бы забыть и о Сюдян. Зачем кораблю нужно все портить?

— Я подумала о том, — продолжает «Перхонен», — что он мог бы нам помочь. Ему ведь тоже не терпится получить свободу. Если ты скажешь ему правду…

— Я не хочу об этом говорить, — заявляет Миели.

— Неужели ты не видишь, что делает с тобой Пеллегрини? Сплошные обещания, клятвы, зависимость. К чему это нас привело? Почему мы должны…

— Хватит, — прерывает ее Миели. — У тебя нет права сомневаться в ее словах. Я ее слуга и не желаю быть предателем. Не заставляй меня жалеть о том, что я тебя создала. — Теперь, когда ее не успокаивают медитация и сияние свечей, гневные слова легко слетают с губ. — Я не твое дитя, я твой создатель. Ты не представляешь себе…

И вдруг налетает нейтринный поток, легкий, словно дуновение ветра. Очень странно.

Миели замолкает. Корабль не отвечает. Спаймскейп спокоен.

Миели снова сканирует небо. Синтбиотические семена, оболочки мыслевихрей, и очень далеко, на главной артерии Магистрали, одинокий районСоборности. Тем не менее по коже пробегают мурашки.

Может, мне стоит извиниться,думает она.

«Перхонен» изо всех сил старается о ней заботиться. Она пыталась это делать с того самого дня, как ее дух вышел из небытия…

Яркий луч молнией разделяет спаймскейп надвое. Изображение меркнет.

Миели рывком возвращается в свое тело. «Перхонен» вокруг нее гудит, словно колокол. Из неровной пробоины в корпусе заглядывают тьма и звезды. Воздух с шумом вырывается наружу.

В центре каюты пляшет ослепительно-белая точка. Лучи разлетаются от нее во всех направлениях, как от обезумевшего маяка. Деревца-бонсаи рядом с Миели охватывает пламя.

Никогда не возноси молитвы Человеку Тьмы,проносится в голове Миели.

Район Бану Сасан располагается вокруг Базы Соборности. Изначально он задумывался как модель города Соборности: высокие массивные дома, площади, статуи и загрузочные храмы. Но после Крика Ярости почти все здания пустуют, и лишь в обширных складах размещаются чужеземные товары, предназначенные для тех, кому благодаря торговле гоголами они доступны. В этом районе прячутся от дикого кода слабые и нищие обитатели города.

Таваддуд осторожно наблюдает за Абу. Она ожидала, что при виде грязи и нищеты торговец гоголами задерет нос, но вместо этого он смотрит вокруг с бесстрастным вниманием, даже когда они проходят по площади Тахт аль-Калаа, где живет женщина-паук. Дикий код вырастил на ее груди паучьи железы, и женщина сплела из паутины огромный шатер. Внутри на тонких нитях, словно загадочные фрукты, висят маленькие статуэтки и кувшины джиннов.

В сухом воздухе чувствуется неистребимый запах озона, смешанный с едкой вонью немытых тел. Актеры театра теней под негромкую музыку создают картины на поверхности высоких колонн, старики с отметинами дикого кода на лицах играют в шахматы в уличных кафе. Акробаты-химеры в шелковых костюмах поигрывают мускулами, усиленными сапфиром.

Абу останавливается, чтобы дать несколько соборов мужчине с клеткой, в которой заперта еще одна химера: похожее на розовый эмбрион существо размером с собаку с прозрачным голубым панцирем и тонкими паучьими ногами. Мужчина несколько раз кланяется и громко объявляет собравшимся вокруг людям, что в клетке у него принц Торопливого Нью-Йорка, получивший это обличье от Ауна. Химера якобы понимает священные тексты и, постукивая ногами по бетону, диктует ответы на вопросы. Через атар-очки Таваддуд различает цепочки, которые соединяют странное существо с мозгом его хозяина.

— Дорогой Абу, вам надо быть осторожнее, — говорит она. — Я не хочу, чтобы вы стали одним из моих пациентов.

Хотя я не сомневаюсь, что джинны-телохранители, которые следуют за нами, сумеют удержать вас от любых неосторожных поступков.

— Это ужасно. Но я уверен, что многие из этих людей отправляются в пустыню только ради того, чтобы после вы занялись их лечением.

— Должна предупредить, мои лекарства могут быть горькими.

Она похлопывает по своей медицинской сумке.

Абу смотрит на нее с любопытством.

— Почему вы это делаете? Почему приходите сюда?

— К концу дня вы, возможно, и сами это поймете. А как вы относитесь к Бану Сасан?

Абу улыбается.

— Я здесь вырос.

Таваддуд в изумлении моргает.

— Я хотела бы услышать эту историю.

— Боюсь, она слишком длинна для послеобеденной прогулки. Кроме того, я нечасто решаюсь ее рассказывать: трудно иметь дело с семействами мухтасибов, если не носишь фамилию Соарец, Угарте, Гомелец или Узеда. — Абу разводит руками. — При этом не важно, сколько гоголов доставляют из пустыни мои муталибуны.

— Что ж, мудрый человек в вашем положении подыскал бы себе невесту среди младших дочерей из семейств мухтасибов. Даже если у нее… не слишком хорошая репутация.

Абу опускает взгляд.

— Я надеялся провести приятный день с привлекательной женщиной, не затрагивая подобных проблем.

Его человеческий глаз полон грусти, и Таваддуд едва удерживается, чтобы не сказать, что он не должен жениться на женщине, предпочитающей монстров. Но рана, нанесенная Дуни, все еще причиняет боль. Я покажу отцу, на что способна. Но не так, как она думает.

Таваддуд легонько касается плеча Абу.

— Вы правы. Давайте оставим брачные союзы и Семейства на Осколках, где им и место. Здесь не важно, кто вы. И это одна из причин, по которым я сюда прихожу.

— Что ты собираешься делать, когда все это закончится? — спрашиваю я у «Перхонен» по нейтринной связи.

С нашей орбиты вокруг Антиопы маршрутизатор зоку выглядел парящим в космосе деревом с зеркальными листьями, диаметром около двух километров. Но внутри него царит настоящее эшеровское безумие. Узлы обработки представляют собой светящиеся голубые сфероиды размерами от воздушного шара до пылинки, и все они вращаются и двигаются, перемещаясь по взаимосвязанным спиралям. Многоугольные зеркала, отражаясь друг в друге, образуют бесконечные коридоры. Но моего отражения там нет, словно я вампир.

Я собираюсь подыскать работу, не связанную с вторжением в гигантские машины, полные лесбийского драконьего секса,отвечает корабль. Белая бабочка-аватар «Перхонен» вьется вокруг моей головы. Я дую на нее, чтобы прогнать из поля зрения: идет процесс взлома очередного узла обработки, похожего на гигантскую амебу размером с мою голову. Это подрагивающий прозрачный пузырь с иррегулярной кристаллической структурой внутри. Большая часть техники зоку еще работает, и этот узел тоже: он с ненасытной жадностью поглощает квантовые состояния из проходящего сквозь маршрутизатор фотонного потока и преобразует их в сложные органические молекулы. Я намерен немного покормить его.

— Ты несправедлива. В своих Царствах зоку могут делать все, что им вздумается. Ну а насчет другой работы, согласись, преступление — это единственный способ придать смысл нашему существованию. Кроме того, ты же настоящий самородок.

Ионные двигатели скафандра мягкими толчками приближают меня к узлу. Мне не следует торопиться: здесь достаточно много энергетических зон, где незащищенный человек может изжариться в одно мгновение. Благодаря метаматериалам скафандра непрерывный фотонный поток огибает меня. Я невидим и недостижим, призрак внутри машины, до тех пор, пока выдерживает костюм.

По моей команде скафандр выбрасывает невидимые щупальца, которые обхватывают узел. Гоголы-математики «Перхонен», оставшиеся далеко позади, усердно работают, чтобы внедрить в память устройства крохотный фрагмент квантовой программы, позволяющей нам отслеживать поток информации. Нам необходимо отыскать промежутки, определить период затишья, чтобы воспользоваться квантовым мозгом маршрутизатора в своих целях…

Происходит информационный выброс. Даже сквозь щиток шлема узел кажется ослепительным раскаленным солнцем. Гоголы-процессоры скафандра, специально настроенные разумы, буквально вопят. Внезапный жар обрушивается на мои руки, лицо и грудь. Только не это.В глаза впиваются горячие иглы, и в следующее мгновение я вижу только белый шум помех. Сопротивляясь желанию свернуться в клубок, я через нейронный интерфейс отдаю приказ двигателям скафандра и запускаю их.

Толчок выбрасывает меня из эпицентра информационной бури, и окружающий мир погружается в благословенную темноту: скафандр возвращается в рабочий режим. Я снова запускаю двигатели, но они глохнут, оставляя меня вращаться вокруг своей оси.

…слишком быстро!кричит мне в ухо «Перхонен» по нейтринной связи.

Бабочка-аватар отчаянно бьет крылышками в моем шлеме, выражая тревогу корабля.

— Я бы двигался еще быстрее,если бы кто-нибудь уточнил график информационного потока! — кричу я в ответ.

Я вытягиваю вперед руки, стараясь замедлить вращение, и молюсь, чтобы не столкнуться с узлом обработки. Стоит только усилить возмущения внутри маршрутизатора, и он вызовет сисадминов зоку. Хотя, если я не открою Ларец в течение нескольких часов, плевать я хотел на разозленных компьютерщиков зоку.

Держись. Он успокаивается.

Мое тело вновь начинает процесс исцеления. Это выражается в легком головокружении и покалывании, словно по мне шныряют муравьи с ногами-иголками. Я и так еще не до конца восстановился: рука отросла не полностью, а после жесткого облучения синтбиотические клетки тела поражены мутациями и аналогом ракового заболевания. Хорошо хоть Миели предоставляет мне достаточный контроль, чтобы полностью подавлять боль. Единственной проблемой остается некоторое оцепенение, а в такой работе, как эта, оно недопустимо.

Защитный костюм с шипением избавляется от излишнего тепла. Жалобы гоголов в моей голове затихают до невнятного ропота, и системы скафандра сигнализируют о полной исправности. Я слизываю пот с верхней губы и втягиваю воздух, крепко стискивая в руке Ларец. Для того, чтобы открыть такую маленькую вещицу, должен быть более легкий способ.

— Кстати, я в полном порядке. Спасибо, что поинтересовалась, — бормочу я.

А не хочешь ли ты построить имитационную модель квантовой системы с тремя миллионами неизвестных параметров? Нет? Тогда заткнись и предоставь мне и моим гоголам выполнять свою работу.

Я не могу винить «Перхонен» за недовольство. Ее гордость и отраду, крылья, напоминающие северное сияние, мы превратили в жесткую решетку квантовой логики, создав некое подобие процессора. А это означает, что при серьезных затруднениях бегство окажется крайне проблематичным.

И еще Миели.

— Хотелось бы обратить твое внимание на то, что здесь нахожусь один я, — раздраженным тоном говорю я.

Хотелось бы обратить твое внимание на то, что мы это ценим,отвечает «Перхонен». Ты все еще рассчитываешь, что бог из твоего ящика встретит тебя с распростертыми объятиями и поможет нам?

— Не беспокойся, я имел с ним дело в прошлом. И я знаю, каково это — торчать в замкнутом пространстве. Чтобы выбраться оттуда, согласишься на что угодно. Даже заключишь сделку с хитроумными кораблями и оортианскими воинами.

Ловлю тебя на слове. В любом случае поток понемногу ослабевает.

— Сколько еще ждать?

Спаймскейп скафандра наконец-то снова работает и демонстрирует мне воссозданную картину внутренностей маршрутизатора. За способность оставаться невидимкой приходится платить слепотой, а это сильно мешает, если требуется проникнуть в огромную машину, которая постоянно создает или уничтожает какие-то компоненты. К счастью, сейчас я нахожусь в относительно стабильном наружном слое, в стороне от тяжелых функциональных центров.

О, не больше часа или около того. Надеюсь, ты не успеешь соскучиться.

— Превосходно.

Я ерзаю в своем скафандре. Мой импровизированный костюм не совсем удобен: это всего лишь кусок интеллектуальной материи, загруженный специальными гоголами и дополненный кое-каким оборудованием вроде двигателей. По ощущениям работать в нем — все равно что в одежде из мокрой глины, а я не снимаю его уже два дня. Нейронный интерфейс довольно примитивен, и в моей голове ни на миг не утихает бормотание гоголов. Перспектива провести в этом скафандре еще час, плавая в наружных слоях маршрутизатора и подвергаясь ежесекундной угрозе очередного информационного выброса, меня ничуть не радует. Тем более что братья-близнецы микроскопического копа могут в любой момент оказаться поблизости.

Ну а ты?неожиданно спрашивает корабль.

— Ты о чем?

Чем ты будешь заниматься, когда все это закончится?

Честно говоря, я довольно плохо помню, что такое настоящая свобода и каким я был прежде. Мне вспоминается жизнь под разными обличьями в губерниях,невесомые коралловые рифы на мирах-поясах, бесконечные вечеринки в городе Супра, танцы над кольцами Сатурна. Поиски сокровищ и их похищение. Жизнь Жана ле Фламбера. Неожиданно я испытываю острое желание вернуть все это.

— Я собираюсь взять отпуск, — говорю я. — А как ты думаешь, чем займется Миели?

Корабль молчит. Я никогда не спрашивал «Перхонен» о Миели, и мне совсем не хочется обсуждать ее недавнее желание умереть. Хотя я уверен, что кораблю известна его причина.

Что касается нее,отвечает «Перхонен», я не уверена, что это когда-нибудь закончится.

— Почему же?

Еще одна долгая пауза.

Потому что она ищет то, чего никогда не существовало.

А потом, ожидая, пока информационный шторм в маршрутизаторе утихнет, корабль рассказывает мне о том, чего Миели лишилась на Венере.

База Соборности настолько велика, что в ней сохраняется собственный климат. Мелкий дождь внутри башни не столько падает, сколько висит в воздухе. Капли непрестанно двигаются, образуя странные фигуры, и Таваддуд все время кажется, что на границе поля зрения кто-то прячется.

Она поднимает голову и тотчас жалеет об этом. Вглядываться сквозь дождевую завесу все равно что смотреть вниз с вершины Осколка Гомелеца. Ее взгляд скользит по вертикальным линиям вплоть до слабо светящегося янтарем гигантского купола на высоте не менее километра. Купол выполнен из прозрачных волнистых панелей, поддерживаемых изогнутыми ребрами несущего каркаса и сходящихся в центре наподобие циркового шатра. Под самым сводом парят какие-то предметы, напоминающие воздушные шары. Поначалу их очертания кажутся Таваддуд беспорядочными, но затем то тут, то там проступают линии щеки, подбородка, бровей. Это лица, сотканные из воздуха и света, и они смотрят на нее пустыми глазницами…

Что я здесь делаю?

Джинны тоскуют по телам, это ей понятно. Но База является телом Соборности, разумной материей, плотью истинно бессмертных. Здесь повсюду гоголы — большие и маленькие, даже в дожде, в мельчайших пылинках, вокруг которых формируются капли.

Таваддуд вдыхает их, липких и маслянистых, с легким сладковатым запахом ладана. Капли оседают на ее одежде и коже, оставляют пятна на шелке. Влажная ткань сминается на талии. Крошечные божества портят тщательно уложенную прическу и стекают по шее.

Таваддуд дипломат. Что я скажу спустившемуся с небес богу, когда он появится?В голове мелькают второпях полученные сведения о Соборности и ее посланнике. «Простите, но ваши братья пролились на меня дождем».

Я считала себя такой умной. Может, Дуни права. Может, я гожусь только на то, чтобы ублажать джиннов?

Разрыв реальности. Другой мир бьет меня в лицо, а неожиданная сила тяжести бросает на колени. Холодный воздух наполняет легкие. Пахнет влажной землей и дымом.

Я стою в центре поляны посреди белого леса. Вокруг прямые деревья со светлой корой, как у березы, и невероятно симметричными кронами, напоминающими корону или поднятые в молитве руки. В ветвях, трепеща крыльями, мелькают темные лохматые существа. Небо серое. Землю покрывает толстый слой белых частиц, слишком твердых, чтобы быть снегом. Врата Царства остались позади меня — тонкий безупречный полукруг. Отлично. По крайней мере, я знаю, где выход.

Я поднимаюсь и тотчас морщусь от неожиданной боли в босых ступнях. Белое вещество на ощупь оказывается острым, как битое стекло. Я бормочу ругательства и выковыриваю несколько странных штуковин из ноги. Они похожи на мелкие шестеренки с острыми зубцами, как будто кто-то выпотрошил множество часов.

Боль напоминает мне о том, что я тоже изменился. Царства зоку не просто переносят в другую реальность, они преобразуюттебя, превращают в элемент конструкции, наиболее соответствующий условиям виртуального мира. Я в том же костюме, что и на корабле — в широких брюках и пиджаке, — но босой и без малейших признаков сверхчеловеческих свойств предоставленного Соборностью тела. По крайней мере, левая рука снова на месте, хотя в таком холоде она понемногу синеет и немеет.

Украденный мною из Царства меч тоже преобразовался, как и должно было произойти. Он изготовлен марсианскими зоку, которые специализируются на ограблении затерянных Царств, и адаптируется к любым условиям, в которые попадает. Я дую на руки, растираю их, а потом достаю меч из ножен.

Теперь его клинок из белой кости и изогнут, словно коготь. Железная рукоять кажется тяжелой и неудобной, а замысловатые украшения на ней неприятно колются. Я поднимаю меч и слышу резкий шепот, словно скрип мела по школьной доске. «Малое Царство. Архетипические объекты и аватары. Генерирующий контент. Повреждено. Гибнет».

Все понятно. Мои неуклюжие попытки вскрыть Ларец привели к разрушению инфраструктуры. Интересно, что здесь было до этого? Наверное, какие-то сказочные леса.

Неожиданно я понимаю, что бабочка-аватар «Перхонен» пропала, хотя и должна была пройти через Врата вместе со мной. Проклятье.Я оглядываюсь по сторонам и между деревьями, в черно-белых тенях улавливаю какое-то движение. Я инстинктивно поднимаю меч, но никого не вижу.

— «Перхонен»? — кричу я.

Ответа нет. Но у края поляны в колючем снегу видны следы, уходящие в лес.

Медленно, морщась от боли, я иду по этим следам.

Тело Советницы Алайль — это настоящий лабиринт. Таваддуд видит ее движения за пеленой Печатей. И на ум приходит детская песенка, которую частенько напевал ей джинн Херимон:

Алайль почти целиком заполняет светлый тетраэдр своей рабочей зоны во дворце на Осколке Соареца.

Она представляет собой паутину светящихся сапфировых нитей, толстых прозрачных кабелей и пучков миниатюрных извивающихся щупалец. Словно таинственное морское существо, грациозное в глубинах океана и беспомощное на берегу, она простирается над полом и вдоль стен, вокруг столов и статуй. Часть ее тела проросла сквозь стены, смешалась со светлой ромбовидной черепицей дворца и сучковатыми ветками тянется наружу. В центре паутины лежит бесформенный мешок, напоминающий брюшко москита, наполненное кровью; внутри плавают пульсирующие органы.

Пелена Печатей в холле — серебряные и золотые надписи в воздухе, начертанные мухтасибами вокруг зараженной части дворца Алайль, — частично загораживают это зрелище, но от этого не становится легче. В воздухе стоит резкий запах горелой пыли и металла.

Таваддуд пытается смотреть на все это глазами врача, ведь она повидала немало ужасных травм, нанесенных диким кодом, но это…

Уже через несколько секунд она вынуждена отвернуться и зажать рот рукой.

— Я вас предупреждал, — говорит Кающийся по имени Рамзан.

Как-то раз Алайль приходила с визитом к ее отцу. Таваддуд запомнила ее строгой, скромной худощавой женщиной с обветренным лицом, в простом костюме муталибуна, с атар-очками на шее. У нее были длинные черные волосы, но на макушке имелась проплешина в форме континента, где блестел сапфировый череп, что делало ее похожей на куклу Дуни, у которой был вырван клок волос.

В отличие от большинства других мухтасибов, которые носили своих джиннов в кувшинах, карин Алайль обитал в механической птичке с золотыми и алыми перьями и эбеновыми глазами. Птица была сделана из такого тонкого металла, что могла летать. Таваддуд всегда представляла себе, как она летит в стае рухов, уносящих корабль Алайль в пустыню, и служит своей госпоже глазами, замечающими вспышки дикого кода и безумных джиннов. «Ее зовут Арселия. Она моя благоразумная половина», — сказала тогда Алайль.

Больше всего на свете Таваддуд хотела стать такой, как Алайль.

Но именно поэтому тебе нельзя становиться муталибуном.

Этот вир пахнет порохом и машинным маслом. Вдали слышатся выстрелы. Я обнажен и привязан к металлическому стулу в ярко освещенном помещении. Пластиковые ремни больно врезаются в запястья и лодыжки, а в спину давят тонкие перекладины спинки.

Тигр уже не тигр, а человек, он стоит в тени, скрестив руки на груди, на обезображенном шрамами лице отстраненное выражение. Затем он выходит на свет, и в его движениях все еще угадывается хищная грациозность тигра.

— Хороший корабль, — произносит он. — Плотского, безусловно, многовато, но это мы сможем исправить. И начнем с твоей подружки.

— Что ты сделал с Миели?

— С оортианкой? Ничего. Это она оказала мне услугу, помогла выбраться. — Он придвигает себе стул, разворачивает его, садится и опирается на спинку, так что его лицо оказывается вплотную к моему, как прежде морда тигра. — Итак, нам пора поговорить.

Я вздрагиваю. Наши разумы все еще заключены в Ларце. А вир находится внутри «Перхонен». В Соборности принято разделять миры и разумы. Но от этого не становится лучше.

Человек-тигр медленно открывает складной нож.

— Этот вир создан из моих воспоминаний, — говорит он. — Я воспроизвел множество деталей. Хорошие аватары. Нервы, мускулы, вены. — Он пробует остроту лезвия на кончике большого пальца, и на коже, словно улыбка, проявляется алая полоска. — Другие часто забывают о плоти. Но о своем противнике никогда не стоит забывать. Он всегда здесь, даже когда ты его не видишь. Квантовому подонку это хорошо известно.

Я не успеваю сдержать смех, и он вырывается изо рта вместе с капельками слюны и крови.

— У тебя всегда было отличное чувство юмора, ле Фламбер, — признает он. — Думаю, мы не будем затягивать эту процедуру, если ты скажешь, что понадобилось от меня этой суке Пеллегрини на этот раз.

— Я смеюсь не из-за этого, — отзываюсь я.

— Что ж, если смех тебе помогает…

Он поднимает нож, приставляет его к уголку моего глаза и начинает надавливать…

— Знаешь, я ведь хотел дать тебе шанс, — говорю я, несмотря на текущую по лицу кровь. — Поэтому и оставил Врата Царства открытыми. Я верил, что у тебя были веские причины, чтобы сделать то, что ты сделал. Но теперь я думаю, что тебе просто нравится калечить людей.

Он широко раскрывает глаза и делает шаг назад. Черты моего лица начинают расплываться. Тело меняется. Его Код эхом раздается в моей голове — мягкая холодная мертвая кожа под моими пальцами.Моя усмешка напоминает тигриный оскал. Усилием мысли я растворяю стул и поднимаюсь на ноги.

— Что ты сделал? — рычит он.

— Возможно, я меньше, слабее и младше, но это не значит, что я не могу быть умнее. Ты правильно заметил: не стоит забывать о своем противнике. Я создал вир небесной тверди. Да, знаю, что это считается невозможным. Только если у тебя нет оортианской техники, управляемой программами Соборности. «Перхонен» — отличный корабль.

Он замахивается ножом, но я уже призрак, не подчиняющийся законам вира.

— Тебе надо было пройти сквозь Врата, — заявляю я. — Обезьяны не всегда лгут.

Я замораживаю вир и блокирую свою связь с ним. Разрыв реальности возвращает меня в темный лес. Тигр замер на середине прыжка. Я подбираю свой меч, миную тигра и направляюсь к выходу.

Врата возвращают меня обратно в физическое тело, оставленное посреди безумного водоворота маршрутизатора. Я подхватываю Ларец, вырываю его из хрупких объятий устройства, и в этот момент налетает стая Охотников.

Девушка, которая любила только монстров, в одиночестве шла по узким улочкам Города Мертвых. Гули, привлеченные теплом недавно вырытых могил, бродили вокруг, глядя на нее пустыми глазами. Она явилась сюда в поисках места, где ее не сумели бы найти ни Кающиеся, ни Вейрац. Если кто-то придет, она сможет притвориться гулем. Здесь, среди мертвецов, она будет в безопасности.

Она продолжала шагать вперед. Гули последовали за ней.

Дуни вернулась от сплетателя совсем другой — на ее шее появился кувшин джинна, и теперь это были два существа, слившиеся в единое целое. К ней девушка пойти не могла. Сестра стала чужой.

А отец…

Гуль дернул ее за руку. Он был высоким, изможденным, со спутанной грязной бородой, но его хватка оказалась удивительно сильной.

— Я на рассвете застрелил ангела-изгоя! — вопил он. — «Проклинаю тебя, Марион», — сказал он, сгорая…

Гуль бесцветным голосом кричал ей прямо в лицо, и к словам примешивалась ужасная вонь гниющих зубов. Девушка вырвалась от него и пустилась бежать.

Но далеко ей не удалось уйти. Из могил вышли другие гули и, щурясь на дневной свет, глухим шепотом рассказывали свои истории. Они окружили ее грязной, вонючей толпой, хватали за руки, толкали. Девушка зажала уши ладонями, чтобы не слышать их жалоб, но они оттаскивали ее руки от головы…

Вдруг налетел холодный ветер, колючий, словно песок. И послышался голос:

— Эта… принадлежит… мне.

Толпа гулей, словно по команде, подхватила ее и куда-то понесла. По пути девушка ударилась головой о горячую стену надгробия. Но прежде чем погрузиться в темноту, она ощутила поднявшие ее песчаные руки.

Флот Соборности обрушивается на квантовый мусор из тени космической струны.

Воинствующий разум координирует атаку из боевого вира. Единственным проявлением материальности — данью уважения к Прайму — является едва уловимый запах оружейной смазки. Воинствующий разум полностью растворен в данных боевого пространства, фильтруемых и преобразуемых его метасущностью. Он смотрит глазами своих копи-братьев — от самой примитивной боеголовки наноракеты до собственной ветви в областномкорабле.

Ему необходимы они все, поскольку приходится компенсировать недостаточность обзора: космическая струна отсекает часть пространства-времени, создавая эффект линзы, из-за чего корабли зоку раздваиваются. Космическая струна — это оставленный Вспышкой шрам в вакууме, толщиной менее одного фемтометра и длиной десять километров. Она образует петлю и обладает массой, превосходящей массу Земли, поскольку обросла облаками пыли и водорода, словно кость плотью.

Струна поглощает несколько из двух сотен районныхкораблей воинствующего разума. Они бесшумно вспыхивают по всей длине, как бриллианты в ожерелье Пеллегрини. Но эта жертва обеспечивает преимущество неожиданного нападения. Остальной флот надвигается на корабли зоку клещами термоядерного огня.

По сравнению с клиновидными многоугольными судами Соборности корабли зоку кажутся громоздкими и неуклюжими. Некоторые из них, словно заводные игрушки, представляют собой сложнейшие конструкции, внутри которых обитают разумы, расточительно воплощенные в физические тела. Другие имеют эфемерный вид: мыльные пузыри, заполненные квантовым мозгом, зеленые и голубые, живые — их свойство поддерживать долговременные квантовые состояния является еще одной причиной ненависти со стороны беспорядочной биологии старой Земли.

Но у зоку имеются свои козыри в рукаве. Даже вне световых конусов друг друга они выполняют маневры невероятной сложности, которые оказываются безупречной реакцией на действия смыкающихся клещей Соборности, которые извергают в противников странглетовые снаряды. Каждый залп вызывает гейзеры экзотических барионов и гамма-лучей, но ущерб они наносят гораздо меньший, чем рассчитывал воинствующий разум.

Квантовый мусор,повторяет он про себя. Эту войну оправдывает уверенность зоку в непредсказуемости и уникальности квантовых состояний, их приверженность теории о запрете клонирования, что в конечном счете означает смерть для каждого. Как и все его братья, он был создан для войны против смерти. И он не собирается проигрывать.

По команде воинствующего разума архонты флота применяют равновесие Нэша, и районныесуда объединяются в плотные самостоятельные группы, которые окружают корабли зоку, пытаясь лишить противника преимущества, создаваемого устойчивой сцепленностъю. Это оказывается очень легко: зоку расходятся, оставляя в центре широкую брешь…

Но через мгновение середина уже не пустая. Метапокровы двух огромных кораблей, построенных в «Ган-клубе» зоку, рассеиваются перед самым залпом. Эти суда превосходят по величине даже областнойкорабль: они представляют собой сферы с многокилометровыми хвостами линейных ускорителей. Корабли стреляют планковскими черными дырами, которые испаряются в яростной кульминации излучения Хокинга, превращая в энергию целые горы материи.

Что они здесь делают?

В пламени взрывов исчезают районывместе с миллионами гоголов. Воинствующий разум игнорирует раскаты грома, заменяющие предсмертные вопли фактической гибели его копибратьев, и отделяет гогола, чтобы тот ликвидировал последствия шока, — гогол еще успевает энергично поблагодарить его вспышкой сяо за возможность способствовать достижению Великой Всеобщей Цели. Воинствующий разум подводит областнойкорабль ближе. Гоголы-аналитики предоставляют множество вариантов уничтожения новых врагов.

Они что-то защищают.

Воинствующий разум оставляет без внимания разбегающиеся корабли зоку и сосредоточивается только на судах «Ганклуба», нацеливая на них все имеющееся оружие.

Странглетовый снаряд пробивает их защиту и раскалывает зеркальную оболочку герметичной сферы, которая обеспечивает собственное излучение Хокинга, удерживая черные дыры в состоянии стабильности. Колоссальный взрыв освещает космос и уничтожает оба гигантских корабля зоку. А заодно и несколько районов. Но жертва не напрасна.

Гоголы воинствующего разума прочесывают облака ионизированного газа и неустойчивую сеть топологических дефектов и находят предмет, который охраняли зоку.

Воинствующий разум потратил субъективные годы, чтобы постичь суть Разрывов Там, Где Был Юпитер, паутину космических струн, нетривиальную топологию, вкрапления экзотической материи, сминающей пространство-время словно листок бумаги. Но такого он никогда не видел.

У него вырывается ругательство. Значит, придется разговаривать с Ченом.

Таваддуд нравится произносить Тайные Имена. В детстве их изучение требовало бесконечных повторений и практики, сопровождаемой суровыми нотациями джинна Херимона. Ей снова и снова приходилось медитировать над различными вариантами Имен и раз за разом воспроизводить каждый слог. А потом осваивать пересечение их геометрических изображений на бумаге, пока фигуры не начинали преследовать ее во сне. Но тяжкие усилия были щедро вознаграждены. Дуни очень любила играть с Именами. Она создавала невиданные движущиеся картины, за что получала строгие предупреждения от Херимона об опасности, которую представляют похитители тел, но сестра не слушала и лишь гремела кувшином джинна-наставника, пользуясь руками в атаре.

А Таваддуд обычно тихонько сидела на балконе и без конца прислушивалась к звенящим в голове словам. Спокойная царственная уверенность Малик уль-Мулька, [24]заставляющая чувствовать себя королевой мира. Праведный гнев аль-Мунтакима Карающего. Спокойное созерцание аль-Хакима Мудрейшего.

Общеупотребительные сокращенные Имена, приведенные в Книге, передают лишь незначительную часть их сути. Все это имена Ауна, и, призывая его, можно контролировать мир, управлять фоглетами, внедренными в атмосферу Земли, камнями и водой. Таваддуд всегда кажется, что Имена не просто действуют на окружающий мир, но пробуждают что-то в ней самой, словно встреча со старыми друзьями.

Но сейчас, когда на них напали Быстрые, она мысленно и вслух выкрикивает Имя, которое не считает своим другом.

Накануне отбытия вора на Землю Миели готовит оортианскую пищу. Он в хорошем настроении: много рассуждает, расточает улыбки, но Миели то и дело краем глаза замечает в его лице какие-то перемены. Какую-то жестокость.

Видишь?Пеллегрини шепчет ей на ухо. Она присутствует на корабле во время приготовлений, следит за ними. Надо верить, и тогда все получится.

Миели не реагирует на слова богини и продолжает накрывать на стол. Паучьи яйца в маленьких съедобных гнездах. Очищенные плоды водооткачивающих деревьев. Колбы для напитков. И сауна уже греется.

— Все это весьма изысканно, — говорит вор. — Но разве нам не следует провести оставшееся время за подготовкой к проникновению на самую, по моему мнению, охраняемую планету Системы?

— А мы и занимаемся подготовкой, — отвечает Миели. — Земля — это мрачная обитель боли. Высаживаться на нее — все равно что спускаться в преисподнюю. И мы должны очиститься.

— Что ж, в этомя с тобой согласен. Честно говоря, я предпочел бы очиститься изнутри.

Он отпивает из сосуда и морщится. Миели выхватывает у него из рук колбу.

— По вкусу это настоящий деготь, — жалуется вор.

— Вкус не имеет значения. Напиток предназначен для поминовения усопших. И ужин будет только после сауны, так что сдерживай свои инстинкты.

Вор внимательно смотрит на нее.

— Не знаю, как насчет мертвых, но я жду этого с нетерпением. Я рад, что мы наконец пришли к соглашению.

Миели не отвечает. Она видит, как усмехается Пеллегрини, и прикрывает глаза. Но лицо богини не исчезает.

— Пойдем в сауну, — приглашает она.

Свободные часы Кассар Гомелец, как обычно, проводит на кухне.

Среди старых членов Совета бытует мнение, что если бы не семейное дело, Кассар непременно стал бы шеф-поваром в лучшем ресторане Зеленого Осколка. В воздухе висит густой аромат специй, атар заполнен фрагментами рецептов. Джинны-слуги подготавливают отдельные ингредиенты в маленьких горшочках и контейнерах, а сам Кассар огромным ножом нарезает овощи на тонкие ломтики. Его движения поражают своей ловкостью и точностью.

Поначалу он даже не замечает появления дочерей. Затем поднимает голову, откладывает нож и вытирает руки фартуком.

— Отец, — приветствует его Таваддуд и кланяется.

Тело у нее все еще болит, но по крайней мере она успела помыться и сменить одежду. Она не меньше получаса решала, что надеть, и наконец остановила свой выбор на простом темно-зеленом платье, а на голову повязала белый шарф, оставляющий лицо открытым.

Кассар окидывает ее бесстрастным взглядом. Затем отворачивается, собирает овощи с разделочной доски и бросает в большой кипящий котел.

— Я вижу, моя дочь не пострадала. Это хорошо. А что с нашим гостем? — спрашивает он, не оборачиваясь и изучая содержимое котла.

В каком бы настроении ни пребывал отец Таваддуд, в его голосе всегда присутствует нотка скорби.

— Господин Сумангуру восстанавливается после ранений, — отвечает Дуньязада. — Его Печати не пострадали, несмотря на воздействие дикого кода и выстрелы из бараки.

— Возблагодарим Ауна за эти крохи милости, — говорит Кассар. — Нехорошо было бы погубить посла Соборности в этой безумной гонке над городом.

— Соарецы жалуются на ущерб, нанесенный их рух-кораблям, а господин Салих поднял шум из-за гибели карина и требует… — продолжает Дуни.

— С Соарецами мы разберемся, — небрежно машет рукой Кассар. — Сейчас нам надо обсудить более важные дела. Таваддуд.

У нее замирает сердце.

— Молодой господин Нувас… убедил меня поручить тебе это неприятное дело. Было ли это решение правильным, еще стоит определить. Итак. Должен сказать, что меня порадовал твой интерес к делам семейства, но для этого не стоило прибегать к шантажу. Сначала ты должна была обратиться ко мне. И в будущем станешь поступать именно так. Ты поняла?

— Да.

Кассар все так же стоит к ним спиной и наблюдает за контейнерами, которые сами собой взбалтывают содержимое.

— Ладно, это неважно. Молодой Абу сильно увлечен тобой, и это весьма полезно. Что же тебе удалось выяснить?

Таваддуд делает глубокий вдох. Она все время думала, что скажет отцу, и без конца подбирала нужные слова.

— Госпожа Алайль умерла из-за одержимости, и тот, кто убил ее, охотился за имеющимся у нее Тайным Именем. По этой же причине кто-то из членов Совета пытался уничтожить меня и господина Сумангуру, — докладывает Таваддуд. — И Кающемуся Рамзану доверять нельзя. И еще… возможно, я знаю джинна, который наслал на Алайль одержимость. Он мог бы привести нас к авторам этого заговора.

— Я имел в виду: что тебе удалось выяснить о нем?О Сумангуру.

Сюдян хотела попасть на Землю. И в то время Миели не могла понять, почему.

Они только что встретились — на строительстве, во время Большой Работы. У обитателей кото Хильяйнен существовал обычай по достижении совершеннолетия выходить наружу, в темноту, и с помощью вякивидоизменять ледяные глыбы — строить новые жилища или изготавливать что-то еще. Они стремились доказать, что из грубого материала, которым больше не интересовались алмазные разумы, можно создать нечто ценное, хотели продемонстрировать огромный ледяной средний палец чопорным богам Внутренней Системы.

Это бабушка послала ясноглазую Сюдян из кото Кирккаат Кутойат [27]работать вместе с Миели. Бабушка сказала, что это экстремальное программирование, древняя традиция (значит, этим занимались и люди из грязи): два разума работают вместе, наблюдая друг за другом и корректируя друг друга. Сначала Миели восприняла это как оскорбление. Но затем обнаружила, что другая девушка лучше нее умеет преследовать блуждающих предков, которые странствовали по ледяным переходам, словно фононы или случайные электрические заряды, и мешали росту кристаллов, оставляя после себя сосульки, напоминающие символы плодородия.

Сначала девушки видоизменяли лед, просто чтобы почувствовать его, — создавали игрушечные замки и загадочных чудовищ. Они даже позволили предкам оживить одно из своих произведений, назвав его минотавром. И когда маленькая Варпу пришла навестить их, ей позволили бегать по лабиринту, ускользая от медлительного монстра с огромными клыками. Малышка визжала от восторга. Но в конце концов у них начала формироваться Большая Идея того, что им действительно хотелось сотворить.

Они назвали это Цепью. Сотня ледяных шаров, тщательно обработанных, украшенных замысловатыми узорами, притягивающими взгляд и вызывающими головокружение. Шары свободно соединялись между собой юпитерианскими ку-нитями и медленно кружились в гравитационном колодце размером с Луну, называемом Похья. [28]Третичная структура, которую после этого они смоделировали из белка, обеспечила локальные минимумы функции Лагранжа Цепи, что позволило ей сворачиваться в причудливые фигуры, напоминающие мифические существа, цветы и фракталы.

Работа шла медленно. Темнота царила здесь повсюду, даже в защитных блистерах и в ледяных стенах маленького садика, созданного Миели. Она осветила его солнечным зеркалом и заполнила растениями в состоянии невесомости, что напоминало ей бабушкин сад. Сюдян сказала, что это проявление слабости, и жила в своем блистере, превратив его в экосистему с водорослями и дыхательными нанотрубками. А когда она облетала растущую Цепь, ее лицо пылало яростной независимостью. Девушкам приходилось подолгу ждать. Ждать, пока Цепь изменит конфигурацию, ждать, пока вякиво льду окрепнут и выполнят напетые им задачи.

А во время ожидания они беседовали.

— Я не хочу стать призраком во льдах, как наши предки, — говорила Сюдян. — Есть места получше. Когда я была маленькой, к нам в кото приезжал посол с Юпитера. Он был как семечко, готовое дать росток. Мы принесли еды, а он взамен подарил нам видения. В них показывались места, где можно обрести настоящее бессмертие, а можно жить сразу несколькими жизнями. Мне все равно, что скажут старейшины. И мне нет дела до пятидесяти названий льда. Я хочу жить. Хочу увидеть Внутреннюю Систему. Хочу увидеть небесные города на Венере. Хочу увидеть Землю.

В кото Миели дети тоже рассказывали сказки о Земле. Это место обжигающего пламени, место страданий, где туонетары [29]привязывают грешников веревками-змеями и секут железными цепями, где несчастные пьют темную воду и забывают, кем они были. Это место, где росло Великое Дерево, но его срубили. Там жил народ ее кото, пока Ильматар не вынесла его из огня.

Миели предпочитала слушать истории о Сеппо — мегастроителе, который посредством песни создал изо льда космический корабль и в поисках любимой улетел в другую Галактику. Или о Лемми, который украл одну из двенадцати жизней Куутар, проглотил ее, а потом взорвался и стал первым из Малых Солнц. А после историй о Земле ее всегда мучили кошмары, в которых она карабкалась по берегу темной реки, на тело давила тяжелая длань гравитации, лицо царапала грубая речная галька, а туонетарыпреследовали ее, но ни убежать, ни улететь она не могла.

— Почему ты хочешь отправиться именно туда? — спрашивала Миели.

Сюдян смеялась.

— Могу поспорить, ты веришь всем этим сказкам, не так ли? Их выдумали наши старейшины. И я вижу, что ты воспринимаешь их всерьез. Но ты во всем должна быть лучше остальных. Ты ведь не из Оорта. Ты оброчное дитя, отданное на воспитание. А неофиты всегда становятся самыми страстными верующими.

— Мне запрещено об этом говорить, — отвечала Миели.

— Один из предков дал мне книжку, очень старую, еще с Земли, — продолжала Сюдян. — Там рассказывалось о ребенке, воспитанном предшественниками людей, обезьянами. Он стал их королем. И я всегда думала, что ты чувствуешь себя точно так же. Ты умнее, лучше и сильнее. — Сюдян делает паузу. — И красивее.

— Я не хочу быть королевой.

— Тебе не обязательно становиться тем, кем ты не хочешь быть, — сказала Сюдян. — И не обязательно верить всему, что тебе говорят.

— Но почему именно Земля? Что там такого?

— Я не знаю. А тебе не хочется это выяснить? Что там такого ужасного, чтобы скрывать это за страшными историями?

— Это ересь, — возмутилась Миели.

— Нет, — возразила Сюдян. — Ересь — это то, что ты сидишь здесь рядом со мной в световой секунде от всех других живых душ, пожираешь меня глазами и ничего не предпринимаешь.

Она поцеловала Миели, и под гладкой холодной оболочкой блистера разлилось неожиданное тепло. А затем Сюдян отстранилась и рассмеялась, видя изумленное выражение лица Миели.

— Вперед, королева обезьян, — крикнула она. — Цепь сама не свяжется!

Миели последовала за Сюдян. Но до Земли они так и не добрались.

Я встречаюсь с сянь-ку четыреста тридцать второго поколения Ветви Раннего Ренессанса Уравнений Пятой Степени в венском кафе в 1990-х годах. Придерживаясь своей роли, я не притрагиваюсь к шварцвальдскому вишневому торту, несмотря на то, что он выглядит очень аппетитно. Я стараюсь не выходить из образа сурового и делового Сумангуру.

А вот сянь-ку поглощает сладкое с нескрываемым удовольствием. Это невысокая плотная женщина с улыбчивым лицом, одетая соответственно эпохе. Собирая ложечкой шоколад, она одобрительно хмыкает. Я жду, пока она закончит. Наконец сянь-ку вытирает губы салфеткой.

— Кофе? — предлагает она.

— Я охотнее перешел бы к делу, — отвечаю я.

— Хорошо. Господин Сумангуру, честно говоря, я выделила время для разговора с вами, поскольку ваш визит оказался неожиданным. Мы не получали никаких корректировок к Плану, требующих проверки нашей деятельности.

Своими огромными черными руками я беру со стола ложечку и немного сгибаю ее. Сянь-ку морщится.

— В Плане не могут быть учтены все враги Великой Всеобщей Цели.

Мягкий металл, без сомнения, точно сформованный простейшей машиной предков, легко скручивается. Я показываю сянь-ку ложку.

— Хороший вир. Все вплоть до квантового уровня, не так ли?

В глазах сянь-ку внезапно вспыхивает страх.

— Мы по возможности упрощаем процессы, — торопливо поясняет она. — Здесь нет необходимости в квантовых элементах. Все разумы строго классического образца. При необходимости внести квантовые корректировки используются эксперименты двадцатого и двадцать первого столетий, кроме того, все аспекты квантовых преобразований убираются в виртуальные машины. Я вас уверяю, господин Сумангуру, здесь не может быть никакого загрязнения.

— Вы меня неправильно поняли. — Я кладу исковерканную ложку на стол. — Мои братья и я одобряем ваши действия. Мы находим воплощение… полезным для выявления врагов Цели.

Страх по-прежнему блестит в глазах сянь-ку. Нетрудно догадаться, почему в прошлый раз я выбрал именно этот образ. Моей главной проблемой стало то, что Чен известил остальных о взломе Кода Основателя, но это повредило тщательно поддерживаемой иллюзии неуязвимости Основателей.

— Но вы же не рассчитываете найти таких здесь? — спрашивает сянь-ку.

— Существует опасение, что ваши действия слишком тесно связаны с материей, с плотью.

— Это происходит не по нашей воле, — говорит сянь-ку. — Наше понимание Цели так же важно, как и мнение других Основателей, а оно требует от нас исцеления потерянных душ на Земле.

— А почему же вы до сих пор этого не сделали?

— Несколько лет назад была предпринята попытка принудительно сканировать и перезагрузить биосферу Земли, но она потерпела неудачу.

— Абсурд. Неужели подобная планетарная среда может создавать какие-то проблемы? Особенно учитывая выделенные вам в соответствии с Планом ресурсы.

— Дикий код, — смущенно отвечает сянь-ку. — После Коллапса здесь что-то случилось. Нечто похожее на мини-Сингулярность. Не в таких масштабах, как при Вспышке, но достаточно для проникновения ноосферы в природную биосферу. В результате возникла сложная самомодифицирующаяся программа, называемая местными жителями диким кодом. Он распространился в материи Земли, и избавиться от него очень сложно. Некоторые аспекты наши системы преобразования способны реконструировать, но большинство ключевых разумов находятся в загрузочных обителях.

— К которым вы получаете доступ при помощи торговли, не так ли?

— В общем и целом, да. Мы торгуем с местными жителями. Процесс довольно медленный, но мы ведь археологи. Этот метод оказался эффективнее, чем все предыдущие.

— Слабовато. Ваш клан только подтверждает свою репутацию, — замечаю я.

— Мы найдем способ борьбы с диким кодом. Если План выделит нам больше ресурсов…

— …вы найдете очередную возможность их потратить. Наш разговор уже дал мне достаточно оснований обсудить эту проблему с Праймом. Но вы могли бы помочь мне в одном деле. Насколько я понимаю, у вас… имеются подробные записи о нашем славном прошлом.

— Согласно нашей интерпретации Цели, мы обязаны дать жизнь всем, кто существовал на Земле до возникновения федоровизма. А это требует детального изучения материалов и исторических записей, равно как и археологических усилий в области поиска разумов.

— Меня не волнует ваша интерпретация Цели. Мне нужен доступ к вирам предков. Полный доступ.

— Вы, безусловно, понимаете, что в предоставлении подобных ресурсов я должна придерживаться Плана. В противном случае к чему это приведет?

— Ваша… педантичность достойна восхищения. Но это неразумно.

Я одариваю ее улыбкой Сумангуру, более похожей на тигриный оскал.

— Что вы хотите этим сказать?

— Научные изыскания могут отвлечь вас от важных событий. Пеллегрини и василевы. Возникло серьезное напряжение. Настолько серьезное, что мы не можем не обратить на это внимания.

Сянь-ку нервно опускает ложку на блюдечко — раздается громкий звон. Вполне вероятно, что в поисках самообладания она уже прочесывает свои Каталоги.

— В Эксперименте, который я курирую, обнаружены… некоторые несоответствия.

— В нашей системе прошло уже несколько столетий, — протестует она.

— Преступления против Цели не имеют срока давности.

— Я понимаю. Возможно, я смогу обеспечить временный доступ.

— Вот и хорошо. — Я пробую торт. Он восхитителен, но я заставляю себя нахмуриться. — Жаль было бы скормить столь совершенное создание Драконам.

Я карабкаюсь вниз по Осколку Гомелеца, словно паук, а за спиной простирается пустыня дикого кода. Ночью она похожа на оживленный город: светящиеся линии мелькают так быстро, что глаз не успевает за ними уследить. Поэтому я фокусирую взгляд на Таваддуд, ползущей по стене несколькими метрами выше меня, — стройной фигурке в черном костюме, защищенном Печатями. Девушка ловко передвигается, перебирая руками. Живя в вертикальном городе, можно многому научиться.

Мне нравится на нее смотреть. И это единственный приятный момент в сложившейся ситуации. Во всем остальном хуже и быть не может. Со стороны пустыни Осколок представляет собой гладкую отвесную поверхность, лишь изредка пересекаемую случайной трещиной в древней интеллектуальной материи. Я с трудом цепляюсь за нее крошечными шипами на ладонях и подошвах босых ног, прижимаюсь, словно к любовнице, и стараюсь не думать о сотнях метров, отделяющих нас от земли.

В теории все не так уж сложно: спуститься по наружной стене, куда не любят заглядывать Кающиеся Кассара Гомелеца, и защититься от дикого кода с помощью снаряжения муталибунов. В действительности это намного труднее. Несмотря на плотную ткань, перед глазами то и дело вспыхивают искры, свидетельствующие о попытках дикого кода проникнуть в мой мозг.

— Надо было украсть этот чертов ковер, — бормочу я уже в четвертый раз.

Но Таваддуд и слышать об этом не хотела: нас бы немедленно заметили.

Вместо этого она раздобыла у женщины-паука из Бану Сасан какое-то снадобье и заставила меня выпить горькую, тягучую жидкость зеленоватого цвета. Не знаю, какие наниты проклятое зелье внедрило в мое тело, но это подействовало. Хотя я и не овладел в полной меретехнологией Сирра, если это можно так назвать: конструированием геометрических и словесных форм, которые создают ментальные структуры, активирующие древние команды, скрытые в атаре — местном спаймскейпе. По сути, это воспроизведение сопряжения мозг — компьютер в древней нанотехнологии. И еще есть Тайные Имена, которые, как мне кажется, затрагивают более глубокие слои и воздействуют на дикий код.

Жан, чем ты занимаешься, черт побери?

Из-за голоса «Перхонен», неожиданно зазвучавшего в голове, я чуть не срываюсь вниз. На мгновение я повисаю над бездной на одной руке. Веревка, связывающая меня с Таваддуд, натягивается. Девушка вопросительно смотрит на меня, но я жестами показываю, что все в порядке.

— Ты мне мешаешь, — отвечаю я кораблю. — Где ты так долго пропадала?

Пеллегрини потребовалось время, чтобы подключить меня к коммуникационным системам Ковша.

— Значит, она была занята. Как дела у Миели?

Она успешно вживается в образ наемника.

— Хорошо. Мы не единственные, кто занимается поисками аль-Джанна, но план пока работает. Я подозреваю, что скоро кое-кто будет собирать большую группу наемников. Если Миели сумеет внедриться в нужный отряд, мы быстро продвинемся.

А как… с другим делом?

— Именно из-за него я сейчас изображаю из себя паука.

Мне это не нравится, Жан. Ты даешь бедной девушке обещания, которые не сможешь выполнить.

— Я всегда держу слово, и тебе это известно…

Не ходи туда.

— Сейчас не время трусить. Не забывай, мы заключили сделку.

До тех пор, пока ты выполняешь ее условия. Между прочим, Пеллегрини говорит, что в Ковше тоже наблюдается необычная активность. Сянь-ку что-то замышляют. И это трудно удержать в тайне. Возможно, мне придется…

Голос корабля внезапно пропадает. Я бормочу проклятья. Но мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Я снова машу рукой Таваддуд. Еще две сотни метров остались позади. Я чувствую боль и усталость. Состояние напоминает простуду. Когда я создавал эту оболочку из компонентов системы Ковша, я не смог воспроизвести никаких серьезных усовершенствований своего изготовленного в Соборности тела — оно до сих пор остается на борту «Перхонен» в состоянии стазиса. А дикий код, чем бы он ни был на самом деле, серьезно вредит моим внутренностям. Остается только надеяться, что я смогу продержаться до завершения работы.

Кроме того, должен же у меня быть запасной вариант.

Таваддуд дергает за веревку. Под нами показалось что-то вроде галереи. Она не освещена, поблескивают только защищенные Печатями стекла.

Как только я принимаюсь резать стекло, мой ку-инструмент шипит и отказывается работать, изменив при этом форму. У меня вырывается ругательство, и бесполезное приспособление летит вниз в темноту, крутясь и рассыпая искры, словно фейерверк.

— Попробуйте это, — произносит Таваддуд и протягивает старинный резак: алмаз, закрепленный на металлическом стержне.

Алмазы в Сирре ничего не стоят: мальчишки без труда собирают их в местах крушений кораблей Соборности, погибших во время Крика Ярости. Я испытываю определенное удовольствие, используя в качестве режущего инструмента предмет, по стоимости равный тысяче гоголов Соборности. Еще несколько мгновений, и я осторожно вытаскиваю стеклянный диск. Через образовавшееся отверстие мы проникаем внутрь.

Этот дворец ремонтируется, здесь тихо и пусто. Таваддуд ведет меня к выступу на вертикальной стене, уходящей к основанию Осколка, я заглядываю в зияющую пропасть и вижу лишь провода джиннов.

— А как мы теперь будем спускаться? — спрашиваю я.

Таваддуд поднимает на меня серьезный взгляд.

— Господин Сумангуру, вы доверяете мне?

Ее темные глаза загадочно блестят в темноте. Ей многое пришлось пережить. Подобно мне, она сбежала из одной тюрьмы и оказалась в другой. Она преследует недостижимую цель и хочет поступать правильно.

«Перхонен» права. Я ее разочарую.

Делай то, что получается у тебя лучше всего.

Я медленно киваю и улыбаюсь ей.

— Тогда дайте мне руку.

Она неожиданно крепко сжимает мои пальцы. А затем шагает в бездну и увлекает меня за собой.

У меня вырывается вопль, и я отчаянно пытаюсь за что-нибудь ухватиться, но уже поздно. Мы несемся вниз, в темноту. Я слышу смех Таваддуд. Внезапно вокруг возникает янтарное сияние, похожее на волшебную пыль, и падение замедляется, словно нас подхватило дыхание Бога.

— Сеть ангелов, — выдыхаю я.

Таваддуд парит рядом со мной.

— Да! — смеется она. — Лишь на Осколке Угарте она сохранилась и полностью функционирует. Здесь живут самые богатые торговцы гоголами. Только надо точно знать место.

Я закрываю глаза, отдаваясь во власть древних ангелов, охраняющих Сирр-на-Небе, и не открываю до самой земли.

Миели прижимается лицом к невидимой оболочке летающего города и наблюдает, как танцует в небе ее возлюбленная. Обнаженные тела венерианских божков как будто нарисованы мелом на сернистых облаках, и Сюдян на одолженных крыльях кажется рядом с ними совсем крошечной. Миели смотрит, как они окружают и преследуют ее, вынуждая уходить вниз по крутой спирали, и знает, что Сюдян смеется — громко и заливисто, вовсю наслаждаясь жизнью.

— Миели, девочка моя! Иди к нам! — кричит она в ухо Миели. — Спорим, ты не сможешь меня догнать?

Миели в одно мгновение могла бы оказаться рядом, стоило только позволить городу снабдить ее второй оболочкой и достаточной силой для крыльев, чтобы противостоять венерианскому ветру, но она предоставляет Сюдян резвиться одной. Кроме того, Миели чувствует себя тяжелой,как будто придавленной к земле, несмотря на то, что фоглеты города Амтор поддерживают ее тело невидимыми руками. Она не хочет сейчас летать. Или просто смогла убедить себя в этом.

Она испытывает головокружение, глядя вниз, на суровые базальтовые горы с их необычным строением, трещинами и вулканами, и приходит в ужас при мысли о трехсотмильном ветре, ревущем снаружи, и иссушающей жаре под пеленой туч, которая делает планету похожей на гигантский автоклав. Миели привыкла к жестоким условиям и большую часть жизни провела в скафандре, но в космическом Человеке Тьмы нет злобы, только пустота. С Венерой дело обстоит иначе, и Миели еще не готова с ней встретиться. Пока не готова.

Хватит хандрить,произносит «Перхонен» в ее голове. Выходи. Летай. Играй. Мы проделали такой долгий путь. Надо наслаждаться жизнью.В голосе корабля слышится нетерпение.

— Помолчи, — говорит Миели. — Я хочу посмотреть на рассвет.

В городе Амтор рассвет длится вечно. Око солнца, оранжево-красное, окрашивает плотные молочные облака в такие цвета, каких Миели никогда не видела в Оорте, краю льда и грязного снега. Город летит на горячих ветрах на границе света и тьмы, преследуя солнце. Он представляет собой сферу из ку-камня и алмазов, внутри которой поднимаются волшебные башни. Цивилизация, пляшущая на дыхании Венеры в пятидесяти километрах над поверхностью.

Из наблюдательных сфер на краю города открывается изумительный вид, и Миели намерена сидеть там в одиночестве и наслаждаться пейзажем. После долгого путешествия вместе с Сюдян под тонкой оболочкой паучьего корабля, после многих месяцев скольжения по Магистрали, унесшей их на световые часы от пояса Койпера, одиночество производит странное впечатление.

Но, возможно, ей мало просто наблюдать рассвет. Может, она должна…

— Привет, оортианка. Хочешь персик?

Миели вздрагивает от неожиданно раздавшегося голоса. На скамье по соседству сидит парень лет шестнадцати со смуглой кожей, которая в лучах венерианского рассвета кажется медной. Он одет как на картинках в старых книжках: в джинсы и футболку, которые висят на его худощавом теле. У парня тонкие седые волосы, но взгляд пронзительно голубых глаз кажется молодым. Он сидит, подняв колени и закинув руки за голову. Рядом стоит рюкзак.

— Как ты узнал, что я из Оорта? — спрашивает Миели.

— Ну, понимаешь… — парень почесывает подбородок. — Тебя выдает взгляд.

— Какой взгляд?

— Я называю это взглядом Гулливера. Мне уже доводилось видеть подобное. Как будто ты попала в страну великанов. Как будто эта планета слишком большая для тебя. Персик?

Он засовывает руку в рюкзак, достает золотистый шарик и бросает ей. Непривыкшая к гравитации, Миели с трудом ловит его. И краснеет.

— Он не такой уж большой, — говорит она. — Просто сила притяжения мешает.

Миели приближается к скамье, внимательно следя за своей походкой: ей кажется, что она вот-вот провалится вниз, и она осторожно делает шаги, как будто идет по тонкому стеклу. Парень отодвигает рюкзак, и она с благодарной улыбкой садится рядом.

— А почему же ты не там, не летаешь по воздуху? Так было бы легче.

Миели надкусывает персик. Мякоть сладкая и сочная, с привкусом горечи, как венерианский воздух.

— А ты? Почему ты не летаешь? — спрашивает она.

— Ну, начнем с того, что здесь ты. Самая хорошенькая девчонка из всех, кого я видел, и совсем одна в городе богов. — Он покусывает губы. — А может, я просто не люблю летать.

Миели сидит рядом с ним на скамье и продолжает есть персик. Косточку она перекатывает во рту. Поверхность косточки жесткая и шершавая, такой, вероятно, могла быть твердь Венеры, если дотянуться до нее языком: неровный базальт, густой, почти жидкий воздух и едкая кислота.

— Моя… подруга там, — сообщает она. Разговаривать с кем-то, кроме Сюдян или «Перхонен», оказывается очень приятно. — Мы прибыли сюда вчера. Очень странное место. Ей нравится. А мне нет.

— Я и не предполагал, что оортианцы забираются так далеко вглубь Внутренней Системы. Но не подумай, что я против, совсем нет.

В этот момент она готова рассказать ему все. Мы встретились на грандиозной стройке и полюбили друг друга. Мы сражались в войне между племенами. Все считали, что мы погибли. И Сюдян решила, пусть так и остается.Но взгляд у парня слишком пристальный.

— Это длинная история, — произносит она вслух. — А как ты узнал, что я не одна из них? — Она показывает на белые крылатые фигуры, уже едва различимые вдали.

— Персик, — отвечает парень. — Они не едят. По крайней мере, так, как ты. — Он усмехается. — Это тоже в некотором роде символично. Парис подарил яблоко прекраснейшей из богинь.

Он красиво льстит,замечает «Перхонен». Не хуже, чем Сюдян.

— Ты же согласился, что я не богиня, — отзывается Миели.

— Сейчас и ты подойдешь. До тех пор, пока я не найду настоящую богиню.

— Это не похоже на комплимент.

— Извини, — произносит парень. — Я имел в виду: богиню в буквальном смысле. Я пришел сюда из-за обвала. Жду, когда упадет город. Когда придут боги Соборности.

О чем он говорит?шепотом обращается Миели к «Перхонен».

Не имею понятия,отвечает корабль.

Парень замечает ее растерянность.

— Ты знаешь, что такое обвал Бекенштейна? — спрашивает он.

— Нет. Наверное, должна знать.

— Это то, что происходит со всеми Городами Ветров. Вот почему все сюда слетаются. Пилигримы и постлюди, монстры и божки, с Пояса и из Ублиетта, и даже зоку с Юпитера и Сатурна. Они собираются здесь, чтобы отдать себя Соборности ради Великой Всеобщей Цели.

Город падает. Машины Соборности его подхватывают. И сжимают до масштаба Планка. Возникает сингулярность. Плотность информации превосходит границу Бекенштейна. И получается черная дыра — настолько маленькая, что она нестабильна. Поэтому она взрывается под корой. Это фантастическое световое шоу. И оно уже скоро состоится. — Взгляд парня становится мечтательным. — После обвала появится богиня, чтобы собрать своих детей и понежиться в излучении Хокинга. Я пришел, чтобы встретиться с ней. И отдать ей персик бессмертия.

Миели встает. Ее тело кажется тяжелым, словно налито свинцом, но ей уже все равно.

— Она не сказала мне, — негромко произносит она.

Она не сказала мне!кричит она «Перхонен». И ты не сказала мне!

Я не хотела вмешиваться,протестует корабль. Я думала, она сама тебе скажет.

— Спасибо, — говорит Миели парню. — Надеюсь, ты найдешь свою богиню.

— Обязательно найду, — отвечает он.

Но Миели уже бежит к краю города, к облакам и пятидесятикилометровому обрыву. Она раскидывает руки, расправляет крылья и прыгает.

Сумангуру заканчивает рассказ. Он спокойно смотрит на Кафура. Глаза гогола сверкают в прорезях маски.

— Ну? — подает голос Таваддуд. — Ты слышал эту историю?

— Я принимаю плату, — отвечает Кафур. — Хотя было бы намного лучше услышать ее окончание. Или Господин Со Шрамами оставил окончание на будущее?

— У правдивых историй не всегда бывает окончание, — заявляет Сумангуру.

— Ну хорошо. — Кафур встает. — Таваддуд, дитя мое, твою просьбу нелегко выполнить. Зайбак-Аксолотль ушел в пустыню, и теперь он вне досягаемости атара. Чтобы сплетение осуществилось, атар необходим, только в нем ваши мысли могут соединиться. Но старый Кафур хитер. Старый Кафур мудр и знает, как оседлать вихри дикого кода.

Он негромко смеется.

— О чем ты говоришь? — спрашивает Таваддуд.

— Я далеко не всему научил малышку Таваддуд. Если хочешь, чтобы твой голос разнесся по пустыне, ты должна впустить пустыню в себя.

Перед глазами Таваддуд мелькает образ Алайль.

— И ты это сделал?

— Кафур выпил слишком много крепкого вина историй, это верно. Но истории приходят к нам из пустыни, и за окончанием своей ты должна отправиться именно туда.

— О чем он говорит? — шепотом спрашивает Сумангуру.

— Если я хочу отыскать Аксолотля, я должна открыться дикому коду, — поясняет Таваддуд.

Гогол Соборности кладет руку ей на плечо.

— Он сошел с ума. Надо выбираться отсюда. Мы найдем другой способ.

— Я поместила в кувшины джиннов, поглощающих дикий код, — медленно произносит Таваддуд, похлопывая по своей медицинской сумке. — Я использую их для лечения Бану Сасан. Это может помочь, если действовать быстро. А Печати на моем теле очень крепки, их накладывал мой отец. Они выдержат.

Сумангуру изумленно таращится на нее.

— Но…

— Это мое решение. — Таваддуд делает шаг вперед. — Я согласна, — говорит она Кафуру.

Магистр Дворца Сказаний кланяется ей.

— Старый Кафур доволен, — отвечает он. — Под маской дочери Гомелеца ты все еще моя Таваддуд.

Повелителя Вселенной она находит на берегу бросающим камешки в море. Он в облике ребенка. Старое воспоминание. Он специально выбрал его для нее? Это не то место, где они встретились впервые. И очень отличается от его обычных виров — абстрактных пространств, заполненных символами.

— Здесь очень неплохо, — произносит она.

Мальчик поднимает голову. Глаза широко раскрыты, в них нет страха, но нет и ни малейшей тени узнавания.

Какую игру затеял Матчек? Она потратила немало времени на подготовку. Пришлось просмотреть весь Каталог, чтобы отыскать воспоминание о том, какой она была в тот раз: столетней женщиной в белом, которой на вид можно было бы дать не больше сорока, если бы не едва уловимая хрупкость. На ней шляпа и солнцезащитные очки, скрывающие шрамы под кожей, на загорелых пальцах золотые кольца.

— Я не имею привычки разговаривать с незнакомцами, — отвечает мальчик.

Она опускается на колени в песок рядом с ним.

— Хотелось бы надеяться, что ты уже не считаешь меня незнакомкой, Матчек, — говорит она.

Мальчик разглядывает ее, сосредоточенно нахмурив брови.

— Откуда тебе известно мое имя? — спрашивает он.

— Я очень стара, — отзывается она. — И знаю множество имен.

В какую же игру он здесь играет? Ветер треплет ее шляпу, ноги ощущают тепло песка. В ее следах, словно крохотные звездочки, зажигаются искорки планктона.

— Матчек, чем ты занимаешься? — шепчет она.

Глаза Матчека внезапно выдают его возраст.

— Я пытаюсь кое-что найти, — отвечает он. — То, что потерял много лет назад.

— Это ведь как болезнь, верно? — произносит она. — Пытаться зацепиться за потерянные вещи.

В его взгляде вспыхивает злорадство.

— Да. Да, так и есть. — Он тычет палкой в песок. — Я знаю, зачем ты пришла. Они тебя убивают, не так ли?

— Да, — признается она. — Антон и Сянь никогда мне не доверяли. Но об этом мы можем поговорить и позже. Какой красивый вир.

Учитывая его мрачное настроение, она считает, что комплимент не помешает.

Юный Матчек поднимается и швыряет в воду камешек. Тот подпрыгивает несколько раз, а затем исчезает в воде.

— Этого недостаточно, — говорит он, и в его голосе звучит ярость старого Матчека, не терпящего ничего неправильного в мире. — Я не могу тебе помочь. Не могу вмешиваться в данный момент. Мы слишком слабы, чтобы затеять полномасштабную гражданскую войну. Зоку притаились и выжидают. Я знаю, они кажутся слабыми, но вспомни, что натворил Каминари. Мы должны поддерживать иллюзию своего могущества. Я не могу рисковать ради спасения кого-то из вас.

— Что же ты все-таки здесь делаешь, Матчек? Прячешься в воспоминаниях? Это на тебя не похоже.

Он смеется.

— Царство Небесное унаследует невинный. Ты можешь себе представить невинность в качестве ключа к камню Каминари? Подумать только, а я так смеялся над христианством. Поверь, если я найду здесь то, что ищу, все изменится. А пока я могу лишь попросить тебя держаться. Но ведь это всегда тебе удавалось лучше всего, не так ли?

— Ты позволишь мне погибнуть? Так вот чем ты собираешься отплатить мне за все прошедшие годы? Ты позволишь мне превратиться в призрак только потому, что это удобно?

Вир вокруг них рассеивается. Матчек является в облике Прайма, воплощения миллиарда гоголов, Метасущности, вершителя Плана, Отца Драконов.

— Ради осуществления Плана я готов пожертвовать всеми гоголами Соборности, каждым разумным существом. Но ты ведь никогда этого не понимала, верно?

Его голос остается странно мягким и спокойным. В других вирах тот же разговор ведут другие пеллегрини и чены. Насколько было бы легче, если бы удалось проникнуть в его разум и понять, что происходит у него в голове. Но это прямой путь к Драконам.

Пеллегрини смеется.

— Похоже, ты сам стал рабом наших удобныхвымыслов. Как мило. Впрочем, ты всегда был выдумщиком. Матчек, почему бы тебе не придумать для нас другой мир — мир без Драконов, превращений и зоку? Дай мне знать, когда решишься на это.

С небесной тверди они видят в вирах внизу другие варианты. Жестокость. Любовь. Но в основном недовольство.

— Больше не приходи ко мне. Мне известны твои замыслы относительно Эксперимента и вора. Ты сама по себе. Я уверен, ты прекрасно справишься.

Она удаляется, разрывая связи между своим храмом и его губернией.

— Ты никогда не хотел взрослеть, — произносит она.

Абу и Рамзан ведут их на галерею у самой вершины Осколка Угарте. Стены дворца совершенно голые и выкрашены в белый цвет. Без атар-очков Таваддуд различает лишь проблески невидимых элементов: все поверхности покрыты сложными схемами и геометрическими фигурами. Из широкого окна открывается вид на ночной Сирр, над которым полыхает золотое пламя Базы Соборности. Таваддуд пристально смотрит на нее, пока не начинает казаться, будто башня вот-вот рухнет, а с ней рухнет и весь ее мир.

— Моему отцу известно, что мы здесь, — говорит она. — Он уничтожит тебя.

— Дорогая Таваддуд, — отвечает Абу Нувас, — может, ты и способна обмануть своих клиентов-джиннов, но я вижу тебя насквозь. — Он постукивает пальцем по латунному глазу. — В буквальном смысле.

Абу поворачивает ружье в сторону Сумангуру.

— Думаю, тебе полезно будет узнать, что это вовсе не Сумангуру Бирюзовой Ветви. Под его ужасной личиной скрывается вор и обманщик по имени Жан ле Фламбер.

Таваддуд переводит взгляд на Сумангуру. Под его шрамами теперь проступает другое лицо, когда-то мелькнувшее перед ней на мгновение: яркие глаза, сардоническая усмешка.

Он пожимает плечами.

— Виновен по всем статьям.

— Что же нам с тобой делать? Впрочем, это неважно. Здесь, по соседству с пустыней дикого кода, нередки несчастные случаи. И у нас еще есть время, чтобы это обсудить. Устраивайтесь, пожалуйста, поудобнее. Мы подождем еще кое-кого.

Он взмахивает рукой, и в воздухе появляются прозрачные кресла из фоглетов. Абу опускается в одно из них и закидывает ногу на ногу. Таваддуд с опаской садится в другое, повернувшись лицом к торговцу гоголами.

— Почему? — спрашивает она.

— Я тебе говорил. Месть. Потому что я ненавижу это место. Потому что Алайль и ее друзья так со мной поступили. Она использовала меня, чтобы отыскать аль-Джанна Пушки, а потом бросила в пустыне умирать. Я сообщил ей имя, открывающее рай, а она отняла его у меня.

Он сжимает кулак, в котором держит мыслекапсулу.

— Что ж, я выжил. Я вернулся. И сразу обратился в загрузочный храм, но сянь-ку не смогли исправить то, что она сделала, они не в силах смыть с меня пустыню, пока не завладеют Землей. Я нашел способ служить им. И они были добрее, чем Алайль, и намного честнее.

Но дело не только во мне, Таваддуд. Ты и сама многое видела. Сирр прогнил насквозь: он порождает монстров и питается душами. Мы прозябаем в грязи, а другие обитатели Системы строят алмазные замки и живут вечно. Неужели твой любимый Бану Сасан не заслуживает лучшего?

Все не так,думает Таваддуд, вспоминая слова Аксолотля. Но ничего не говорит вслух.

— Аккорды не играют особой роли. Они были удобны Соборности, не более того. Когда-то Аун сжег их, но теперь они снова готовы. Как ты думаешь, с какой целью построен Ковш? Когда твой приятель, — он подбрасывает в воздух мыслекапсулу и снова ловит ее, скажет мне то, что я хочу узнать, сянь-ку больше не станут медлить. Земля пройдет перезагрузку, а я получу свою награду. Я обрету целостность. — Он грустно улыбается. — Извини, но не могу сказать, что сожалею.

Говори им то, что они хотят услышать.

— Ты никогда не станешь прежним, — заявляет Таваддуд. — То, что у тебя отняли, невозможно вернуть. Но ты можешь заменить это чем-нибудь другим. Поверь, я это знаю. Без Аксолотля я была опустошенной и растерянной. Но потом встретила тебя.

Абу смотрит на нее сверкающим человеческим глазом, его губы сжимаются в тонкую линию. А затем он начинает смеяться.

— Я чуть было не поверил тебе. Ты затронула струны, которые мне казались давно оборванными. — Он качает головой. — Но ты всего лишь использовала меня в игре со своим отцом. Похититель тел правильно назвал тебя шлюхой Аксолотля. Как ты думаешь, почему я тобой заинтересовался? Потому что тебя все так называют. Когда он от меня ускользнул, ты осталась единственной ниточкой к нему. Его слабость. И не смотри так грустно. Мы оба получили то, что хотели. Но хватит об этом. Я уверен, мой гость уже здесь.

Дверь открывается, и входит сянь-ку в черной форме Соборности. Она коротко кивает Сумангуру.

— Господин Сумангуру. Или я должна сказать: Жан ле Фламбер? Прошу прощения за небольшое опоздание. Моя ветвь гордится своей пунктуальностью.

Миели следит за продвижением поезда душ с высоты. В солнечном свете он похож на блестящего серебряного змея. Восходящий поток с легкостью несет ее над землей, и если бы не бесконечная болтовня Станки — урсоморфа, — она была бы почти довольна жизнью.

— …А потом, можешь поверить, они двинулись на нас с несколькими восстановленными танками, со старыми дронами, выкопанными на какой-то военной базе, и Тара подорвала этих ублюдков в такой последовательности, что в небе осталась надпись «УБИРАЙТЕСЬ»…

Миели, хотя и понимает, почему сотрудники «Пикника на обочине для плюшевого мишки» поставили их в одну группу, порой жалеет, что выбор не пал на кого-нибудь другого.

Поезд гладкий и обтекаемый, созданный ремесленниками Сирра по аналоговой технологии, чтобы не оставить дикому коду ни малейшего шанса зацепиться. Заражение все равно происходит, но на внедрение в простые механизмы древним роботам требуется больше времени, чем на овладение интеллектуальной материей и более сложными системами. Сама Миели защищена Печатями: слова тянутся по ее лицу и телу, и даже крылья выглядят как страницы книги.

— Ты меня слушаешь, оортианка? — спрашивает Станка. — Я сказала, что надеюсь увидеть какие-нибудь боевые действия уже сегодня.

Наемница-урсоморф едет на крыше поезда. Она не скрывает своих усовершенствований в виде шипов и представляет собой грозное зрелище. Ее слова не лишены смысла. Они приближаются к зоне Ярости, где два десятка лет назад упало много кораблей Соборности. До этого уже произошло несколько нападений настроенных против Соборности джиннов, и Миели не совсем понимает, чего ожидать. Схватки, в которых она принимала участие, были быстрыми и беспорядочными. В отличие от Сирра, джинны в пустыне огромные и могучие, словно ожившие ураганы.

Пустыня дикого кода вызывает у нее замешательство. Если смотреть сверху, используя обычное зрение, пространство действительно похоже на пустыню: невысокие горы, долины и кое-где заброшенные постройки. Но в спаймскейпе, или атаре, как называют его жители Сирра, местность больше напоминает поверхность Солнца. Крошечные нанороботы создают из песка причудливые конструкции. Невидимые силы сбивают материю в неестественные фигуры. Миели видела участок пустыни, заполненный улыбающимися лицами, которые были скрупулезно собраны из отдельных песчинок.

— Это вроде снов моих детенышей, — пояснила Станка, когда они обсуждали это явление. — Со временем ты привыкнешь.

Народ Станки жестоко пострадал во время Протокольной войны, и ей пришлось оставить своих отпрысков внутри родного астероида. Пока они находились в спячке, Станка стала наемницей, чтобы обеспечить им лучшую жизнь.

Пребывание в пустыне сопряжено со многими трудностями, в том числе проблемами коммуникации. Миели с трудом поддерживает связь с «Перхонен» по нейтринному каналу. Корабль стоит в доке «Плюшевых мишек» в Ковше, пытается установить контакт с вором и устраивает остальные дела в сложных системах Соборности с помощью Пеллегрини, которую вору, похоже, удалось внедрить в небесную инфраструктуру сянь-ку.

Миели даже неизвестно, на кого они работают, она лишь знает, что это одно из семейств мухтасибов Сирра, да это и неважно, раз их защищают Печатями. Души, помещенные в изготовленные в Сирре кувшины для джиннов и транспортируемые на поездах, тоже принадлежат мухтасибам. Души извлекают из тайных аль-Джанна в пустыне и оборудования Диких Городов, а затем либо продают Соборности, либо превращают в рабов-джиннов, которые работают в городе, чтобы заслужить свободу.

Миели каждую ночь возносит молитвы Куутар и Ильматар и просит прощения за участие в таком грязном деле. Однажды вечером она спросила Станку, как та решилась на это.

— Все очень просто, — ответила женщина-медведь. — Я думаю о своих детенышах.

На следующий день, когда Таваддуд должна предстать перед Советом, в ее камеру приходит Дуньязада. Камера представляет собой крохотную прямоугольную комнатку, где очень душно и полно Кающихся. Дуни долго стоит у дверей и смотрит на сестру. На ней официальный костюм мухтасибов Дома Гомелец из темной ткани, расшитой Тайными Именами. Но, к удивлению Таваддуд, на шее Дуни нет кувшина с карином.

— А ты знаешь, почему я стала мухтасибом? — спрашивает Дуни.

Таваддуд не отвечает.

— Потому что я хотела защитить от этого тебя.

Дуни произносит Тайное Имя, и Таваддуд оказывается в ее голове.

Часть Миели наблюдает, как Абу Нувас, стоя на носу «Накира», произносит непонятные слова. Пустыня дикого кода внизу в ответ раздвигается в улыбке. Миели это напоминает о плато Лакшми на Венере и об огромных массах, перемещающихся под корой Земли.

— Дорогие господа, — произносит Нувас. — Я представляю вам Потерянный аль-Джанна Пушки.

Но другая часть Миели находится в храме Пеллегрини.

— Миели, — с улыбкой приветствует ее богиня. В ее золотистых волосах мерцают звезды. — Похоже, ты не справилась с очередным заданием.

— Я еще не отказалась от него, — говорит Миели. — Просто для завершения работы мне требуется кое-что еще.

— И что же это?

— Армия, — отвечает Миели.

«Перхонен» и я с ужасом наблюдаем с орбиты, как Миели сражается с целой армией. Вокруг нас в Ковше тоже разгорается конфликт: нам едва удалось благополучно выбраться из дока «Плюшевых Мишек». Копии Пеллегрини, которыми я засеял вир предков, начали свою деятельность и теперь повсюду громят сянь-ку. Поверхность Ковша бурлит, словно потревоженный муравейник. Поэтому нам приходится взлететь выше, до самой точки Лагранжа, затаиться среди технологического мусора и высчитывать траекторию подъема Миели. «Перхонен» остается в режиме маскировки, прячется от Охотника, хотя до сих пор никаких признаков этого ублюдка не видно.

Я постоянно пробую на вкус историю в моей голове, словно ощупываю языком дырку от выпавшего зуба. История рвется наружу, она жаждет быть рассказанной. Потерпи еще чуть-чуть,говорю я ей.

И все-таки мне это не нравится,произносит «Перхонен».

— Я с удовольствием выслушаю любые предложения, но сейчас уже поздно менять правила игры. Выступление Миели произвело огромное впечатление, но оно грозит тем, что на наши головы обрушится вся Соборность. Я сомневаюсь, что даже Чен решится проигнорировать происходящее.

Хватит шутить,просит корабль и передает мне изображение из спаймскейпа. Он всего в паре часов отсюда. Только что появился. А до тех пор скрывался под каким-то огромным плащом из метаматерии.

В небе появляется новая звезда. К Земле приближается губерния,одна из самых крупных движущихся мегаструктур Соборности. Она использует двигатель Хокинга и освещает за собой половину Солнечной системы. Вокруг нее ореол бесчисленных районови областей.Высокие ставки в игре Пеллегрини привлекли Чена. Он явно очень хочет что-то заполучить, и при этом не собирается проявлять деликатность.

На мгновение у меня все застывает внутри. Я заказываю фабрикатору виски на два пальца. После первого же глотка в голове слышится другой голос, более мудрый. Масштаб не имеет значения,произносит он. И никогда не имел. Обман есть обман, и кража есть кража. Даже боги не застрахованы от глупостей. Другими словами, чем ты больше, тем больнее тебе падать.

Миели получила гогола,сообщает корабль. Она поднимается.

Я проглатываю остаток виски и позволяю ему обжечь мне горло.

— Давай вытаскивать ее. Представление вот-вот начнется.

— И вот так я попался в последний раз, — подытоживает вор.

Он лежит навзничь на песке, а небо вира сна полно видений: Земля, объятая белым пламенем, вокруг нее разорванный Ковш, и губерниясверкает, словно огромный алмазный глаз.

— Охотник напал, и вот я здесь. — Он оглядывается на Матчека. — Знаешь, все это я должен был рассказать другому Матчеку в аль-Джанна. А ты можешь сбросить эту дурацкую маску. Как бы ты ни старался выглядеть невинным, это не поможет заставить камень Каминари признать тебя.

— Невинность устраивает меня, — отвечает Матчек. — И это хорошее оправдание, чтобы просмотреть мой Каталог. А твоя история была великолепной попыткой проникнуть в мой разум. Только, к сожалению, у меня очень хорошая метасущность, которая все время ищет любые признаки возвращения ле Фламбера.

— Нежелание Каминари тебя признать, вероятно, нанесло немалый урон твоему эго, — говорит вор. — У зоку есть свои странности, но они многого добились в области экстраполяции желаний. Подсчитывают, как твои желания могут отразиться на всех зоку. Полагаю, ни один из твоих гоголов не сталкивался с подобными критериями.

— Посмотрим, — отзывается Матчек.

К ним усталой походкой приближается пожилая женщина. Ее постаревшее лицо покрыто морщинами, но в глазах светится гордость.

— Матчек, злорадство тебе не к лицу, — замечает она и осторожно усаживается на песок. — Ты такосторожен: вир внутри вира, внутри вира. Тем не менее существа, которых называют Аун, могут доставить тебе проблемы.

— Когда дело доходит до Ауна, у меня имеются определенные преимущества, — заявляет Матчек.

Он хмурится. Что бы он ни говорил вору, состояние молодой-старый ему ненавистно: он должен быть готов в любой момент отдать приказы прочим своим сущностям, заполняющим губернию.В конце концов, он же Прайм…

— Есть объяснение тому, что техника Соборности уязвима перед Ауном, — говорит он. — Дело в историях. Сянь-ку этого так и не поняли. Аун внедряет их в мозги гоголов. Мысли их природная среда обитания.

— Как ты об этом узнал? — спрашивает вор.

— Я же сам их создал. По крайней мере, освободил. Но они никогда не проявляли должной благодарности. Как Драконы, у которых нет ни самосознания, ни морали. Как вам нравится идея запустить их на Землю, чтобы они поглотили ранние творения?

Матчек смеется. Его другие сущности показывают изображения с Земли. Ощущение такое, словно он только что пнул муравейник: удовольствие, смешанное с чувством вины, но от того еще более острое.

Жозефина с ужасом поворачивается к нему.

— Ты послал на землю Драконов. Они уничтожат все.Ничего не останется.

— Они доставят мне мою прежнюю сущность. Прочих, если им хочется, могут оставить себе.

Вор просеивает песок сквозь пальцы.

— Знаешь, Матчек, мне любопытно: что же именнопревратило тебя в такого мерзавца? В Париже ты мне так и не ответил.

— Ты все еще пытаешься добраться до моего Кода Основателя, Жан? — усмехается Матчек. — Могу тебя заверить, это будет нелегко.

— Нет, мне в самом деле интересно. Я рассказал тебе историю. Может, и ты нас немного развлечешь? Миели, кажется, очень понравилсяпрежний ты. Я хотел бы знать, что произошло потом.

— Смерть, — отвечает Матчек. — Меня разозлила смерть.

Он приказывает своему виру воплотить слова в реальность. Почему нет? У него в запасе все время мира.

Мать решает взять двадцатиминутный перерыв как раз в тот момент, когда Матчек пытается сфабриковать ногу для своего воображаемого друга.

Ему нравится играть в садике на крыше. Верхушки высоких зданий за стеклянными стенами напоминают о лесе. Иногда ему разрешают погулять в парке под охраной дронов, но это совсем другое. Сад на крыше — лучшее место для игр с друзьями. Когда они соглашаются поиграть.

Кракену из света не нравится, как выглядит прозрачная конечность, вышедшая из-под загнутого клюва фабрикатора, и он выражает свое недовольство, злобно отплясывая в воздухе и размахивая мерцающими щупальцами, словно ветряная мельница.

— Прекрати! — сердито кричит на него Матчек. — Или у тебя совсем не будет тела.

Кракен с неодобрением смотрит на него чернильными точками глаз. Он самый старший из друзей Матчека, и, конечно, справедливо, что он первым должен получить тело. Но своей очереди дожидаются и другие: Принцесса-трубочист, Зеленый Солдат и Принц-цветок. Матчек думает, что неплохо было бы преподать кракену урок.

— Привет, Матчек, — говорит мать.

Он поднимает голову. Когда мать не работает, она всегда выглядит незнакомкой. Ее лицо меняется, а пальцы не подергиваются так, словно она печатает на невидимой клавиатуре, и даже взгляд становится спокойным, как будто в мозг не поступает никакой информации — только то, что она видит перед собой. И она всегда кажется очень усталой.

Мать Матчека невысокого роста, и ей не приходится сильно наклоняться, чтобы обнять сына. В саду на крыше очень тепло, но кожа у нее холодная.

— Чем ты занимаешься? — спрашивает она.

Матчек смотрит на фабрикатор. С ним что-то не так: он выплевывает сгустки, похожие на застывшие сопли. Наверное, не стоило совать в него ветки. Но Принцесса-трубочист хотела получить лицо из раскрашенного дерева.

— Ничем, — бормочет он.

— Ну расскажи мне, — просит мать.

— У тебя все равно не хватит времени, чтобы выслушать, — с упреком отвечает Матчек.

— Ах ты, маленький брюзга! У меня почти полчаса, — возражает мать.

Но глаза у нее потускнели от усталости. Мать, как обычно, треплет его по волосам. Он не хочет, чтобы она заметила сеть сенсоров бими на голове, и отводит ее руку.

— Просто ты рано пришла, — говорит он. — Я еще не закончил. А это очень важно.

— Мне уйти? — с обиженным видом спрашивает она. — Можешь продолжать, если хочешь.

— Да нет, все в порядке, — отзывается Матчек.

Лицо матери освещается радостью.

— Выглядит довольно интересно, — замечает она. — Может, займемся этим вместе? Я могу тебе помочь?

— Я делаю тела для моих друзей, — сообщает он.

— Малыш, мы уже говорили об этом, — произносит мать. — У них не может быть тел. Они не настоящие.

Он и сам знает, что кракен из света и остальные не настолько настоящие, как, например, он сам: по его просьбе ватсон объяснил ему, что такое воображаемые друзья и парокосмы. Но мысль о том, что друзья испарятся, когда он станет старше, показалась ему неправильной. И поэтому Матчек стал настраивать бими на те части мозга, где, по словам ватсона, обитают эти друзья, чтобы помочь им выбраться на волю. Но он не считает нужным сообщать об этом матери.

— Нет, настоящие, — решительно заявляет он.

Матчек выпячивает нижнюю губу, давая этим понять матери, что разговор окончен. Она достаточно умна, чтобы разгадать его поведение, и только вздыхает.

— Как скажешь, дорогой. Мы можем с ними поиграть?

— Нет, — отвечает он. — Ты им не нравишься. Они ушли.

Она оглядывается вокруг.

— Мне очень жаль, милый. Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

На ее лице уже заметно беспокойство, выдающее мысли о работе. Матчек спрашивал ватсона, чем занимается мать, но мало что понял из его ответа: квантовые фонды, коллективные воплощения и прочее, за что голосуют акционеры. Для Матчека это все равно что иметь воображаемых друзей, но позволить им контролировать тебя,а не наоборот.

— Они хотят увидеться с папой, — говорит Матчек.

— Твой отец обещал уделить тебе время завтра, — отзывается мать.

— Я хочу сейчас, — настаивает Матчек.

Друзья поддерживают его хором сердитых голосов в голове.

— Он сможет выкроить время только завтра, мой милый. Он очень занят в своем шоу.

Внезапно в голове Матчека как будто звенит колокольчик. Этот колокольчик будит Принца-цветка.

— Сейчас. Сейчас. Сейчас.

Матчек поджимает губы и отворачивается.

— Мамин перерыв почти закончился, мой сладкий. Ты уверен, что мы с тобой ничего не сможем сделать вместе?

— Мне нужен папа, — упорствует Матчек.

Мать вздыхает.

— Хорошо. Я позвоню ему. — У нее очень бледное лицо. — А теперь мне пора идти и готовиться к работе, милый. Будь умницей.

Она тянется, чтобы потрепать Матчека по волосам, но, увидев выражение его лица, отдергивает руку. А потом призраки снова вселяются в нее, и она уходит, бросив на него еще один взгляд перед тем, как в глазах начинают мелькать цифры.

— Ты был с ней злым, — упрекает его Принцесса-трубочист.

Ее карие глаза печально смотрят на него с деревянного лица из-под криво надетой короны. Она сидит на траве и разглаживает руками запачканное сажей платье.

— Это единственный способ заставить ее услышать меня, — отвечает Матчек.

Он смотрит на ожидающих друзей, потом переводит взгляд на фабрикатор. И бьет по нему ногой. Фабрикатор выдает еще одну безобразную кучку пластика и проводов, а затем отключается.

— Сынок, — говорит Зеленый Солдат. — Нет смысла из-за чего-то расстраиваться, если ничего не собираешься с этим делать.

Матчек всматривается в обветренное лицо Солдата. Тот сидит на корточках, прислонившись спиной к дереву и держа винтовку на коленях.

— А что я должен сделать? — спрашивает Матчек.

— Пойдем поищем твоего отца, — предлагает Принцесса-трубочист.

Таваддуд, ее отец и Дуньязада, облаченные в костюмы муталибунов и с рух-посохами в руках, втроем выходят в пустыню. Они покидают город через Вавилонские ворота, ворота всех искателей сокровищ.

В молчании они проходят по неровному плато зоны Ярости, мимо прямоугольных остовов погребенных машин Соборности, до самого начала настоящей пустыни. Уже темнеет, но они продолжают идти, и за спиной на фоне темнеющей синевы неба возвышаются Осколки.

— Такова история Зото Гомелеца, отца моего отца, — заканчивает свой рассказ Кассар. — После падения Сирра к нему явился Аун, имеющий множество обличий. Принцесса-трубочист. Зеленый Солдат. Кракен из света. Принц-цветок. Они сказали ему, что привыкли к жизни во плоти: их копии в муках переходили из одного разума в другой, превращаясь в теней и призраков, не сохраняя почти никаких знаний кроме тех, что могли дать их хозяева. Им пришлось изобрести приемы, чтобы копирование продолжалось. Обещания бессмертия и рая. Так они процветали в течение некоторого времени и даже были названы богами.

Но когда человечество овладело огнем, изобрело колесо и электричество и стало создавать своих бессмертных, им пришлось скрываться в историях. Богиня. Наставник. Оборотень. Мошенник. И они знали, что в случае разоблачения им грозит гибель.

Однако перед Коллапсом появился тот, кто их освободил. Принц Историй. Тот, из аль-Джанна. И в мире перезагруженных разумов, когда Коллапс уничтожил все, они наконец обрели власть. Они превратили Землю в свою плоть. Дикий код является их частью. Они, подобно теням, скользят в нем и слышат его, когда мы шепотом произносим их имена, видят его, когда мы пишем их в Печатях.

Они сказали Зото, что могут взять к себе его народ и превратить людей в истории. Но у Зото имелась жена, и он не хотел жить без плоти. Поэтому он заключил сделку. Он позволит Ауну видеть мир человеческими глазами, глазами жителей Сирра. Они узнают Тайные Имена, построят свой мир и будут в безопасности. А взамен они дадут Ауну то, чего не было долгое время: поклонение. Таков секрет Гомелеца.

— И как же мы сумеем с ними поговорить? — спрашивает Таваддуд.

— Ты просто расскажешь им свою историю, — отвечает Кассар. — Правдивую историю. Они всегда слушают.

Он раскидывает руки, словно обнимая пустыню.

— Я Кассар Гомелец, — произносит он. — Я так любил свою жену, что отвернулся от дочери, унаследовавшей ее лицо, потому что не мог смотреть на нее из-за печальных воспоминаний. Я едва не отвернулся от своего города, потому что слишком боялся потерять его. Все свои надежды и мечты я возложил на свою вторую дочь. Я Кассар Гомелец, и я хочу говорить с Ауном.

И вот, словно нарисованные в воздухе, появляются они: маленькая девочка в маске, пожилой солдат в зеленом мундире и светящееся, постоянно изменяющееся существо.

— Что вы ищете? — спрашивает Принцесса, Принцесса-трубочист, Принцесса Историй.

— Милости, — говорит Таваддуд.

— Цена остается прежней.

Таваддуд кивает. Затем она садится на песок и плотнее запахивает одежду, защищаясь от ветра. Она улыбается отцу и сестре.

— На это потребуется время.

Потом она делает глубокий вдох и начинает рассказ.

— Перед тем как заняться любовью с джинном господином Сеном, Таваддуд угощает его виноградом.

В рассвете губерниимы падаем и горим. Ослепительная белизна Охотника рассеялась, а я еще существую. Я чувствую странную легкость, словно с моей спины сняли непосильную ношу. Я уже готов рассмеяться, как вдруг вижу сапфировые когти, в которые дикий код превращает мои руки. Компоненты Охотника погибли, не выдержав столкновения с атмосферой Земли, и дрейфуют вокруг, словно высохшие насекомые.

«Перхонен» пытается замедлить падение при помощи крыльев. Но они загораются и отрываются.

— Прости, — шепчу я. — Я был неправ.

И я тоже,отвечает корабль.

Дикий код уже повсюду. Системы корабля забиты белым шумом. Корпус изгибается и сворачивается, словно бумага в огне. Земля тянется к нам гигантской рукой.

Вокруг меня порхают бабочки. В кабине жарко, и мотыльки один за другим вспыхивают крошечными искорками пыли.

Сгоревшие аватары складываются в лицо, увиденное мной в вире тигра, прекрасное лицо девушки с белой как снег кожей.

Тебе всегда удается выбраться, Жан,говорит она. Скажи ей, что я люблю ее. Позаботься о ней. Ради меня. Обещай.

— Я обещаю.

Она целует меня и исчезает. Я закрываю глаза.

Раздается грохот, заполняющий все вокруг, а потом остается только чернота.

Жозефина Пеллегрини наблюдает за сидящим на берегу Абсолютным Предателем. Облик вора уже исчез, словно сброшенная кожа, и теперь существо приняло ребяческий образ Матчека Чена с его невозмутимой улыбкой. Но в глазах нет ни малейшего следа Прайма: остался только вечный неутолимый голод. Она вздрагивает и отворачивается к морю.

— Я всегда думала, что ты и меня заберешь, — говорит Пеллегрини.

— В конце концов я заберу все, — отвечает Абсолютный Предатель. — Но ты мне еще нужна.

На коленях, словно подобранный на пляже камешек, он держит камень Каминари — пространство и время в форме двух молитвенно сложенных рук.

— Матчек ошибался. Камень не зря отказался открыться ему. Он был создан для того, чтобы ты его открыла.

Он протягивает камень Жозефине. Она смотрит на него: главный камень зоку, тайна Вспышки, ключ к замкам Планка. Ладони Жозефины алчно обхватывают камень, и он раскрывается в ее руках, словно цветок.

Что-то белое падает на песок. Жозефина поднимает. Это маленький прямоугольник из бумаги. Визитная карточка.

Она читает текст, выведенный ровным округлым почерком.

Через мгновение карточка растворяется в воздухе.

Пер. А. Когана.

Разум (фин.).

Бабочка (фин.).

Йосеги— традиционное японское искусство создания мозаики из разных сортов древесины.

Клан (яп.).

Заядлый игрок (фр.).

Место забвения фр.).

Дом (высок, фин.).

Ананси— мифологический персонаж ряда народов Западной Африки, предстает в облике паука.

Сердце (фин.).

Медведь ( фин.).

Гуль— персонаж арабской мифологии, оборотень, обитающий в пустыне и питающийся свежей мертвечиной.

Бану Сасан— так в средневековом исламе называли нищих, жуликов и воров, якобы ведущих свой род от легендарного шейха Сасана.

Аль-Джанна— в исламе рай.

Пар (фин.).

Аль-Латиф— одно из девяноста девяти имен Аллаха.

Спокойный, тихий (фин.).

Вяки— в финской мифологии существа, наделенные магическими способностями.

Сумангуру — легендарный правитель Западной Африки, считавшийся не только воином, но и колдуном.

Николай Федорович Федоров(1829–1903) — русский религиозный мыслитель и философ-футуролог, один из родоначальников русского космизма.

Героини финского эпоса. Куутар— дочь Луны, Ильматар— богиня воздуха, сотворившая мир.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес. Пер. А. А. Щербакова.

Криптон— вымышленная планета, на которой родился Супермен.

Малик уль-Мульк— одно из девяноста девяти имен Аллаха, означает Царь Царствия; аль-Мунтакин, аль-Хаким, аль-Мухеймин и аль-Каххар — также имена Аллаха.

Барака— в исламе Божественное благословение.

Каменка (фин.).

Ткачи света (фин.).

Дно (фин.).

Туонетар— в финской мифологии повелительница загробного мира.

Погребок (фр.).

Марта Уэйн— героиня комиксов о Бэтмене.

Имеется в виду известная американская марка пищевых продуктов «Uncle Ben’s» — «От дяди Бена».

Мункар и Накир— в исламе ангелы, которые допрашивают и наказывают мертвых в могилах.

«Хрустальная пробка»— одна из книг М. Леблана об Арсене Люпене.