Свет клином сошелся на Диего Перале, скромном учителе фехтования. Великая Помпилия, империя людей-волков, ставит ультиматум: сотрудничество или рабство? Хладнокровные гематры, люди-компьютеры, теряют самообладание, едва речь заходит о маэстро: спасать или ликвидировать? Гений-профессор готов на все, лишь бы Диего позволил себя изучить. Мертвая девушка кричит в космосе: где ты, сеньор Пераль? Стая хищных бестий рыщет на просторах галактики: где ты, сеньор Пераль?! Что остается маэстро? Как в пьесах его знаменитого отца — рапира, месть, любовь. Впрочем, рапира уже не вполне рапира, месть — не вполне месть, и лишь любовь остается прежней. Новая книга Олди — очередное погружение читателя в фантастические миры Ойкумены.
1.0 — создание fb2 — (On84ly)
1.1 — коррекция вёрстки (длинные тире, неразрывные пробелы, кавычки и др.). Унификация вёрстки трёх книг — andrew_b 08.07.2016
Король:
Народ:
— Ничего не меняется, — сказал Монтелье.
Режиссер обвел таверну выразительным взглядом:
— Решительно ничего. Вы, я, трое головорезов…
Луис Пераль осторожно кивнул. Он не знал, зачем великий Монтелье — человек, чья жизнь расписана по минутам — прилетел на Террафиму, даже не соизволив предупредить драматурга о своем визите. Сколько лет ограничивался перечислением роялти на банковский счет «el Monstruo de Naturaleza», да еще поздравительными эпистолами на день рождения, написанными лаконичным пером секретаря, и вдруг — на тебе! Сеньор Пераль не любил сюрпризов. Сюрпризы превращали его в человека исключительной осмотрительности.
— Те же самые? — Монтелье кивнул на троицу за угловым столиком. — Это с них вы писали Живоглота, Мордокрута и Ухореза?
— Шутите? — улыбнулся Пераль.
— И в мыслях не держал!
Такой ответ дорогого стоил в устах телепата.
— Те красавцы давно умерли. Люди их профессии долго не живут.
— Люди вообще долго не живут, — мрачно заметил режиссер. Сегодня он был склонен к меланхолии. — Вы плохо выглядите, сеньор Пераль. Я тоже плохо выгляжу.
— Возраст, — согласился драматург. — Проклятые годы.
— Хотите сказать, что я вам в отцы гожусь?
— Отец-телепат? — брови Луиса Пераля взмыли на лоб.
Всю осмотрительность драматурга как водой смыло. Острый язык пулей вылетел на авансцену:
— Спаси меня Господь от такого кошмара!
Монтелье протянул руку, длинную и тощую, словно заградительный шлагбаум. Взяв кувшин, режиссер разлил вино по кружкам. На скатерть сорвалась багровая капель, расплылась пятнами. Некоторое время Монтелье изучал пятна с таким пристальным вниманием, что впору было поверить: это тесты на ассоциативное мышление, от которых зависит карьера режиссера.
Карты, подумал драматург. Гадалка над картами. Луис Пераль ничего не знал о пятнах, которые тесты, но в картах он разбирался. Да и в гадалках, если честно. Между столов бродила судьба, старая волчица-судьба: мокрой шкурой воняло так, что глаза слезились.
— Я действительно гожусь вам в отцы, — Монтелье отхлебнул вина, забыв произнести тост. — Это чистая правда. В Ойкумене живут дольше, сеньор Пераль. И сохраняются лучше. Впрочем, Террафима — член Галактической Лиги, а значит, Ойкумены. Со временем у вас возрастет продолжительность жизни. Продолжительность и качество, да.
— Я порадуюсь этому из могилы, — согласился Пераль.
— И я, — Монтелье допил кружку залпом. — Значит, прежние головорезы умерли? Мир их буйному праху. А эти? Вы же не станете упрашивать меня, чтобы я подверг их ментальному насилию?
— Без разрешения? — ужаснулся Луис Пераль. — Без нотариального заверения? Без акта, подписанного телепатом-свидетелем?! Лицензия первой категории… Да что вы такое говорите, сеньор Монтелье! За кого вы меня принимаете?!
— У вас прекрасная память, — буркнул режиссер.
Он вновь обратил лицо к угловому столику, и головорезы встали. Три правых руки легли на эфесы шпаг. Три левых руки закрутили усы винтом. Три смачных плевка шлепнулись на пол, строго на середине пути от жрецов искусства к рыцарям плаща и кинжала.
— Сеньор Пераль! — хором возгласила троица. — Досточтимый сеньор Пераль!
— Я вас слушаю, господа, — драматург скромно привстал.
— Этот сеньор вас обременяет?
— А если я скажу да, господа?
— Не утруждайтесь, сеньор Пераль! Вы только бровью поведите, и этот сеньор пожалеет, что родился на свет. Вам его нашинковать ломтями? Нашпиговать чесночком?
— Заманчивое предложение, друзья мои. Увы, я вынужден отказаться. Этот сеньор — мой благодетель. Отец моей славы, добрый гений моего кошелька. Согласитесь, таких людей не шинкуют без веской причины. Хозяин! Вина благородным сеньорам! Лучшего вина из здешних подвалов! За мой счет!
— Виват Чуду Природы! — гаркнула троица. — Виват!
— Не те, — констатировал Монтелье, с интересом наблюдая за ситуацией. — Жаль. Сейчас бы они стали миллионерами. Продали бы права на мемуары: «Как я служил прототипом»… Хотите знать, зачем я прилетел, сеньор Пераль? Я привез вам два предложения. На первое вы не сможете согласиться. От второго не сможете отказаться.
Возле стола возник папаша Лопес: двести фунтов чистейшего добродушия. Тарелки, миски, блюдца вспорхнули с рук хозяина стаей дроздов — и опустились на стол, не задев друг друга. Куда там! — они даже не брякнули о кружки с кувшином.
— Что это? — спросил Монтелье.
— Свиные ножки, — доложил папаша Лопес. — Душистый перчик, лавровый листик, бутончик гвоздички. Чесночок, морковушка, сельдерейчик. Варим до готовности, запекаем, кушаем. Я бы сказал: кушенькаем.
— А это?
— Свиные ушки.
— Перчик, листик?
— Сеньор кулинар? Добавьте обжарку в меду, и дело в шляпе!
— Но ведь это очень вредно для здоровья!
— Очень, сеньор!
— Вы уверены?
— Никаких сомнений, сеньор! Вредней не сыщете!
— Великий Космос! — Монтелье пальцами взял ломтик жареного уха, принюхался. По лицу его, мрачному лицу циника и тирана, бродила детская улыбка. — Как же это все вредно! А я-то думал, за каким чертом лечу в вашу дыру…
— Дыра, сеньор! — возликовал папаша Лопес. — Исключительная дыра!
— В этой дыре, — добавил Луис Пераль, — я праздновал свой юбилей. Суеверие, знаете ли. Здесь все началось, здесь и закончится. В «Гусе и Орле» однажды справят поминки по вашему покорному слуге. Мы, шуты гороховые, суеверны сверху донизу. Уронив страницу с текстом, я до сих пор становлюсь на колени поверх оброненного. Представляете? А ведь у меня докторская степень…
Монтелье грозовой тучей навис над свиными ножками. Обобщение «мы, шуты» не понравилось режиссеру.
— Под дырой, — заметил он, — я имел в виду всю Террафиму. Сверху, как вы изволили заметить, донизу. Но если сеньоры настаивают…
— Настаиваем! — подтвердили хозяин и драматург.
— Настаиваем! — грянула троица из угла.
— …то кто я такой, чтобы спорить?
Воцарилось молчание, нарушаемое чавканьем и чмоканьем.
— Итак, предложения, — прошло немало времени, прежде чем режиссер откинулся на спинку стула. — Сеньор Пераль, ко мне обратились «Мохендович и внуки». Они хотят новеллизацию «Колесниц судьбы». Имеется в виду художественный текст, написанный по мотивам фильма…
Пераль улыбнулся:
— Я в курсе, что значит новеллизация.
— Но вы не в курсе, что планируется сериал. Фильма не хватит, и вашей пьесы не хватит. Надо будет привлекать дополнительные сюжетные ресурсы. Итак, первое предложение: вы возьметесь писать новеллизацию?
— Нет. Я драматург, а не прозаик.
— Деньги вас убедят?
— Нет.
— Я так и знал.
— Но вы продадите права на создание новеллизации?
— Да.
— С предложениями все. Условия контракта мы обсудим дополнительно. Я летел сюда не за этим, сеньор Пераль. Скажите, как поживает ваш сын?
— Поживает, сеньор Монтелье. Все еще поживает.
— Вы правы. Поживает, и это повод для отцовской радости. Сеньор Пераль, я в курсе проблем вашего сына. Страсть, месть, бегство, погоня…
— Вы хотите мне посочувствовать?
— Нет.
— Хотите выразить свое сочувствие моему сыну?
— Нет. Моя профессия — жестокая профессия.
— Тогда чего же вы хотите?
— Я предлагаю сделать историю Диего Пераля частью будущей новеллизации. Сиквел «Колесниц судьбы». Судьба отца и сына, как перекличка через тридцать лет. Это лучший сюжетный ход из всех, мне известных. Если вы согласитесь, я уже сегодня начну думать над новой визуализацией. Книга не написана, мы даже не знаем, кто возьмется ее писать, но клянусь вам, сеньор Пераль… Это будет бомба в мире арт-транса. Вам нравится название «Тридцать лет спустя»?
Луис Пераль поднялся из-за стола:
— Господа! Минуточку внимания!
— Виват Чуду Природы! — откликнулись головорезы.
— Господа, вы предлагали мне нашинковать ломтями этого сеньора. Предложение остается в силе?
— Обижаете, сеньор Пераль! В любой момент!
— Благодарю вас, друзья мои! В случае необходимости вы будете первыми, к кому я обращусь за содействием. Итак, сеньор Монтелье, — драматург наклонился к режиссеру близко-близко, едва не упершись лбом в лоб телепата. Казалось, «el Monstruo de Naturaleza» желал перекачать мысли собеседнику напрямую, кратчайшим путем, — вы прилетели на Террафиму, чтобы уговорить меня продать вам жизнь моего сына. Дьявольское искушение, право слово! Вы — сам сатана, приятель! И знаете, что? Я согласен! Но при одном условии…
Монтелье отстранился:
— Я весь внимание.
— Финал, — сказал Луис Пераль. — Никаких трагедий, ясно? Кто бы ни писал, кто бы потом ни ставил — никаких трагедий. Финал я напишу лично. И вы скорее лопнете, чем измените в нем хотя бы запятую!
— Допустим, — кивнул Монтелье.
— Мы зафиксируем наш уговор в контракте? Я настаиваю.
— Допустим. Но что, если судьба распорядится иначе?
— Судьба?
Луис Пераль взялся за кружку, как за шпагу:
— Кто она, ваша судьба? — белое руно волос драматурга стояло дыбом. Так встает шерсть у волка на загривке. — Продюсер? Директор театра?! Бог из машины?! Повторяю: финал я напишу сам, и черт ее дери, вашу судьбу!
— Суеверие? — спросил Монтелье.
— Если угодно.
— Мы, шуты… — начал было режиссер.
Замолчав, он потянулся за вином. Больше всего на свете Монтелье сейчас хотелось узнать, о чем думает Пераль-старший. Закон удерживал телепата в рамках приличий, закон и этика, и самодисциплина, годами упражнений превращенная в сталь. Но был миг, когда Монтелье едва не плюнул на все ограничения.
Был и прошел.
За два года нелегальных перевозок коллант, в котором летал Гиль Фриш, совершил пятьдесят три рабочих рейса. Сбой случился лишь однажды: пассажира не удалось вытащить в большое тело. Редчайший случай, как выяснилось позже. Врожденная невосприимчивость к пси-воздействиям; вероятность — один на миллион триста семьдесят тысяч. Пассажир не пострадал, аванс был возвращен с глубочайшими извинениями, а патрон изыскал другой способ тайно переправить клиента в пункт назначения.
О последнем Гилю Фришу, понятное дело, никто не докладывал. Но Гиль и так знал: у патрона всегда имеется запасной план. Не в правилах Луки Шармаля терять клиентов и портить себе деловую репутацию. Фриш умел добывать информацию косвенными путями, не привлекая внимания, и вскоре отыскал подтверждения своим расчетам. Зачем? Интересно, ответил бы гематр, если бы захотел отвечать. Вы, инорасцы, полагаете, что такая мотивация — нонсенс для нашей расы?
Вы ошибаетесь.
Единственный шанс на миллион триста семьдесят тысяч — вероятность не нулевая. Рано или поздно подобный конфуз должен был с кем-нибудь стрястись. Почему бы и не с коллантом Фриша? Отставной следователь отнесся к происшествию философски. В его жизни не первый раз происходили маловероятные события. Закон вероятностного распределения вероятностей, вторая функциональная производная событийного ряда. Область статистических закономерностей, любопытная с точки зрения теории, но бесполезная для практических расчетов.
Гиль Фриш родился практиком.
«Все предусмотреть невозможно», — подумал он, выйдя в волну, за десятую долю секунды до того, как страх накрыл его снежной лавиной, догнавшей беднягу-лыжника на коварном склоне.
Страх — это нормально. Его испытывают все, гематры — не исключение. Главное, чтобы страх не перерос в панику. Для колланта паника губительна. Панический пси-резонанс способен разорвать коллективное волновое тело, превратить в лохмотья, бессмысленный рой вспышек и мерцаний, и тогда не выживет никто. Гиля, а с ним и весь коллант, спасло гематрийское умение переводить сознание в многопотоковый режим. Пока некую часть разделившегося сознания Фриша терзал страх, остальные части хладнокровно занимались делом: наблюдали, анализировали и старались погасить опасную вибрацию лучевой паутины — аналога нервной системы — что связывала коллант воедино. Гиль даже успел порадоваться: остальные не знали того, что было известно ему. Иначе паника девятым валом захлестнула бы маленький отряд, уничтожив их с вероятностью девяносто две целых и семь десятых процента. Правильно, отметил мар Фриш. Правильно я не стал делиться информацией с коллегами.
Тем не менее, опасность распада сохранялась.
— Где мы?
Их было десять.
— Куда нас занесло? Тут рос лес. Где он?
Не девять — восьмерка коллантариев плюс пассажир — а
— Туча! За нами гналась туча! Где она?
Лошади шли неуверенным тряским шагом. Животные никак не могли решить: сорваться на рысь или встать, как вкопанные? Лошади были растеряны не меньше всадников.
— Мы оторвались? Почему вы молчите, сеньоры?
Вокруг простиралась кочковатая степь. Серая и унылая, как жизнь клерка в провинциальном офисе, ближе к горизонту степь желтела, превращаясь в пустыню. Скрашивали пейзаж редкие угольно-черные утесы. Они торчали из земли на манер драконьих клыков, если вообразить клыки в виде голографических негативов.
Ни леса, ни тучи.
— Что случилось?!
Рассудку, вынырнувшему из-под
— Диего! Где Диего?! Сеньор, кто вы?
— Кто она такая?!
— Это вы кто такой?! Откуда вы взялись?
— Наглая девчонка!
— Хам! Жирный скот! Где мой Диего?!
— Кто она, драть вас всех на плацу!
От яростного рыка генерал-президента конь встал на дыбы, едва не сбросив седока. Грузный диктатор чудом удержался в седле. Под
Генерал-президенту никто не ответил. Отряд остановился, всадники сбились в кучу. Лошади рыли копытами сухую почву, ветер уносил прочь облачка пыли. Лица коллантариев — хмурые, растерянные, испуганные — были обращены к Энкарне де Кастельбро. Лишь яйцеголовый астланин улыбался, словно ждал этой встречи.
— Где…
— Какого…
— Заткнитесь, ваше превосходительство!
Спурий Децим Пробус не мог, не имел права показать остальным, что боится. Связующий центр колланта, помпилианец вел себя, как ни в чем не бывало, и один дьявол знал, чего ему это стоило. Генерал-президент побагровел, поперхнулся: казалось, пассажира вот-вот хватит удар.
— Это вы мне?!
— Вам, золотце! У вас проблемы со слухом?
Диктатор открыл рот и — о чудо! — заткнулся, как велели.
— Деточка! — звенящим тоном продолжил Пробус. — Сначала ответьте, как
Энкарна де Кастельбро воззрилась на помпилианца:
— Я?! — недоумение девушки было высшей пробы. — Вы шутите? Шутите, да?! Мы взлетели с Террафимы — вы, я, Диего…
Недоумение сменилось ужасом:
— О боже! Туча! Я помню!
— Не отвлекайтесь!
— Диего! Где он?!
Она бросила свою кобылу вперед, к Пробусу, намереваясь схватить помпилианца за грудки и вытрясти ответ. Но каурый жеребчик сдал назад, разрывая дистанцию.
— Вы что же, запамятовали…
— Я все помню! Где Диего? Вы подменили его на эту свинью?!
— Диего Пераль жив и здоров, — услышал Гиль Фриш собственный голос. — Он на Хиззаце. Повторяю: жив, находится на Хиззаце. Вы верите мне?
Успокоить девушку. Успокоить коллантариев. Успокоиться самому. Держать себя в руках. Гематр чувствовал, как ходит ходуном лучевая паутина, связывающая коллант. Я говорю с покойницей, кричала та часть мар Фриша, которую терзал страх. Я видел ее труп. Я…
— Мы возвращаемся, — рявкнул помпилианец. — Немедленно!
Гиль Фриш молчаливо одобрил решение Пробуса.
— Стоять! — к генерал-президенту некстати вернулся дар речи. — Не сметь возвращаться! Мы летим на Карассу!
— Вы здесь не командуете, генерал.
— Я вам заплатил!
— Диего на Хиззаце? Мне надо на Хиззац!
— Вы обязаны!..
— Прошу вас…
— Молчать! Мы возвращаемся!
— …ваши обязательства!..
— …вы обещали!..
— …вы еще пожалеете…
— …мы вам заплатили!
— …я вам заплатил!
— Разговор окончен!
Развернув жеребца, помпилианец с места пустил его рысью. Коллантарии последовали за Пробусом с видимым облегчением. Позади, отстав на два корпуса, отчаянно матерился генерал-президент. Не стесняясь присутствием дамы, он крыл недобросовестных перевозчиков на чем свет стоит. В генеральском реве глох топот копыт. Дважды, вне себя от ярости, диктатор предпринимал попытки ускакать прочь — видимо, намеревался пересечь галактику в одиночку, не понимая или не желая понимать, чем грозит ему отрыв от колланта. К счастью, конь не поддался, следуя за коллантариями, как на привязи. Привязь действительно существовала, но генерал-президент ее не видел — и уверился, что его предали все, включая коня.
…Дорожное платье — на иной планете его бы сочли изысканным бальным нарядом. Украшения: ожерелья, серьги, браслеты. Сабля в ножнах. Белая кобылица под дамским седлом. «И явится призрак на коне бледном», — вынырнула из глубин памяти Гиля Фриша непрошеная, а главное, нежелательная цитата. Гематр прекрасно помнил, откуда она, но сейчас это не имело значения. Мар Фриш
Остальные коллантарии притворялись, что все идет по плану. Девица-призрак? Где? Да неужели?! Так дети закрывают глаза: я не вижу беды, значит, беды нет. В их компании Энкарна де Кастельбро ехала, будто в полном одиночестве. Упрямо закусив губу, девушка и не пыталась скрыть обуревавшие ее чувства. Растерянность, решимость, отчаяние, надежда — эмоции сменяли друг друга на лице Энкарны, подобно облакам, гонимым ветром на фоне луны. Гематр чувствовал, как от этих метаморфоз по спине его волнового тела бегут зябкие квантовые мурашки. Сложный художественный образ был очень полезен для гематрийского рассудка, но Гиль Фриш предпочел бы иную терапию.
Мертвая девушка обернулась к нему:
— Почему вы так на меня смотрите, мар Фриш?
«Я не верю в привидения, — едва не ответил бывший следователь. — В жизнь после смерти. В высшую силу, способную вернуть вашу душу обратно. Сгиньте, и я перестану вас разглядывать!»
— Вы позволите задать вам один вопрос, сеньора?
— Задавайте, — разрешила мертвая девушка. — Но учтите, у меня к вам тоже уйма вопросов!
— Разумеется, сеньора. Скажите, что вам запомнилось из последних событий?
Дочь маркиза смешно наморщила лоб:
— За нами гналась туча… Туча комаров!
— Очень хорошо. Продолжайте, прошу вас!
— Нам с Диего велели стоять внутри круга… Туча нас накрыла.
— Что было дальше?
— Дальше…
Коллант рухнул на планету, возвращаясь в малые тела.
— Ненавижу фехтование, — сказала Эрлия.
— Угум, — согласился Крисп.
— Ненавижу. Всех расстрелять.
— Врушка, — ответил Крисп.
Медленно — так шторм надвигается на утлую скорлупку парусника — госпожа куратор службы спецдознаний отвернулась от зеркала. Юный наглец сидел за столом, вперив взор в троицу активных голосфер. Поза его говорила о высоком коэффициенте интеллекта. Таком высоком, что в казармах за это устраивают «темную» без предварительных ласк. Раньше Эрлия и не представляла, что можно вперить взор в три объекта одновременно.
— Что? — спросила Эрлия.
— Врушка, — пояснил Крисп. — Никаких сомнений.
И расплылся в довольной ухмылке.
Оторвать голову, подумала Эрлия. Обрить наголо. Нет, сперва обрить мясницким ножом, потом оторвать и сыграть в подвижную игру типа футбола. Ворота? Ну, допустим, дверь туалета. Она встала у Криспа за спиной. Махровое полотенце, в которое Эрлия завернулась после купания, превратилось в сложенные крылья ангела смерти. Шторм, некрофутбол, сиськи высшей пробы — плевать Крисп хотел на любовь и смерть. В центральной сфере совершал утреннюю пробежку Диего Пераль, и все внимание парня было приковано к ритмично двигавшемуся эскалонцу.
Гомосексуалист, предположила Эрлия. Внезапно осознал. Бывает же так? Пялился на меня, слюной капал, и вдруг — раз! Хочет мускулистую волосатую грудь. Перемена Крисповых интересов огорчила блондинку. Положа руку на сердце (да-да, именно сюда!), ей нравилось дразнить щенка. Невинные проказы, вздохнула Эрлия. Невинные проказы стареющей женщины. Я буду вспоминать о них с грустью.
— Что? — повторила она с терпением, несвойственным ее натуре. Прямо сама себе удивилась. — Повтори, красавчик!
Крисп ткнул пальцем в сферу:
— «Врушка». Глушилка RT‑1432‑а. Я сперва сомневался, но теперь точно вижу. Прогнал через фильтр: ага, есть! Смотри…
Диего Пераль побежал во всех трех сферах. Тропинка вела вверх, круто взбираясь по скклону кратера. На скалах блестели вкрапления слюды. На лбу Диего блестел пот. Еще что-то поблескивало в небе, но Эрлия не могла разобрать, что именно. «Жучок», внедренный объекту, работал превосходно. Рой нанокамер, эскортирующий сеньора Пераля на почтительном расстоянии, давал изображение и звук вполне удовлетворительного качества. Пожалуй, опытный тренер посоветовал бы эскалонцу сбавить темп.
— Ворона, — сказал Крисп. Для верности он снова прибег к помощи указательного пальца. — Видишь ворону? Это одна и та же ворона.
— Кто из нас идиот? — поинтересовалась Эрлия.
— Ворона, — упорствовал щенок. — Одна и та же, говорю.
Эрлия посмотрела. Вороны были разные. Крисп дал увеличение: блеск пропал, зато чертова птица заметно подросла. Разные, и все тут.
— Фильтрую, — уведомил Крисп.
Три вороны расплылись, подернулись рябью. Когда к птицам вернулась резкость очертаний, стало ясно: да, одна и та же ворона. Никаких сомнений. И не летит, а болтается на месте, словно гвоздем прибитая.
— «Врушка», — объяснил Крисп, — не просто глушит все, что поступает с нашего «жучка». Иначе мы бы сразу поняли, что кто-то перекрыл нам кислород. Сначала «врушка» некоторое время «пишет» объект — желательно, ряд простых однообразных действий. Набрав достаточное количество материала, глушилка перехватывает управление «жучком». И начинает слать наблюдателям монтаж. Дурилку, понимаешь?
— Ворона, — напомнила Эрлия.
— Ворона попала в кадр. «Врушка» повторяет этот кадр, встраивая его в цепь с аритмичной регулярностью. Чтобы замаскировать повтор, глушилка вносит изменения. Ворона увеличивается, уменьшается, изменяет цвет и позу. Мы видим ворону с разных ракурсов. В итоге нам кажется, что это разные вороны. То же самое «врушка» делает с окружающим пейзажем. С объектом: добавить пота, бросить тень на щеку. Нам морочат голову! Но если пропустить запись через фильтры…
— Почему я ничего не знаю про твою «врушку»? У вас есть секреты от Великой Помпилии, офицер?
Если он сострит, подумала Эрлия, я сломаю ему шею.
— Полиция, — Крисп пожал плечами. — «Врушкой» пользуются агенты, работающие под прикрытием. У нас такие не в ходу. Во всяком случае, я ничего о них не слышал. Это я случайно раскопал, весной…
Диего Пераль бежал. Мимо скал, в сопровождении ворон. С тем же успехом сеньор Пераль мог бежать по ленте тренажера. Или вообще лежать на диване.
— Ты хочешь сказать… — начала Эрлия.
Полотенце соскользнуло с нее на пол, но Крисп впервые не засопел бычком. Великий Космос! Он вообще не обратил внимания на пикантность ситуации. Осанка Криспа изменилась. Малыш сидел, выпрямившись, с такой великолепной самооценкой, словно только что убил мамонта голыми руками и затащил его в пещеру на собственном горбу.
— Ага, — кивнул унтер-центурион. — Мы не знаем, где сейчас находится объект. Не знаем, с кем он беседует. Не знаем, жив ли он. Мы можем лишь предполагать, что он где-то на гребне кратера. Или на спуске, если запись велась достаточно долго. Или улетел на аэромобе. Единственное, что мы можем утверждать с полной уверенностью — кому-то очень понадобился конфиденциальный разговор с объектом. Кому-то, кто предполагал наличие у объекта «жучков».
— Гематры, — согласилась Эрлия. — Гематры форсируют ситуацию.
Крисп кивнул еще раз:
— Они, больше некому. Что будем делать?
— Если объект вернется, — Эрлия начала одеваться, — забросим наживку мести. Прямо в пасть. Если не клюнет… Тогда вывезем силой. Если не получится…
— Тогда уберем, — подвел итог Крисп.
Вот это да, изумилась Эрлия. Сейчас бы я ему дала.
— Где она?
— Куда она подевалась?!
Их снова было девять. Восемь коллантариев и генерал-президент, кипящий от гнева. Флуоресцентные чернила, залившие небо, сгустились, лиловый цвет сменился темно-фиолетовым. Закат стремительно угасал, землю окутали тени. В небе зажглись первые искры звезд. Ветер, напоенный ароматами трав, еще казался теплым, но в нем явственно проступили зябкие нотки. Фриш взглянул на часовой браслет-татуировку. Они отсутствовали на Алайне одиннадцать минут тридцать четыре секунды. В большом теле время идет по-другому, нежели в плотском облике.
— Предатели! Мерзавцы!
— Вы правы, золотце, — согласился Пробус. — Мы — ваш идеал.
— Вас расстреляют! Повесят! Освежуют!
— Вижу, вы нас очень любите.
— Немедленно заберите меня отсюда!
— Расстрел через повешенье? — в голосе чернокожего Джитуку звучала насмешка. — Большой бвана очень напугал бедного Джитуку!
Издеваться над пассажиром, да еще таким примитивным образом, было низко. Но вудун пытался любым способом компенсировать пережитый страх, отгородиться от него. Знай Джитуку, что возникшая в колланте девушка мертва, страх вудуна перерос бы в ужас. Гиль Фриш огляделся: нет, не в поисках Энкарны де Кастельбро. Дочь маркиза исчезла, это следовало принять как факт, отложить в копилку для последующего анализа. Гематр хотел понять, где они оказались. Видимость оставляла желать лучшего, очертаний горного хребта, черневшего по левую руку, Фриш не узнал. И овраг в ложбине объявился, и россыпь огоньков вдалеке — поселок или окраина города.
Гиль достал коммуникатор. Он привык, что уником материализуется вместе с одеждой, кредитками и прочей мелочью, лежащей в карманах. Спутниковая сеть на Алайне худо-бедно позволяла определить координаты. Но гематра опередил Пробус: в прошлом — наладчик навигационных систем, помпилианец уже поймал сеть, вышел на спутник и фиксировал местоположение. Дублировать его работу не имело смысла.
— …мои люди! Вас, сукины дети!..
— Где они, твои люди?
— …откуда она взялась?
— Подкралась? И когда мы взлетали…
— На Карассу! Ноги в руки!..
— Уймитесь!
— …куда она исчезла?
— И что теперь?
— В смысле?
— Ну, мы опять в волну выйдем, а тут она…
— Я требую!..
У Фриша запищал коммуникатор. На писк наслоилась переливчатая трель: это спел дуэтом уником помпилианца. Гиль активировал сферу, включил конфидент-режим и нырнул в туманный шар.
«Пассажира не брать. Если он рядом с вами — дайте пеленг на номер 2860-376-876-485. Сами улетайте без промедления. Гонорар остается в силе».
Взглянув на таймер, мар Фриш удостоверился: сообщение пришло, когда коллант находился в большом теле, «вне зоны доступа». Что-то случилось, планы Луки Шармаля изменились. Сообщение опоздало на две минуты одиннадцать секунд. Если бы не призрак, вынудивший коллант вернуться, они бы доставили беглого диктатора на Карассу. И, с вероятностью шестьдесят четыре процента, влипли бы в новые неприятности.
На Сечене говорят: «Все, что ни делается — к лучшему».
Вынырнув из голосферы, Фриш обменялся взглядами с Пробусом. Гематр знал: сообщение, полученное помпилианцем — точная копия того, которое пришло Фришу.
— Ваше превосходительство, извиняюсь за накладку! — Пробус сориентировался на ходу, вслепую давая пеленг на указанный номер. — Форс-мажорчик! Карасса, вас ждет Карасса! Пять минуточек, и мы взлетим! В компенсацию за доставленные неудобства вам будет предоставлена скидка в размере…
— Засунь скидку себе в жопу! — предложение генерал-президента подкупало своей простотой. — Пять минут, и не секундой больше! Ты понял, гаденыш?!
— Гаденыш понял! — Пробус замахал руками, как взбесившийся ветряк. — Гаденыш принял к сведенью! Считайте, что дело в шляпе! Ждите здесь, мы сейчас вернемся. Нам только стремена подтянуть…
Он поманил всех к оврагу. «Неужели диктатор купится на детскую уловку?» — усомнился бывший следователь. Меньше всего Фришу сейчас хотелось просчитывать вероятности.
— За мной, — шепотом скомандовал Пробус, когда последний коллантарий нырнул в овраг. — Бегом!
Никто не возразил, не спросил, в чем дело. Жизнь в колланте приучила восьмерку обходиться без лишних вопросов. В космосе скорость выполнения приказов равна скорости света. Велено бежать — беги, если дорожишь своей драгоценной волновой шкурой.
Отмахав с километр, Пробус перешел на шаг. Запыхались все, кроме астланина. Впору было подумать, что регулярный «бег трусцой» от звезды к звезде позволил яйцеголовому дикарю сохранить хорошую спортивную форму. Остальные-то верхом да верхом… Над головами скользнул обтекаемый силуэт аэромоба, едва различимый в темноте. Машина шла в ту сторону, где коллантарии оставили диктатора. Пара минут, и Фриш услышал два выстрела, один за другим.
Вскоре грянул третий, контрольный.
Едва коллантарии выбрались из оврага, стемнело окончательно. Огни жилищ погасли, горный хребет растворился в черничном киселе. Небо затянули тучи, скрыв звезды и два серпика здешних лун. Землю окутал вязкий, клубящийся мрак — протяни руку, и наберешь полную горсть. Координаты Пробус определил, а толку? В округе, судя по спутниковой карте, имелись два жалких поселка с издевательской пометкой «городского типа». Ниже пометки стояло грозное «н.д.т»., что значило «не для туристов». Случайным полуночникам следовало тысячу раз подумать, прежде чем соваться в мышеловку, особенно в свете бардака, творившегося на Алайне.
Поставят к стенке без суда и следствия — жалуйся потом могильным червям.
Можно было, конечно, уйти в волну и покинуть дрянь-планету «своим ходом». Но после явления в колланте Энкарны де Кастельбро об этом никто даже не заикнулся. Всех трясло от одной мысли о выходе в большое тело. Если раньше уход в волну ассоциировался с наслаждением, едва ли не с оргазмом, то теперь дьявольским попущением он превратился в кошмар. Добраться до космопорта? Улететь ближайшим рейсовым кораблем? Единственная хорошая новость заключалась в том, что они высадились в ста двадцати семи километрах от космопорта. Пятнадцать минут лету на аэромобе, полтора-два часа на колесном мобиле по разбитым дорогам. Выйти к трассе, поймать попутку — все это пришлось отложить до утра.
Попытки отыскать укрытие на ночь дали только один осязаемый результат: рыжий невропаст подвернул ногу. Он ковылял, шипя сквозь зубы от боли, проклинал каждый камешек на пути, и в итоге вынудил отряд сделать привал. Коллантарии улеглись на землю, выбрав участок с травой погуще, и плотно прижались друг к другу, желая сохранить тепло. Неловкости, равно как похоти, никто не испытал: в колланте волновые тела сплетались теснее, чем сейчас — материальные.
Сон не шел. Степь полнилась звуками: шорохи, скрипы, шелест травы под ветром, треск, пронзительный крик ночной птицы, стрекот насекомых…
— Что дальше? — первым не выдержал рыжий.
— Ты насчет этой девки?
— Нет, блин, я о вечеринке в пабе…
— Сообщим в Центр?
— Рано панику поднимать…
— Как по мне, самое время…
— Разберемся…
— А если не разберемся?
— Может, она больше не появится…
— А если появится?
— Иди ты к черту! Накликаешь!
— Выйдем в волну — узнаем…
— Что-то неохота мне узнавать…
Воцарилось молчание, долгое и напряженное. Степной оркестр, а также ветер, растерявший остатки дневного тепла, настроения не улучшали.
— Улетаем в жестянке, — подвел очевидный итог Пробус. — Ох, подниму я свои старые кости да мотну на Хиззац! Отыщу барышню, потолкую по душам…
— Я бы составил вам компанию, — будничным тоном предложил Гиль Фриш. — Не возражаете?
— Голубчик! С вами мы ее из-под земли достанем!
Бывший следователь оценил черный юмор реплики помпилианца. Знал бы Пробус… Делиться информацией с товарищами по колланту мар Фриш по-прежнему не собирался. О смерти Энкарны де Кастельбро они узнают, когда придет время. А задание, которое Фриш выполнял на Хиззаце по поручению Луки Шармаля — о нем коллантариям и вовсе знать ни к чему.
— Девушку надо искать через ее спутника.
Как Фриш и рассчитывал, никто не спросил,
— Как скажете, дорогуша! Вам и вероятности в руки…
Заснуть — вернее, провалиться в зябкую дрёму — удалось лишь под утро. Позже, проанализировав сны — обрывки, сохранившиеся в памяти, — Фриш сделал крайне огорчительный вывод. Сам факт огорчения — чувственного фона — являлся важной частью вывода. Сны отражали изменения, которые гематр подметил за собой сразу после аварийного возвращения на Алайну, но отложил изучение на потом. Восприятие реальности стало включать в себя подозрительные тона и оттенки, ранее несвойственные мар Фришу. Они мешали чистому анализу: и раньше, и сейчас. Эмоции, назвал Гиль Фриш врага по имени. Судя по реакциям, теперь я подвержен их влиянию — меньше, чем, к примеру, вудун или брамайни, но гораздо больше, чем рядовой представитель расы Гематр. Такое впечатление, что часть моего сознания, охваченная страхом перед мертвой девушкой, та самая часть, которую я блокировал в многопотоковом режиме, вырвалась из карантина и, словно вирус-мутант, диктует рассудку свои правила игры. Нельзя сказать, чтобы новый способ мировосприятия был так уж противен Фришу, но бывший следователь сомневался, что способен в данный момент составить самую простенькую гематрицу.
Рассчитав процент повышения эмоциональности, мар Фриш успокоился. Гематрицы — гематрицами, а на качество обычного анализа чувственность влияла некритично.
— Подъем! — хрипло каркнул помпилианец.
Одежда насквозь пропиталась росой. Мышцы затекли, в горле першило, зуб на зуб не попадал от холода. Пробус определил направление до трассы, и полтора километра коллантарии преодолели бегом — пусть и не в том темпе, в каком мчались прошлым вечером по дну оврага. В итоге запыхались, зато согрелись.
Сверившись с картой, Пробус махнул рукой:
— Космопорт там!
Они залегли в кустах под откосом. Вряд ли местные водители придут в восторг, узрев восьмерку инопланетных бродяг. Чтобы с гарантией поймать попутку, требовался надежный способ. И этот способ в их распоряжении имелся — древний, как мир, но оттого не менее действенный.
В состав колланта входили две женщины. Приманкой вызвалась быть Анджали. Говорят, брамайни изобрели более восьмидесяти способов ношения сари. За минуту Анджали переоблачилась, безошибочно избрав вариант, от которого рыжий невропаст задышал как астматик во время приступа, а вехден Сарош минуту, если не две, цокал языком без перерыва. Приличия соблюдены, все, что нужно, прикрыто, но статная Анджали выглядела для мужчин сплошным эротическим обещанием.
С первой машиной вышла осечка. Анджали едва успела юркнуть обратно в кусты, когда мимо прогрохотал тупорылый колесный бронетранспортер в камуфляжных кляксах. Приплюснутая башенка дергалась, ребристый ствол энергично тряс дульным тормозом. В поведении ствола тоже усматривался извращенный элемент эротики. Пробус отметил это в ярких формулировках, но БТР, к счастью, уже скрылся за изгибом шоссе.
Вторым на дороге объявился громоздкий «семейный» рыдван лягушачьего окраса. Водитель, живая реклама пива, счел явление Анджали подарком небес. Дурак и не представлял, насколько он близок к истине. Из салона он выпрыгнул бодрячком, а дальше в ход пошел стандартный набор в виде кнута — поясной веревки Сароша, скрученной в недвусмысленную петлю — и пряника: шелеста крупной купюры в пальцах Пробуса. Водителю было невдомек, что вехден скорее сам удавится, чем осквернит священную веревку прикосновением к грязной шее похотливца. Зато Пробус шуршал артистически, и абориген принял единственно правильное решение.
Спустя четыре часа коллантарии поднялись на борт «Счастливчика Чаки», следовавшего рейсом Тилон — Алайна — Пхальгуна. В космопорте у них трижды проверили документы, но паспорта и визы у коллантариев были — комар носу не подточит. Ссориться с гражданами развитых планет Лиги новые власти Алайны не желали — в надежде на кредиты, инвестиции и дипломатическую поддержку.
На Пхальгуне они взяли билеты до Хиззаца — Пробус с астланином и Гиль Фриш. Специально для спутников гематр методично повторил все поисковые действия, которые ранее уже проделывал под личиной Йотама Галеви — и вскоре выяснил, что Диего Пераль находится на Китте, в составе спортивной делегации университета. Двое суток полета, и Хиззац сменился Киттой. Днем и ночью Пробус вслух живописал, как сеньор Пераль выведет его на девушку, а уж он-то, дядюшка Пробус, вытрясет из барышни ответы на животрепещущие вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?!» Фриш помалкивал. Он прекрасно знал, какой шок ждет помпилианца. Но у гематра имелись свои резоны встретиться с Диего Пералем.
Аккорд «гостевого» сигнала прозвучал в тот момент, когда Эзра Дахан, приняв контрастный душ, выходил из ванной комнаты. У Дахана в распоряжении имелось двадцать две минуты свободного времени. Визитеру повезло, а может, он прекрасно знал распорядок дня тренера.
«Знал», — уверился Эзра, открыв дверь.
На пороге стоял гематр лет шестидесяти пяти в сюртучной паре цвета «графит-электрик». За такой неброский костюм Дахану пришлось бы выложить месячное жалованье. Сухощавым телосложением гость напоминал самого Эзру Дахана, но был выше тренера на семнадцать с половиной сантиметров.
— Мир вам. Мар Дахан?
Вопрос был задан из приличий: посетитель видел, кто перед ним.
— И вам мир. Эзра Дахан, к вашим услугам.
Тренер посторонился, впуская гостя. Тот аккуратно закрыл за собой дверь, бросил взгляд в ростовое зеркало, стоящее в прихожей, и смахнул с лацкана сюртука воображаемую пылинку. Не иначе, активировал сканер: проверить, нет ли «жучков» в апартаментах Дахана. Результат сканирования гостя удовлетворил: пять секунд спустя он вновь коснулся лацкана, отключая устройство. Затем извлек из кармана фиолетовый кристалл в золотой оправе и сжал его двумя пальцами: большим и указательным. Над ладонью всплыла голограмма служебного удостоверения, защищенная от копирования.
— Чем обязан?
Жестом Дахан пригласил гостя войти в гостиную и присесть в кресло, но тот лишь покачал головой: «Спасибо, я ненадолго».
— У вас в штате числится некий Диего Пераль, уроженец Террафимы?
Без сомнения, алам знал о Диего Перале куда больше Эзры Дахана. Но говорил он сейчас о другом. «У меня нет к вам претензий, мар Дахан, — говорил алам. — Напротив, я пришел к вам с просьбой».
— Диего Пераль — мой помощник. Главным образом он выступает в роли спарринг-партнера Джессики Штильнер.
«Я лояльный гражданин, — гласил ответ тренера. — Я готов к сотрудничеству. Озвучивайте вашу просьбу, мар алам».
— Вы довольны его работой?
— Вполне.
— Это хорошо. В таком случае я уверен: исполнить мою просьбу не составит для вас труда.
— Я вас слушаю.
«Просьба» означала указание, выполняемое без возражений. На сей счет у Эзры Дахана не имелось никаких иллюзий. Но в подобной беседе много значит форма, в которую облекается приказ. Алам демонстрировал тренеру свое расположение. Не ответить ему тем же, по меньшей мере, глупо.
— Мне бы хотелось, чтобы Диего Пераль ни в чем не нуждался. Повторяю: ни в чем. Пусть он чувствует себя комфортно. Пусть он будет заинтересован в дальнейшем сотрудничестве с вами. С вами, с Джессикой Штильнер, с расой Гематр в целом.
— Я хотел бы того же. Совпадение интересов — восемьдесят девять целых шесть десятых процента. Я основываюсь на других причинах, нежели вы, но в данном случае это не имеет значения.
— Рад, что мы поняли друг друга. Диего Пераль нуждается в средствах?
— Сейчас, насколько мне известно, нет.
— Его жалованье оставляет желать лучшего.
— У него скромные запросы.
— Тем не менее, изыщите способ повысить ему оклад. В разумных пределах, чтобы у сеньора Пераля не возникло лишних вопросов.
— Думаю, это можно будет устроить.
— Когда я уйду, на ваш коммуникатор придет сообщение с номером. Ответьте, указав потребную сумму, и на счет спортивной кафедры в Бунг Лайнари придет целевой благотворительный взнос. Никто, кроме вас, не сумеет воспользоваться этими средствами.
— Благодарю.
— Не стоит благодарности. Если возникнут другие расходы, также сообщайте на этот номер. Насколько мне известно, сеньор Пераль просил вас помочь ему в личных тренировках?
— Совершенно верно.
— И вы согласились. Правильное решение, мар Дахан. Не отказывайте и дальше. Мы готовы компенсировать все связанные с этим расходы и ваши возможные неудобства.
Эзра Дахан молча кивнул в ответ. Он верно истолковал слова собеседника о благодарности, которая не требует вербализации. Два гематра стояли в прихожей, в шаге друг от друга — две говорящие статуи. Кивок тренера нарушил обоюдную неподвижность, выдав в одном из собеседников живого человека.
— Последнее, мар Дахан. Пусть Диего Пераль продолжает тренировки с Джессикой Штильнер. В качестве спарринг-партнера или младшего тренера — на ваше усмотрение. Ему не следует отвлекаться на других спортсменов. Личное общение сеньора Пераля с Джессикой в нерабочее время также приветствуется.
— Я вас понял.
— У меня все. Мы умеем ценить оказанные нам услуги.
— Это лишнее, мар алам.
— До свиданья, мар Дахан.
— До свиданья.
Сообщение с номером пришло на коммуникатор Эзры Дахана через тридцать секунд после того, как за гостем закрылась дверь. Определив «разумную» надбавку к окладу эскалонца, Эзра еще раз прокрутил в памяти разговор с аламом. Чем Диего Пераль так заинтересовал всемогущее бюро научных связей «Каф-Малах», чей шеф был засекречен настолько, что даже не входил в КРР — комитет руководителей разведслужб? Данных для выводов не хватало. В конце концов, это не его дело. Обеспечить Диего Пералю комфорт? Расположить к расе Гематр? Почему бы и нет? Эзра Дахан не видел в этом ничего предосудительного. Что же до личных отношений Диего с Джессикой Штильнер…
Чувства людей — та область, где пасует безупречная гематрийская логика. Но у Эзры Дахана возникло ощущение, что расчеты алама могут и не оправдаться. Наверняка гость знает о сеньоре Перале много такого, что неизвестно старому тренеру. С другой стороны, иногда личное общение значит больше, чем терабайты информации. Тут у Эзры Дахана имелось преимущество перед аламом.
Брякнул уником: упало второе сообщение.
Номер отправителя на этот раз подавлялся, но старик твердо знал, кто ему пишет. «Скажите, пожалуйста, — интересовался алам, где бы он сейчас ни был, — как у Диего Пераля с логикой?» Нормально, ответил Дахан. Для варвара — твердый средний уровень. «Спасибо. Вы меня порадовали». С минуту Эра Дахан ждал продолжения. Нет, объяснений не последовало. Возможно, это у меня что-то с логикой, подумал тренер. Вопрос про аналитические способности сеньора Пераля не укладывался ни в какие расчеты.
Лучшая защита — нападение.
Древний афоризм нравился Луке Шармалю. Парадокс и систематика, умозрительность и практичность — как у любого высказывания, у афоризма имелись границы применимости, но это не умаляло его ценности и лаконичного изящества. Мудрость, проверенная веками, была как нельзя кстати.
Банкир не любил действовать поспешно. Хотя при необходимости мар Шармаль принимал решения быстро, почти мгновенно — и редко ошибался. Сказать по правде, ошибся он всего дважды за свою долгую жизнь, и в итоге сумел извлечь большую пользу из ошибок. Когда же время позволяло, глава семьи Шармалей предпочитал лишний раз все взвесить и перепроверить, запустив верификацию по трем параллельным потокам уникального гематрийского мышления. Схождение результатов, полученных разными методами — принципиально разными! — не только подтверждало верность решения задачи, но и доставляло Луке Шармалю специфическое удовольствие.
Многофакторный анализ. Формальная комбинаторика событий с векторной экстраполяцией. Расчет и сравнение вероятностей с учетом взаимодействий неявных и косвенных. Эмпирическая верификация на основе статистики предыдущего опыта.
Лука Шармаль знал эти формулировки: монография профессора Штильнера «Ойкумена: расизм как конфликт специфик мышления», раздел «Раса Гематр», главы девятая и десятая с примечаниями. Банкир никогда не говорил зятю, что в действительности, несмотря на изощренность профессорских рассуждений, все обстоит гораздо сложнее. В процессе анализа ситуации и выработки решения три потока многократно пересекались, обогащая и корректируя друг друга промежуточными результатами. Неудивительно, что все попытки компьютерного моделирования гематрийского мышления терпели фиаско. И дело тут было не в мощностях и быстродействии лучших в Ойкумене компьютеров, собранных на Ларгитасе…
Отрегулировав упругость напольного покрытия, Шармаль стал мерить шагами кабинет. Возле обзорника, имитировавшего окно во всю стену, он всякий раз задерживался на три с половиной секунды. Обзорник показывал реальный пейзаж за стенами резиденции, как если бы Лука и впрямь смотрел в окно. Небо было чистым — ни облачка, ни инверсионного следа от летательных аппаратов. Перед мысленным взором Шармаля прозрачная глубина киттянских небес быстро заполнялась белыми закорючками цифр и символов, которые складывались в исполинскую трехмерную матрицу. Лука мог обойтись и без визуализации мыслительных процессов, но так ему лучше думалось.
«Приятнее», — определил бы на его месте не-гематр.
Восемь шагов к стене, восемь обратно. Задержаться у обзорника на три с половиной секунды. Обновить зависшую в небе облачную матрицу. Внести коррективы в параллельные потоки. И снова — восемь шагов до стены, восемь обратно. Так это выглядело со стороны. Знаменитого финансиста «зациклило». Уж не погружается ли он в апато-абулический синдром? Не пора ли вызывать врача?
…Наблюдателя Лука Шармаль отправил в спорткомплекс «Тафари» за два дня до начала турнира. Строгий приказ гласил: никаких «жучков» и нанокамер, напыленных на одежду. Личных контактов с объектом избегать. Держать дистанцию, себя не обнаруживать. Для такой работы не требовался экс-следователь Фриш — с заданием справился сотрудник личной службы безопасности. Его ежедневный отчет пришел сорок семь минут назад и был лаконичен.
Сегодня во время утренней пробежки камера дистанционного наблюдения за объектом в течение тридцати шести минут сорока одной секунды давала фальш-картинку. Причина: использование генератора композитной камуфляжной иллюзии с мультидиапазонной «глушилкой»; вероятность — девяносто восемь процентов. С вероятностью девяносто шесть целых и семь десятых процента в этот промежуток времени объект контактировал с неизвестным(и). Отследить контакт не удалось. Содержание беседы установить не удалось.
Скупой информации Луке Шармалю хватило с лихвой. С Диего Пералем контактировал отлично оснащенный профессионал. Предпринятые им меры предосторожности ясно свидетельствовали: контактер был уверен, что за Пералем следят. И, тем не менее, счел необходимым встретиться.
Расчет вероятностей давал следующий расклад:
— Разведка Великой Помпилии, полагая, что Пералем интересуются гематрийские «коллеги», решила форсировать события. Вероятность — семьдесят две целых и три десятых процента.
— В игру вступила разведка другой расы. Вероятность — семнадцать целых и четыре десятых процента.
— С Пералем контактировал представитель частной компании или преступной организации. Вероятность — восемь целых, одна десятая процента.
— Контакт не имеет отношения к секрету пассажирского колланта и преследует иные цели. Вероятность — две целых, две десятых процента.
Последний пункт явился для Шармаля неприятным сюрпризом. Вернее, не сам пункт, а соответствующая ему вероятность. Две целых и две десятых процента — на самом деле не так уж мало. Эмпирическая верификация по данным статистики предыдущего опыта подсказывала Луке, что здесь вступают в действие неучтенные факторы, а следовательно, данный пункт нуждается в поправочном коэффициенте. Точному исчислению коэффициент не поддавался.
Досадная неопределенность не повлияла на конечный вывод и решение. Настала пора действовать, причем действовать на опережение.
В кратере Тафари клубился туман.
Клочья перламутра оседали на стенах чаши, вылепленной из земного праха наилучшим гончаром — природой. Ближе к краю они липли к скальным уступам так, словно целиком состояли из клея. Ниже туман бурлил, кипел, сливался в сплошную массу овсяной каши. С наслаждением, равно свойственным людям и катастрофам, он погребал под собой отели, спорткомплексы, бассейны, фехтовальщиков, тренеров, судей, массажистов — и, конечно же, зрителей, прилетевших на Китту ради наслаждения: зрелища откровенного, бесстыже выставленного напоказ соперничества. Туман был демократом, он жрал всех без разбору: богатых, бедных, здоровых, больных, живых, мертвых.
— Кстати, о мертвых, — сказал Пробус. — Сеньор Пераль, дружочек, вы абсолютно уверены…
— Замолчите, — перебил его Гиль Фриш.
— Ну мало ли! Например, летаргия. Ошибка врачей…
— Замолчите!
Незнакомая интонация, взорвавшая реплику гематра, заставила помпилианца прикусить язык. Много позже Пробус поймет, что впервые услышал от мар Фриша эмоционально окрашенную реплику, а сейчас он просто сел на камень и обхватил голову руками.
Спиной к ним обоим, Диего Пераль стоял на краю кратера.
— Спуск, — заметил он. — Спуск опаснее подъема.
— В каком смысле? — уточнил Фриш. — В философском?
— Во всех смыслах.
Я перестаю его понимать, отметил мар Фриш. Он молчал во время всего рассказа Пробуса. Я молчал — и он молчал. Помпилианец, размахивая руками и брызжа слюной, живописал, как в космосе мы встретились с покойницей, до сих пор летящей с Террафимы на Хиззац. Пробус не скупился на подробности, описывая собственные впечатления от встречи с усопшей сеньоритой де Кастельбро, где «чуть не обосрался» было самой слабой из характеристик. Сеньор Пераль слушал и лишь кивал в такт. Казалось, ему пересказывают одну из пьес, написанных Пералем-старшим. Он изменился, и момент перемены легко вычленить со стопроцентной точностью. Это фраза сеньора Пераля, обращенная к Пробусу: «Ангел ты или бес, в любом случае я иду за тобой». Решение принято, все остальное — частности.
— Я думал, это я в аду, — сказал Диего Пераль.
— Это я в аду, — огрызнулся Пробус. — И черти жарят мою задницу.
— Нет, — с серьезностью психопата, объясняющего жертве мотивы своего ужасающего поведения, ответил Диего. — Вы заблуждаетесь, сеньор. Вам плохо, вот вы и преувеличиваете. Я тоже преувеличивал, и сейчас мне стыдно. Она до сих летит с Террафимы на Хиззац. Мертвая, она летит с Террафимы на Хиззац…
Он повторил мысль Фриша дословно, с такой уверенностью, что гематр едва не заподозрил в эскалонце латентного телепата. Черный ворон, Диего Пераль стоял над кратером, изучал метаморфозы предрассветного тумана и размышлял вслух о пекле и неврозах. Над горизонтом всплыл краешек Альфы Паука, прожигая насквозь перину облаков. Лучи солнца соткали вокруг Пераля яркий ореол, облепили желтым пухом, превращая ворона в цыпленка. Это было бы смешно — в другом месте, в другое время.
— Знаете любимую легенду моего отца? — спросил Диего. Рукой он сделал замысловатый жест, из которого тренер Дахан вынес бы кучу информации о защитах и атаках. — У поэта умерла жена, и он, не перенеся разлуки, спустился за ней в преисподнюю. Сатана в тот день пребывал в добром расположении духа. Он разрешил поэту забрать душу жены наверх, к людям. Но поставил условие: не оглядываться всю обратную дорогу. Разумеется, поэт оглянулся.
— Я бы тоже оглянулся, — согласился Пробус. — Нет, я бы вообще не спускался в ад. Ради жены? Ни в коем случае.
— Поэт оглянулся, — невозмутимо продолжил Диего, — и увидел, как его жена страстно отдается напоследок какому-то дьяволу. Ангелы прекрасны, даже падшие. Их красота очаровывает женщин вернее, чем прелесть ангелов, славящих Господа на небесах. Этот дьявол не был исключением. Рыдая, поэт кинулся прочь. Вскоре он вернулся домой, а его жена…
Пробус стукнул кулаком по колену:
— Трахается с чертом! Что за чушь вы несете, золотце?
— Чушь? Возможно. Мне никогда не нравилась эта легенда. Я думал: что, если измена жены была сатанинским наваждением? А если и нет, то почему трусливый поэт сбежал? Почему не вступил в бой с дьяволом, увенчавшим его рогами? Я был глуп, сеньоры, молод и глуп. Теперь я думаю иначе. Надо идти вперед. Просто идти вперед и не оглядываться. Тогда у тебя есть хоть какой-то шанс… Я кажусь вам безумцем?
— Да, — сказал Пробус.
— Нет, — сказал Фриш.
— Летим, сеньоры. Летим немедленно! Едва я вспомню, что она все еще там, на пути к Хиззацу…
— Летим? — помпилианец хрипло расхохотался. Под левым глазом Пробуса забилась синяя жилка, на лбу выступили крупные капли пота. — Дорогуша, у меня начинается понос от одной мысли о выходе в волну! Уверен, мой драгоценный коллега…
— Это правда, — кивнул Фриш. — Мне тоже страшно.
Секундой раньше гематр закончил расчеты персонального чувственного фона. Получалось, что мар Фриш сейчас менее эмоционален, чем после аварийного возвращения на Алайну, но более эмоционален, чем обычно, до экстремальной встречи с покойной сеньоритой де Кастельбро. Разница не сводилась к банальным пропорциям. Расчеты показывали, что в данный момент эмо-фон на семь процентов выше стандарта, присущего гематрам, и вдвое слабее пикового значения, которым Гиль Фриш назначил свое состояние на Алайне. Для того, чтобы сделать из этого какие-то осмысленные выводы, требовалось время. Время и опыт, накопленный фактаж.
— Не надо, сеньоры, — Диего Пераль повернулся к собеседникам. — Мы зря тратим время. Вам страшно, мне страшно, но мы летим, и все тут.
Пробус криво ухмыльнулся:
— Вы заставите нас силой, дорогуша?
— Я? Нет.
— Тогда кто же? Власти?
— При чем здесь власти? Вы сами заставите себя взлететь. Вы не можете без полетов, я же вижу. Вы продали душу за ска́чки по космосу. Прикованные к земле, вы зачахнете. Космические корабли? Нет, они вас не удовлетворят. Пьяницу не напоить водой. Это как…
Щелкнув пальцами, Диего подыскал сравнение:
— Это как безрукий боец. Он все равно изыщет способ драться.
— Душу? Продали?! — вскочив, Пробус топнул ногой, словно намеревался пойти в пляс: — А что? Вы правы! Вы триста раз правы, только не надо разговаривать с нами, как сержант с новобранцами!
— Я мастер-сержант, — на лице Диего не возникло и тени улыбки. Окажись здесь Мигель Ибарра, восстань на миг из могилы, и лихой контрабандист подтвердил бы: да, такое лицо было у мастер-сержанта Пераля перед тем, как на Дровяном бастионе началось самое веселье, а какое лицо у него стало потом, вам и знать не надо, господа хорошие. — С новобранцами я разговаривал иначе. Вам бы не понравилось, это точно.
— Ну тогда — как мамаша с детьми!
— Мы не можем взлететь вдвоем, — вмешался Фриш.
Диего показал гематру три пальца: втроем.
— Вдвоем, сеньор Пераль. Вы, как ни крути, пассажир, а не коллантарий. Мы не взлетим и втроем: Якатль ждет нас в гостинице. Для взлета требуется коллант в полном составе. Вы способны подождать, сеньор Пераль?
— Да. Только поторопитесь.
— Я имею в виду, подождать так, чтобы не натворить глупостей?
Диего Пераль долго молчал.
— Я попытаюсь, — наконец произнес он.
Живоглот:
Капитан Рамирес:
Мордокрут:
Капитан Рамирес:
Ухорез:
Капитан Рамирес:
Живоглот, Мордокрут, Ухорез
Капитан Рамирес:
Живоглот, Мордокрут, Ухорез
Капитан Рамирес:
— Удачи! — вполголоса пожелал Диего.
Джессика не ответила. Даже не кивнула, показав, что слышит, благодарит за доброе напутствие. Молодец, отметил маэстро. Наука пошла впрок. Сердцем, мыслями, всем существом Джессика Штильнер была там, на площадке, выделенной для поединка гематрийки с Рудольфом Шильдкнехтом. Сам бергландец вошел на площадку минутой раньше. Спокойный, обманчиво-медлительный, с добродушным выражением лица — щекастого, усеянного веснушками — Шильдкнехт ждал соперницу, опустив близнецовые рапиры остриями вниз. Рухни небо, провались земля в тартарары, а этот человек, похожий на плюшевого медвежонка размером с гориллу, сонно вздохнет и спросит: «Что-то случилось?»
Если Диего Пераль и завидовал чему-то в сей бренной юдоли скорбей, созданной для мучений грешников, так это спокойствию бергландца. Собственный разум маэстро с раннего утра, с той дьявольской пробежки, где двое коллантариев открыли Пералю ужасную тайну мятущейся души Энкарны де Кастельбро… О, разум плясал босиком на раскаленной сковородке, вскрикивая не от боли — от нетерпения. Ждать, пока коллант соберется на Китте? Это невыносимо! Будь в воле маэстро рвануться ввысь, за облака, не нуждаясь в компании, как безногий калека нуждается в приятелях, когда хочет подняться по лестнице в убогую мансарду — он ни секунды бы не колебался. Калека хотя бы может ползти по ступенькам, цепляясь руками за перила, а Диего Пералю отказали и в такой крошечной милости. Маэстро больше не считал коллантариев бесами, чья задача — погибель душ человеческих. Ни один бес, рожденный в преисподней, не способен так притворяться. Солдат, учитель фехтования, Диего оставался сыном своего отца, а значит, театральной косточкой, пылью подмостков. Он знал цену притворству, актерству, мастерству лицедея. Живчик, рассказавший Пералю о заоблачной встрече с Карни, не солгал ни в едином слове. Маэстро видел, как у помпилианца тряслись руки, прыгали губы, как нервный тик трепал нижнее веко, а в глазах, налитых кровью от недосыпа, мелькал ужас — чище ключевой воды, пронзительней крика ястреба на рассвете. На фоне бесстрастности гематра такая взвинченность напугала бы неискушенного зрителя — страх заражает быстрее чумы. Сказать по правде, Диего Пераль поначалу тоже испугался. Он не знал, что внутренне смирился с утратой; не знал, что согласен страдать, но не действовать — не знал до тех пор, пока вдруг не понял, что смирение выгорело дотла, а страдание превратилось в свирепую жажду действий.
Ждать? — хуже пытки.
— К бою!
Джессика Штильнер и Рудольф Шильдкнехт отсалютовали друг другу, и силовой колпак сомкнулся вокруг них. Бергландец принял свою обычную стойку, выставив оба клинка далеко вперед. Левая, ведущая рапира, слегка приплясывая, целилась острием в грудь Джессике. Правую руку Шильдкнехт поднял вверх, изящно отставив в сторону «подвешенный» локоть. Медвежонок превратился в журавля, начавшего раскрывать крылья, да так и замершего на середине движения. Чувствовалось, что Шильдкнехт, равно владея правой и левой руками, с легкостью поменяет стойку на противоположную, и не один раз, но главному положению «близнецов» он не изменит: передняя рапира — ниже, задняя — выше.
Выдерживая безопасную дистанцию, Джессика внимательно следила за маневрами противника. Каждая мелочь, каждое подрагивание мышц давали изощренному гематрийскому мозгу пищу для головоломных расчетов. Предсказывая намерения Шильдкнехта, девушка отлавливала атаку в зародыше, а финт — на вдохе; выстраивая чужую комбинацию до того, как она воплотилась бы в жизнь, фехтовальщица отсекала закладку фундамента раньше, чем на этом фундаменте воздвигся бы дом. Имея фору, подаренную особым талантом гематров, Джессика шпагой успевала контролировать пару рапир бергландца. Кинжал ученица Эзры Дахана держала вплотную к собственному телу, прижав к боку. Наверное, не слишком надеялась на короткий клинок, приберегая кинжал для ближнего боя.
Методичность бергландца сыграла с ним злую шутку: Шильдкнехта было нетрудно
Выигрышная сцена, подумал маэстро. Так сказал бы отец. Вся в красном, Джессика Штильнер служила центром композиции, подвижной точкой, куда стягивались взгляды. Декоративный, чуть ниже талии, плащ цвета свежей крови бился за плечами гематрийки от любого резкого движения — волна на привязи. Прекрасно, оценил маэстро. Главное, вытянуть кульминацию. Этот спектакль — краткий, в один акт. Дольше ей не продержаться.
— Ваша тактика? — спросили рядом.
Бок о бок с Диего, внимательно следя за поединком, стоял Антон Пшедерецкий. Весь в синем, при шпаге, он заранее оделся для боя — согласно расписанию схваток, встреча Пшедерецкого и бойца с Тилона намечалась после обеда. Лицо спортсмена — такое знакомое лицо, будь оно проклято! — оставалось безмятежным, как июльское небо: ни тучки, ни облачка. Казалось, Пшедерецкий — зритель из привилегированных, кому необязательно сидеть на трибунах, довольствуясь голограммой; зритель, а никак не боец, и уж тем более не фаворит турнира.
Даже в мыслях Диего Пераль запретил себе называть этого человека доном Фернаном. Будто в сказке, сковал сердце стальными обручами, обмотал цепью, запер на замок. Сердцу только дай волю! — слово за слово, имя против имени, глядишь, клинки уже вылетели из ножен. Маэстро и в детстве был сорванцом, мальчишкой из тех, кому ворованные яблоки слаще своих. Запреты действовали на него раздражающе.
— Сеньорита Штильнер, — ответил он, поразившись сухому, безжизненному звучанию собственного голоса, — ученица сеньора Дахана. Я — ее спарринг-партнер, не более.
Пшедерцкий рассмеялся:
— Прибедняетесь? Зря, господин Пераль. Или лучше — сеньор Пераль? Дон Диего?! Знавал я ваших земляков: горячие парни! Поименуй любого не так, как он считает достойным, и добрая драка тебе обеспечена. А уж если речь зайдет о титуловании… Я прав, сеньор Пераль?
— В моем случае — нет. Зовите меня так, как сочтете нужным.
— Понимаю, — кивнул Пшедерецкий. — Спарринг-партнеру приличествует скромность. А мы тут на мыло изошли от любопытства. Как же, темная лошадка, любимчик старика Эзры, последний ученик Леона Дильгоа… Кое-кто болтает: лучший ученик. Дескать, Эзра недаром положил на вас глаз.
— Боитесь конкурента? — вырвалось у Диего.
Он сразу пожалел о своей горячности. Если рядом с ним Антон Пшедерецкий, чемпион и звезда спорта, спарринг-партнеру фехтовальщицы из второго (третьего?) эшелона должно быть стыдно за откровенную, ничем не подкрепленную наглость. Поступок, недостойный мужчины и дворянина — вот что значил вопрос о страхе и конкуренции. Если же с Диего Пералем беседует дон Фернан, прикрывшись чужим именем, словно щитом, тот самый дон Фернан, который в университетском зале разделал маэстро под орех…
Стоп, одернул себя Диего. Никаких Фернанов.
Пшедерецкий с полминуты молчал. К концу этих тридцати секунд — колоссальный промежуток времени для фехтования! — события на площадке ускорились: Джессика стала агрессивно взвинчивать темп.
— Вы мне не конкурент, — сказал Пшедерецкий. В тоне спортсмена не крылось желания оскорбить, отомстить Диего за его выпад. — Нам не конкурент, таким, как я. Во-первых, я скоро оставлю спорт. Возраст, знаете ли. Лучше уйти на пике карьеры, чем прозябать на десятых ролях…
Десятых ролях, мысленно повторил Диего. Случайность? Оборот речи? Или намек: я в курсе вашего прошлого, хитроумный сеньор Пераль, в курсе, кто ваш отец, и вообще мне известно больше, чем случайному господину Пшедерецкому…
Стоп. Хватит.
Впервые маэстро пожалел, что мар Дахан смотрит поединок Джессики с Шильдкнехтом не вживую, а от судейского столика, в «волшебном ящике», позволяющем укрупнить любое действие, замедлить, повторить — короче, разобрать его, словно кусок вареной телятины, на волокна. Будь Эзра Дахан здесь, маэстро было бы проще замолчать, сделать вид, что целиком поглощен схваткой. Пшедерецкий или дон Фернан — кто бы ты ни был, сеньор, при мар Дахане ты бы вел себя иначе.
— Вы тоже в возрасте, — продолжал Пшедерецкий, нимало не заботясь душевным состоянием Диего. Взгляд его подмечал все изменения, происходящие под силовым колпаком. Это не сказывалось на манере разговаривать: доверительной, чуточку небрежной, ничем не похожей на утрированную томность дона Фернана. — Вам поздно начинать погоню за титулами, званиями, медалями, а в конечном счете — за славой и деньгами. Вы станете тренером, сеньор Пераль.
— А вы? — огрызнулся Диего.
И лишь потом сообразил, что в пророчестве Пшедерецкого обижаться было не на что.
— Я? Вряд ли. Тренерский заработок меня не интересует. Я обеспеченный человек. Разве что я очень соскучусь по звону клинков… У меня к вам предложение, сеньор Пераль. Давайте заключим пари?
Направленный луч гиперсвязи перехватить невозможно — во всяком случае, теоретически. Лука Шармаль не был специалистом в данной области, но он доверял заключениям независимых экспертов. В особенности, хорошо оплаченных независимых экспертов. Те считали, что луч нельзя перехватить и практически, но засечь факт передачи и в конечном счете установить адресата — вполне.
По этой причине Лука Шармаль давно обзавелся личным комплексом гиперсвязи. Комплекс объединял в единую сеть узлы, установленные на всех планетах, где располагались резиденции финансиста. Сеть обошлась Луке в сумму поистине астрономическую, но глава семьи Шармалей считал, что безопасность того стоит.
Личные апартаменты банкира на Китте и переговорный пункт разделяло сто восемьдесят три метра по прямой. Или двести девяносто шесть метров, если идти через парк, мимо беседки, увитой плющом, и пруда с вуалехвостыми пираньями. Вызвать кар? Нет, обойдемся — людям в возрасте полезно гулять пешком на свежем воздухе.
Благоухание магнолий. Трепет слюдяных крылышек. Рой стрекоз над зеркалом пруда. Плавные изгибы вуалей — так пираньи хвостами подманивают добычу. Едва глупая рыбешка вознамерится вцепиться в соблазнительный хвост, как на месте хвоста возникает зубастая пасть.
Действие на опережение.
Вот чем собирался заняться Лука Шармаль: действиями на опережение. Джессика, его внучка, полагала такую тактику залогом успеха в фехтовании. «Только ли в фехтовании?» — мысленно спрашивал банкир, слушая эмоциональные монологи Джессики. Сочетание чувственности варваров и расчетливости гематров — присутствие внучки было для деда лучшим лекарством. Итак, опережение: сперва мы свяжемся с сенатором Тарквицием. Финансовое благополучие сенатора зиждется на фундаменте по имени Лука Шармаль, следовательно, Тарквиций будет сговорчив. А с людьми, на которых мы выйдем через сенатора, придется поторговаться. Значит, с ними мы встретимся лично.
Фундамент по имени Лука Шармаль. Превосходный, высокохудожественный, очень полезный для психического здоровья образ. Сегодня, вне сомнений, удачный день.
«Почему Помпилия?» — спросил банкир сам себя. И ответил: у нас нет предубеждений. Мы готовы сотрудничать с любым, кто предложит лучшие условия. Дано: помпилианцы ближе всех подобрались к тайне пассажирского колланта. Варианты решений: тянуть время? Ждать до последнего, пока служба безопасности Великой Помпилии сама выйдет на Луку Шармаля? Проигрышная позиция. Нет, господа сенаторы, это не вы раскрыли наш секрет и грозитесь вывести нас на чистую воду — мы сами обратились к вам с деловым предложением.
Нам и выдвигать условия.
Проснувшись на час раньше обычного, банкир старался думать о себе во множественном числе: мы обратились, нам выдвигать. Врач рекомендовал делать такую профилактику с регулярностью до трех раз в месяц. Иначе, говорил врач, апато-абулический синдром начинает дышать нам в затылок.
Дышать в затылок, отметил банкир. Сейчас воспользуемся.
Обращаться к кому-либо другому, когда помпилианцы дышат тебе в затылок? Нецелесообразно. Помпилия, строго-настрого запретившая своим гражданам выход в коллант с астланином «на поводке», как никто заинтересована в нашем секрете. Тут и соображения безопасности, и желание обладать приоритетом во всем, что связано с коллантами, и открывающиеся выгоды… Шармаль насчитал одиннадцать пунктов разной степени важности. Пунктов набралось бы до тридцати, будь Лука Шармаль лучше знаком со специфическими особенностями помпилианской психики. Ряд факторов расчету не поддавался, но и так было ясно: стоит намекнуть будущим партнерам, что секрет пассажирского колланта вместе с двухлетними практическими наработками может уплыть в чужие руки — или стать достоянием всей Ойкумены! — как рабовладельцы станут сговорчивей. Вероятность, что у них удастся выторговать приличные условия — девяносто три процента, плюс-минус четыре десятых. Главное, уведомить помпилианцев, что в случае конфликта интересов весь фактаж будет передан зятю банкира, и в открытом доступе появится академическая статья за авторством профессора Штильнера… Вариант со статьей — именно он, а не угроза передачи новой коллант-технологии конкурентам — оказывался наиболее действенным по всем расчетам. Это доставляло банкиру алогичное, парадоксальное, а значит, исключительно полезное для рассудка гематра удовольствие.
Материалы для ответного шантажа? У помпилианцев их нет. Допустим, они раскопают информацию о нелегальных перевозках. Это слегка подмочит нашу репутацию, но о приоритете в вопросе пассажирских коллантов рабовладельцам придется забыть. Они это поймут намного быстрее, чем успеют наделать глупостей. Вероятность силового развития ситуации, вплоть до покушения на нас? Ноль целых двадцать три сотых процента. Всем известна предусмотрительность гематров, особенно при сделках такого масштаба. В качестве страховки мы предупредим новых партнеров открытым текстом: в случае нашей скоропостижной смерти мы завещаем им…
Как говорит профессор Штильнер, будучи навеселе?
Ах да, вагон говна.
Свои выкладки Шармаль перепроверил четырежды, потратив три часа девятнадцать минут драгоценного времени. Ошибка исключалась: они договорятся.
— Добрый день, мар Шармаль!
Внешний пост охраны. Общее параметрическое сканирование. Внутренний пост. Папиллярный идентификатор. Проверка на наличие «жучков». Экспресс-анализ ДНК. Паранойя? Ничего подобного. Раз за разом в узлы гиперсвязи пытались проникнуть непрошеные гости. Однажды — под видом самого банкира, прибегнув к модификации тела.
— Прошу вас!
Вспыхнул зеленый индикатор. Лука прошел в кабину, коснулся дюжины сенсоров — пассаж, сложный даже для профессионального музыканта — активируя передатчик и контуры защиты. Обычно на узлы ставят три контура. Четвертый, особый, являлся сюрпризом для излишне любопытных.
— Аппий Лар Тарквиций на связи, — уведомила информателла.
В рамке возникло плоское изображение абонента. Розовощекий сенатор с благородной сединой на висках радушно улыбнулся банкиру:
— Аве, мар Шармаль!
— Здравствуйте, сена…
Изображение жизнерадостного Тарквиция мигнуло и пропало, рассыпавшись фейерверком разноцветных пикселей. На миг Луке почудилось, что улыбка сенатора зависла в центре рамки, отказываясь исчезать. Удостовериться, так ли это, Шармалю не дали — в рамке объявился незнакомый гематр лет шестидесяти пяти, одетый в сюртучную пару цвета «графит-электрик».
— Прошу прощения, мар Шармаль, что прервал ваш сеанс связи. Разрешите представиться: Яффе,
— Когда вас ждать? — спросил банкир.
— Через тридцать семь минут сорок секунд. Это время вас устроит?
— Вполне.
Хвост, подумал Лука Шармаль. Хвост обернулся зубастой пастью. Изумительный образ; польза высшей пробы. Надо запомнить.
— Пари? — настаивал Пшедерецкий. — Я ставлю на Шильдкнехта: ваша подопечная скоро выдохнется. Ну как, принимаете?
— Ставлю на Джессику, — без колебаний ответил Диего. — Только учтите, я беден. Высокие ставки мне не по карману.
Пшедерецкий тихо засмеялся:
— Деньги? Нет, денежный выигрыш — это по́шло. Давайте загадаем по желанию. У вас есть заветное желание? У меня — есть. Кто выиграет пари, у того исполнится заветное желание. Идет?
— Да, — кивнул Диего. — Принимается.
Он уже понимал, что этот удар пропустил. Заключил договор с дьяволом: все блага налицо, но отравлены неизбежной перспективой смолы, кипящей в котле. Рана болела: маэстро не знал, какое из двух желаний заветней. Убить дона Фернана? Увидеть Карни? Убить — значит ли это утешиться? Увидеть — значит ли это помочь? Воскресить? Господи, прости за ересь, кощунство, отвратительное святотатство, но — воскресить?! Если рапира, брошенная на морском берегу близ Эскалоны, способна возникнуть наваждением в безумном аду космоса, а затем — воплотиться холодной сталью на Хиззаце, возможно ли, что неприкаянная душа Карни, застряв на тернистой дороге, имеет шанс обрести не покой, не жизнь вечную — жизнь бренную, плотскую, новую? Или рапир две — одна ржавеет у моря, другая греет бедро хозяина? И Энкарн де Кастельбро тоже станет две — одна воскреснет, как после трубы ангела, возвещающего Страшный суд, другая же продолжит скитаться в черных неверующих небесах?! Нет, лучше оставить мечты о чуде, лучше желать понятного: убийство, месть. Тогда и разочарование будет меньше. Два желания: заветные, ядовитые. Сбудется ли так, чтобы исполнились оба? Или придется выбирать? Или Господь, видя омерзительные колебания грешника, откажет рабу своему Диего в воплощении любых мечтаний, что бы раб ни выбрал?! Не загадывай, вспомнил Диего. Отец говорил: «Не загадывай, дурачок! Судьбе нет слаще удовольствия, чем разбить наши надежды вдребезги. Не загадывай, это все равно что трогать языком гнилой зуб…»
— Да, — повторил он.
На площадке бушевал вихрь. И маэстро, и Пшедерецкий, и уж тем более судьи, склонившиеся к «волшебным ящикам», прекрасно понимали, что эта пара фехтовальщиков не созрела для таких высоких скоростей. Плыла техника, чудил глазомер. Мастерство подменялось напряжением, точность — стремительностью, искусство — силой. С дистанцией творились чудовищные метаморфозы: казалось, соперники отбросят оружие прочь и вступят в рукопашный бой — а вот уже они далеко друг от друга, и лишь кончики клинков перезваниваются накоротке, отыскивая брешь для атаки.
Джессика Штильнер и Рудольф Шильдкнехт успели заполучить по десять-двенадцать килограммов лишнего веса — нейтрализаторы бдили, фиксируя каждое туше́. Но отягощения не сказывались на динамичности маневров. «Раны», если так можно выразиться, располагались удачно, позволяя спортсменам без проблем приноравливаться к лишней тяжести.
— В нее легко влюбиться, — сказал Пшедерецкий. — Экий темпераментище…
Он еле слышно вздохнул:
— Темперамент гематрийки? Любовник госпожи Штильнер будет чувствовать себя извращенцем. Не находите?
— Обсуждать женщин в подобном тоне… — начал было Диего.
Улыбаясь, Пшедерецкий перебил маэстро:
— …недостойно мужчины. Или даже так: недостойно благородного человека. Знаю, сеньор Пераль. Приношу глубочайшие извинения вам и госпоже Штильнер. У меня злой язык. Вы вызовете меня на дуэль? Без нейтрализатора?
В речи Пшедерецкого мелькнули знакомые нотки: верткие серебряные рыбы в мутной воде. Дуэль, подумал Диего. Намекает? Издевается? А может, все проще: я — варвар, мне чужда раскрепощенность цивилизованной Ойкумены, и я ищу подвох в обычнейшей светской болтовне? Диего Пераль, ты смешон, как старомодный ботфорт в рубке космического крейсера…
— Извинения приняты, — сухо ответил маэстро.
Он ждал и дождался. Вихрь служил прелюдией, вступлением к экспромту, продуманному заранее самым тщательным образом. «Экспромт? — говаривал Луис Пераль, и в глазах отца играли смешливые искорки. — Задача актера, мальчик мой, состоит в том, чтобы убедить зрителя: ты импровизируешь на ходу, ты остроумен без подготовки. Ты должен преподнести публике акт творения: здесь и сейчас, приятного аппетита! Ничто не требует такой подготовки, как экспромты. Перефразируя эту мудрую мысль, я повторяю: ничто не требует такой подготовки, как необходимость уверить зрителя в том, что ты совершенно не готовился! Господь создал наш мир экспромтом. Я даже представить боюсь, сколько времени Он перед этим…» Тут маэстро обрывал отца, требуя почтения к вере. Сегодня, на турнире, Пераль-старший наверняка одобрил бы молодую гематрийку — Джессика сыграла, как по нотам.
— Черт возьми! — охнул Пшедерецкий.
Улучив момент, когда дистанция позволила пустить в ход короткий клинок, Джессика — из низкого парирования, даже не подумав выпрямиться — швырнула кинжал в лицо Шильдкнехту. Бросок был сделан без замаха: краткий, резкий всплеск кисти. Так стряхивают капли воды, так отгоняют назойливую муху. Гематрийский рассудок, способный к сложнейшим расчетам, фехтовальный опыт бергландца — все криком кричало, что у кинжала нет ни единого шанса попасть в цель острием. Тем не менее, Шильдкнехт отпрянул, чисто по-человечески среагировав на бросок. Он машинально приподнял своих «близнецов», пытаясь закрыться рапирами, и опоздал, потому что опоздание Джессика Штильнер просчитала до мельчайших тонкостей, как и подъем рапир в высокую позицию.
Кинжал угодил плашмя в плечо спортсмена. Честно отмечая любое попадание — силу, точность, качество потенциального ранения — педант-нейтрализатор добавил бергландцу самую малость: пятьсот граммов в худшем случае. Но эти злополучные полкилограмма, помноженные на мощное движение торса Шильдкнехта, вынудили бергландца откинуться дальше, чем он хотел, и поднять рапиры выше, чем он собирался. А Джессика уже заканчивала головокружительный пируэт, срывая с себя плащ освободившейся левой рукой. Завязки плаща, пришитые «на живую нитку», от рывка лопнули, и алая волна захлестнула, накрыла, повлекла в пучину скрестившихся «близнецов».
Шпага вонзилась Шильдкнехту под челюсть.
Вернее, вонзилась бы, сражайся бойцы всерьез. Здесь же, на площадке, острие шпаги отскочило от нежной плоти, словно ударилось о каменную стену. Смертельное ранение — нейтрализатор одарил бергландца дополнительным весом, равным собственному весу Шильдкнехта. Спортсмен рухнул, как подкошенный. В падении он умудрился высвободить левую рапиру — и, воспользовавшись мигом торжества Джессики Штильнер, нанес девушке изумительный укол выше колена.
Двойной укол, отметил Диего. Правая рапира, следуя за освободившимся «близнецом», ужалила бедро Джессики через ткань плаща. Рудольф Шильдкнехт был природным бойцом, он дрался до конца. В реальной схватке оружие проткнуло бы и плащ, и ногу. Учитывая, что он бил вслепую, не в силах оторвать щеки, превратившейся в гирю, от пола… Браво, одними губами произнес Диего. Браво, земляк.
— Браво! — воскликнул Пшедерецкий. Бледные щеки его окрасились слабым румянцем. — У Руди мертвая хватка! Не правда ли, он мастер?
— Маэстро, — согласился Диего. — Что же вы скажете о сеньорите Штильнер?
— Восторг. Чистый восторг. Это, признаюсь честно, еще не мастерство. Но в будущем, при должном усердии, это может подняться выше мастерства.
— О да, вы правы. Это талант.
— Талант?
— Мой отец сказал бы, что это искусство.
— И, как любое искусство, — по лицу Пшедерецкого бродила рассеянная улыбка, — оно, свобода во плоти, существует строго в рамках правил. Уверен, вы заранее выяснили, что бросок и плащ не вызовут негативной реакции судей. Это же ваша идея?
Диего кивнул:
— Идея моя. А с правилами разбирался мар Дахан. Он сказал, что соответствие правилам — девяносто восемь целых шестьдесят две сотых процента.
— Почему не сто?
— Мар Дахан убежден, что стопроцентных вероятностей не существует.
Джессика хромала к выходу с площадки. Маэстро вспомнил каторжан — убийцы и налетчики, сосланные в каменоломни Тренбальса, ходили точно так же, таская за собой пушечное ядро, цепью прикованное к щиколотке. По счастью, девушке хватило навыков, помноженных на инстинкт самосохранения, чтобы отшатнуться от Шильдкнехта сразу по получению «ран». Она упала, больно ударилась локтем, выронив шпагу, и напряжением всех мышц, больше похожим на судорогу, отбросила себя еще на метр от бергландца. Валяясь ничком, он не мог в третий раз достать соперницу рапирой — сердце, печень, другой жизненно важный орган. Отквитай упрямец смертельное ранение, и успех восхитительной сеньориты Штильнер пошел бы насмарку. Адреналин кипел в крови девушки, мобилизуя тело на подвиг; гематрийский рассудок до мелочей просчитывал распределение дополнительной нагрузки, контролируя ходьбу.
— Прошу прощения…
Диего шагнул к выходу с площадки, готовясь подхватить девушку, когда та переступит условную границу. Он забыл, что нейтрализатор отключится сам, едва Джессика окажется вне силового колпака, а значит, сгинет и дополнительный вес на ноге. Он видел, чувствовал, понимал одно: раненая ковыляет, сейчас упадет, и долг мужчины… Маэстро протянул руки к гематрийке — и внезапный столбняк превратил его в статую.
Он не мог прикоснуться к Джессике. Не мог, и все тут. Девушка уже падала, левой ногой шагнув за порог, а Диего Пераль — проклятье! — стоял столбом и задыхался от мышечного спазма.
— Позвольте мне…
Ловко обогнув маэстро, борющегося с приступом каталепсии, Антон Пшедерецкий принял на руки падающую Джессику. Вскинул поудобнее, подмигнул: удобно ли, сеньорита? Вымотанная до предела сил, гематрийка доверчиво обхватила Пшедерецкого за шею, опустила голову ему на грудь и пробормотала:
— Я сейчас усну. Честное слово…
— Спите хоть до завтрашнего утра, — предложил галантный чемпион. — Я отменю свой поединок с тилонцем. Спеть вам колыбельную? У меня драматический тенор.
— Нейтрализатор, — прохрипел Диего, чувствуя себя лишним. — Он что, не отключился?!
Пшедерецкий смотрел на маэстро поверх плеча Джессики:
— Он отключился.
— Тогда почему она упала?!
— Организм не сразу корректирует исчезновение нагрузки. Я бы удивился, останься она на ногах…
На площадке ассистент отключал нейтрализатор Шильдкнехта.
— Не завидуйте, сеньор Пераль, — как ни странно, иронизируя, Антон Пшедерецкий делался абсолютно не похож на дона Фернана, тоже склонного к издевке. — Завидовать дурно. Если хотите, возьмите на руки господина Шильдкнехта. Уверяю, он будет счастлив. Выигрышная сцена: земляки находят друг друга. За такую сцену режиссеры продают душу дьяволу. Кроме того, у вас есть предо мной могучее преимущество.
Диего хотел промолчать. И не удержался:
— Какое?
— Желание.
— Что?!
— Ваше заветное желание исполнится. А мое — нет.
— Почему?
Пшедерецкий расхохотался:
— Вы же выиграли пари?
Тысяча чертей, подумал Диего. Совсем забыл.
— Вы делали на меня ставки, — буркнула Джессика. — Сволочи.
— Рекомендации врача.
— Полезно для психики?
— Полезно для позвоночника.
Это была лишь часть правды. Травма позвоночника — последствия «горячего» выхода с Террафимы — едва не запрессовала Идана Яффе до конца его дней в тараканий панцирь экзоскелета. Врач-консультант в реабилитационном центре «Каф-Малаха» действительно рекомендовал Яффе больше ходить и стоять, нежели сидеть. Но отказ присесть давал также определенное психологическое преимущество. Он позволял проследить за реакцией собеседника: останется стоять или все же сядет? Если сядет, то как именно? Как хозяин, потому что дома? Как гость, несмотря на то, что дома?
Мелкие факты, думал Яффе. Мелкие факты приводят к большим выводам. Веки моргают, пальцы берут чашку с кофе, затылок вжимается в плечи. Энциклопедия, если ты обучен чтению с листа. Интересно, что имел в виду мар Шармаль, говоря о пользе стояния для психики? Намекал на очевидность уловки внезапного визитера? Демонстрировал что-то сугубо личное, скрытое от посторонних? Ладно, оставим на будущее.
— Как угодно, мар алам. Я, с вашего позволения, присяду.
Лука Шармаль опустился в кресло, активировал в кабинете усиленный конфидент-режим, закинул ногу за ногу и замер. Меня переиграли, говорила поза банкира. Ситуация изменилась кардинальным образом. Но за тридцать семь минут сорок секунд, в течение которых вы, алам Яффе, добирались до моей резиденции, я успел подготовиться к разговору. Я провел все необходимые расчеты с новыми исходными данными: поле выгод значительно сузилось, тем не менее, на нем остались возможности для торговли и маневра. Требуется дополнительная информация, значит, меняется тактика: первый ход я предлагаю вашей стороне.
Не первый, уточнил Яффе, завершая анализ поведения собеседника. Второй, если быть точным. Первый ход я — реальный я, а не вы, мар Шармаль, чьи мысли я кодифицировал личным местоимением «я» для удобства — так вот, первый ход я сделал, вклинившись в ваш сеанс связи, защищенный всеми мыслимыми и немыслимыми средствами. Ход сильный, дебют за мной. Впрочем, основная партия нам еще предстоит, и вы даете мне об этом узнать.
Эзра Дахан, старый учитель фехтования, способный по стойке противника смоделировать весь бой от начала до конца, а главное, такой же гематр, как эти двое — о, Эзра Дахан оценил бы краткую схватку Идана Яффе и Луки Шармаля по достоинству.
— Рискну показаться невежливым, но предлагаю обойтись без вступления. Это сэкономит время нам обоим, — дождавшись еле заметного кивка финансиста, Яффе продолжил: — Мы давно наблюдаем за вашей деятельностью, мар Шармаль.
— Как давно?
— С первых экспериментов по созданию пассажирского колланта.
— Это не так, — возразил Лука Шармаль. Сонным взглядом рептилии он уставился в окно. — Вы следили за мной и раньше. Ваша ложь подтверждает мои расчеты. Моя встреча с профессором Штильнером — варвары назвали бы ее «судьбоносной»… Вероятность того, что ее инициировала ваша организация, теперь, с учетом новых факторов, составляет восемьдесят два процента. Я говорю о встрече, на которой Штильнер подтолкнул меня к идее создания пассажирского колланта.
Яффе качнулся с пятки на носок:
— Полагаете, Штильнер — наш агент?
— Вы хотите меня обидеть, — банкир моргнул, и взгляд его снова остекленел. — Ни один гематр, знающий Адольфа Штильнера в достаточной степени, не предположит, что этот человек способен быть чьим-то агентом. Вы использовали профессора без его ведома. Как? Это не мое дело. Перейдем к колланту: что именно вы знаете? Ответ «всё» меня не удовлетворит.
— У вас имеются три таких объекта. Все их участники нам известны. Могу перечислить поименно…
— Я верю вам на слово. Продолжайте, мар алам.
— Принцип создания пассажирского колланта — включение в него помпилианца с астланином на ментальном поводке. Скорость перемещения, максимальное количество пассажиров; клиенты, перевезенные вашими коллантами за два года…
Идан Яффе сделал паузу, приглашая финансиста вступить. Количество времени, которое понадобится банкиру, чтобы взвесить полный комплект «за» и «против», Яффе оценивал в четыре десятых секунды. Для паузы он выделил время в десятикратно большем размере — чисто гематрийская демонстрация уважения к собеседнику.
Одна секунда. Две. Три.
Четыре.
— Два года вас всё устраивало, — бросил Шармаль.
Я знаю причину вашего визита, утверждал финансист. Более того, я знаю причину, которая толкнула вас, мар алам, обставить ваше явление самым эффектным, чтоб не сказать, театральным образом. Я знаю причину, а вы ее озвучьте. Этим вы покажете, что согласны идти на уступки.
— Причина того, что мы нарушили, как говорят помпилианцы, status quo, — принадлежи Яффе к другой расе, он бы сейчас холодно усмехнулся, — очевидна. Великая Помпилия слишком близко подобралась к вашему секрету, который мы видели перспективным достижением расы Гематр. Вы…
— Вцепилась зубами, — перебил его банкир.
— Что?
— Вцепилась зубами в мой секрет. Я бы предпочел этот образ. Вы в курсе, что художественные образы служат профилактикой психических расстройств нашей расы?
— С вашего разрешения, мар Шармаль, я не стану развивать эту тему. Итак, вы решили сыграть на опережение и предложить империи сотрудничество. На вашем месте я бы принял точно такое же решение. Замечу, что Бюро отнюдь не склонно считать его нарушением наших расовых интересов. Бизнес есть бизнес. От помпилианцев вы бы добились наиболее выгодных условий сотрудничества.
Банкир сел прямее. Вцепиться зубами, читалось в его позе. Художественный образ, полезный для душевного здоровья. Не только помпилианцы в мой секрет — ваша контора, мар алам, вцепилась зубами в меня самого. «Не склонны считать нарушением» вместо конкретного «не считаем нарушением». Это значит: «не склонны в данный момент». Это значит: «а ведь можем и счесть». Смыслы двойные, тройные; чем глубже смысловой слой, чем безопасней он с виду, тем явственней угроза. Хотя формально, мар алам, вы мягко стелете и сладко кормите.
Вот вам сразу две метафоры — бальзам для рассудка.
— У вас, — свой статус хозяина дома Лука Шармаль подчеркнул, отмерив паузу в шесть полновесных секунд, — есть альтернативное предложение. Оно будет менее выгодным, чем сотрудничество с Великой Помпилией. Это я понял сразу. Но и Бюро меня не обидит. Разумеется, если я пойду на сотрудничество без предварительных условий.
— А вы пойдете? Без условий?
— Да, и вы это прекрасно знаете. У вас на руках все… э-э…
— Козыри, — подсказал Яффе.
Он уже выяснил, как надо вести беседу с финансистом. Метафоры? Хорошо, пусть будут метафоры. Забавно видеть, как профилактика одного психического расстройства сама по себе становится другим психическим расстройством. Гематрам тоже кое-что забавно видеть, что бы ни думали о нас инорасцы.
— Спасибо, — поблагодарил банкир. — Да, козыри. Именно козыри. Вам известен принцип создания пассажирского колланта. Известны его характеристики. Бюро вполне способно обойтись без Луки Шармаля. Тем не менее…
Он замолчал, предлагая гостю продолжить реплику.
— Зачем создавать систему с нуля, когда можно использовать уже имеющуюся? — Яффе вообще отказался от паузы. Расчет показывал, что алам поступает верно. — Нас устраивает ваша система, мар Шармаль. Вы — ее создатель, вы им и останетесь. Разумеется, в систему придется внести ряд корректив. Вы поможете нам оптимизировать перечень изменений?
— Вы знаете, что я соглашусь, и я это знаю. Но прежде, чем мы перейдем к условиям нашего соглашения…
— Да, мар Шармаль?
— Разведка Помпилии выйдет на один из моих коллантов в самое ближайшее время. Я даю четыре дня максимум. В интересы Бюро входит сохранение тайны? Или только сотрудничество со мной?
Последние два вопроса означали иронию. Ее не было ни в голосе, ни в позе, ни в мимике Шармаля. Но Идан Яффе безошибочно уловил акценты, расставленные собеседником.
— Секрет пассажирского колланта должен остаться секретом. Во всяком случае, какое-то время. На случай раскрытия тайны помпилианцами у Бюро существует отдельный план эвакуации…
— …коллантариев на гематрийские планеты, — перебил его Шармаль. — У вас есть время для реализации плана. На коллантариев Великая Помпилия еще не вышла. Сейчас рабовладельцы разрабатывают…
— …Диего Пераля, пассажира, — настала очередь Яффе перебить банкира. — Его мы эвакуируем в первую очередь.
— Он согласится?
— Это наша проблема.
— Вы ее решите?
— Мы ее решим.
Гематры замолчали на пять с половиной секунд. Какой-нибудь Луис Пераль, варвар-драматург, счел бы это молчание красноречивейшим на свете. В нем крылась масса полезной, хотя и малохудожественной информации. Бюро желает держаться в тени. Формально Лука Шармаль остается во главе проекта. Эвакуацию обеспечивает Бюро. Соответствующие распоряжения коллантариям будут исходить от мар Шармаля. При необходимости коллантарии эвакуируются вместе с семьями. Для помпилианцев и их астлан — гематрийское гражданство. Для остальных — по желанию. Затраты по этим статьям — за счет Бюро. Будущих клиентов, маршруты и сроки доставки определяет Бюро. Гонорары коллантариям сохраняются. Их выплату Бюро берет на себя. С интересующим нас пассажиром Бюро решит вопрос самостоятельно. Добровольная эвакуация объекта предпочтительней. Если объект будет упорствовать, возможны два варианта: похищение и ликвидация. Помпилианцы не должны выбиить из него информацию о колланте. Одно дело — предположения и догадки, и совсем другое — точное знание. Без подтверждения Великая Помпилия не начнет собственные разработки темы. Раса Гематр получит фору по времени. Для чего?
С вероятностью семьдесят четыре и три десятых процента Лука Шармаль уже знал, что предложит ему представитель «Каф-Малаха».
— В чем мой интерес? — банкир решил подыграть Яффе, притворившись, что не в состоянии рассчитать ответ самостоятельно. Для гематра продемонстрировать свою неосведомленность означало то же самое, что для волка — принять позу покорности и подставить горло более сильному самцу. Сейчас это было как нельзя кстати. — Сотрудничество подразумевает двустороннюю выгоду.
— Ваш интерес, мар Шармаль, хорошо просматривается в среднесрочной перспективе. «Трансгалактический коллант-туризм» — вам нравится такое название для компании по пассажирским перевозкам?
— Нет. Длинно и тяжело.
— Уверен, ваши специалисты придумают лучшее название. Готовьтесь расширяться, мар Шармаль. Цены придется снизить, но вы выиграете за счет увеличения количества перевозок. С персоналом — в частности, помпилианским — мы на первых порах вам поможем.
— Официальная компания исключает секретность. Помпилианцы быстро обгонят нас по количеству новых коллантов.
— Вы снимете первые сливки. Вам нравится этот образ: «снять сливки»? Да и впоследствии компания принесет весомую прибыль. Главное же — репутация. Ваша компания станет первой в Ойкумене. Плюс официальный приоритет открытия. Этого факта не отменит и миллион помпилианских коллантов.
Пауза затянулась на девять секунд. Этого времени Луке Шармалю хватило, чтобы вчерне прикинуть косвенные и долгосрочные выгоды будущего проекта. С прямыми и краткосрочными все было ясно и так. Банкир оценил щедрость гостя: восемьдесят семь и семь десятых процента от максимума, какой можно получить при сотрудничестве с Бюро. Плюс шанс приблизиться к максимуму еще на три целых и две десятых процента — разумеется, при уточнении ряда деталей.
— Я…
Согласие, произнесенное вслух — чистая формальность. Но этой формальности банкира лишил сигнал уникома Идана Яффе. Номер алама был известен немногим, и немногие, как бы они ни звались, вряд ли стали бы беспокоить Яффе по пустякам.
— Прошу прощения.
Яффе взглянул на табло: звонил Эзра Дахан, тренер. Именно звонил, а не прислал сообщение. Это значило, что Диего Пералю грозит опасность. Вероятность — восемьдесят семь целых и семь десятых процента. При уточнении ряда деталей опасность грозила вырасти еще на три целых и две десятых процента.
Совпадение расчетов мар Яффе и мар Шармаля, учитывая, что первый считал выгоду, а второй — опасность, посторонний свидетель счел бы случайностью. Но раса Гематр не верила в случайности — так, как другие верят в бога.
Выигрышная сцена, сказал бы Луис Пераль, Чудо Природы.
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
— Приношу свои извинения, донья Эрлия.
— Вы игнорировали мои вызовы!
— Еще раз прошу меня простить.
— Да, но вы…
— Я был очень занят.
Помпилианка звонила ему трижды. Или больше? Все вызовы Диего — грешен! — сбросил. Кажется, они договаривались насчет очередной беседы в перерыве между поединками. Корову следовало подоить: парная, свежая порция воспоминаний «любимого ученика Леона Дильгоа о великом учителе». Когда они уславливались встретиться? На память Диего Пераль не жаловался, но договоренность с журналисткой, если она была, эта чертова договоренность, напрочь вылетела у маэстро из головы.
— Извинения приняты, дон Диего.
— Я счастлив, донья Эрлия.
— Надеюсь, сейчас вы свободны?
Улыбка, отметил маэстро. Очаровательная улыбка. Правда, холодней обычного. Стальной, острый холодок. Или так и должно быть, когда помпилианка спрашивает тебя: «Вы свободны?» Еще вчера мне нравилась эта улыбка. Я видел в ней понимание и участие. Что я вижу сейчас, если мне хочется взяться за рапиру?
Донья Эрлия поймала его в конце прогулочной дорожки, на задах трибун и смотровых павильонов, у подножья вулканического склона. Ветер трепал седые метелки пампасной травы, напоминая Диего о буйной шевелюре отца. Вскипали облака розового пуха — тамариск на фоне темной зелени криптомерий смотрелся очень по-театральному. Мурлыкал ручей, масляно блестели дубовые мостки; в зарослях прятались «ракушки» — миниатюрные беседки. Ни души кругом — еще минуту назад Диего радовался удаче, рассчитывая хоть немного побыть в одиночестве, и вот — не сложилось.
Под ветвями цветущей гледичии царил сумрак. Соткавшись из теней и редких световых пятен, Эрлия выступила навстречу маэстро — призрак, явившийся испортить жизнь горемычному сеньору, сцена из ранней комедии Пераля-старшего, не снискавшей славы у публики.
— Свободен, — вздохнул Диего.
— Ну хоть какая-то хорошая новость!
— Я вас огорчу, донья Эрлия. Через сорок минут начнется бой, на котором я обязан присутствовать.
— Полчаса? Мне хватит.
Еще одна улыбка. Почему он нервничает, когда эта женщина улыбается?
— Боюсь, я не в настроении. Жизнь маэстро Дильгоа была насыщена событиями, а моя жалкая память…
— Речь пойдет не о вашем учителе.
— Тогда о ком же?
— О вас, дон Диего.
Нет, обреченно понял Диего. Я попал, как кур в ощип. Меня выпотрошат, сварят и съедят без соли. И тут до маэстро дошло — с возмутительным опозданием! — что сказала помпилианка.
— Обо мне?
— Вы удивлены?
— Это мягко сказано. Я потрясен.
— Может, пригласите даму в беседку? Или вас, дон Диего, следует обсуждать на свежем воздухе? Посреди дорожки?!
— Да, конечно! Прошу вас…
Будь ты проклята, вежливость! Будьте прокляты, манеры! Ну почему он не в состоянии раскланяться и уйти?! Я выбит из колеи, сказал себе маэстро. Я — труп, поднятый из могилы. Но, сказать по чести, в том нет вины доньи Эрлии. Она просто…
Просто — что?
В беседке, густо увитой плющом, правили бал пурпур и зелень. Лучи солнца кололи завесу смешными пажескими шпажками. Подсвеченные здесь и там, листья превращались в витражи окон собора Святого Выбора. Маэстро дождался, пока донья Эрлия присядет на круговую скамейку, разомкнутую прорехой входа, и сел напротив. Их разделяло полтора шага — вынужденная близость в Эскалоне послужила бы темой для сплетников.
— Я связалась с Октубераном. Руководство академии фехтования предлагает вам место тренера. Высшая ставка, жилье, социальные льготы. В перспективе, если вы изъявите желание — гражданство. Контракт я переслала на ваш уником час назад. Ну же? Вы не расцелуете добрую вестницу?!
Диего слышал слова. Они складывались во фразы. Маэстро даже улавливал общий смысл. Ему предлагали рай. Рай его не интересовал. Что за рай, если душа Карни до сих пор летит на Хиззац, чтобы встретиться со своим ястребом? Ястреб удрал, облез, сложил крылья; ястреб сидит на жердочке, кушает с чужой руки и не чирикает. А Карни все летит на Хиззац, и так — до Страшного суда…
— Вы не рады?
— Я рад.
— Вы согласны?
— Нет.
— Кто иной кинулся бы мне ноги целовать, дон Диего! Кто иной, но только не вы. Вы горды и независимы. Хорошо, попробуем еще раз.
Беги, подсказывало чутье. Беги, дурачина! Маэстро сидел, как прибитый к скамейке. Бежать от женщины? От слабой безоружной женщины? Всего лишь потому, что вдоль хребта шныряют стаи колких мурашек, а волосы на затылке встают дыбом, как шерсть на загривке волка, почуявшего опасность?!
— Полчаса, — напомнил он. — Я ограничен во времени.
— Один вопрос, дон Диего. Один простой, хотя болезненный вопрос. Вам известно, кто убил Энкарну де Кастельбро?
Маэстро молчал.
— Известно, — кивнула донья Эрлия.
Помпилианка изменилась: милосердная принцесса обернулась беспощадной королевой. В истории Эскалоны такие метаморфозы случались с завидной регулярностью. Здесь не Эскалона, но история везде одинакова. Главное, взобраться на трон.
— Отлично известно. Вы не умеете врать, дон Диего. Даже молчанием вы не умеете врать. Вы знаете убийцу, и вы хотите отомстить. У вас больше не осталось желаний. Выгорели, пошли прахом. Месть — последнее, что осталось. Иначе вы давно бы покончили с собой.
Сейчас она предложит мне помощь, подумал Диего. Помощь в мести. Какой сюжет! Отец бы плясал от радости, приди ему в голову эдакая коллизия. Она приведет дона Фернана на веревочке и подержит, пока я стану колоть врага рапирой. Конечно же, подержит, иначе я могу и не справиться. Как я догадался, что она собирается помочь мне? Откуда эта уверенность? Неужели Джессика права, и я — латентный телепат?!
— Вы солгали мне, — сказал он. — Вы не журналистка.
— Нет, — согласилась донья Эрлия. — Если мы говорим начистоту, как взрослые люди: нет, я не журналистка. У меня есть связи в определенных кругах. Месть — блюдо, которое…
— …надо есть холодным, — кивнул Диего.
— Скажем иначе: которое могут для вас приготовить. У нас превосходные повара.
Еще вчера маэстро ухватился бы за такой шанс, как пьяница — за протянутую ему бутылку. Ухватился и даже не спросил бы, что потребуют от него взамен.
— Что умеют готовить ваши повара, донья Эрлия?
— Все.
— Выстрел из-за угла? Нож в спину?
— Вас устроят эти варианты?
— Вряд ли. Мое обучение у лучших специалистов?
— Это можно организовать.
— Секретные методики?
— Допустим.
— Новые руки?
— Если понадобится. Я слышала в вашем голосе иронию? Напрасно, дон Диего. Вы не представляете, на что способна медицина Великой Помпилии!
— Увы, представляю. Приживутся, как миленькие…
— Вы согласны?
— Спасибо, донья Эрлия. Вы слишком добры ко мне.
— Это значит «да»?
— Это значит, что ваше предложение меня не интересует.
— Я знаю, — женщина явно рассчитывала на другой ответ, — вы не ожидали подобного оборота дел. Вам надо собраться с мыслями, взвесить «за» и «против». Не торопитесь с отказом, дон Диего! На Октуберане…
— Нет, — сказал маэстро.
И встал, давая понять: разговор окончен.
Лигр повернул голову.
Взглянув янтарным глазом на малыша, деловито обживавшего могучую спину хищника, зверь зевнул во всю пасть. Мамаша за соседним столиком ахнула от ужаса, а сын — бутуз лет четырех — завороженно, как кролик на удава, уставился в пышущую жаром глотку зверя. Внутри пасти мальчишка, пожалуй, уместился бы целиком, свернись он калачиком. Мелкий храбрец вознамерился проверить эту грандиозную идею — и с решимостью Генерала Ойкумены сунулся вперед. Окрик матери запоздал, но лигр захлопнул пасть перед носом обиженного ребенка и отвернулся. В отместку мальчишка принялся теребить зверя за уши.
Зверь не реагировал.
Голиаф был модифицированным гибридом, рожденным тигрицей Лалит от льва Кирана. Так значилось в его паспорте. Еще там значились четыре с половиной метра в длину, не считая хвоста, и шестьсот семьдесят килограммов веса. «Шестьсот кило лени и семьдесят кило добродушия», — шутил Давид Штильнер, когда трепал любимца за холку и чесал под нижней челюстью. Ласка требовала от Давида изрядных мышечных усилий, но дело того стоило. Счастливый Голиаф блаженно жмурился, и его огромная морда расплывалась в ширину до совершенно неприличных размеров. С мимикой у Голиафа все было в порядке. И с аппетитом тоже.
И с сертификатом безопасности.
«Разрешен выгул в публичных местах без поводка, намордника и других средств контроля. Разрешен провоз всеми видами транспорта. Радиус свободного перемещения — до ста метров от хозяина. Неагрессивен, опасности для людей и животных не представляет», — значилось в сертификате Голиафа. Плюс выписки из заключений экспертов, результаты тестов и прочая, прочая, прочая. Голиаф не мог навредить человеку даже случайно, чем без зазрения совести пользовалась вся малышня в пределах досягаемости.
Для родителей-перестраховщиков в паспорте стояла отметка: «модифицированный». А не доверяете, так дайте чаду по заднице и заберите, если сумеете.
Эзра Дахан подозревал, что среди параметров модификации лигра прячутся весьма любопытные пункты. Размерами и послушанием таланты Голиафа не исчерпывались. Вероятность — восемьдесят два с половиной процента. Но расспрашивать об этом Давида тренер считал неэтичным.
Захочет — сам расскажет.
— …закончился? Вот засада! — огорчился Давид, узнав, что опоздал на бой сестры с бергландцем. На Китту он прилетел два часа назад и, взяв аэротакси, сразу помчался в «Тафари». Сестра на вызов не отвечала; у Джессики имелась уважительная причина — поединок с Рудольфом Шильдкнехтом. Давид позвонил еще раз, из снятого номера; получив отказ, набрал мар Дахана. «С Джессикой все в порядке, — заверил тренер, — она сейчас в ду́ше. Приезжайте в кафе „Камбамбе“, мар Штильнер, я там буду обедать…»
Давид просил, требовал, умолял, чтобы мар Дахан был с ним на «ты», но старый тренер предпочитал держать дистанцию.
— Есть запись, мар Штильнер. Бой, как минимум, зрелищный.
— Вечером гляну, — воспрял Давид. — А когда у нее следующий?
— В семнадцать тридцать.
— Отлично! Еще куча времени…
Звякнула линия доставки. Из стола выехал заказ: дымящаяся тарелка с харирой. Суп-лапша с бараниной, обильно сдобренный черным перцем и зирой, иному обещал изжогу на неделю вперед. Но Давиду от отца достались титановый желудок и печень-аннигилятор. Сестра в смысле диеты вела себя куда осторожней брата. За харирой возникли плошки с салатами-кемейя, финиковый хлеб и запотевший бокал светлого пива. Голиаф шумно втянул носом воздух и облизнулся. Пантомиму лигр устроил для порядку: зверь был сыт.
— Макс, оставь монстра в покое!
— Не-е!
— Это тебе не игрушка!
— Иглушка! — бутуз надул губы. — Ма, хочу тигла!
— Еще не хватало!
— Купи мне тигла!
— Не канючь! Кто кашу не доел?
— Я!
— Кто плохо кушал?
— Я!
— Вот тигр хорошо кушал — видишь, какой кошмарный вырос!
Макс оценил перспективу:
— Я буду холосо кусать!
— Вот когда будешь, тогда и посмотрим.
В прошлый приезд Давид Штильнер носил волосы до плеч, стягивая их в «конский хвост». Сейчас же молодой человек депилировал голову «под ноль», превратившись в абсолютную копию сестры. «Близнецы», — напомнил себе тренер. Напоминание было не лишним. Эзра Дахан, сам того не желая, следил за пластикой Давида. Как тот садится за стол, как тянется за ложкой, подносит ко рту… Скверная, нефункциональная координация. Угловатые, расхлябанные движения. Все это надо править. Нет, не надо. Это не Джессика, та движется иначе. Тренер привык к сходству близнецов, к их пси-коктейлю: варварской эмоциональности, помноженной на гематрийский расчет. Но депиляция Давидова черепа включала у мар Дахана ошибочный рефлекс: моя ученица утратила форму, ее нужно переучивать заново.
Профессиональная деформация, отметил Дахан. Старею, теряю контроль. Передо мной — юноша, который изредка, между делом, поигрывает в теннис. Другие навыки, другая схема движений. Пора на пенсию — не сейчас, но скоро. Четыре года, семь месяцев и одиннадцать дней по календарю Таммуза, родины Эзры Дахана — и все, хватит. Преемник есть, осталось…
Голиаф беспокойно поднял голову. Вся сонливость лигра улетучилась в момент, испарилась лужицей под июльским солнцем. Под шкурой обозначились чудовищные мускулы, резко проступили лопатки, похожие на мощный горб. Зверь подобрался, словно перед прыжком. В глотке заклокотал басовитый рык, контрапунктом задребезжала, заплясала посуда на столиках. Кубарем скатившись со спины зверя, малыш со всех ног припустил к маме. Даже не заметив бегства ребенка, Голиаф уставился на Давида:
«Опасность! Прикажи, хозяин!»
Рык смолк. Утихла посуда. Редкие посетители кафе прикусили языки. Маленький Макс зажал рот обеими ладошками. В тишине, от которой пахло кровью, зверь ждал разрешения.
— Нет, — сказал Диего Пераль.
И встал, давая понять: разговор окончен.
Что ж, подумала Эрлия Ульпия. Кроме пряника, у нас в запасе имеется кнут. Длинный витой кнут для любовных утех. Он вам понравится, сеньор Пераль. Благодарим за ваш выбор, постоянным клиентам скидка.
Условия для клеймения были идеальные. Прямой визуальный контакт, расстояние меньше двух метров, уединенная беседка. Все чувства, какие Эрлия испытывала по отношению к этому варвару, упрямому эскалонскому ослу, все эмоции, включая физическое влечение, гасли, улетучивались, шли на дно. С раннего утра Эрлия втайне знала, что этим дело и кончится — клеймением. Знала и, как бешеная, боролась с подступающей бесчувственностью, безразличием к объекту — диктатом физиологии урожденной помпилианки. Пока оставался хоть крохотный, размером с ноготь, шанс решить вопрос уговорами, следовало работать привычным арсеналом: обаянием, настойчивостью, похотью, наконец. Раскидывая перед сеньором Пералем скатерть-самобранку, предлагая то и это, как дешевая шлюха всучивает клиенту вялые сиськи и дряблые ляжки, Эрлия давила из себя чувственность: зубную пасту из тюбика, гной из нарыва. Ей-богу, проще было бы силой воли остановить месячные, если подошел срок. Она возликовала всей душой, когда варвар — о радость! — уперся рогом. Ликование стало последним всплеском, кульминацией, за которой началась развязка: равнодушие полное, окончательное, обжалованию не подлежит. Перед обер-манипулярием Ульпией сидела ботва, чье предназначение — стать рабом. Ботва что-то чуяла, пальцы ботвы ласкали эфес рапиры.
Поздно, хладнокровно оценила Эрлия.
Не успеет.
— …успеется! — откликнулось издевательское эхо.
Губы ботвы не шевелились. Мужской голос, шершавый и насыщенный баритон, долетел снаружи. Резкий возглас клином вонзился в рассудок Эрлии — рассудок? единый комок, собравшийся вокруг клейма, как пальцы собираются в кулак вокруг свинчатки! — и нарушил волевую цельность. Дело было не в голосе. Баритон, тенор, фальцет — ерунда. Эрлия еще не понимала, что остановило ее, она вообще ничего не понимала, но…
— Вы же хотели свести знакомство…
— Я?
— Вы!
Никогда в жизни Эрлия не зависала на грани так надолго. Великий Космос! Много ли времени требуется помпилианцу, чтобы нырнуть
— Ерунда. Ради персонажей, тем паче будущих, я и задницей не шевельну.
— Врете!
— Клянусь любовью публики. А уж ради вас — так точно.
— Вы нарушаете закон, Монтелье!
— Да неужели?
— Я подам на вас в суд! — баритон вкусно хохотнул над собственной шуткой. — Вы прочли мою мысль! Я как раз думал о вашей заднице. О том, как превосходно, как энергично вы бы шевелили ей ради меня!
— Было бы что читать, — брюзгливо обронил собеседник. — Я не копаюсь в мусорных баках. Объедки, крысы, и ни на грош эстетики.
Судя по тому, что, выйдя на максимум, голоса не начали удаляться и глохнуть, случайные прохожие остановились рядом с беседкой, где укрылись Эрлия Ульпия и Диего Пераль. От возвращения в реальность Эрлию затошнило. Казалось, женщину за волосы выдернули с большой глубины на поверхность, и кровь вскипела пузырьками выделяемого газа, блокируя кровоток. Нет! Ее силой сорвали с любовника на пороге оргазма, не дав пересечь заветную черту. Нет! Что за пример ни возьми, любой ущербен. Помпилианцу, вынужденному резко прервать процесс клеймения раба, да еще сделать это собственной волей вопреки хватательным рефлексам клейма, уже начавшего «калиться» — о, такому помпилианцу требуется время, чтобы прийти в себя. Чудится, что мир не просто перевернулся — он вертится сломя голову, этот сволочной мир, и надо очень постараться, чтобы не сорваться с карусели в бездну.
Эрлии повезло: она не потеряла сознание. Она смотрела на маэстро, выпучив глаза, оскалив зубы до десен, и не замечала собственной уродливой гримасы. Мимика плохо возвращалась под контроль. В ответ маэстро глядел на Эрлию с напряженным вниманием, даже не догадываясь, какой скорбной участи только что избежал. Сеньора Пераля раздирали противоречия. Благородство требовало спросить, не нуждается ли женщина в медицинской помощи, прагматичность настаивала на скорейшем бегстве, дабы не влипнуть в историю.
— Куда же мы направляемся? — упорствовал баритон.
— Сейчас вы снова обвините меня в чтении ваших похабных мыслей. Так вот, должен вас разочаровать. Вам, Лардиг, хочется единственного: выпить. Чтобы это понять, не нужно быть телепатом. Для этого не нужно даже обладать минимальным жизненным опытом.
— Глупости! Я хотел…
— Вернуться на трибуны?
— Да! И вы по-прежнему утверждаете…
— Утверждаю. Вы весь как на ладони, Лардиг. Хлебните рому, и бегом на трибуны…
Голоса стали удаляться, но было поздно. Диего Пераль убрал ладонь с эфеса рапиры, отступил за порог беседки:
— К вашим услугам, донья Эрлия.
Он ушел. Проклятье! Он ушел, как ни в чем не бывало, он утратил статус ботвы, без пяти минут раба, и Эрлию трясло от бессильного бешенства. Она страстно пожалела, что вместе с возвращением Пералю звания свободного человека к ней самой вернулись чувства в полном объеме. Коктейль эмоций, испытываемых помпилианкой по отношению к Диего Пералю, был ядом, концентрированной отравой. Видеть, как добыча ускользает из когтей — мука мученическая. А что поделаешь? Вместе с олухом Лардигом, безвестным и бездарным баритоном, мимо беседки прогуливался Ричард Монтелье — гений режиссуры, звезда арт-транса, один из лучших телепатов Ойкумены! Великий Космос! Как некстати! Ментальный всплеск во время клеймения Монтелье, эта чуткая сволочь, засечет обязательно, какую бы двойную броню он ни воздвиг вокруг своего уникального мозга. Хорошо, что Эрлия вовремя услышала голоса: счастье, что сумела остановиться.
Кинуться за Монтелье — вот чего требовала волчья природа обер-манипулярия Ульпии. Кинуться за тем, кто встал между волчицей и ее добычей, вступить в схватку, вцепиться в глотку. Взять в рабы, наконец! Привязать ботву к щиту, выжечь клеймо, превратить в безвольного симбионта — для пяти пси-ипостасей Эрлии, вооруженных до зубов, это было рутиной. Но
Исход такой схватки был под большим вопросом.
В управлении болтали, что военный трибун Тумидус однажды сцепился
К самому Тумидусу с расспросами подступить боялись — ледоруб, гвоздодер или кулак истинной ментальности, а военный трибун был скор на неуставные взаимоотношения.
Помпилианку еще трясло, но она взяла себя в руки. Появление Монтелье — случайность? Или нет? Слишком уж вовремя… Эрлия ненавидела подобные совпадения. Еще больше она ненавидела Ричарда Монтелье — за срыв клеймения, за гнусный пасквиль «Гнев на привязи», в котором режиссер насмеялся над трагическим разгромом армад Великой Помпилии под Хордадом. Но вычислить, имел здесь место умысел, и если да, то чей, смог бы разве что гематр. В любом случае, в радиусе сотни метров от чертова телепата клеймить Диего Пераля нельзя. Где и когда теперь окажется Монтелье? — поди предугадай. Значит, варвара надо выманить из комплекса «Тафари» или вывезти силой.
А потом заклеймить.
…и вдруг зверь успокоился.
С горькой укоризной Голиаф поглядел на Давида, моргнул: «Эх ты, хозяин!..» — и вернулся в бесконечную лень, умостив огромную голову на передних лапах. По оледеневшему кафе пронесся дружный вздох облегчения, люди начали оттаивать. На лицах читался вопрос, один на всех: «Что это было?!» Вопрос остался без ответа; его даже не произнесли вслух.
— Голиаф не просто модификант, — тихо, чтобы слышал только Эзра Дахан, произнес Давид. Молодой человек прикипел взглядом к тарелке с харирой, словно умирал от голода. По его виску на скулу, сверкнув в лучах солнца, стекла крупная капля пота. Чудилось, миг назад Давиду отменили смертный приговор. — Все думают, что он — болонка размером с гору, причуда мальчика-мажора. Все и должны так думать. Голиаф — мой телохранитель. Дело не в мышцах, клыках и когтях. У него… Это называется: ментальные способности особого рода.
Давид шумно сглотнул: так дети пьют горькое лекарство. Чувствовалось, что ему тяжело говорить: не о специфике гиганта Голиафа, а о чем-то своем, личном, выстраданном. Лучи солнца сотнями золотых спиц пронзали ротанговую плетенку — символическое ограждение летнего кафе. Россыпь веселых зайчиков пятнала охристую шкуру Голиафа, превратив ее в объемную звездную карту сектора галактики. Когда рисунок созвездий на шкуре изменился, мар Дахан бросил взгляд поверх Давидова плеча сквозь ячейки ограды. Старый тренер не ошибся. По дорожке к кафе быстро приближалась высокая фигура. Солнце подсвечивало человека со спины, слепя глаза Эзре, фигура казалась высеченной из цельного куска антрацита. Черный ангел, сказал бы кто-нибудь, больше склонный к символике, чем гематры.
Да, отметил тренер. Диего Пераль носит траур.
— Вы имеете право знать, мар Дахан. Я не в курсе, открылась ли вам Джес… В любом случае, вам я доверяю полностью. Вы удивлены? Это не расчет, мы едва знакомы. Если хотите, считайте это интуицией или мальчишеской глупостью. В детстве мы с Джес побывали в рабстве, — говорить Давиду было трудно, а молчать — еще труднее. — Вы понимаете, у кого? Ну вы же понимаете, да?!
Мар Дахан кивнул. Когда гематр говорил о рабстве, это могло подразумевать один-единственный вариант — Великую Помпилию. Кивок вышел сухим, равнодушным даже по гематрийским меркам. Тренер рассчитал этот кивок, как в молодости рассчитывал завершающий укол. Вычисли Давид сочувствие сверх необходимого, он замкнулся бы в себе. Такое сочувствие граничило с оскорблением, с жалостью к безнадежному калеке.
— Нас довольно быстро освободили… Это долгая история, вряд ли вам интересно. Мы с Джес решили: больше никогда. Никогда! Лучше умереть. Дед одобрил; отец тоже. Голиаф — дедов подарок. Он чует ментальный всплеск при попытке клеймения за триста метров. Кого бы ни клеймили, он учует. Если я разрешу, он разорвет помпилианца в клочья. Если попытаются заклеймить меня…
— Я понял, — вполголоса ответил тренер. Чуткие пальцы фехтовальщика сомкнулись вокруг узкого стакана с апельсиновым соком. Глоток, другой, и Дахан отставил стакан. Он не хотел пить, но нуждался в паузе. — В этом случае ему не требуется ваше разрешение, мар Штильнер. Разумная предосторожность. Выражаю свое восхищение авторами целевой модификации и предусмотрительностью вашего деда.
— Да, он нападет сразу. Без разрешения. Даже если я остановлю его прямым приказом, он не послушается меня. Кто бы ни захотел взять меня в рабство, этот помпилианец умрет. Или раньше ему придется убить Голиафа. Но я стараюсь не бывать в таких местах, где можно убить Голиафа и не вызвать общественный скандал.
Тренер покосился на лигра. Одного присутствия Голиафа хватило бы, чтобы у самого отчаянного рабовладельца отпало всякое желание клеймить хозяина монстра.
— Мар Дахан, — Давид сжал кулаки, не замечая, что комкает скатерть и вот-вот сбросит со стола посуду. Волнуясь, молодой человек полностью утратил всякое сходство с сестрой. А может быть, Эзра Дахан просто никогда не видел экспрессивную, гордую Джессику в подобной ситуации. — Только что поблизости от нас кого-то пытались заклеймить. Голиаф… Я верю его чутью. Представляете? Китта, «Тафари», турнир; вокруг — уйма народу, все веселятся… И кого-то берут в рабство. Дед прав, безопасности нет нигде. А я, дурак, еще надувал щеки, дерзил, что у деда паранойя…
—
— Неудачно. Клеймение занимает время. Что-то помешало сукину сыну помпилианцу, и тот прервал захват. Иначе Голиаф не успокоился бы так быстро.
— Вероятность?
— Попытка взять в рабство — девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Одну сотую я отвожу на сбой программы модификации. Неудача — восемьдесят четыре процента.
Эзра Дахан встал, шагнул к ограждению кафе. Почесывая кончик носа, огляделся по сторонам, словно в поисках опаздывающего приятеля. Провел пальцем по «трещотке» ротанговых прутьев, выслушал ответную дробь, мазнул напоследок равнодушным взглядом поверх изгороди — и увидел ту, кого ожидал увидеть.
Метрах в ста от кафе на дорожке, ведущей к задам трибун, стояла госпожа Эрлия. Притворяясь, что поправляет прическу, она смотрела на Диего Пераля, мучающего киоск-автомат с газированной водой. Сенсорная панель была и осталась для эскалонца синонимом катастрофы. Выражения лица помпилианки отсюда не разобрал бы и человек моложе годами, чем старик-тренер, но мимика госпожи Эрлии в данный момент не имела значения. Четыре с половиной минуты назад эта женщина пыталась заклеймить помощника Эзры Дахана. Девяносто девять целых, мысленно повторил тренер. Девяносто девять сотых процента. Хорошо, что стопроцентных вероятностей не существует. Хорошо, что гематры не мстительны. Гематры даже не злопамятны. Мы просто ничего не забываем и точны в расчетах. Иногда расчеты такие древние, что не сразу вспоминаешь их происхождение: «Око за око, зуб за зуб».
— Мар Штильнер, позвольте вопрос. Вы сказали: «Мы решили»…
— Ну да!
— У вашей сестры тоже есть телохранитель?
Тренер вернулся за столик. Можно было не торопиться. С вероятностью семьдесят девять и три десятых процента госпожа Эрлия повторит попытку клеймения Диего Пераля. Но сейчас — ни в коем случае. Ее спугнул не Голиаф, мастер откусывать головы. Ее спугнул кто-то другой, не менее опасный для помпилианки, чем исполинский лигр. А значит, госпожа Эрлия трижды взвесит «за» и «против», прежде чем клеймить сеньора Пераля во второй раз.
— Еще бы! Юдифь, та еще штучка.
— Львица? Тигрица?
— Королевская кобра.
— Модификантка?
— Ага. Здоровенная! На пятнадцать сантиметров короче Голиафа, если его с хвостом брать. Мы с Джес чуть животики не надорвали, когда эти красавцы вздумали ростом меряться! Ну, или длиной…
Мар Дахан оценил своеобразное чувство юмора близнецов. А также взял на заметку тот факт, что Давид подвержен быстрым перепадам настроения. Это свидетельствовало об определенной неустойчивости юношеской психики. Джессика, несмотря на варварскую эмоциональность, была уравновешенней брата.
— Я не видел вашу сестру с коброй.
— И не надейтесь! Джес стесняется Юдифи. Ее еще в школе задразнили, Джес, в смысле. «Сестры! Сладкая парочка!» Она отдала Юдифь деду в зверинец. Дед ей скандал закатил… Вы представляете: дед, гематр из гематров, и скандал! Пустое дело: у нас упрямство — семейная черта. Когда Джес у деда гостит, они с Юдифью спят в обнимку. А с собой никуда не берет. Вот, говорит, замуж выскочу, тогда ладно. Будет муж кобре на меня жаловаться. А так ко мне ни один парень не подойдет!
— Наверное, ваша сестра чувствует себя в безопасности, раз отказалась от кобры. Прошу прощения, мар Штильнер, я вынужден вас ненадолго покинуть. Скоро начнется важный бой, мы с Джессикой не хотим его пропустить. Вы к нам присоединитесь?
— Конечно!
— Обождите меня, пожалуйста. Я вернусь через пять минут.
Уединившись в кабинке туалета, Эзра Дахан заблокировал дверь и активировал сферу уникома. После чего набрал номер, оставленный ему аламом Яффе.
«Он. Не он. Возможно, он. Или нет…»
Луис Пераль рассказывал сыну анекдот о глупом купце, которому хитрый плут поставил условие: не думать о верблюде с тремя горбами. Диего Пераль сходил с ума, заставляя себя не думать об Антоне Пшедерецком и доне Фернане. Один это верблюд или два — не думать, не сравнивать, черт побери! В мозгу маэстро качались весы. На одной чаше лежал убийца, а на другой — случайный спортсмен. Господи, помилуй! Лекарство в этом случае оказывалось хуже болезни.
Шел поединок дня: Антон Пшедерецкий против серокожего тилонца, чье имя маэстро не мог запомнить, как ни старался. Алое облегающее трико создавало удивительный контраст с кожей инопланетника. «Живую статую», с головы до пят облитую стальной краской, некий шутник раскрасил в цвет свежей крови — оригинальный «дизайн» должен был раздражать противника. Но Антон Пшедерецкий ни малейшего дискомфорта не испытывал. Во всяком случае, не больше, чем во время любой другой схватки.
Они наблюдали за боем из ложи: маэстро, мар Дахан и близнецы Штильнеры. Да, еще ужасная зверюга, хвостом таскавшаяся за Давидом. Маэстро не знал, почему со всех сторон к ним не бежит охрана с сетями: вязать хищника. С другой стороны, Ойкумена безумна сверху донизу. Ад надо принимать таким, какой он есть, а не удивляться манерам дьявола. Голиаф безопасен? Хорошо, мар Штильнер. Не надо бояться? Вы очень добры, мар Штильнер. Извините, мне хотелось бы настроить обзорник.
Сообщи брат Джессики, что его монстр на завтрак растерзал дюжину невинных младенцев, Диего вряд ли отреагировал бы иначе. Съел? Я рад, мар Штильнер. У вашего чудовища превосходный аппетит. События валились на Диего Пераля из чертова рога изобилия, и предел насыщения был достигнут. Давид с Голиафом оказались за этим пределом.
Вот только зверь считал иначе.
Диего едва устоял на ногах, когда Голиаф, решив свести знакомство накоротке, потерся о него боком — на уровне подмышки маэстро. Добившись внимания, лигр красноречиво мотнул башкой: давай, мол, чеши. Маэстро вспомнил рыжего котяру Веласкеса, отцова любимца: Веласкес вел себя точно так же. Плохо соображая, что делает, он принялся чесать гиганта за ушами. Мышцы вскоре заныли от усталости, но лигр грозно урчал и требовал добавки.
— Вы ему понравились! — в голосе Давида звучало изумление. — Он обычно первый не знакомится. Голиаф! Оставь в покое сеньора Пераля!
Зверь зевнул и облизнулся.
— Отстань, говорю!
Зверь облизнулся и зевнул.
— Ты! — сказал ему маэстро. — El Monstruo de Naturaleza!
Ну, согласился зверь. Гладь давай.
Прозвучал гонг. В воздухе повисли обзорники — гигантские увеличительные стекла. У каждого — свой; у близнецов — один на двоих. Джессика развернулась спиной к арене, по-детски забросив ноги на спинку пустующего кресла. Давид устроился бок о бок с сестрой. Спортсмены бились позади близнецов, изображение боя мелькало перед глазами Штильнеров. Диего понимал, что это в порядке вещей: для видеотехники — плевое дело. Но сидеть лицом к арене, разгороженной на площадки, для маэстро было привычнее. Время от времени он отключал обзорник и секунду-другую следил за боем невооруженным глазом, после чего восстанавливал картинку, пользуясь функцией повтора эпизода. Голиафа маэстро гладил, не переставая: это успокаивало. Вибрация могучего урчания впитывалась всем телом и растекалась по жилам доброй порцией вина.
— Голиаф, прекрати! Сеньор Пераль устал!
— Ничего, мар Штильнер. Мне не в тягость…
Мар Дахан тоже сидел к арене лицом, но от обзорника не отрывался.
Эрлия, думал Диего, следя за игрой клинков. А ведь я чуть не убил тебя, донья Эрлия. Сделай ты хоть одно угрожающее движение, выхвати что-нибудь, что я счел бы оружием… От тебя несло опасностью, женщина. Едкий, бешеный запах. Я тебя убил бы, угодил под арест, а на суде выяснилось бы, что я ошибся, что это не оружие, а гребень для волос, помноженный на технический прогресс Ойкумены. Почему мне кажется, что я в осаде? Вокруг — кольцо, везде — враги! Когда уже перезвонит Фриш? Честное слово, я не дождусь, пока коллант соберется; я рехнусь, сорвусь, убью кого-нибудь без повода… «Не загадывай», — учил отец. Он был тыщу раз прав: вот оно, заветное желание. Я побился с Пшедерецким об заклад, поспорил на исполнение желаний. Мой выигрыш, и Господь шлет донью Эрлию предложить мне месть. Женщина, ты — игрушка в руце Божьей! Господь лучше знает, что надо рабу Его. Значит ли это, что я должен покорствовать? Отказаться от Карни? Бросить ее в адском космосе? Даже не пытаться разделить ее наказание — бесконечный путь на Хиззац?! Признайся самому себе, несчастный, скажи честно, как в ночь перед казнью — ты ведь не надеешься спасти Карни. Вся твоя надежда кроется в трех безжалостных словах: разделить ее наказание…
— Голиаф, кому велено!
— Ничего, пустяки…
Поединок иллюстрировал недавний разговор Диего Пераля с Эзрой Даханом: сабля против рапиры. Тилонский спортсмен был вооружен саблей: очень длинной, очень кривой и, судя по взрывной стремительности парадов и атак, очень легкой. Корзинчатый эфес сабли вызвал у Диего профессиональный интерес: странная форма, необычные углы. О кинжале тилонца маэстро старался вовсе не размышлять. К канцелярской кнопке устрашающих размеров с внешней стороны приделали трехгранный клинок, с внутренней — короткую рукоять. Наверное, местная экзотика. Экзотикой выглядела и манера серокожего: повадками и окрасом ало-стальной тилонец напоминал кораллового аспида. Правда, аспид имел одно жало, а спортсмен — два. Тилонец стелился над самым полом, временами — и всегда внезапно, без видимой подготовки — выпрыгивая метра на полтора вверх. Голова его редко поднималась выше солнечного сплетения Пшедерецкого. Сходство с аспидом таяло на глазах, сводясь к окраске. Скорпион? Паук? Во время маневров тилонец лихо опирался на три точки, используя в качестве упора «корзинку» сабли, а то и гарду кинжала: круглый край катался по полу колесом.
Пшедерецкий был верен традиции: тяжелая шпага и дага. Он попал в сложное положение, вынужден и парировать, и атаковать сверху вниз. Опущенные руки, наклон торса, ограниченность маневра — куда ни отступи, ноги чемпиона раз за разом оказывались в пределах досягаемости верткой сабли. Тилонец интересовался ногами соперника, как светский вертопрах — ножками юных сеньорит. Заполучи Пшедерецкий на щиколотках, голенях и коленях критический вес, утрать возможность выкаблучиваться на зависть ярмарочному танцору — оба бойца оказались бы на полу, где тилонец чувствовал себя, как рыба в воде.
Цифры в информ-строке обзорника сообщали: на тилонце висит девять лишних килограммов, на Пшедерецком — семь.
— Кобра против мангуста, — заметила Джессика.
— Мангуста? — не понял Диего.
Брат Джессики отмерил ладонями двадцать дюймов:
— Крыса такая. Ну хорошо, не крыса — хорек. Голиафу на один зуб. Зато кобр мочит — обзавидуешься. Вы слушайте Джес, она по кобрам до́ка…
— Иди к черту! — рявкнула Джессика. — Кошатник!
— Я тебя тоже люблю, сестричка. Сеньор Пераль, вам не пахнет от Голиафа? Если что, вы только скажите. Я его выгоню…
— Нет, все в порядке.
Диего соврал: от зверя, как и положено, пахло зверем. От доньи Эрлии сегодня тоже пахло зверем, несмотря на все парфумы. Но запах хищника, разлегшегося в проходе, успокаивал маэстро. Это был честный, правильный запах. Он помогал забыть, как раздувались ноздри, ловя убийственную вонь волчьего логова, исходящую от красивой, холеной женщины; как пальцы теснее смыкались на рукояти рапиры.
— Вы уверены? Если вы только из приличий…
— Пусть лежит, мар Штильнер.
К концу разговора тилонец подхватил шесть дополнительных килограммов. Пшедерецкий заполучил два с половиной, но все, как и раньше — на ноги. Зато руки чемпиона не знали усталости. Биопротезы, предположил Диего. Или природная сила? Сила плюс результат упорных тренировок? Манера, манера боя, с поправкой на специфику тилонца… Тысяча чертей! В тактике и стратегии Антона Пшедерецкого было ровно столько сходства с ухватками дона Фернана, чтобы счесть это чем угодно — случайным совпадением или притворством человека, знающего, что за ним наблюдает смертельный враг. Согласись маэстро с идеей притворства, и в ложе запахло бы не зверем, а паранойей.
Что я здесь делаю, спросил себя маэстро.
И не нашел ответа.
— Есть!
От вопля Джессики зазвенело в ушах. Только что Пшедерецкий подловил тилонца на очередном прыжке. Выпад получился безукоризненным — академия, предел мечтаний. В реальном бою шпага чемпиона насквозь пронзила бы сердце тилонца. Но и здесь результат впечатлял: тилонский спортсмен лег, как мертвый. Пшедерецкий отсалютовал поверженному противнику, что-то сказал одними губами и без лишней спешки оставил площадку.
В момент салюта он был так похож на дона Фернана, что Диего задохнулся. Маэстро не умел читать по губам. Он понятия не имел, что именно произнес Пшедерецкий — поблагодарил за увлекательную схватку? — но сочетание салюта и иронической, насмешливой дрожи этих губ…
— Мне у него не выиграть, — бесцветным «гематрийским» голосом констатировала Джессика. — Шансов — ноль целых, три десятых процента.
— Мне тоже, — согласился Диего Пераль.
— Вам-то зачем? А у меня турнир…
Погасив обзорник, Эзра Дахан повернулся к маэстро:
— У меня к вам просьба, мар Пераль.
— …Я вас понял, — сказал Идан Яффе, колыхаясь в голосфере. Это был уже второй разговор алама с мар Даханом за сегодня. — Моим людям нужно время, чтобы добраться до вас.
— Как долго?
— Три часа сорок семь минут. Не оставляйте его без присмотра. При свидетелях они не рискнут его клеймить.
— Я вас понял.
— Я у вас в долгу, — и алам отключился.
Диего Пераль, Давид Штильнер и Голиаф, покинув ложу, спускались по ступеням. Старый тренер проводил их оценивающим взглядом. Главное — Голиаф. Нежелательного свидетеля можно устранить. Оглушить из парализатора, ударить по голове. Но если рядом будет зверь-модификант, чутко охраняющий хозяина, а главное, «заточенный» под ментальные всплески при клеймении — горе помпилианке, выбравшей неудачный момент для своих волчьих игр.
Лучшего сопровождения для сеньора Пераля не предложил бы и алам Яффе.
— У меня к вам просьба, мар Пераль, — сказал Эзра Дахан минуту назад, задержав Диего. — Покажите, пожалуйста, комплекс нашему гостю. Вы здесь хорошо ориентируетесь, а мар Штильнер впервые в «Тафари». Мы с Джессикой проанализируем запись боя и присоединимся к вам позже.
Когда мужчины с лигром покинули ложу, Джессика Штильнер выждала еще семь секунд и наклонилась к тренеру:
— Зачем вы приставили Давида с Голиафом к сеньору Пералю?
Эзра Дахан молчал.
— Ему грозит опасность? — упорствовала девушка.
Все-таки Джессика Штильнер была гематрийкой.
— Извините, сеньор Штильнер, — Диего коснулся сенсора, принимая вызов. — Я быстро. Сеньор Голиаф, убирайтесь к черту. Вы меня опрокинете… Да, слушаю!
— Вы одни? — спросил из сферы Гиль Фриш. — У меня новости.
— Хорошие?
— Ты скажи ему! — заорал откуда-то живчик-помпилианец. — Нет, Гиль, ты скажи ему…
— Уже, — ответил невозмутимый Фриш. — Уже говорю.
Ларгитасский торговый агент
Набожная баронесса:
Агент:
Барон:
Гости:
Доверенный слуга барона
Барон:
Агент:
Барон:
Агент:
Барон:
Агент:
Гиль Фриш наблюдал, как Якатль — астланин, сидящий на поводке у Пробуса — налаживает дружбу с пауком-птицеедом. Птицееды — великаны среди паучьего племени. А этот выглядел и вовсе исполином: сантиметров сорок в размахе лап.
От птицееда только что удрала добыча: глянцевая, словно покрытая лаком древесная лягушка. Взамен добрый Якатль поймал пауку кузнечика. Паук капризничать не стал, использовав подарок по назначению. После трапезы он забрался на подставленную ладонь астланина, посидел на ней, словно в раздумье — и взбежал Якатлю на плечо, где и устроил наблюдательный пункт. Счастливый, как ребенок, астланин рассмеялся и начал кончиками пальцев гладить мохнатого красавца. Как ни странно, паук не возражал.
Волоски, покрывающие тело и лапы птицеедов, ядовиты. Фриш об этом читал. То ли Якатлю попался безобидный экземпляр, то ли астлане были иммунны к яду пауков.
— У нас дома такой жил, — пояснил Якатль. — Мышей ловил.
Обычно астланин помалкивал, но сейчас на него снизошло общительное настроение. Общаться он был готов с кем угодно: с гематром, с пауком, с обоими сразу.
— У него волоски неядовитые? — спросил Фриш.
— Ядовитые! — широко улыбнулся Якатль.
— На тебя яд не действует?
Ответом Фришу была вторая ослепительная улыбка.
— Действует, — многие, беседуя с астланином, сочли бы его умственно неполноценным. — Знаешь, как щекотно?!
— Они! — донеслось с опушки рощи. — Они здесь!
— Здесь! — обрадовался астланин. — Они здесь!
Якатль задрал голову вверх, словно высматривая ангелов, спускающихся с небес. К глубокому сожалению астланина, увидел он лишь крону-зонтик драконового дерева. Снизу ветви кроны напоминали кубло толстых змей. Фриш вверх глазеть не стал. Он и так знал, кто им кричит и чего ждать. По дорожке к коллантариям уже бежал запыхавшийся Пробус.
— Бардак! Вопиющая безответственность!
— В чем дело? — спросил Фриш.
— Стоило оставить их без присмотра…
Помпилианец остановился, пыхтя и отдуваясь. На скамейку, опоясывавшую драконовое дерево, он садиться не захотел. Вместо этого Пробус начал возбужденно вышагивать взад-вперед, как модель на подиуме.
— Я, понимаешь, спешу!
— Он спешит! — подтвердил Якатль.
— Я бегу, лечу пчелкой — в мои-то годы!
Якатль всплеснул руками:
— В его-то годы!
— Я трачусь на гипер, звоню им, а они!..
— Что они? — спросил Фриш.
Не будь я гематром, подумал он, я бы его убил.
А что они? Как будто им оставили выбор.
На Пхальгуне коллант зависает. Пробус с Фришем и Якатлем улетают на Хиззац, искать девушку из кошмара, а оставшихся накрывает. Да, накрывает, и не ищите более подходящего слова.
Так цунами накрывает остров.
«Девушка из кошмара» не была фигурой речи. Словно догадываясь, что ее ищут, она шла, бежала навстречу, выбирая худшие из путей. Без спросу Энкарна де Кастельбро приходит в сны коллантариев, и сны, эти шлюхи из солдатского борделя, становятся общим достоянием — единый невыразимый ужас на пятерых. Вновь и вновь коллантарии оказываются в большом теле, зная заранее, что сейчас произойдет. И конечно же, рядом с постоянством родового проклятия возникает девушка. Она пытается что-то сказать, объяснить, потребовать, но губы ее лишь беззвучно шевелятся: пара синеватых червей. Звенящей тучей гнуса наваливается тьма. Булькает, закипает, пластается ломтями. Из муторного диссонансного хора, как из запертых чуланов подсознания…
Что возникало из темноты, они не помнят. Но коллантарии вскакивают среди ночи в холодном поту. Сарош слышит, как за стеной кричит рыжий невропаст. Рыжий первым и признается остальным в своих снах. Ответные исповеди не заставят себя ждать. Всем снится одно и то же, до мельчайших подробностей. Если где-то есть Общество анонимных психопатов, коллантариев там ждут с распростертыми объятиями.
— …хуже нет сидеть на жопе, — хрипло мурлычет рыжий невропаст, откупоривая бутылку с дешевой, косо приклеенной этикеткой. — Песня есть такая. Народная. «Хуже нет сидеть на жопе, лучше нет лететь стрелой…»
— Стрелой, — вздыхает Сарош. — Лететь стрелой…
Говорить о выходах в большое тело коллантарии избегают — по общему молчаливому согласию. К чему расчесывать язву? Даже от простого глагола «лететь» всех передергивает. Чуя за собой вину, вехден Сарош еще раз вздыхает и меняет тему:
— У меня огонь чахнет.
— Правда? — удивляется рыжий.
— Ага. Я его вскармливаю, а он чахнет.
Он сам не верит, что произнес это вслух. Внутренний огонь для вехдена — трудно найти дело интимней. Об огне говорят с сорасцами, чаще с семьей или врачом. С тех пор как коллант подвергся атаке роя квантовых москитов, Сарош соблюдает миллион запретов и ограничений расы Хозяев Огня с тщательностью параноика. Укусов насекомых вехденам следует избегать. С этим запретом из числа древнейших Сарош до последнего времени справлялся легко. На родных планетах мошкара сама сторонится Хозяев Огня. В чужих мирах — по-разному, но Сарош обычно решал вопрос. И вот, космический гнус плевать хотел на необходимость блюсти чистоту — в волновом теле Сароша искусали с головы до пят.
Да, это не комары. Да, флуктуация черт знает какого класса. Да, Сарош трижды устраивает себе очищение по строгому канону. Тысячу раз да! И все равно вехдену чудится: костер в его сердце теряет жар, рдеющие угли подергиваются сизым пеплом… Хочу в космос, признается вехден. Хочу, просто умираю. Боюсь, просто умираю. Эти «хочу» и «боюсь» погасят меня, развеют по ветру…
— Тьфу, гадость!
Рыжий невропаст утирает губы рукавом. Пойло снова булькает в стакан: до краев. Рыжий окидывает коллег вопросительным взглядом: кого угостить? Желающих нет. Пожав плечами, он заглатывает вторую порцию спиртного: густой багровой жидкости.
— Сироп, — выдыхает он с презрением. — Наливочка.
— Шестьдесят градусов, — уточняет, изучая этикетку, Анджали. Она местная, с Пхальгуны. Домой Анджали лететь не хочет. Ей проще в отеле, с коллантариями. — «Фени-махуа», ликер. Его пьют маленькими рюмочками. В чай добавляют, в кофе…
— Ма-а-аленькими, — передразнивает рыжий. — Рю-у-у-умочками! А нормальная водка у вас в продаже есть?
Анджали пожимает плечами: наверное, есть.
— Зачем тогда я твою «Феню-муху» взял?
— Дурак? — предполагает Джитуку. — Пижон?
Он ослепительно улыбается — это вудун умеет, как никто. Но улыбка скисает, как молоко на жаре, выцветает, гаснет. Паршиво, во всеуслышанье говорит улыбка. Извините, я пойду. Лоа вудуна грустит. Лоа хочет в волну. Лоа хочет, а Джитуку боится. Любая аномалия в колланте — угроза. Космос поблажек не дает. Паника, разрыв связей, и поплывут в бесстрастной мгле восемь ледышек, распялив рты в последнем крике. Джитуку видит себя: третий справа. Ну да, третий, с запрокинутой головой. У Джитуку начинают трястись губы. Кажется, что улыбка отняла у вудуна последние силы.
Магда наливает треть стакана ликера. Добавляет лимонной шипучки, горького тоника из самоохлаждающихся банок. Выпивает всю порцию залпом:
— Вполне.
Магда непьющая. От пива, и то отказывалась. Она делает себе второй коктейль, отходит к окну, смотрит на человеческий муравейник. Над городом взорвался гигантский калейдоскоп, цветные стекляшки усыпали улицы, обретя собственную жизнь. Пестро одетые люди: шафран и бирюза, пурпур и малахит, охра и аквамарин. Мимо гостиницы плывет сплошной поток, сквозь него чудом протискиваются мобили, квадроциклы и велотележки. Воздушное движение в восемь эшелонов — зрелище не для слабонервных. Аэромобы, антиграв-платформы, орнитоптеры — полет наспех, на честном слове, в безумной толчее. И еще — храмы. Над офисными центрами, сверкающими поляризованным плексанолом, над унынием древних небоскребов — оплывших свечек; над трущобами и дворцами, деловыми кварталами и спальными районами. Величие куполов: лазурь небес, сусальное золото, алмазные иглы шпилей…
Магда допивает коктейль. Никого в жизни Магда не хотела так сильно, как сегодня она жаждет опьянения. Ну где же ты?! Нервы, решает Магда. Жестокое волновое похмелье. Бывало, между вылетами колланта проходил месяц или два. Но все знали: очередной рейс состоится непременно. Рано или поздно коллантарии вырвутся из тюрьмы белковых тел, сбросят оковы косной материи. Скольжение по эфирным волнам, вспоминает Магда. Нырок в гравимагнитный тоннель. Щекотка от радиации квазаров. Она вспоминает и не испытывает ничего, кроме страха. Девушка из кошмара отравляет полет одним своим присутствием. Мы этого не ждали, вздыхает Магда. Не ждали, а теперь только этого и ждем. Напьюсь, ей-богу, напьюсь.
Если сумею.
Прошлую ночь Магда провела в номере рыжего. Они трудились, как каторжане в рудниках, до полного изнеможения. Отдыхали, раскинувшись на кровати, мокрые от пота — и вновь набрасывались друг на друга, словно изголодавшиеся звери. Оба надеялись: усталость поможет, подарит спокойный сон. Усталость обманула их: утром, в полшестого, Магда с рыжим превратились в кричащие будильники.
Магда делает третий коктейль. Она боится, что ее стошнит.
— Плохо дело, — говорит Анджали.
— А тебе, небось, лафа, — злится рыжий. Он пьян. — Ты же от страданий подзаряжаешься!
— От этих? — Анджали спокойна. — От этих — нет.
— Я тебя раздражаю? — интересуется рыжий. — От меня ты подзаряжаешься?
Из уникома гремит разухабистая плясовая. Рыжий дергается, как от пинка, хватает коммуникатор:
— Наши! Пробус… — он вчитывается в текст сообщения. — Летят на Китту. Парень сейчас там.
— А девчонка?
— Не знаю, не пишет. Наверное, с ним — где же еще?
— Летим, — командует Анджали.
— Куда?
— На Китту.
— Зачем?!
— Будем с ними. Мало ли…
— Точно! — Джитуку горой встает на сторону брамайни. — А вдруг что?
«Мало ли», «а вдруг что» — аргументы не выдерживают никакой критики. Но все оживляются, обступают рыжего, требуют, чтобы невропаст заказывал билеты на ближайший рейс, пять штук, первый класс… Они больше не могут. Полет в жестянке корабля — после свободы колланта это издевательство. Суррогат, жалкий эрзац. И все-таки…
Гиль Фриш кивнул:
— Это хорошо. Признаться, мне не терпится покончить со всем этим.
— Мне тоже! — взвизгнул Пробус. — Но могли бы и предупредить! Знаете, сколько я заплатил за гипер? Не знаете? И не надо — крепче спать будете. А они, сволочи, жируют в соседнем отеле!
— Разделите расходы на всех. Я согласен участвовать.
— Дорогуша, вы благородный человек!
— Когда они готовы стартовать?
— Да хоть через час!
— Я отправляюсь за Диего Пералем.
— Позвоните ему! Назначьте встречу! Нет, погодите, сперва надо все продумать… Якатль! Ни на минуту нельзя оставить! Что за дрянь у тебя на плече?!
— Это мой новый друг, — астланин просиял. — Он может ловить мышей…
Все время, в течение которого Фриш набирал номер эскалонца и ждал отклика, Пробус шумно радовался, что мышами коллант теперь обеспечен, а значит, голод им не грозит. Пробусу казалось, что пока он говорит, пока язык движется, связки колеблются, а гортань вибрирует — все в порядке. Когда долдонишь разную ерунду, можно не думать. Не вспоминать, что тебе снилось ночью. Не видеть мертвую девушку, требующую лететь на Хиззац, не смотреть на восемь ледышек, плывущих во мгле космоса, не слышать крика восьми распяленных ртов…
Если бы Спурий Децим Пробус умел, он бы сейчас молился.
— Прошу прощения, мар Штильнер. Я вынужден вас покинуть.
— Срочные дела?
— Да.
— У Джес бой через пятьдесят минут. Увидимся в ложе?
— Вряд ли.
— Возле площадки? Ну да, вам же надо…
Врать не хотелось.
— Увы, этот бой мне придется пропустить.
— Вы шутите?
Они оба смотрели на Диего: Давид и его зверь. Черные глаза; желтые глаза. Они ждали ответа. Пауза затягивалась петлей на шее. Время до срока, назначенного Фришем, еще оставалось, но Диего чувствовал, как песок минут утекает сквозь пальцы. Маэстро сжал кулаки: не помогло.
— Вы же ее тренер! — захлебнулся Давид.
— Тренер вашей сестры — мар Дахан. Я всего лишь спарринг-партнер. Передайте мои глубочайшие извинения сеньорите Штильнер.
— Вы…
— Мне правда очень неловко.
Диего направился прочь, ускоряя шаги. За спиной что-то говорил Давид, обращаясь то ли к предателю, то ли к зверю. Маэстро не слышал: кровь стучала в висках. Трудней всего было не перейти на бег. Я что, должен оправдываться перед мальчишкой?! Я, Диего Пераль?! Окраина парка, гостиничные корпуса. «Ба-ми-дел, — в такт ходьбе пульсировал мозг. — Ба-ми-дел…» Наглый щенок! В Эскалоне за такую дерзость вызывали на дуэль… Ущелье Бамидел. Площадка возле водопада Гри-Гри. Там Фриш назначил встречу. Коллантарии уже на Китте. Ждать не надо. Не надо. Не надо…
Господи, хвала тебе! — ожидание закончилось.
В окнах плавилось золото — солнце клонилось к закату. Четыре шага — вспышка, четыре шага — вспышка. Казалось, солнце следит за маэстро, скачет из окна в окно, стараясь не упустить человека из виду. На ходу Диего достал серебряный хронометр, щелкнул крышкой. В его распоряжении было чуть больше часа.
«Аэротакси, — сказал Гиль Фриш. — Семнадцать минут пути».
Успею, без слов ответил маэстро.
На стоянке аэромобов скучала одинокая машина: глянцевая, пузатая, с бронзовым отливом. Жук распахнул надкрылья боковых дверей, принимая в свое нутро пассажиров. Бородатый вудун залез первым, едва не потеряв вязаную шапочку. Следом, бранясь и охая, перли три толстухи: жены? любовницы? дочери?!
Диего замер, как вкопанный.
На веранде ресторана, стилизованного под бунгало, сидела донья Эрлия. Помпилианка тянула через соломинку ядовито-розовый напиток из высокого, завитого спиралью бокала. Она демонстративно смотрела мимо эскалонца. В том, что его заметили, у маэстро не возникло ни малейших сомнений. Заметили; вернее, ждали. Пара секунд ушла на борьбу с яростным желанием кинуться к аэромобу, за шкирку вышвырнуть вудуна, рявкнуть на дамочек, приставить водителю кинжал к горлу и скомандовать: «Гони!» Диего так живо представил себе эту вдохновляющую картину, что избавиться от наваждения стоило ему немалого труда.
Происхождение сыграло с маэстро дурную шутку. Житель Ойкумены, вкусивший благ цивилизации, не понял бы, в чем проблема. Такси можно вызвать по уникому. Не знаешь номеров транспортных служб? Обратись в справочную. Сообщи данные заказа, уровень комфорта и желательную сумму оплаты информателле, она вызовет машину. Разрядился коммуникатор? Портье за стойкой в любом корпусе отеля с радостью сделает заказ за тебя. В твоем распоряжении столько же вариантов, сколько возможностей имеет опытный бретер, решивший проучить на дуэли сельского олуха. Сейчас олухом был Диего Пераль, и, хватаясь за остатки своего жизненного опыта, он кинулся прочь от Эрлии Ульпии.
Дыши, велел себе маэстро. Дыши медленно и глубоко. Вдох-выдох, вдох-выдох. Теперь иди. Не беги, а иди. Еще одна стоянка располагалась в противоположном конце гостиничного комплекса. Время, твердил Диего, словно молитву. Время еще есть. Я успею. Отсветы солнца в окнах загустели, приобрели багряный оттенок. В кустах, за деревьями, в сумраке уединенных беседок маэстро чудились тени. Кто-то прятался, следил за ним, подбирался ближе, обкладывал со всех сторон, как волка во время облавы. Успокойся, дурак, злился Пераль. Там никого нет. На второй стоянке ты возьмешь извозчика, вы полетите в Бамидел…
Ба-ми-дел. Ба-ми-дел.
Ему преградили путь, когда до стоянки осталось сто метров.
— Добрый вечер! — улыбнулся Антон Пшедерецкий.
— Во-первых, это было красиво!
— В ваших устах такой комплимент ценен вдвойне.
— Втройне!
— У вас какая-то новая арифметика?
— Вдесятеро! Это не комплимент, а чистая правда.
— Тогда и считать надо по-другому, — с нарочитой серьезностью начала Джессика, и Пшедерецкий вскинул руки, капитулируя:
— Сдаюсь, госпожа Штильнер! По части расчетов я вам не конкурент.
Они сидели в кафе за тем самым столиком, где вчера — неужели вчера?! — Джессика слушала исповедь Диего Пераля. Вода в фонтанах оставила притворство, не пытаясь больше уподобиться раскаленной магме. Струи, подсвеченные закатом, превращались в выбросы яичного желтка. В зените, а лучше сказать, в кульминации, желток взбивался до состоянии пены. Облако мельчайших брызг трепетало: там вспыхивали и гасли крошечные радуги. Солнце Китты — голубой гигант — пожалуй, больше ассоциировалось не с желтком, а с белком, сваренным вкрутую до синевы. Но атмосфера планеты чудила на радость туристам, превращая утреннюю зорьку в бусы из бирюзы, а зорю вечернюю — в червонное золото.
Чуткий к настроению посетителей, бармен поставил блюз — древний, черный, шикарный. Спускаясь вразвалочку по пониженным ступеням, блюз спотыкался, загустевал, тянулся патокой. Под такой блюз надо плакать пьяными слезами, изливая душу кому попало.
На столике скучала бутылка наилегчайшего розового вина, какое нашлось в баре. Бутылка была оскорблена в лучших чувствах. Оба собеседника лишь пригубили из бокалов, верней, сделали вид, что пьют. Для Пшедерецкого на сегодня бои закончились, Джессике меньше чем через час предстояла еще одна схватка. У блюдечка со сладостями имелся шанс повторить судьбу бутылки — им пренебрегали.
— Зато на турнирной площадке я не конкурент вам!
— Всему свое время, — Пшедерецкий откинулся на спинку плетеного кресла, разглядывая вино в бокале на просвет. — У меня больше опыта, но опыт — дело наживное. Кстати, у вас ведь скоро бой? Если вы проиграете из-за меня, я застрелюсь. Честное слово, пущу себе пулю в лоб…
— Пулю? — усомнилась Джессика.
— У меня превосходная коллекция древних револьверов. Не знали? Однажды я покажу вам свои любимые экспонаты. Если не застрелюсь, конечно. Мне приятно ваше общество, но вам разве не нужно подготовиться к поединку? Собраться? Настроиться?
— Не нужно. Бой, который был — закончился. Бой, что предстоит — не начался. Он начнется, когда я выйду на площадку. Устраивать себе бой до боя — гарантия перегореть.
— Отличная метода! Завидую вашему гематрийскому хладнокровию.
— Это не я придумала. Это мне тренер посоветовал.
— Мар Дахан?
— Нет, маэстро Пераль.
— Что, так и сказал: «гарантия перегореть»?
— Маэстро Пераль выразился гораздо жестче. Скромной девушке не стоит повторять его рекомендации дословно.
— Солдатский юмор? — Пшедерецкий добродушно рассмеялся. — Мне нравится такой подход к спорту. Выходит, сейчас вы не бездельничаете, а выполняете рекомендации маэстро?
Если он планировал смутить девушку, то укол «ушел в молоко».
— И буду выполнять еще восемь с половиной минут, — не вставая, Джессика изобразила что-то вроде книксена. — Спасибо за помощь, благодаря вам я совмещаю приятное с полезным.
— В смысле?
— Мы с вами мило проводим время. Вы согласны? При этом я расслабляюсь и снимаю психическое напряжение. Вероятность моей победы в поединке увеличилась на ноль целых восемьдесят пять сотых процента.
— Бог мой! — всплеснул руками Пшедерецкий, едва не разлив вино из бокала. Он знал, что Джессика оценит точную выверенность этого движения, дождался благосклонного кивка и лишь потом продолжил: — Вести с вами светские беседы — истинное удовольствие. Но взять вас замуж… Бр-р-р! Участи вашего мужа я не пожелаю и врагу!
— Я уродина?
— Вы красотка! Но вы же все просчитаете наперед! Я, извините за вольность, еще только возьмусь за пряжку ремня, а вы уже будете знать, какие подвиги я совершу в постели. А измена! Да я и взглянуть налево не успею, а вы продиктуете мне адрес той, к кому я отправлюсь!
Джессика прыснула, прикрыв рот ладошкой:
— Вы преувеличиваете мои возможности.
— Преуменьшаю!
— Я расцениваю это, как грубую лесть! И она мне нравится.
— Вам по сердцу грубые мужчины? Варвары? Типа вашего сурового маэстро? Его методика, похоже, дает неожиданные результаты. Я это учту!
Пшедерецкий хотел развить шутку, но замолчал, увидев, что его собеседница не расположена поддерживать беседу в таком тоне.
— Вы ошибаетесь, — Джессика наклонилась вперед. Глаза ее опасно заблестели. Было неясно, что собирается сделать гематрийка: заплакать, поделиться сокровенной тайной или выплеснуть бокал в лицо Пшедерецкому. — Маэстро Пераль вовсе не груб. Ему сейчас очень тяжело. Вы видели, что он носит траур? У него погибла жена. Маэстро не в себе, мягко говоря. Я удивляюсь, как он вообще держится. Прилетел на Китту, тренируется, как сумасшедший, работает со мной…
— Мне очень жаль…
— Это достойно восхищения. Восхищения, а не насмешки.
— Я глубоко раскаиваюсь. Поверьте… — Пшедерецкий мягко накрыл ладонь Джессики своей. Девушка не отстранилась. — Вы ее знали?
— Жену маэстро Пераля? Видела пару раз, случайно. Она заходила на тренировку. Очень красивая женщина. Я даже…
Гематрийка осеклась. Слово «ревновала» осталось непроизнесенным.
— Они любили друг друга? — спросил Пшедерецкий.
— Да.
— Это говорят ваши расчеты?
— Любовь не считается. Я хочу сказать, — Джессика поджала губы, понимая, как ужасно звучит ее заявление, поискала лучшее, не нашла и закончила без экивоков: — Они очень любили друг друга. Это видно по тому, как он горюет.
— Мне очень, очень жаль… — тихо повторил Пшедерецкий.
Внезапно Джессике показалось, что ее собеседник сидит не здесь, за общим столиком, а валится в черную дыру на другом конце галактики. Она вздрогнула: откуда-то потянуло сквозняком.
— Я пойду к нему, — Пшедерецкий пристукнул кулаком. Блюдечко со сладостями подпрыгнуло, бокалы тоненько задребезжали. — Выражу свои соболезнования. Это будет правильно…
— Осторожней, — посоветовала Джессика. — Если что, не обижайтесь на маэстро.
— Что вы имеете в виду?
— После смерти жены он не вполне адекватен. К примеру, он принял вас за другого человека.
— Да? И за кого же?
Джессика промедлила с ответом. Диего Пераль просил ее забыть. Но гематрийка не умела забывать.
— Он не назвал имени. Просто учтите на всякий случай.
— Хорошо, учту. Простите, вам еще не пора?..
— Спасибо за бдительность, — Джессика усмехнулась уголками губ. — Я вас покину очень скоро. У меня в запасе…
— Джес! Извините, я помешал…
Последние слова Давида Штильнера были обращены к Пшедерецкому, обернувшемуся на голос с резкостью фехтовальщика. «А он знаком со зверями-модификантами», — машинально отметила Джессика, потому что при виде Голиафа чемпион даже не вздрогнул.
— Что, Додик?
— Мар Пераль хочет покинуть «Тафари».
— Срочно?
— Да. Ему позвонили.
— Кто?
— Не знаю.
Пшедерецкий переводил взгляд с брата на сестру — и видел одно лицо. Дело было не в сходстве близнецов. Лица Давида и Джессики застыли, утратили человеческую мимику: даже не маски — голосферы компьютеров. Скупое движение ртов — вот и все, что показывали эти мониторы случайному зрителю. Шел разговор двух гематров, который большей частью сводился к молчанию. За скобки выносилось столько, что в скобках оставался сущий пустяк. Сейчас никому бы в голову не пришло, что в паспорте отца этих молодых людей, как и в паспорте Антона Пшедерецкого, местом рождения значится варварский Сечень. Минимум слов. Максимум информации. От каждого слова, непостижимые для Пшедерецкого, выстраивались логические цепочки, дорожки причин и следствий. Они ветвились, обрастали вероятностями, соединялись, переплетались; отсеченные скальпелем гематрийской аналитики, рассыпались в прах и исчезали без следа.
— Его нельзя оставлять одного.
На принятие решения Джессике потребовалось семь с половиной секунд.
— Добрый вечер! — улыбнулся Антон Пшедерецкий.
— Добрый! — рявкнул Диего. — Какого дьявола?!
— Простите, это вы мне?
— Нет, — Джессика потупила взор. — Это он мне.
Диего шагнул к девушке. Казалось, он намеревается сгрести ее в охапку и с маху ударить о ближайший столб. Когда маэстро заорал дурным голосом, это был рев мастер-сержанта Кастурийского пехотного полка, на чьей форме — сорок пуговиц, а в кулаке — сорок тысяч затрещин:
— Вон отсюда! Бегом!
— Я…
— Я кому сказал?! У тебя бой, дура!
— Вы…
— Вон!!!
Джессика набрала в грудь воздуха и вдруг завопила, как шальная:
— Дурак! Дурак безмозглый!
— Я? — задохнулся маэстро.
— Ты! Ты же без меня пропадешь!
— Я?!
— Ты! Ты куда собрался? Куда ты собрался, спрашиваю?!
Голиаф присел на задние лапы. С огромным интересом лигр вертел башкой, наблюдая за скандалом. Временами он шумно облизывался, словно никак не мог выбрать, кого съесть.
— Не твое дело! — бушевал маэстро. — Бегом марш!
Все напряжение, скопившееся в душе сеньора Пераля, требовало выхода. Оно ломилось наружу, это напряжение, оно разносило в щепки запертые двери, срывало засовы, ломало косяки и притолоку. Вряд ли маэстро сумел бы остановиться, даже если бы захотел.
— Иди дерись! Дерись, засранка!
— Как вы разговариваете с дамой?! — возмутился Пшедерецкий.
— Как надо! Вы что, не поняли? Она же будет переживать за меня! Переживать — там, на площадке! Беспокоиться, волноваться! Да ей в первую секунду воткнут…
Маэстро захлебнулся.
— Воткнут шпагу, — завершил он тусклым, механическим голосом. — Как в стоячую. Воткнут и не поморщатся. Вы должны понимать, кем бы вы ни были…
— Кем бы я ни был, — отрезал Пшедерецкий, — я понимаю. Вы совершенно правы, сеньор Пераль. Госпожа Штильнер, вы немедленно идете на площадку и не думаете ни о чем, кроме предстоящего боя. Это моя метода, и вы следуете ей без возражений.
— Хрена вам, — всхлипнула Джессика. — Хрена вам обоим.
— Уходите, — Пшедерецкий крепко взял девушку за плечо. — Желаю вам победы. Мы еще встретимся в финале. И не беспокойтесь, ради бога. О сеньоре Перале позабочусь я. Вы мне верите? Вот и славно. Сеньор Пераль, что вам нужно? Мобиль? Аэромобиль?
— Аэро… — прохрипел маэстро.
— Нет проблем, — его спаситель уже доставал уником. — Сейчас я вызову свой «Кримильдо» и отвезу вас, куда скажете. Сейчас…
— Куда вызовете?!
— Сюда. Тут полно места для посадки. Предвосхищая ваш вопрос: нет, водителя у меня нет. Машина прилетит сама. Вам известно такое слово: автопилот? В «Тафари» отличные диспетчеры…
За все это время Давид Штильнер не произнес ни слова. Можно было подумать, что молодой человек подражает хищному телохранителю: взгляд Давида методично переходил с сестры на одного мужчину, на другого, и так без конца. Гематр сказал бы, что Давид решает архисложную задачу. Варвар добавил бы, что в мире нет сложней задачи, чем проблема треугольника.
Есть такие треугольники.
Золото превращалось в бронзу.
Закат, великий алхимик, трудился над грядой кучевых облаков. Короли прошлого — скупцы, чахнущие над казной — сказали бы так: трудился
— Бамидел, — сказал Пшедерецкий. — Я слышал, там красиво.
Диего пожал плечами:
— Возможно.
— Сейчас плохое время для прогулки. Ночь на дворе. На смотровой площадке никого нет. Все разлетелись по барам, пьют коктейли.
— Я не ищу компании.
— Дать вам свой номер?
— Зачем?
— Вдруг вы захотите вернуться?
— Если я захочу, я вернусь.
— И опять начнете искать извозчика? Мне не в тягость…
— Спасибо, не надо.
— Как знаете.
Верхний эшелон пустовал, «Кримильдо» не тратил время на лишние маневры. Квадратный монитор навигатора разворачивал карту местности, смещая изображение к западу. Внизу бегущей строкой указывался пункт назначения: ущелье Бамидел, водопад Гри-Гри. Диего оглянулся: вулкан Тафари исчез из виду. Там, где раньше торчал срезанный конус вулкана, клубилось зарево, как от пожара. Свет, исходящий от зданий, парков и ресторанов комплекса, конкурировал с извержением, легко прикидываясь катастрофой. Вот-вот лава хлынет вниз по склонам…
Спутник маэстро протянул руку, коснулся какого-то сенсора, и кормовое стекло утратило прозрачность. Дороги назад не было.
— Вы в курсе, что значит Бамидел? — спросил Пшедерецкий.
Диего мотнул головой: нет.
— С языка
— Там кто-то живет?
— В ущелье?
— Да.
— Вряд ли.
— Тогда о каком возвращении идет речь?
— Вы — скучный человек, сеньор Пераль. Я бы повесился, окажись мы с вами на необитаемом острове. Лезть к поэзии с линейкой целесообразности… Вы из Эскалоны? Я бывал в ваших краях. Бахиа-Деспедида, Бухта Прощания — там что, прощаются круглые сутки? Нет, там купаются парочки, желающие уединения. Иногда дерутся, прямо на гальке.
— Парочки?
— Головорезы. Не притворяйтесь, что вы меня не поняли. Красивое название ценно само по себе, вне практического смысла. Ваш отец, кажется, литератор? Спросите у него, он подтвердит.
Бухта Прощания, мысленно повторил Диего. Не притворяйтесь, что вы меня не поняли. Отец-литератор. Намек? Случайность? В любом случае, мы сейчас наедине. Вцепиться ему в глотку? Рухнуть вниз, разбиваясь вместе с машиной?! И никаких шпаг, состязаний в мастерстве… Проклятье, еще неделю назад я бы душу продал за такой удачный случай. А теперь? Я опять готов продать душу, лишь бы никто не помешал моему взлету с коллантом. Эй, солдатик! Не слишком ли ты разбрасываешься душой? Смотри, доиграешься. Взлетишь, встретишься с Карни — и что твоя бессмертная душа будет делать?
Он не знал, что будет делать. Он даже думать об этом боялся. Спасать Карни? Как, болван? Кричать на все мироздание: «Боже мой! Возьми меня, воскреси ее!» — ну да, дружок, ты еще на том свете базар устрой… Взвесь, сочти, измерь: кто сколько стоит, равноценен ли обмен? Лучший выход — попросить коллантариев оставить их вдвоем во мраке космоса. Коллант полетит своей дорогой, а безвременно усопшие Диего Пераль с Энкарной де Кастельбро — своей. Вечный путь на Хиззац? Господи, хвала тебе во веки веков! Кара, разделенная на двоих — милость, подарок небес…
— Мы заходим на посадку.
— Хорошо.
— Пристегнитесь. Здесь может болтать.
— Как?
— Красная кнопка возле вашего колена.
Маэстро ткнул пальцем в кнопку. Змея ремня выползла из левого поручня кресла, скользнула по животу Диего — и нырнула головой вперед во второй поручень. Ощущение было неприятным. Маэстро опустил взгляд: ремня не было. Он вообразил себе ремень, сделав вывод из ощущений. На самом деле его держала мерцающая полоса тумана шириной в полторы ладони. Ремень прижал бы рапиру, которую Диего поставил между колен, к животу Пераля. Туман же рапиру игнорировал, целиком занятый безопасностью пассажира. Плохо понимая, зачем он это проверяет, Диего наклонился вперед. Туман пружинил, но до определенной степени. За границей, которую туман определял сам, полоса держала крепче стального обруча.
Силовое поле, вспомнил маэстро.
— Любите свободу? — рассмеялся Пшедерецкий. Краем глаза он внимательно следил за экспериментами Диего. — Успокойтесь, это ненадолго. Сядем, и контроль отключится.
— А если я не захотел бы пристегиваться?
— О, случилось бы страшное!
— Меня бы пристегнули насильно?
— Нет. Просто зуммер пилил бы нам мозги каждые пять секунд.
— Зуммер?
— Автопилот фиксирует, что пассажир не пристегнут во время посадки. Вот и напоминает…
Дикарь, звучало в ответе Пшедерецкого. Сеньор дикарь, мне нравится ваше простодушие. Продолжайте, не стесняйтесь.
— А во время взлета? — упорствовал Диего. Бессмысленный, конфликтный диалог, как ни странно, шел маэстро на пользу. Успокаивал, отвлекал от мучительных размышлений о собственной беспомощности. — Почему тогда зуммер молчал?
— Нас вели диспетчеры «Тафари». Проблемы исключались…
Машину тряхнуло. Дрожь корпуса передалась Диего: заныли зубы, в ушах объявились ватные затычки. Он сглотнул раз, другой: полегчало. Вибрация прекратилась так же резко, как и началась. «Кримильдо» шел вниз по спирали, сужая круги. Опускаться в ущелье, рискуя удариться об уступы базальтовых склонов, густо поросших можжевельником и влажными столетними мхами, не было необходимости. Смотровая площадка, откуда туристам открывались все семь каскадов Гри-Гри, располагалась в месте, удобном для подъездов и подлетов экскурсионных мобилей. К вершине первого, самого красивого каскада вел пеший путь — мимо полей сахарного тростника, где днем на радость зевакам, а главное, их детям, трудились специально нанятые для развлечения гостей Китты рабы-зомби. За отдельную плату турист мог подвергнуться нападению и всласть пострелять по «живым трупам» из древнего помпового ружья. Вечером, по окончании аттракциона, зомби снимали грим и тщательно дезодорировались, уничтожая вонь разложения. Затем они шумной гурьбой отправлялись в ближайший кабак — пропивать дневной заработок.
Черный ром быстро возвращал артистов к исходному состоянию зомби. Среди труппы была большая текучка кадров.
— Прибыли, — Пшедерецкий вскинул два пальца к виску. Он кого-то пародировал, но Диего не знал, кого именно. — Прошу на выход.
Дверца втянулась на крышу «Кримильдо». Салон заполнил шум близкой воды. Диего шагнул в сумерки, придерживая рапиру. Воздух зябкими пальцами вцепился в волосы, едва не сбив шляпу; полез за пазуху, шаря под колетом. Поясницу заломило от прохлады и долгого сидения в салоне. Диего до хруста прогнулся назад, снимая напряжение.
— Сколько я вам должен? — спросил маэстро.
Он знал, что не должен говорить о плате. Знал и не удержался.
— Обижаете, дон Диего, — чемпион полез следом, громыхнув шпагой о порожек. — Какая забавная коллизия! Вы обижаете, а я не обижаюсь. Не потеха ли? Впрочем, плату я с вас возьму. Я, право слово, не гематр, но человек практичный. Да посторонитесь же, ради бога! Иначе я оттопчу вам ноги…
Белый длинный кардиган до колен. Белые брюки с бритвами-стрелочками. Белая сорочка с отложным воротником. На манжетах — запонки: белое золото с лунным камнем. Белые спортивные туфли на ребристой подошве без каблука. Белое кепи с длинным козырьком. Рядом с Диего Пералем, одетым во все черное, Антон Пшедерецкий смотрелся живым воплощением контраста.
— Вот, — сильные пальцы легли на рукоять кинжала.
Узкий стилет, совсем не похожий на памятную маэстро дагу, вынырнул из ножен. Взмах, и стилет, пролетев десять метров, глубоко вонзился в один из воздушных корней баньяна, росшего на краю смотровой площадки. Со стороны площадки многочисленные стволы были аккуратно обрезаны ландшафтными дизайнерами, заботящимися об удобстве туристов. В итоге баньян служил живым обрамлением места сбора экскурсий, мини-парком для прогулок, не мешая при этом наслаждаться видами Гри-Гри.
— У вас только рапира, дон Диего. Я не хочу, чтобы вы обвинили меня в преимуществе.
— Вы честный человек, — без иронии заметил маэстро.
— Не вполне; вернее, не во всём. Итак, плата за услуги! Ответьте, дон Диего, откуда вы узнали про мои руки?
— Ваши руки?
— Я имею в виду биопротезы.
Белый призрак, купающийся в сумерках, взмахнул руками. Казалось, он хочет зазвенеть невидимыми цепями. В салоне машины по-прежнему горел свет. По площадке бродили тени, карабкались на людей, пятная белизну кляксами, а черное — бликами.
— Тогда, в спортзале, вы сказали: «Протезы! Твои руки, твои сильные руки…» Вы говорили не слишком внятно, но я все разобрал. Откуда вы узнали, что мои руки — это протезы? Если вы тот, кем я считал вас раньше, дон Диего, вы ничего не могли знать о протезах. Если же вы — кто-то другой… Объяснитесь, и я исполню ваше заветное желание.
— Вы знаете, чего я желаю?
— Вы желаете встретиться со мной один на один. Желаете отомстить или умереть. Если вы ответите на мой вопрос, я дам вам полное и окончательное удовлетворение. Если же нет…
— Что тогда?
— Тогда я просто убью вас, как собаку.
Маэстро расхохотался. Он смеялся взахлеб, рыдая и всхлипывая. Упершись ладонями в колени, согнувшись в три погибели, Диего Пераль заходился смехом, чувствуя, как мышцы живота стягиваются в тугой пульсирующий узел. Ему было легко. Впервые за все время, минувшее со дня гибели Карни, ему было так легко, что он боялся взлететь, не дождавшись колланта.
— Рад видеть вас, дон Фернан, — отсмеявшись, сказал маэстро. — Нет, правда, рад. И знаете, почему? Потому что я не ошибся. Это вы, это на самом деле вы, и значит, я не ошибся.
Белый призрак шагнул ближе:
— Мне жаль вас, дон Диего. Вы ошиблись. Вы вечно ошибаетесь, этот раз — не исключение. Антон Пшедерецкий и дон Фернан, граф Эль-Карракес…
Тени, подумал Диего. Тени творили с доном Фернаном удивительные чудеса. Собеседник маэстро вел себя как актер на читке пьесы, представляющий сразу двух персонажей. Схожая, но тем не менее различная пластика движений. Близкий, но не идентичный тембр голоса. Интонации, акценты, паузы и ускорения — инструменты из пары ящиков, где у каждого свой владелец. Насмешка, ирония, сочувствие — две насмешки, две иронии, два сочувствия, заплетенные парадоксальной косичкой.
— …эти двое, мой наивный, мой проницательный дон Диего — разные люди. У них разные паспорта, биографии, привычки. Раздельное имущество, права и обязанности. К сожалению, волей судьбы они вынуждены жить в одном теле. Это несчастье, понимаете? Игра? забава?! — несчастье. Шизофрения по имени маркиз де Кастельбро. О, мой благородный отец был мастак на выдумки! Вы даже не представляете, какие они разные, Антон Пшедерецкий и дон Фернан. Я представляю, и поэтому мне очень трудно жить. Иногда я подумываю убить кого-нибудь из них. Вот решу, кого именно, и убью. Если что, я обращусь к вам. Разумеется, если вы, дон Диего, будете живы к тому времени…
Двое, похолодел маэстро. Черт возьми, их двое! Кого из них я хочу убить? Смогу ли я убить одного, не тронув второго? О чем я думаю? Господи, он же сумасшедший! Господи, я схожу с ума…
Призрак взялся за шпагу:
— Итак, сеньор Пераль, откуда вам известно про мои руки? И не притворяйтесь, что потрясены моей тайной! Вы — скверный паяц! Бездарность!
Кричал Пшедерецкий. Дон Фернан никогда бы не позволил себе так потерять лицо. А вот и дон Фернан — вышел на первый план, томно изогнул левое запястье:
— Если вы, дон Диего, в курсе, что я ношу протезы — вам известно о существовании Антона Пшедерецкого, скромного помещика с Сеченя. Оставим притворство, умоляю. Признайтесь, и перейдем к главному.
— Рапира, — прохрипел Диего.
— Что?
— У меня волшебная рапира.
— Да ну?
— Клянусь, это правда, — хрип перерос в смех. Сегодня у маэстро был день веселья. — Я и моя рапира — большие друзья. Мы дрались с вами, дон Фернан, и рапира шепнула мне о ваших протезах. Верите?
— Значит, рапира…
Белый призрак двинулся вокруг маэстро прогулочным шагом:
— У вас все та же рапира, дон Диего? Я имею в виду, та, какую вы носили в Эскалоне? Когда мы дрались, мне казалось, что я узнаю ее повадки. Если вы не желаете признаваться, откуда вы знаете о моих протезах… Может быть, тогда вы хотя бы ответите на вопрос о рапире?
— Не знаю, — честно ответил маэстро. — Надеюсь, что та же.
— Надеетесь?
— Да.
— Покажите!
Быстрей молнии, как если бы собирался атаковать без промедления, Диего обнажил клинок.
— Действительно, — пробормотал Пшедерецкий, и дон Фернан откликнулся эхом: — И впрямь она… Тогда какая же рапира лежит у меня дома?
— У вас дома?!
— Я прибыл в Бухту Прощания спустя час после вашего отлета. Компания воришек делила вещи, оставленные вами на берегу. Делиться они не захотели. Я старею, дон Диего: трое из семи сумели удрать. Ваш багаж я забрал с собой. В числе прочего — вашу драгоценную рапиру, точную копию той, которую вы сейчас держите в руке. Выходит, у вас две рапиры? Одна — здесь, на Китте, другая — на Террафиме?! Одна — простая, другая — волшебная?! Дьявол вас забери, Пераль! Вам не кажется, что ваша раздвоившаяся рапира — мерзкая пародия на меня самого?! Кто вы такой, Пераль? Кто?! Или, может быть, не Пераль? Подменыш?! Где вам сообщили про мои протезы?! Признавайтесь!
Он вот-вот кинется на меня, понял Диего. Никого в жизни маэстро не боялся так, как этого человека-монету, оборачивавшегося то орлом, то решкой. Драться с двумя противниками — обычное дело. Но драться с двумя противниками, делящими общее тело… В этом крылось что-то отвратительное, противоестественное. Чувствуя, что еще миг, и он совершит глупость, маэстро опустил взгляд — и увидел тень среди теней.
Тень рапиры ползла к белому призраку. Маэстро шевельнул рукой, отвел клинок назад, чиркнув острием по камням — нет, ничего не изменилось. Тень отказывалась реагировать на движения рапиры. Слабо подрагивая, эта странная тень, больше похожая на струйку дыма или рой мошкары, достигла цели — взобралась на туфлю, проникла под штанину, втянулась глубже. Шестым чувством Диего понял, что тесная спираль — по такой «Кримильдо» опускался на смотровую площадку — охватывает ногу дона Фернана: щиколотку, голень, колено… Другая спираль, слабо обжигая кожу укусами мошкары, навертелась на руку маэстро: запястье, предплечье, локоть. Диего потянул сильнее, и третья спираль обернула мозг.
Белое стало черным, а потом брызнула кровь.
— Фабрицио, — чужим голосом сказал маэстро. — Сейчас Фабрицио вам все покажет.
— Что?! — призрак отшатнулся.
— Сейчас, — повторил Диего, — Фабрицио вам все покажет. Эй, Фабрицио!
Федерико
Кончита
Федерико
Кончита
Федерико
Кончита
Мастерская полна грохота и лязга. Пахнет ружейным маслом, горячим металлом и гарью. Два первых запаха Фернану нравятся, третий — нет. Гарь исходит от железного короба в дальнем углу — генератора. Генератор дрожит, как в лихорадке. От него по полу змеятся толстые черные провода, питая электричеством монстра, ради которого Фернан, собственно, и пришел в мастерскую.
Грохот третий день несется со стороны хозяйственного двора, расположенного на задах усадьбы. Фернана снедает любопытство — немудрено для десятилетнего мальчишки. Спросить отца он не решается: маркиз де Кастельбро сочтет вопрос никчемным. Как правило, отец в ответ лишь хмурит брови. Фернан спрашивает камердинера. Камердинер зовет управляющего хозяйством, сеньора Батисту. Сеньор Батиста расцветает весенним лугом и в длинном монологе выражает свою радость от того, что юный граф интересуется плодами прогресса. Завершив монолог, управляющий вызывается провести юного графа в мастерскую и лично продемонстрировать «чудо инопланетной техники».
— Станок… сталь режет, как масло!..
— Что?
— …генератор… электричество… по проводам…
Пояснения тонут в шуме.
— Я знаю! — с достоинством кивает Фернан.
Он действительно знает, что такое генератор, станок, провода. Но видит всё это он впервые. Объемные картинки, которые демонстрировал домашний учитель, не вызвали у Фернана особого интереса. То ли дело лязгающий дракон!
— А это что?
Рукоять, сверкающая полировкой, притягивает взгляд. Она живо напоминает Фернану затвор новомодного ружья, недавно приобретенного отцом.
— Осторожнее, ваше сиятельство! Это, надо полагать… Сейчас Фабрицио вам все покажет. Эй, Фабрицио!
Чумазый бородач в кожаном фартуке мастерового, надетом поверх робы из грубого полотна, кланяется Фернану.
— Это… ну, если остановить…
— Что остановить?
— Станок, значит. Вот!
Лист стали, который режет бешено вращающаяся штуковина, с громким звоном распадается надвое. Фабрицио предоставляется отличный случай продемонстрировать, для чего нужна блестящая рукоятка. Ему проще показать, чем объяснить. «На себя и вправо-вниз, — запоминает Фернан. — Точь-в‑точь как на ружье!» Бородач вставляет в станок новый лист, закрепляет и возвращает рукоятку в прежнее положение. Чудовище рычит, вгрызаясь в сталь.
В мастерскую вбегает юнец в промасленной одежде. Он что-то горячо втолковывает сеньору Батисте. Сеньор Батиста извиняется, и Фернан кивает:
— Занимайтесь делами.
— Две минуты, и я полностью в распоряжении вашего сиятельства!
Они спорят: юнец и Батиста. Фабрицио включается в спор, дико выкатывая глаза. Перепалка не интересует Фернана. Мальчик подходит ближе к пляшущему станку, наблюдает, как стальной лист разделяется на две полосы. Еще чуть-чуть… Гладкая рукоятка с шариком на конце. Вот она. «Я помню, — кивает Фернан. — На себя и вправо-вниз, как затвор ружья. Ничего сложного!»
Он протягивает руку. Кто-то хватает его за запястье и тащит. Возмущенный возглас застревает у Фернана в глотке, когда он видит,
— На помощь!
Крик тонет в лязге. Безумная рвущая боль пронзает пальцы. Шестерни окрашивает кровь. Перед глазами мелькает тень, длинная и узкая, как клинок… Клинок шпаги? Отчаянный вопль мальчика взлетает над грохотом станка. Фернан не видит, как за его спиной оборачивается сеньор Батиста:
— Ваше сия… Боже!!!
Фернан кричит. В лицо брызжет горячим и красным. Равнодушные шестерни продолжают перемалывать кости, сухожилия, мышцы. Пальцы, ладони, запястья… Вокруг суетятся люди. Управляющий тянет молодого господина за одежду, безуспешно борясь с машиной. Фабрицио силится дотянуться до злосчастной рукоятки, но мальчика прижало к ней грудью. Юнец в промасленной одежде бросается к генератору…
Остается только крик. Станок умолкает, шестерни замирают. Фернан видит кровавое месиво из лохмотьев кожи, мышечных волокон и осколков костей. Раньше это были его руки.
Мальчик теряет сознание.
Серое. Блеклое. Колышутся тени. Нависают, расступаются, плывут прочь… Свет? Тьма? Нет ни света, ни тьмы. Только вязкая муть и тени в ней. Еще голоса. Шепчут, как сквозь вату; дребезжат ржавой жестью:
— …не хочу, чтобы мой сын страдал.
Голос кажется знакомым. Нет сил вспомнить, кому он принадлежит. В голове гремит колокол. Заснуть, забыться, провалиться в небытие…
Мальчик заставляет себя слушать.
— …передозировка лауданума убьет его.
Молчание бесконечно. Тишина забивает уши ружейными пыжами из войлока. Такими пыжами отец… Отец! Это его голос.
— …мой сын не должен страдать. Вы меня поняли?
— Я вас понял, ваше сиятельство.
— О том, что произошло, не узнает ни одна живая душа.
— Я…
— Повторяю свой вопрос: вы меня поняли?
— Да, ваше сиятельство.
Руки, вспоминает Фернан. Мои руки. Боли он не чувствует. Это был сон? Страшный сон? Ничего не болит, значит, он здоров! Но муть? колокол? тени?! Он что, до сих пор спит? Мальчик моргает: раз, другой. Неужели он ослеп?! Кисель и размытые силуэты — все, что осталось от красок мира. Фернан кричит — и не слышит собственного крика. Пытается шевельнуться, сесть — и не чувствует тела. Из пляски теней выделяется одна, чрезмерно самостоятельная — узкий клинок. Тень-шпага целится в Фернана, издевательски медлит с ударом. Мальчик пытается отодвинуться: тщетно. Так бывает в кошмарах.
Хвала Создателю, это всего лишь кошмар…
Во сне он равнодушно наблюдает, как станок перемалывает его в кровавую кашу — от манжет до туфель с пряжками. «Мой сын не должен страдать, — бормочет станок, отрыгивая. — Ни одна живая душа не должна страдать. Ты меня понял?» Я понял, соглашается Фернан.
— Отец!..
Он стоит над кроватью Фернана. Камзол зеленого атласа сверкает золотым шитьем. Черные штаны обтягивают худые ноги. Отец смотрит мимо сына, в стену между двумя гобеленами с псовой охотой. Губы плотно сжаты, черты лица заострились так, что о них можно порезаться. При появлении хозяина дома хлопотавшая вокруг мальчика служанка спешит выйти, прикрыв за собой дверь.
Мальчик видит, что отец не спал этой ночью. А может, и не только этой. Отец молчит, хмурится. Наконец запекшиеся губы маркиза де Кастельбро трескаются темной раной рта.
— Ты выжил, — говорит маркиз. — Зря.
Зря, соглашается Фернан.
— Безрукий калека. Мне очень жаль.
И мне, соглашается Фернан. Добей меня.
Нет, молчит отец.
Фернан едва сдерживает слезы. Он хочет сказать отцу что-то хорошее. Он не знает, что, но уже начинает говорить — и отец перебивает его:
— Ты не имеешь права наследовать титул и майорат. Продолжатель рода должен быть способен защитить честь семьи. Калека не в силах этого сделать. Калека — вечный позор, тема для сплетен. Ни одна знатная сеньорита не захочет стать твоей супругой. Ни один гранд Эскалоны не отдаст дочь за тебя. Ты умер. Запомни, ты умер.
Станок меня убил, кивает Фернан.
— Нет, не станок. Я объявлю о твоей смерти позже. Через год или два. Ты умрешь в отъезде: погибнешь на охоте или по нелепой случайности. Не проси меня поменять решение, это пустое занятие. Про отъезд в Эскалоне узнают завтра.
Не попрошу, кивает Фернан. Защитить честь, думает он. Защитить со шпагой в руках. В руках, которых больше нет. На стене движется тень. Тень шпаги, которую он никогда не сумеет скрестить с другой шпагой. Мальчику кажется, что сегодня тень ближе обычного.
Он моргает. Тень исчезает.
— Ты покинешь Эскалону, — отец расписывает будущую жизнь, верней, смерть скупыми красками. — Покинешь Террафиму. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Новый дом. Имение. Новые слуги. Новое имя. Новая жизнь.
Отец вскидывает руку к потолку:
— Там.
Воздетый ввысь указательный палец отца пронзает потолок, крышу, облака… «На небесах?» — хочет спросить мальчик. Вопрос застревает у него в горле. Он уже взрослый, он все понимает. Умолять бесполезно. Рыдать бесполезно. Отец так решил.
Слезы приходят потом, когда маркиз оставляет сына.
На Сечене — осень. Унылая, промозглая осень. Небо ноября раскатано в хлам, будто проселочная дорога. Клочковатые тучи — ошметки липкой грязи. В воздухе висит стылая морось. Деревья и усадебные постройки едва проступают наружу, приближаются медленно, как черепахи. Колеса кареты вязнут в жирном чавканье. Возница хрипит, бранится, охаживает лошадей кнутом. С натужным скрипом распахиваются створки ворот — грузные, набухшие холодной влагой.
Приехали.
Кучер помогает Фернану выбраться из кареты. Мальчик не протестует. Он — калека, это навсегда. Без интереса он скользит взглядом по ветвям яблонь, голым и черным, по статуям грустных нимф, мокнущих под дождем, по дорожкам сада. Зябко ежась, Фернан идет к дому. Навстречу спешат слуги.
Дон Антон, мысленно произносит мальчик. Дон Антон. Нет, не звучит. Даже не колокол — так, колокольчик под дугой. Надо отвыкать.
— Барин! Барин приехали!
— С прибытием, Антон Францевич! Добро пожаловать!
— Милости просим!
— Не разумеют они по-нашенски…
— А с ручками-то что? С ручками золотыми?!
— Ох, горе-злосчастье!
— Не приведи Господи…
Сдобная, как калач, баба выбегает навстречу с хлебом-солью. При виде пустых рукавов барина она роняет угощение в грязь. Фернан — Антон, напоминает мальчик себе — проходит мимо с равнодушием мертвеца. На ступеньках крыльца он поскальзывается и едва не падает. Расторопный красавец Прошка, тряхнув чубом, вовремя подхватывает увечного. Рядом — облупившаяся от непогоды колонна. По штукатурке чиркает узкая тень. Шпага? Нет, всего лишь качнулась ветка яблони, с которой взлетела ворона.
В доме сыро, не топлено. Мальчик кашляет. Боль в груди. Першит в горле. Машинально он закрывает рот ладонью и промахивается. Ладони нет. Запястья нет. Со второго раза он прикрывает рот предплечьем. Надо учиться. Надо привыкать.
— Печь растопите, бестолочи! — орет Прошка.
В доме начинается суета.
— Живо! Простудите мне барина, убью!
Прошка местный, с Сеченя, но он хорошо говорит на унилингве. Вот он и повторяет для верности, чтобы барин слышал:
— Убью!
Не убьет, думает мальчик. Шутит.
— Останешься при мне, — велит он Прошке.
— Благодарствую за доверие!
— Переводить будешь. Научишь меня вашему языку.
— Все сделаю! В лучшем виде!
Мальчика вновь сотрясает кашель.
— Доктора вам надо, барин, — вздыхает Прошка. Чуб падает ниже, из-под русой пряди волос блестит синий глаз. — Велите, я распоряжусь? Из города вызовут, наилучшего!
Мальчик безучастно кивает.
— Бронхитик у вас, Антон Францевич. Ничего страшного, дело поправимое. Я вам микстурку пропишу, и еще полоскания. Чаёк с малиной — непременно! Все как рукой снимет, голубчик вы мой. Через неделю здоровы будете.
Добрый доктор из сказки: уютный, домашний. Румянец с мороза, бородка клинышком, задорный блеск круглых очков-пенсне. Движения у доктора мягкие, округлые. Такой из гроба поднимет! Мальчику нравится доктор. Мальчик слабо улыбается. Тепло, покой, доктор из сказки…
Если бы доктор еще следил за тем, что говорит. Как рукой снимет…
— И вот еще, Антон Францевич. Меня, конечно, позвали не за этим. Прошу простить великодушно, но ваши руки… Думаю, вам можно помочь.
Мальчик напрягается всем телом:
— Вы…
— При нынешней медицине Ойкумены…
Отчаянно ноют мышцы спины. Мальчик до боли в пальцах сжимает кулаки… Кулаков нет!
— Вы!.. Не смейте!
Он заходится в приступе кашля.
— Да что вы, Антон Францевич! — доктор отшатывается, всплескивает руками. Руки доктора гладкие, женские. В таких шпагу не удержать. — Успокойтесь, ради бога! У меня и в мыслях не было издеваться над вами! Как вы могли подумать?! Я же врач!
— Врач?! — хрипит Фернан.
С трудом выпростав из-под одеяла уродливые культяпки, он демонстрирует их доктору.
— Биопротезы, — с твердостью, неожиданной при его внешности, произносит доктор. — Из вашего генетического материала. Они будут не хуже рук, данных вам при рождении. Может быть, даже лучше.
Волна накрывает Фернана с головой, швыряет к доктору. Мальчика выносит на гребень бурлящего кипятка, варит живьем в бешенстве седой пены.
— Это правда? Скажите: это правда?!
— Немедленно вернитесь в постель.
— Это правда?!
— Немедленно! Я запрещаю вам вставать.
Голос доктора толкает в грудь, возвращает под одеяло.
— Это правда, Антон Францевич. Но я — терапевт, это не моя, извините, епархия. На Сечене есть инопланетные врачи, есть и оборудование. Все, что я могу, это узнать, где согласятся сделать такую операцию, и сколько будут стоить услуги протезирования, включая реабилитацию.
Доктор из сказки одевается, берет стоящую в углу трость. Тень от трости превращается в тень клинка. Метнувшись по стене, она утыкается в изголовье кровати, на которой лежит мальчик. Доктор опирается на трость, и тень исчезает.
— Узнайте, — шепчет Фернан.
— Хорошо, — кивает доктор. — Выздоравливайте!
— Узнайте!
— Не извольте беспокоиться…
— Если ты меня обманул… — мальчик глядит на дверь, закрывшуюся за доктором. — Если ты солгал мне…
Увидь доктор его лицо — испугался бы насмерть.
Медцентр Лиги в Свято-Вознесенске. Отделение биопротезирования и нетипичной регенерации. Ларгитасское оборудование, вудуны-доктора. Реабилитация. Адрес. Контактные номера. Стоимость операции.
Ряд равнодушных цифр внизу распечатки окончательно убеждает мальчика: новые руки — реальность. Чудеса случаются на самом деле. Но чудеса стоят денег. Мысль связаться с отцом даже не приходит мальчику в голову. Сегодня дон Фернан окончательно превращается в Антона Пшедерецкого.
— Прошка! Зови управляющего!
Управляющий ломает шапку и бьет поклоны, демонстрируя младенчески розовую плешь. Полы стеганого кафтана на вате метут пол. Виновато скрипят половицы, им вторят сапоги «гармошкой», щедро смазанные дегтем. Круглое паучье брюшко на тоненьких ножках. Клочковатая пегая бороденка. Сальные глазки блестят хитрецой и опаской. Управляющий мальчику противен. Сейчас это не имеет значения.
— Барину деньги потребны! — толмачит Прошка.
Управляющий кланяется:
— А сколько потребно-то?
— Все, какие есть.
— Дык эта… — юлит мужичонка-паучонка. — Сена ить и половину не продали. На рожь цены упали, по оброку недоимки…
Прошка рявкает цепным псом:
— Сколько есть?!
Одобряю, думает мальчик. Прошка, он нюхом чует.
— Дык эта…
Управляющий, глядя в пол, называет сумму.
— Сколько?!
Антон все понимает и без перевода.
— Двадцать плетей на конюшне. После порки спрошу еще раз.
Голос мальчика звучит сухо, по-взрослому. Он не кричит, не ругается. Ему нужны деньги на новые руки. Если понадобится, он запорет вора-управляющего до смерти. Управляющий бухается на колени, бьется лбом об пол.
— Божится, что больше нет, — разъясняет Прошка. И добавляет от себя:
— Врет, сукин сын!
Два крепких парня утаскивают «сукина сына» прочь. Тот отчаянно верещит. Антон в сопровождении верного Прошки выходит на двор, идет к конюшне. Смотрит, как на рыхлой спине и жирных ягодицах возникают кровавые полосы. Конюх лупит от души, с нескрываемым удовольствием. У конюха с управляющим свои счеты.
Дворня гогочет.
— Так сколько есть денег? — спрашивает Прошка.
Управляющий, всхлипывая, называет сумму — вдвое большую, чем в первый раз.
— Еще двадцать плетей, — велит Антон Пшедерецкий.
— Пощади, отец родной!
— И пороть до тех пор, пока…
Мальчик озвучивает необходимую сумму и оставляет конюшню.
Вслед ему летят крики.
Небесные дворники вымели небо и надраили до сверкающей голубизны. У горизонта тают под метлой хрупкие пушинки облаков. Пахнет весной. Первая клейкая зелень вот-вот проклюнется. В сопровождении доктора Антон гуляет по дорожкам сада — голого, но уже не по-зимнему, замершего в сладостном ожидании. Позавчера мальчик вернулся из реабилитации. Время от времени он, как верующий на икону, смотрит на свои новые руки — сжимает и разжимает кулаки, пытается щелкать пальцами на манер кастаньет, крутит разнообразные кукиши. Гимнастику ему прописали врачи-инопланетники. Поначалу руки слушались плохо; чтобы оплатить дополнительные процедуры, пришлось заложить заливной луг и березовую рощу над рекой. Мальчик подписал бумаги без колебаний. Подписал — это громко сказано. Пальцы едва шевелились, так что Антон приложил ладонь к папиллярному идентификатору, где уже была зафиксирована дактилоскопическая карта протезов. Увидев зеленый огонек, он озвучил на камеру официальное подтверждение подлинности документа. Чип с данными присовокупили к закладной, как неотъемлемое приложение.
Сейчас он, пожалуй, сумел бы поставить подпись собственноручно. Утром он сам завязал шнурки на ботинках. Бантики вышли — загляденье.
— Вам нужно разрабатывать свои руки, — доктор словно подслушал его мысли. К слову «руки», говоря о мальчике, доктор неизменно добавляет слово «свои». Такое впечатление, что доктор боится: однажды пациент подумает о руках, как о чужих, и все пойдет насмарку. — Антон Францевич, голубчик! Вот, я привез вам кистевой эспандер. Гимнастика — это хорошо, это очень хорошо. Но я бы рекомендовал вам заняться спортом. Каким-нибудь подходящим видом, который развивает необходимые группы мышц, связки, ускоряет обмен веществ… Например… э-э-э…
Доктор в затруднении. Доктор в спорте не силен.
— Вчера заезжали граф Мальцов с сыном, мои соседи, — Антон приходит доктору на помощь. — Визит вежливости. Сын графа, Владимир Аркадьевич, — мальчик старательно выговаривает имя и отчество Мальцова-младшего, — был так любезен, что дал мне урок фехтования. Мы договорились еще о паре уроков. Владимир Аркадьевич сказал, что если у меня будет получаться, он порекомендует мне опытного учителя.
Вчера мальчик впервые взял в руки шпагу. Впервые — в
Антону — нет.
— О, фехтование! Превосходно! — доктор рад, что пациент помог ему выйти из затруднительного положения. — Но обязательно соблюдайте все меры предосторожности!
— Я буду осторожен, — соглашается Антон.
Когда доктор, откланявшись, убывает в двуколке, Антон Пшедерецкий возвращается в дом. Достает из ясеневого комода серебристую коробочку коммуникатора. В реабилитационном центре у него было достаточно свободного времени, чтобы ознакомиться с кое-какими преимуществами цивилизованной Ойкумены. Денег от заложенных земель хватило не только на оплату процедур, но и на ряд покупок. Мальчик набирает текст сообщения. Пальцы слушаются, да и текст краток. Антон Пшедерецкий исчезает, на его месте сидит дон Фернан, граф Эль-Карракес, достойный наследник длинной вереницы предков, чья гордыня сотрясала троны и вела на эшафот. Дон Фернан выходит на планетарный узел гиперсвязи, делает заказ: передача сообщения адресату с Террафимы.
«Не спеши меня хоронить, отец».
Это не просьба. Это угроза. Маркиз де Кастельбро должен гордиться сыном: мальчик быстро взрослеет.
— Приветствую вас, отец мой.
Дон Фернан кланяется — живое воплощение этикета. Его движения точны и элегантны. При церемонной отмашке белое перо на шляпе проносится на волос от навощенного паркета, но пола не касается.
— Почтительный сын рад видеть вас в добром здравии.
Маркиз де Кастельбро долго молчит, изучая отпрыска. Фернану — двенадцать. Выглядит он старше, на все четырнадцать. Этот возраст, согласно документам, купленным маркизом, соответствует возрасту Антона Пшедерецкого. Впрочем, на уроженца Сеченя дон Фернан сейчас не походит ни капли. Юноша видит себя в ростовом зеркале валансийского стекла, укрепленном за спиной отца. Одежду дон Фернан подбирал сам. Лазоревый камзол с пуговицами из перламутра. Пышные штаны узорчатого бархата подвязаны под коленями шелковыми бантами. Плетеные чулки, туфли с острыми, по последней моде, носами. Короткий плащ-капито наброшен на плечи с нарочитой небрежностью. Шпага на боку, треуголка с пером в руке: при входе в отчий дом юноша обнажил голову.
В уголках губ прячется едва заметный намек на улыбку.
— Иди за мной, — говорит маркиз.
Фернан следует за отцом. Анфилада приемных залов. Коридор. Кабинет. Что-то не так. Ах да, по пути им не попался навстречу ни один слуга. А ведь Фернан помнит: в доме всегда было полно челяди.
— Садись.
— Спасибо, я постою.
Стоя Фернан чувствует себя выше ростом. Прикажи ему отец сесть, он бы подчинился. Но отец равнодушно пожимает плечами. Маркизу все равно. Такое впечатление, что новых рук сына маркиз не заметил, а если заметил, то не придал значения.
— Я оценил твою заботу о моем здоровье. Славный намек, колкий. Узнаю нашу кровь. Ты прилетел ради разговора со мной? Говори, я слушаю.
— Однажды вы сказали: «Продолжатель рода должен быть способен защитить честь семьи. Калека не в силах этого сделать».
— Да, сказал. И могу повторить.
— Я не калека. Я никогда не был калекой!
— Ерунда. Впрочем, продолжай.
— Моя шпага готова защищать честь семьи.
Фернан достает уником, активирует голосферу, разворачивая ее в обзорник. Маркизу видна серебряная медаль и диплом: «Призеру чемпионата Сеченя по свободному фехтованию среди юношей Антону Пшедерецкому». Следом нарезкой — фрагменты поединков. Слышен шум зала: зрители взрываются аплодисментами.
Маркиз молчит. Фернан прячет уником.
— Это не разговор отца с сыном, — сквозь зубы произносит маркиз. Голос его дрожит от бешенства. Трудно понять, что именно бесит маркиза. — Это диалог из комедии Луиса Пераля, гори он в аду! Впрочем, признаюсь, я недооценил возможности Ойкумены. Обитель разврата делает щедрые подарки. Мне было легче потерять сына, чем встать на колени перед служителями порока и греха. Моя вина, моя великая вина!
Фернан кивает. Незадолго до прилета на Террафиму он выяснил: не прошло и трех месяцев после трагедии в мастерской, как сеньор Батиста утонул в реке, сорвавшись с мостков. Мастерового Фабрицио зарезали в пьяной драке. Доктор, опасавшийся, что передозировка лауданума убьет мальчика, повесился, когда от него ушла жена. Еще один мастеровой отравился тухлой рыбой. Служанка, что ухаживала за увечным, пропала без вести. Говорят, уехала к родным в деревню. Избавиться от свидетелей — для маркиза де Кастельбро это оказалось проще, чем вернуть сыну руки. В мире, в котором жил маркиз, не существовало биопротезов.
— Утешением мне, — ребром ладони маркиз рубит воздух перед собой, — будет тот факт, что у семьи де Кастельбро снова есть наследник. Дон Фернан, ваши комнаты в вашем распоряжении. Но Антон Пшедерецкий никогда не переступит порог моего дома. Фигляр? Жалкий фигляр, обнажающий благородный клинок на потеху зевакам?! Оставьте сцену потомству сеньора Пераля!
— Сцена? — Фернан изумлен. — При чем тут…
Маркиз обрывает сына:
— В нашем роду никто не развлекал шпагой чернь на галерке! Дворянин сражается на войне и на дуэли. Все! Повторяю: Антон Пшедерецкий никогда не переступит порог моего дома. Вы поняли меня, сын мой?!
От улыбки дона Фернана маркиза бросает в дрожь.
— Да, — отвечает молодой человек. — Я вас отлично понял.
— Золотце! Радость моя!
Пробус бежал первым. Обогнав весь коллант, помпилианец голосил экскурсионным зазывалой:
— Две радости! Два золотца! Господа хорошие!
Они прилетели раньше назначенного срока. На мерах предосторожности настоял Гиль Фриш, и коллант не стал спорить с гематром. Действительно, мало ли кого принесет Диего Пераль на хвосте? Укрывшись в могучей цитадели баньяна, коллантарии условились в случае чего сказаться подгулявшей компанией туристов, решившей скоротать вечерок вблизи водопада. Закупили выпивку и закуску — так, в меру, чтобы не жалко было бросить. Фриш оказался прав: Диего прилетел в компании спортсмена при шпаге, одетого с иголочки. Убраться восвояси спортсмен и не подумал. О чем они беседовали, Пробус не слышал из-за расстояния, но разговор ему не нравился. Еще больше помпилианцу не нравился Гиль Фриш. При всей бесстрастности, свойственной его расе, гематр смотрел на спортсмена так, словно знал, кто это, и был от своего знания не в восторге.
— Подерутся, — бросил Пробус вполголоса.
Никто ему не ответил.
— Точно, подерутся. Чтоб они скисли, петухи…
В ответ на ворчание помпилианца Диего Пераль обнажил рапиру. Телепат, со злостью предположил Пробус. Латентный телепат. Или это у меня глаз дурной? Оружие эскалонец выхватил быстро, демонстрируя решимость пустить рапиру в ход, но атаковать раздумал: опустил клинок к земле, продолжил беседу на повышенных тонах.
— Наш парень убьет белого, — ухмыльнулся вудун Джитуку.
— Думаешь? — спросила Анджали.
— Наш парень крутой. Наш парень черный.
— Не очень-то он черный…
— Ничего, сойдет. Убьет, и мы полетим.
Анджали пожала плечами:
— А если белый убьет нашего парня?
— Белый?
— Вдруг белый круче? И никуда мы не полетим…
Ухмылка сползла с лица вудуна. До всех лишь сейчас дошло, что если пижон-спортсмен прикончит «нашего парня», все надежды пойдут прахом. Никто не знал, чем именно поможет колланту Диего Пераль, но его смерть лишала коллантариев всякого выбора действий. Пробус с Фришем — двое, кто был в курсе гибели Энкарны де Кастельбро — переглянулись. Обоим представилась одна и та же картина: спортсмен убивает Диего Пераля, коллант выходит в космос — и обнаруживает в своей компании не просто мертвую девицу, а мертвую девицу и мертвого кавалера, и это навсегда, во веки веков, аминь.
— Они будут драться? — шепотом спросил Пробус у гематра.
— Вероятность дуэли, — доложил Фриш, — девяносто семь процентов ровно.
— Вы бы поставили на сеньора Пераля, душа моя?
— Нет.
— Его убьют?
— С вероятностью в восемьдесят шесть процентов.
— Сеньор Пераль — отличный боец.
Гематр не счел нужным ответить. Оценив молчание Фриша, помпилианец окончательно уверился, что спортсмен знаком гематру не понаслышке. Слишком уж точными расчетами оперировал мар Фриш. Под ложечкой у Пробуса екнуло: так случалось накануне крупных неприятностей. «И ты не успеешь, бес!..» — услышал он крик спортсмена. Подтверждая дурные ожидания помпилианца, белый франт вынул из ножен свою шпагу. Кранты, уверился Пробус. Резня на пороге. Чертовы забияки издевались над зрителями: стоя с оружием наголо, они не торопились скрестить клинки. Молчали, вздрагивали, обменивались резкими, краткими, малоосмысленными репликами, больше похожими на взлаивание собак, чем на человеческую речь. Казалось, они дерутся словами, прощупывая оборону соперника, а шпаги приберегают напоследок.
— Три раза да, — вдруг брякнул рыжий невропаст.
— Что? — не понял Пробус.
— Три согласия. Под любым соусом.
— Чьи согласия?
— Спортсмена. И мы вытащим обоих на орбиту.
— А дальше?
Рыжий вытянул губы трубочкой, дунул в кольцо, сложенное из пальцев, и развел руками пошире, изображая, как растягивается воздушный шарик:
— Бумс!
— Бумс, — повторил Пробус.
Никогда Спурий Децим Пробус никого не убивал. Брал в рабство — это да. Но заклеймить свободного человека, превратив его в раба — такая агрессия была в природе Пробуса. Приковать к деревянному щиту, влепить в живую плоть раскаленное тавро, сдать живую батарейку на энергостанцию, забыть о ее существовании… И совсем другое дело — выволочь жертву на орбиту, разорвать ее связи с коллантом, так, чтобы пассажир вернулся в малое тело, и сразу же — к праотцам, обернувшись куском льда… В случае клеймения Пробуса от стресса спасало абсолютное бесчувствие по отношению к рабам, основа психики каждого помпилианца. Убийство спортсмена бесчувствия не предполагало; разве что для гематра, и то, знаете ли, под вопросом.
Я это сделаю, осознал Пробус. Великий Космос, я это сделаю!
— Бумс, — кивнула Анджали.
И весь коллант, не в силах произнести «да», согласился:
— Бумс!
Вот тогда-то Пробус и кинулся вперед:
— Золотце! Радость моя!
Петухи обернулись на крик. Мигом раньше спортсмен поднял шпагу в откровенно угрожающую позицию, и Пробус радовался, что успел вовремя, прежде чем дуэлянты насадят друг дружку на вертел. В мозгу помпилианца мало-помалу складывался замысел розыгрыша, замысел перспективный, если удастся поймать спортсмена за павлиний хвост.
— Не надо! — голосил Пробус. — Не надо здесь драться!
— Вы пацифист? — ядовито осведомился спортсмен. — Руководитель местной ячейки?
— Душечка! Вы срываете нам пикник!
— Не волнуйтесь, мы быстро!
— Вы-то быстро! А мы? А мы, душечка?! Сюда уже летит наш класс! Пять минут, и они здесь! Вы ломаете нам весь кайф!
— Класс?
— Встреча одноклассников! Каждый год на этом месте! И что же? Вжик-вжик, хладный труп! Полиция, медэксперты, опрос свидетелей! Пикник сорван к черту! Голубчик, мы так готовились…
— Сочувствую, — отрезал спортсмен ледяным тоном.
Шут, гаер, легкомысленный хохмач по мнению большинства, Спурий Децим Пробус отлично разбирался в людях. Спортсмен его раздражал. От спортсмена пахло шизофренией. Временами Пробусу мерещилось, что он разговаривает не с одним, а с двумя спортсменами, по нелепой случайности вынужденными делить общее тело. Помпилианец ловил себя на гадкой сложности момента: словами он забалтывал спортсмена-первого, а жестами отвлекал внимание спортсмена-второго. Ему даже пришла в голову идея заклеймить спортсмена и решить вопрос радикальным образом. Нет, велел себе Пробус. Нельзя. Удавка сдавила горло — вколоченный с детства запрет брать кого-либо в рабство при посторонних инорасцах. Обезрабленный коллантарий, Пробус больше никого не мог заклеймить. Но в данный момент, дыша близостью убийства, помпилианец напрочь забыл о своем нынешнем статусе. Натура хищника одержала победу над разумом, взнуздав логику и послав ее в безумный галоп.
— Тут рядышком есть уютное местечко. Вам никто не помешает! Никто! Там нет ни единой живой души, клянусь! Хотите, мы проведем вас туда? И шпигуйтесь на здоровье! Заказать вам на утро труповозку?
Спортсмен колебался:
— Если дон Диего не возражает…
— Мне все равно, — отрезал Диего Пераль.
— В таком случае я согласен. Портить встречу одноклассников? Нет, это слишком жестоко.
— Ой, мама моя! Так вы готовы последовать за нами?
— Я не привык повторять. Да, и шевелите ногами.
— Благодетель! Вы идете?
— Иду, черт бы вас побрал!
— Не беспокойтесь, — вмешался рыжий невропаст. Знаком он дал Пробусу понять, что все три «да» прозвучали наилучшим образом. — За чертом дело не станет.
Блестя огнистой чешуей, шустрые змейки поползли от человека к человеку. Сегодня коллант выходил в большое тело быстрей обычного. Осознание того, что скоро коллантарии из нелегальных перевозчиков превратятся в убийц, что кровь свяжет их круговой порукой, впрыскивало адреналин в жилы, и процесс ускорялся искусственным образом. Обладатель прекрасной реакции, спортсмен предпринял попытку ткнуть шпагой в Пробуса, считая болтливого мерзавца причиной своих бедствий — поздно, слишком поздно. Мышцы не слушались, да и не было их больше: мышц, костей, сухожилий. Десять костров вспыхнули на смотровой площадке, отразившись в каскадах водопада. Со стороны могло показаться, что вода кипит. Свет, горевший в салоне аэромобиля, померк рядом с этим убийственным пожаром. Обычно коллант шел в волну менее зрелищным способом, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но сейчас никто не мог справиться с нервами — мечтая о взлете, страшась взлета, предчувствуя убийство, как стая чует живую кровь жертвы, ломая въевшуюся в душу боязнь насилия, даже если насильник — ты, выплескивая коктейль чувств в парадоксальном сочетании волн и лучей, готовых сорваться с поверхности Китты, будто с цепи, и рвануть ввысь, на свободу…
Корчась от экстаза, Пробус сообразил, что в суматохе забыл о чем-то важном. О чем?! Великий Космос, о чем же?! Коллант стартовал, и все догадки пошли прахом.
Здесь водопад разделялся надвое. Первый, более мощный поток летел сломя голову вниз, с высокого обрыва на уступ скалы — и расшибался вдребезги. Мириады искр сыпались дальше бесконечным фейерверком, растворяясь в темно-зеленой воде горного озера. Второй поток, вернее, целый театральный занавес, состоящий из мелкой сверкающей канители, струился по камню, никуда не торопясь. За годы струйки проточили в скале крохотные бассейны, похожие на миски нищих, выставленные для подаяния. В этих озерцах красовались дикие нимфеи: кремовые, тигровые, белые, со звездчатыми цветками и ярко-желтой сердцевиной. Западный берег первого, настоящего озера выдался на редкость пологим, заиленным ближе к воде. Дальше он укреплялся россыпями плоских валунов, переходил в лощину, сплошь исчерканную сеткой ручейков, и уводил в ущелье, где пятеро конных могли бы ехать плечом к плечу.
По нелепой случайности околопланетное пространство Китты в районе, выбранном для взлета колланта, с голографической точностью воспроизводило окрестности водопада Гри-Гри. Не хватало разве что туристов, и то если вычеркнуть из списка туристов сонмы яхт и пассажирских звездолетов. Обитатели Ойкумены годами копили сбережения, экономя на питании и одежде, чтобы с шиком провести недельный отпуск на известном курорте.
— Ну вот, — сказала Карни. — Я же знала, что вы все врете!
Белая кобылица крутнулась на месте, звонко заржав. Кобылице хотелось скакать — на Хиззац, к черту в зубы, куда-нибудь. Карни сдержала животное, натянув поводья и слегка откинувшись в седле. Дамское седло плохо приспособлено для таких трюков, но Энкарна де Кастельбро справилась с изяществом амазонки. Девушка была победительницей, а Диего Пераль, безмолвный идол по имени Диего Пераль, служил ее оружием, решающим аргументом в споре.
— Они тебя прятали!
Карни торжествовала. Триумфатор, она наслаждалась тем, что под ее взглядом коллантарии отворачивались, задирали лица к небу, притворясь, будто самые важные дела творятся совсем в другом месте. Истинная дочь своего мстительного отца, девушка видела страх колланта, вдыхала его терпкий аромат — и искренне полагала, что это страх перед разоблачением.
— Мой ястреб, ты в курсе, что они тебя прятали? Вместо тебя мне подсунули какого-то жирного борова! Представляешь? Боров визжит, тебя нет, а этот шустрый сеньор, — обличительный перст указал на Пробуса, смутившегося первый раз в жизни, — пристал с ножом к горлу: откуда, мол, я взялась! За такой гонорар, какой мы им заплатили, он должен мне ноги целовать, а он, понимаешь…
В иной ситуации Спурий Децим Пробус откликнулся бы целым монологом. Прошелся бы насчет гонорара, развил идею ножек, которые он готов целовать бесплатно. Но сегодня помпилианца как подменили. Держа рот на замке, Пробус быстро стрельнул глазками туда-сюда: местность для воплощения их преступного замысла выпала не из лучших. Рвануть врассыпную, истончая связи между коллантариями до критического предела, мешали озеро и водопад. С одной стороны, теснота позволяла не бояться встречи со случайным круизным лайнером —
— Я им говорю: «Где мой Диего?! Вы что, подменили его на эту свинью?!» — Карни разливалась соловьем. Щеки девушки от возбуждения полыхали буйным румянцем. На спортсмена она внимания не обратила, вся поглощена своим драгоценным Диего. — А они как начали: возвращаемся, не возвращаемся…
Если в Ойкумене и существовали эксперты по жизнедеятельности пассажира в колланте, так восемь из них сошлись здесь: Пробус, Фриш, Анджали, Сарош… Раньше им не приходилось отправлять пассажиров на тот свет —
Добавляло забот и присутствие сеньора Пераля. Этот пассажир обязан был выжить любой ценой. Гиль Фриш с самого начала держался рядом с эскалонцем, готовый в любой момент схватить коня Пераля под уздцы и увлечь за собой. Жестом Пробус показал гематру, а затем и остальным коллантариям, что скакать они будут в ущелье. В ответ на вопросительный взгляд гематра Пробус на треть вытащил меч из ножен, после чего метко сплюнул под копыта чалому жеребцу. Помпилианец намеревался хорошенько рубануть чалого по ноге, прежде чем коллант рванет прочь от спортсмена, увеличивая расстояние между отрядом и жертвой.
Тащить за собой Карни он и в мыслях не держал. Если мертвая девчонка сдохнет во второй раз от разрыва связей — тем лучше. Если же нет… Ну, тогда и выяснится, зря ли коллант сделал ставку на сеньора Пераля.
«Астланин? — без слов спросил мар Фриш. — Взять его в седло?»
Ухмыльнувшись, Пробус отрицательно мотнул головой. Он ни минуты не сомневался, что пеший Якатль не отстанет от конных. Способности Якатля
— …а свинья: мы летим на Карассу! А я: дудки, мы летим на Хиззац…
— Карни?
Спортсмен наконец совладал с жеребцом. Наклонившись вперед, красавчик уставился на мертвую девчонку с таким выражением лица, что Пробус ощутил укол ревности. Это он, коллантарий, должен глядеть на мелкую приблуду, борясь с паникой. Это он, координатор колланта, должен трястись от ужаса, убеждая себя, что ему чудится, что никакой девицы здесь нет и быть не может. Это он… Пробус вздрогнул. Лишь теперь помпилианец сообразил, что спортсмен назвал чертову покойницу по имени. Имя не вполне походило на то, которое Пробус раскопал, охотясь за призраком. Сокращение? Они что, не просто знакомы, а знакомы близко?!
— Фернан? — изумилась кошмар-девица, отвечая на все вопросы Пробуса разом. — Что ты здесь делаешь? Мы же от тебя сбежали! От тебя и от папы…
Не отвечая, спортсмен спешился. Пробус с отвисшей челюстью смотрел, как он подходит к кобылице девчонки — так, словно шел по хрупкому льду, способному подломиться в любой миг. Вот, кричал рассудок. Вот наилучший момент, подарок фортуны, шанс из шансов! Скачите в ущелье, идиоты, рвите связи! Рассудок вопил, а Пробус окаменел, подхватил столбняк. Творилось что-то, выходящее за рамки предсказуемого — связи рвались, и разум Спурия Децима Пробуса, как пассажир колланта, разлетевшегося слишком далеко, замерзал в убийственном вакууме.
Спортсмен встал на колени.
— Господи! — прохрипел он. — Да свершится воля Твоя!
— Встань сейчас же! — возмутилась Карни.
— Карай, Господи! Не стою Твоей милости…
— Фернан! Ты испачкал брюки!
— Чтоб я сдох! — выразил общее мнение Диего Пераль.
И прибавил пару слов на языке, которого Пробус не знал. Впрочем, помпилианец заметил, что у мертвой девушки от сказанного покраснели уши.
Кончита:
Федерико:
Кончита:
Федерико:
Кончита:
Федерико:
Кончита:
Федерико:
Кончита:
Федерико:
Кончита:
Федерико:
Кончита:
Федерико:
Кончита:
Федерико:
Маэстро пребывал в растерянности.
Мастер-сержант — грубиян, военная косточка, чурбан дубовый — которым Диего защищался от потрясений, как щитом, грозил рассыпаться в прах. Слишком все было просто, обыденно, плотски. Вот, Карни смеется. Шутит. Ждет ответа. Вертится на месте застоявшаяся кобылица. Вертится в седле счастливая девчонка. Взмах руки. Блеск глаз. Вот, убийца спешивается, идет к убитой. Исчез дон Фернан — изящный франт, золоченая сталь. Сгинул Антон Пшедерецкий — чемпион, звезда турниров. Маэстро, как ни старался, не мог понять: кто этот мужчина? Внезапная религиозность брата Карни пугала Диего до икоты. Это он, Диего Пераль, должен взывать к Господу! Это он, сын Луиса Пераля, не стоил вышней милости! Гнусный убийца внаглую украл у маэстро его слова, его место, его роль в безумной сцене. Лишь когда белый грешник, стоявший на коленях в грязи, отвернулся от живого воплощения своего греха и взглянул на Диего, стало ясно, кто это.
Мальчик.
Безрукий мальчик, уверовавший в чудо.
— Я… — начал дон Фернан. — Карни, я не хотел…
Диего слетел с коня раньше, чем сообразил, что делает. Скверный кавалерист, он подвернул ногу — щиколотка откликнулась глухим воплем. Шаг, другой, и вот уже маэстро возвышается над доном Фернаном, готовый заткнуть безмозглому кретину рот, прежде чем тот произнесет: «Я не хотел тебя убивать!»
Маэстро ошибся: затыкать рот следовало другому кретину.
— Ну скажите же ей! — со слезой в голосе возопил живчик-помпилианец. — Скажите ей наконец, что она мертвая!
Два клинка вылетели из ножен. Две стальных молнии сверкнули в воздухе. Два острия замерли, подрагивая, у горла Спурия Децима Пробуса. Еще слово, утверждали клинки. Еще одно слово, и оно станет последним в твоей ничтожной жизни.
— Не надо, — предупредил Гиль Фриш, спокойный, как всегда. — Это лишнее, сеньоры.
Надо, возразили клинки.
— Не надо. Мой коллега — помпилианец.
Ну и что, рассмеялись клинки.
— Помпилианцы плохо реагируют на угрозы.
Диего отступил на шаг. Смешной человечек, похожий на комического слугу из пьес Пераля-старшего, улыбался одними губами. Из глаз Пробуса на маэстро глядела Великая Помпилия — тысячи лет хищной истории. Он сейчас рванет в ущелье, понял Диего. Поднимет коня на дыбы, закрываясь от наших рапир, вонзит шпоры в конские бока и понесется вскачь — только мы его и видели. А следом за вожаком… Маэстро не знал, чем грозит ему бегство колланта. Но вид Пробуса ясно утверждал, что ничего хорошего ждать не следует. Мы пешие, оценил Диего. Мы с доном Фернаном — пешие, Карни останется с нами, тут к гадалке не ходи…
Он убрал рапиру.
— Разумно, — одобрил Пробус. — Я в вас не ошибся, золотце.
Наклонившись к конской шее, помпилианец шутовски потрогал пальцем острие графской шпаги:
— Кусачая штучка! Хотите насадить меня на вертел, душечка?
— Вы при мече, — ответил дон Фернан.
— Полагаете, я стану драться?
— Полагаю, что да.
— С вами?
— К сожалению, нет.
Реакция у Пробуса оказалась не из лучших. Живчик еще только размышлял, какой бы репликой поглубже уязвить собеседника, а маэстро уже перевел взгляд за спину помпилианцу — туда, куда смотрел дон Фернан. Поверхность озера шла мелкими волнами. Часть волн венчали шипастые гребни, ничуть не похожие на бурление пены, и волны эти катились к берегу иначе, чем следовало бы возмущенной воде. Блеснула чешуя: нет, не чешуя — слизь на коже. Мелькнула перепончатая лапа — гнусная пародия на человеческую руку. Когти, отметил маэстро. Откуда у жаб когти?!
На берег выбирались жабы, похожие на людей. Спины уродов прикрывали черепашьи панцири с гребнями посередине. Из лягушачьей морды далеко вперед торчал клюв — тоже скорее черепаший, чем птичий. Согнувшись в три погибели, на суше монстры двигались с проворством рептилий, обученных борьбе на поясах. Диего не знал, откуда явилось удивительное сравнение. Наверное, из больных уголков сознания.
В воздухе повисла вонь тухлой рыбы.
— Фу, какая дрянь! — Карни демонстративно зажала нос. — Сеньоры, уедем отсюда! За мной!
Развернув кобылицу к ущелью, девушка внезапно осадила животное, да так резко, что кобылица присела на задние ноги, запрокинула голову и заржала от возмущения.
— Ой, там тоже!
Из ущелья выходили гиены на задних лапах. Морды у них были человечьими, до омерзения похожими на лица слабоумных женщин с чрезмерно развитыми челюстями. Расщепленный посередине, словно пень под топором дровосека, череп торчал парой корявых «ладошек» — казалось, тварей короновали при рождении. В глазницах, расположенных вертикально, пылал желтый огонь. Лапы от локтя или колена покрывала жесткая чешуя; то, что литератор с воображением рискнул бы назвать ногами, заканчивалось подобием ослиных копыт. Пятнистая шкура чудовищ в паху и на груди была покрыта плесенью — волокнистой, белесой, с ядовито-зелеными прожилками.
В действиях жаб и гиен наблюдалась явная согласованность. Избавившись от теснин ущелья, оставив озеро за спиной, стаи разворачивались парой иззубренных серпов, отсекая колланту пути для бегства. Коллантариев гнали к водопаду, к занавесу из водной канители и микро-бассейнам с прелестными нимфеями. Сам Луис Пераль, Чудо Природы, не нашел бы лучших декораций для кульминации спектакля. Впрочем, Луис Пераль не писал трагедий.
— Приехали, — сказал Пробус.
Он подумал и исправился:
— Прилетели.
— Что за…
Тичаона Мароле, старший диспетчер киттянского космопорта «Энайола», по плечи втиснулся в контрольную сферу. Дав приближение, он запустил программу совмещения оптической и спектрально-волновой карт. Руки диспетчера жили собственной, отдельной жизнью. Два черных пятипалых паука метались по сенсорной сетке, ныряли в малые сферы управления, выпрыгивали обратно…
Пространство системы Альфы Паука распахнулось перед Мароле. Подсвеченные голубым сиянием бусины ближайших планет. Серебристые искорки станций слежения. Мигающие засечки навигационных бакенов. Лайнер, входящий в систему под углом к плоскости эклиптики. В этой разноцветной кутерьме Мароле чувствовал себя как дома. С полуторасекундной задержкой спектрально-волновая карта наложилась на оптическую, и Мароле судорожно икнул, покрывшись холодным потом.
— Великий Джа!
В его дом ломились налетчики.
Пояс астероидов, что простерся между Н’голой и Амбвенде, седьмой и восьмой планетами системы, вскипел адским котлом. В угольной черноте космоса, в мешанине глыб камня и льда, невидимых с такого расстояния, возникали и беззвучно лопались глянцевые пузыри пространства. Они извергали вихрящиеся сгустки энергии, волн, частиц и немыслимо перекрученных силовых полей. Повинуясь рефлекторному жесту диспетчера, в сфере высветилась информ-колонка с данными возникающих объектов. Класс, координаты, скорости, траектории…
Все траектории сходились в одной точке.
— Стая, — серея лицом, прошептал Мароле. — Это стая!
Слухи и легенды, не подтвержденные данными, говорили правду. Сейчас Мароле своими глазами наблюдал подтверждение страшных баек, зафиксированное бесстрастной аппаратурой. «Лучше бы я этого не увидел никогда!» — успел подумать диспетчер, поднимая предохранительный колпачок сенсора тревоги. Пальцы, влажные от пота, отказывались слушаться, скользили по пластику колпачка.
Официально считалось, что флуктуации континуума — одиночки. Они редко собираются вместе и не нападают большими группами. Но сейчас в систему Альфы Паука входила — врывалась! — стая. В систему, где курсировали десятки потенциальных жертв — кораблей больших и малых, доверху набитых хрупкими существами из плоти и крови.
Треклятый колпачок наконец поддался. Мароле не догадывался, что на самом деле он воевал с пластиковой преградой меньше секунды. Время для диспетчера сейчас шло по-иному, но осознает он это позже, когда все закончится.
— Тревога! Красный код! Повторяю: красный код!
Багровые сполохи алармов озарили все служебные помещения космопорта — и навигационные посты тридцати двух кораблей, которые находились в системе, входили в нее либо покидали ее пределы.
— Угроза высшего уровня! Передаю параметры…
Они шли на запах.
Так хищник, раздувая ноздри, чует добычу — и идет по следу, не считаясь со временем и силами, пока не вонзит когти в жертву.
Может ли пахнуть свет? Альфа-частицы? Гамма-кванты? Нейтрино? Гравитационные волны? Магнитные поля? Или запах означал их уникальное, неповторимое сочетание, присущее единственному существу во Вселенной?!
Существу, на которое объявлена охота.
Они не задумывались об этом. Они вообще ни о чем не задумывались — по крайней мере, в человеческом понимании слова «думать». Свет? Нейтрино? Что за ерунда! Так бы они ответили, если бы поняли, что значит «вопрос» и «ответ», и сочли бы нужным ответить.
Они скользили сквозь пространство и время, находя кратчайшие пути там, где прибор, созданный гением Ойкумены, не обнаружил бы разрывов в ткани континуума. Они и были континуумом — пространством и временем, материей и энергией; полями, скрученными в замысловатые петли, излучением, циркулировавшим в петлях по замкнутым контурам, как кровь циркулирует в человеческих жилах.
Запах гнал их в систему Альфы Паука. Альфа? Паук?! Они отличали одну звездную систему от другой, но в именах не нуждались. Разве вы спутаете клен с пальмой, если не будете знать, как называются деревья? Запах был особым. Иная порода. Скверная порода. Опасная. Уничтожь меня, кричал запах на всю галактику.
Они не умели строить планы на будущее. Что же они умели? — действовать и чувствовать. Еще они умели желать, но согласно их природе желания без паузы воплощались в действия. Как тут разделишь, если первое невозможно без второго? Каждый из охотников жил сам по себе. Запах собрал их вместе. Желания стали действиями, усилившись многократно, и возникло чувство: новое, общее. Хотите подобрать близкое слово?
Вот оно: азарт.
Волки Ойкумены сбивались в стаю.
Знай люди всю подноготную этой охоты, они бы вряд ли назвали ее охотой. Люди назвали бы ее полицейской облавой.
Скользнув по костяному панцирю изнутри, острие ушло в сторону и вынырнуло у твари из-под мышки. Это не произвело на жабу особого впечатления. Из последних сил тварь рвалась вперед, все глубже насаживая себя на рапиру. Клюв щелкал в опасной близости от лица Диего. От вони рыбьей требухи мутило, желудок комом подкатывал к горлу. Выдернув клинок, маэстро мысленно возблагодарил добрую эскалонскую сталь за гибкость — и наотмашь саданул чертову жабу кулаком по башке. Из углубления на темени, похожего на вмятину от давнего удара молотком, выплеснулась пригоршня воды: мутной, слизистой. Жаба присела, втянула затылок в узкие плечи, словно готовясь к прыжку, но прыгать раздумала. Внезапно она потеряла всякий интерес к продолжению схватки. Тварь обмякла, свесила руки плетьми, пошла кругами, сталкиваясь с себе подобными. Вскоре она упала, и ее затоптали копыта гиен.
— Голова! — закричал маэстро. — Бейте по голове!
Коллант давно спешился. Лошади шарахались от звероподобных бесов, вставали на дыбы, истошно ржали. Вреда от них было больше, чем пользы. Едва всадники оставили седла, как лошади рванули прочь от схватки, в ущелье. Бесы не преследовали их, лишь пара гиен с рычанием кинулась вдогон, но вернулась обратно быстрее, чем сорвалась с места. Это окончательно убедило Диего, что демонское отродье явилось по души коллантариев. Хотели бы жрать — взялись бы за лошадей. Еще раньше, замечая в лупатых зенках жаб и масляно-черных, глубоко посаженных глазках гиен проблески разума — верней, дьявольской осмысленности поведения — маэстро заподозрил неладное. Их прижали к скале, окружили, сбивая в кучу. Конной осталась лишь Карни — белая кобылица, в отличие от своих четвероногих собратьев, вела себя наилучшим образом, как если бы полжизни провела в кавалерийских атаках. От самой Карни в драке толку ждать не приходилось, и маэстро втайне радовался, что дочери маркиза де Кастельбро остается только визжать от возбуждения да натягивать поводья, гарцуя на крохотном пятачке за спинами защитников.
— Не спи, солдат!
Пропустив насмешку мимо ушей, Диего рубанул ближайшую гиену поперек морды. Женская харя раскрылась кровавой бороздой, глаз вытек на щеку. Левая ноздря, отсечена лезвием, взлетела в воздух. Поймав ноздрю клювом на лету, тощая мосластая жаба проглотила ее с громким чмоканьем. На этом удача жабы закончилась: дон Фернан вогнал бесовке стилет под нижнюю челюсть с такой силой, что кончик клинка проломил теменное «озерцо» твари и выбрался наружу, как бутон металлической нимфеи.
Стилет, подумал маэстро. Вот ведь как…
Диего ясно помнил, что кинжал дона Фернана остался в стволе баньяна. Здесь же, по ту сторону реальности, граф Эль-Карракес вновь оказался при шпаге и кинжале. Маэстро предполагал, что по возвращении — если Господь позволит им вернуться! — стилет постигнет судьба рапиры, брошенной на гальке Бахиа-Деспедида. Из одного станет двое, и хоть до дыр затылок прочеши, а чуда не объяснить. Наверное, дон Фернан, а может, Антон Пшедерецкий, и в мыслях не мог представить себя без шпаги и кинжала, тогда как природа Диего довольствовалась старой рапирой. Для маэстро уже сделалось ясно, что оружие коллантариев, сопутствующее им в здешнем аду — не настоящее оружие, а воплощение силы каждого из членов колланта, символ его воинственности, принявший форму оружия. Вряд ли в обычной жизни живчик-помпилианец, человек в возрасте, не злоупотребляющий физическими упражнениями, сумел бы долго скакать в чешуйчатом доспехе — или орудовать мечом и щитом с ловкостью, какую демонстрировал сейчас. Принимая ярящуюся тварь на щит, Пробус умудрялся никоим образом не открыть себя для клюва, клыков и когтей. Живчик буквально трясся над сохранностью собственной шкуры. Меч — довольно увесистый, по мнению Диего — порхал шершнем над краем щита. Он жалил без промаха, внезапно нырял вниз и подрезал врага под коленками. Рубить помпилианец даже не пробовал. Взмах рубящего удара обнажал правый бок Пробуса, делал его уязвимым, о чем живчик, вне сомнений, прекрасно знал.
— Бей, Фриш!
Уворачиваясь от меча, гиена припала к земле. Демоница рычала, оскалив желтые клыки. Мерцая слепящей синевой молнии, многозвенный цеп гематра хлестнул тварь раз, другой. Запахло паленым, из пасти веером полетело зубное крошево. Лапы гиены подломились, и цеп прикончил мерзавку, размозжив странный расщепленный череп в кашу. От прикосновений цепа плоть гиены тлела, дымилась, вспыхивала язычками огня.
— Есть!
Диего Пераль был счастлив. Ближайшему другу, отцу, духовнику на исповеди — ни одной живой душе маэстро не признался бы в этом, но факт оставался фактом. Впервые за долгое время он жил, дышал полной грудью, а не метался в западне. Маэстро делал, что умел: колол, рубил, убивал. На пороге гибели, сражаясь в пекле, он и в мыслях не искал лучшего места, потому что лучшего не существовало. Он слышал, как кричит Карни, подбадривая бойцов. Радовался, что коллантариев прижало к скале — в противном случае Пробус, дрянь со справкой, бросил бы Карни на поживу бесам и постарался увести отряд подальше. Еще бы! Такая возможность уничтожить проблему чужими руками, верней, лапами… Диего казалось, что бесы рвутся к девушке, дурея при виде Энкарны де Кастельбро, воскресшей из мертвых. А коллантарии для тварей — всего лишь преграда, мешающая добраться до вожделенной цели. Здравый смысл подсказывал, что глупей глупого превращать Карни в центр мироздания, в цель вселенского заговора. Но кто его слушал, этот здравый смысл?!
Диего Пераль был счастлив. Единственное, что отравляло счастье Пераля-сына — выражение лица дона Фернана. Плохой знаток гримас, Диего тем не менее поклялся бы на Святом Писании, что дон Фернан тоже счастлив. Иметь с графом что-то общее — хуже пытки маэстро не мог придумать.
Сигнал общей тревоги, поданный Тичаоной Мароле, выдернул чеку из гранаты. Вирт, гипер и радиоэфир взорвались, щедро сея осколки: крики, команды, потоки данных.
— Борт три-дюжина дробь три!
— Я — борт три-дюжина дробь три…
— Ваш взлет…
— Я — борт три…
— …отменен до особого распоряжения! Повторяю…
— Борт ноль-один-семь дробь два!
— Я — борт…
— Уходите в РПТ!
— Экстренный режим! Повторяю…
— Яхта «Сатирус»! Срочно отзовитесь!
— Фаг тебя в душу! Я тут…
— Двадцать семь фагов! Красный код, флуктуативная опасность!
— Ни хе…
— Сажайте яхту на Н’голу! Вы к ней ближе всего!
— …себе…
— «Ведьмак» полсотни первый, доложить готовность к старту!
— «Ведьмак» полсотни первый к старту готов!
— Старт без отсчета! Коридор свободен.
— Есть старт без отсчета!
— Антис! Нам нужен антис!
— Передаю данные целей…
— Данные пошли…
— Вызывайте Папу Лусэро!
— Вне зоны доступа…
— В кабаке завис, сволочь!
Квадво Эбале, начальник смены центра внешней безопасности полетов, в сердцах грохнул кулаком по пульту. В месте, куда пришелся удар, бежевый металлопласт был вытерт до белизны и глубоко промят. Эргоном-дизайнеры не зря ели свои лепешки с черной икрой: вот уже четверть века этот участок пульта терпел побои взбешенного начальства без всяких последствий для чувствительной аппаратуры.
— Вызывай через гипер! Красный аларм!
— Уже, — с раздражением отозвался помощник.
Взгляд помощника прикипел к сенсорной сетке контроль-сферы.
— Что — «уже»?!
— Ломлюсь через гипер. В кабаке я бы его по-любому достал.
— Звони в тюрьму!
— Папа откинулся на прошлой неделе. Нет, молчит. Значит, он в большом теле. Не достучимся…
— Вызывай М’беки! Вызывай всех!
Истерика, подумал Квадво Эбале. У меня истерика. Вот ведь зараза. Меня повысили в должности три дня назад. Первое дежурство в качестве начсмены, и нате — грандиозное ЧП, какого не знала Китта. Да что там Китта! Стая флуктуаций континуума вламывается в густонаселенную систему — такого не знала Ойкумена! Сейчас я начну хохотать, пускать слюни и биться головой о стенку. Оригинальное решение проблемы…
Рухнув в кресло, Эбале активировал сферу спецсвязи. Он молился Великому Джа, чтобы Думиса М’беки, второй киттянский антис, оказался на планете. Если же нет… Сказка, вспомнил Эбале. Сказка о мальчике с трусливым Лоа. Сказку рассказывала ему мама перед сном: жил-был мальчик, чей Лоа родился отъявленным трусишкой. Когда мальчику предстоял подвиг — например, снять котенка с дерева — мальчик спрашивал свой Лоа: «Дрожишь, заяц? Ничего, ты еще не так задрожишь, когда узнаешь, куда я тебя поведу!» Позже, изучив соответствующий раздел энциклопедии, Квадво Эбале выяснил, что мальчик вырос и дожил до глубокой старости — дедушка Чака глядел на внука с портрета: архаичного, написанного маслом на холсте, заключенного в массивную раму с завитушками. Генерал-полковник Чака Эбале, кавалер ордена Славы трех степеней, для друзей и семьи — Чака Медный Лоб. Лоб у дедушки был не медный, и даже не титановый, а настоящий, костяной, просто второй, выращенный заново после осколочного ранения под Эпиреей…
— Уточняю, — сказал Квадво Эбале. Помощник вздрогнул: он впервые слышал, чтобы Эбале, тюха и рохля, говорил таким тоном. — Вызывай М’беки и Папу Лусэро. Зацикли вызов на обоих — пусть комп долбит до упора. Ищи всех антисов, кто ближе к нам. Любых! Пусть срочно выдвигаются. Кто-нибудь должен успеть!
— Есть! — по-военному отрапортовал помощник.
— А я свяжусь с военными, — меж бровями Эбале залегла глубокая складка. — И с коллант-центром.
Когда в сфере возникло лицо офицера внешней безопасности полетов, Гас Умсла, координатор коллант-центра «Грядущее», был уже в курсе ситуации. Со службами наблюдения и оповещения в «Грядущем» дело обстояло наилучшим образом.
— Баас Умсла, тревога по системе!
— Я знаю.
— Красный код!
— Я знаю.
— Колланты! Нам нужны ваши колланты!
Длинное лицо Умслы, похожее на морду унылого верблюда, вытянулось еще больше. Две минуты назад он дал запрос по команде и получил ответ. В распоряжении центра имелось шесть укомплектованных коллантов, готовых взлететь по приказу. Шестерка коллективных антисов — ударный кулак из тяжелых. С другой стороны, их общая энергетическая мощь не дотягивала даже до одного природного антиса. И это была не главная заноза в заднице. Никогда еще координатор Умсла не приказывал коллантам вступить в бой. Выживут не все — это Умсла знал заранее. Стая фагов! Тут легкой прогулкой не отделаться. Да, первый-второй класс: гули, каппы… Имена сказочной дряни, взятые из мифов Ойкумены, закрепились за флуктуациями в официальных документах. Хвала Джа, в стае не было ни сирены, ни ракшаса!
Коллантарии, сказал себе Умсла. Мои коллантарии. Я не хочу их терять. И ответил: тогда придется терять корабли. В системе кишмя кишат звездолеты, доверху набитые туристами. Если фаги доберутся до людей, и выяснится, что колланты «Грядущего» все это время пили компот в столовой… Я потеряю центр. Нас закроют; нет, нас разнесут вдребезги толпы манифестантов. Разнесут и спляшут на руинах качучу. Я этого не увижу: меня порвут в клочья коллантарии, которых я уберег ценой позора…
Офицер безопасности ждал.
— «Ведьмак» стартовал, — ожила в ухе горошина внутренней связи. — Идет на форсаже. С Камарии поднялась эскадрилья волновых истребителей. Вторая эскадрилья и паутинный рейдер готовятся к взлету.
Горите огнем, пожелал Умсла невесть кому.
— Наши колланты стартуют, — краем глаза он сверился с результатом расчета, запущенного минуту назад, — через семь минут.
Офицер безопасности сощурился:
— Это преступное промедление.
— Это тактический ход.
— Я буду вынужден доложить начальству.
— Ваше право. Тем не менее, я дам «Ведьмаку» и истребителям фору во времени.
— С какой целью?
— Колланты встретят фагов вместе с кораблями, единой ударной группой. Если в таком случае потерь будет меньше, — Умсла неприятно улыбнулся, — я лично приеду к вам в центр и позволю набить себе морду. Моя морда — грошовая цена за жизни коллантариев.
— Хорошо, — согласился офицер. — Но если ваш тактический ход обернется ошибкой, я приеду в
— Как ваше имя, офицер?
— Меня зовут Квадво Эбале. Это пригодится вам, когда станете подавать на меня рапорт.
— Тысяча чертей!
Обеими лапами тварь вцепилась в рапиру Диего. Когти отвратительно скрежетали по стали. Диего рванул клинок на себя, повел руку вверх, рассекая лезвием слизистую кожу и упругую, словно резина, плоть. Жаба разразилась истошным кваканьем. В прыжке, достойном циркового акробата, она поймала ускользнувший клинок, вцепилась снова, не обращая внимания на боль и кровь — зеленоватую жижу, струившуюся из порезов. Отвратительная морда качнулась вперед — так птица клюет зерно. Скрежет усилился: клювом жаба старалась перекусить рапиру надвое.
— Гори в аду!
Маэстро испугался, что твари удастся ее замысел. От здешних клювов следовало ждать любых каверз. Диего вообще плохо соображал, что происходит. Это была не первая попытка расправиться не с самим маэстро, а с его рапирой — гиена, лежавшая в грязи с дырой в глотке, тоже перед смертью грызла клинок. И та гиена, которую убил рыжий толстяк своим громадным бердышом. И та жаба, какую располосовал огненным бичом коллантарий в полотняной робе. И две жабы, оставшиеся на счету Диего Пераля. Поведение бесов походило на изменение тактики. Сознательно или нет, но твари не слишком докучали маэстро, всю злобу обратив против его рапиры.
Зверь, подумал Диего. Зверь грызет капкан. Зверь грызет прутья решетки. Это я понимаю. Но зверь ломает клыки о рогатину, забывая про охотника? Бердыш рыжего, цеп гематра, меч и щит помпилианца — ничьим оружием бесы не интересовались так, чтобы забыть о мясце коллантариев. Почему же Диего Пераль и его рапира — исключение?!
— Бейте их! Бейте!
От воплей Карни звенело в ушах. Диего и не предполагал, что Энкарна де Кастельбро способна вопить хуже полковой трубы. Краем глаза он заметил, что Карни размахивает саблей, и порадовался, что никто из бесов не сумел прорвать кольцо обороны, добравшись до девушки. Маэстро подозревал, что сабля, чрезмерно тяжелая для девичьего запястья, станет скорее помехой, чем подспорьем в трудном деле выживания.
— Бейте их!
Бьем, на выдохе прохрипел маэстро. Мы бьем их, а они — нас. Еще чуть-чуть, и они нас добьют. Он видел, что коллант держится на честном слове, чтоб не сказать, на соплях. Никто из коллантариев не умел драться отрядом — смыкая строй, чувствуя плечо друг друга. Строй образовался вынужденно; не строй, а так, воинственная толпа, сбитая в кучу. Даже дон Фернан был волком-одиночкой, бойцом из разряда «сам-по-себе». Вырвись он дальше, чем следует, и останется только ждать, когда великолепного дона Фернана собьют с ног и разорвут в клочья.
Трижды брат Карни увлекался сверх меры. В эти минуты Диего без церемоний хватал его за шиворот и оттаскивал назад. Чудо Господне! — граф сносил такое поношение с кротостью святого. К остальным коллантариям маэстро старался не прикасаться без нужды. От прямого контакта с собратьями по оружию его через раз выбрасывало в галлюцинацию, способную превратить мозг в кисель. Он помнил, как это выглядит, по эксперименту с мар Фришем, во время первого путешествия по адскому космосу. Поля, оболочки, волны — чертовщина сплеталась с чертовщиной, свет пожирал тьму, тьма отрыгивала свет, и было дьявольски трудно вернуться к рапире, клювам, когтям.
— Тысяча чертей!
Ругательство, уместное как никогда, возвращало самообладание.
— Бейте их! Бейте!
Рядом с Карни, чудом не попадая под копыта взбешенной кобылицы, стоял татуированный дикарь. Его звали Якатлем — имя Диего узнал случайно, услышав, как помпилианец орет блаженному: «Якатль, сволочь! Дерись!» Драться Якатль не собирался. Приказ живчика он выслушал, не более того. С кретинской улыбкой дикарь чесал яйцеобразный затылок и причмокивал в особо острых моментах схватки. Он напоминал зрителя, угодившего на матч, результат которого безразличен человеку на трибунах в высшей степени. Одержи коллантарии победу, сожри твари коллант без хлеба и соли — в любом случае дикарь останется в выигрыше. Босоногий Якатль жил в вечном кайфе; аналогичный, если не больший кайф, судя по всему, ждал Якатля после завершения земного пути.
«Он что, — изумился маэстро, — совсем не боится смерти?!»
Во время нападения комариного роя Якатль жег насекомых огнем нимба. Сейчас этот случай представлялся сном, ложной памятью. Впрочем, и тогда Якатль пришел на помощь Карни в последний момент… Нутром маэстро чуял: рассчитывать на нимб дикаря-идиота — пустое дело. Единственный, за исключением Карни, у кого не было ни царапины, Якатль мог пробоваться на роль воплощенного предательства.
— Дерись, гаденыш!
Якатль кивнул, не двигаясь с места.
Пользуясь краткой передышкой, Диего вытер лоб. Ладонь окрасилась кармином — лоб обильно кровоточил, разодран у виска. Плечи налились свинцом, в колено воткнули раскаленный штырь. Все, отметил маэстро. Это уже не драка, это судороги. Господи, услышь мою молитву…
Услышал сатана.
Задыхаясь, Диего Пераль смотрел на дальний водопад. Брызги, ранее похожие на снопы искр, потемнели, сменили блеск с радужного на смоляной. Черная пена взвилась над мокрым камнем, противореча всем законам природы, распухла овсяной кашей, выбросила тугие звенящие щупальцы — и вихрем понеслась к дерущимся, торопясь урвать и свой кусок.
Рой, понял маэстро. Ну, здравствуй, старый приятель.
Помяни черта — вот он, рогатый.
— «Абрафо»-двойка, взлет подтверждаю.
— Есть взлет!
— «Чимола», предстартовая десять. Даю отсчет.
Стартовый стол базы вудунских ВКС на Камарии, естественном спутнике Китты, представлял собой гигантскую плиту из термосила на нанобетонной подушке — три с половиной километра шириной и пять километров длиной. Миг, и плита полыхнула от края до края. Стена ослепительно-белого пламени прокатилась по стартовому столу и ушла в открытый космос, распадаясь на дюжину сияющих звезд.
Капитан Лунгу проводил взглядом вторую эскадрилью волновых истребителей, удаляющуюся в сторону пояса астероидов. Скоростные машины быстро превратились в рой точек.
— Гнездо — Скале: двойка стартовала, идут по графику.
— Скала — Гнезду: принято.
— …один, ноль.
Паутинный рейдер «Чимола» стартовал с меньшим эффектом. Черный шар, окутанный призрачной вуалью, поднялся на антигравах и слился с космической тьмой. В контрольной сфере «Чимола» был по-прежнему виден благодаря мультидиапазонным сканерам базы. Отойдя от Камарии на безопасное расстояние, рейдер плавно развернул кружевную паутину, ловя Космическое Дыхание Джа, и набрал ускорение.
— Гнездо — Скале: паук стартовал, идет по графику.
— Скала — Гнезду: принято.
— Запрашиваем приказ на тройку.
— Отправляйте тройку. Интервал восемьдесят.
— Гнездо — Скале: есть отправить тройку, интервал восемьдесят.
Через минуту, доложив о старте третьей эскадрильи, капитан Лунгу откинулся на спинку кресла и хрустнул плечами. Кресло зашевелилось, подстраиваясь под изменившееся положение тела капитана. Все, вздохнул Лунгу. Свою задачу я выполнил. Больше резервов не осталось. Операцию координирует Скала, а мне осталось только наблюдать.
Притянув к себе контрольную сферу, капитан вызвал спектрально-волновую карту. За одиннадцать лет службы Лунгу насмотрелся всякого, но он впервые видел, чтобы фаги действовали стаей, да еще слаженно. Маневр окружения, синхронная атака по всем азимутам. Кое-кому в штабе следовало бы поучиться у этих тварей. Капитан понимал, что истребители опаздывают. И «Ведьмак» не успевает, и рейдер. В «Грядущем» медлили, тянули кота за хвост. Или у них все колланты в разгоне? Антиса бы сейчас! А лучше двух…
Между орбитами Н’сии и Н’голы, шестой и седьмой планет системы, чьи-то жизни подходили к концу, отсчитывали последние секунды. Фаги — гроздья болотных огней — сближались, сбивались в зловеще мерцающий ком. Флуктуации перекрыли обзор, мешая рассмотреть жертву, избранную стаей. Корабль? Лунгу скользнул взглядом по информ-колонке в правой части сферы. Нет, все корабли, как наскипидаренные, бежали из опасного сектора. Кое-кто даже успел совершить экстренную посадку или покинуть систему.
Лунгу дал максимальное приближение, перебрал фильтры настроек — и не поверил своим глазам. Коллант! Фаги атаковали коллант! Как он там оказался? Почему дал себя окружить?! В следующий миг стая упала на обреченный коллант. Сфера зарябила кляксами, из пульсирующего клубка изверглись протуберанцы, растаяв в черноте космоса. Информ-колонка мигнула, и капитан отвлекся от завораживающего зрелища: битвы волновых существ.
Тридцать шесть.
Он моргнул, отказываясь верить. Тридцать шесть, упрямо сообщала колонка. В системе оставалось три дюжины фагов. Но ведь их было сорок семь! Тающие протуберанцы… А вот еще один! Тридцать пять, не замедлила подтвердить колонка.
— Так их! — заорал Лунгу, ударив себя кулаком по колену. — Держитесь, парни! Наши уже на подходе! Вы только держитесь…
Клубок сотрясали отчаянные судороги. Временами наружу прорывались вспышки света, и капитану чудился смутно знакомый отблеск: золото с пурпуром. О, эти проклятые цвета капитан Лунгу, участник операции «Умиротворение», развернутой на Астлантиде, запомнил до конца своих дней! Впрочем, в той вакханалии, что полыхала между орбитами Н’сии и Н’голы, мог привидеться и синий лимон с оранжевым хвостиком.
В глубине сферы возник охристый блик. К месту схватки спешил кто-то еще. «Антис!» — возликовал Лунгу, но алая строка в информ-колонке срубила ликование на корню. «Флуктуация неизвестного класса». Скорость, ускорение, расчетная траектория… Энергетическая мощность. Траектория упиралась в место неравной битвы. Все, подумал Лунгу. Простите, парни.
Сняв фуражку, капитан обнажил голову.
— Эй, брат, что за трезвон? И в сортир не сходишь!..
Недовольная физиономия Думисы М’беки объявилась в голосфере без всякого предупреждения.
— Конец света просрешь! — заорал на антиса Квадво Эбале.
Он сам не знал, почему кричит: с перепугу или от радости. Больше того, Эбале едва не сунулся в голосферу — расцеловать сукиного сына. Почему антис возник перед ним, а не перед помощником, вызывавшим М’беки, осталось загадкой, но это сейчас волновало начальника смены в последнюю очередь.
— Красный аларм! Фаги! Стая!
— Врешь!
М’беки словно подменили. Из-под нахмуренных бровей на Эбале смотрел не человек — явление природы, живой катаклизм, способный одним квантовым прыжком преодолевать десятки парсеков и рвать на части тварей, перед которыми пасовали рейдеры патрулей.
— Где?!
— Здесь!
«Он не спросил: сколько? Какого класса? — краем сознания отметил Эбале, активируя протокол мануального вирт-управления. — Он спросил: где?» В три движения начсмены слепил из динамической карты событий оранжевый шар, похожий на баскетбольный мяч, и швырнул «мяч» в спецканал связи, распахнувшийся воронкой. Антис поймал карту на другом конце канала и щелкнул по шару ногтем, разворачивая. На оценку ситуации у Думисы М’беки ушла пара секунд.
— Я пошел, — буднично сказал антис.
Изображение мигнуло и погасло.
— Абонент, — по-кошачьи мурлыкнула информателла, — находится вне зоны доступа.
Эбале охватило страстное желание запустить в виртуальную дуру чем-нибудь материальным, желательно из чугуна.
Помощник вынырнул из сферы:
— Я связался. Еще два антиса на подходе.
— Время?!
— Тридцать-сорок минут. Быстрее не успевают.
— Через полчаса тут все закончится.
Я — шарик, подумал Эбале. Я — воздушный шарик, и я лопнул. Я сделал все, что мог. Теперь я жду. Сижу, бью баклуши и жду. Великий Джа, что за пытка…
— Флуктуация неизвестного класса, — доложила информателла.
Голос ее дрожал: видимо, чугун долетел.
Охристое пятнышко неслось к месту битвы. «Корабли вне опасности, — как заклинание, твердил Квадво Эбале. — Вне опасности. Вне…» Он уже знал: стая атакует коллант, объявившийся в системе. Когда стартовал М’беки, начсмены позволил себе малую толику надежды. Антис успеет, спасет этих отчаянных людей…
Тварь, окрашенная на мониторе в цвет охры, успела раньше. Лишь потом, на замедленном просмотре, Эбале сумел разобрать подробности — и все равно ничего не понял. Пятно с разгону врезалось в бурлящий клубок волн и силовых полей — и размазалось по нему флуоресцентной кляксой. Клякса жадно пульсировала, словно тварь высасывала из колланта — из своих сородичей?! — жизненные соки. Бурление усилилось, в клубке полыхнуло, и стая натуральным образом взорвалась, распадаясь на отдельные флуктуации.
Фаги порскнули врассыпную тараканами из-под веника. В голосфере зарябило от десятков волновых объектов. Тут и подоспел антис; впрочем, спасать оказалось некого, и воевать не с кем. Болезненно искря, потрепанный коллант пропал из зоны видимости. Охристая зараза исчезла, как не бывало. Уцелевшие фаги драпали во все стороны. Думиса М’беки в сердцах прихлопнул первого, кто попался под руку, а за остальными даже гнаться не стал. Зато «Ведьмак» и первая эскадрилья истребителей оторвались по полной, разнеся из деструкторов целую шайку фагов. Колланты «Грядущего», рейдер и вторая эскадрилья объявились уже к шапочному разбору. В системе было чисто, в системе было пусто. Лишь медленно таяли клочья силовых полей, исходя туманом остаточных излучений.
Квадво Эбале крутанулся в кресле:
— Как вы сюда вошли?! Посторонним…
Он осекся, узнав М’беки. Второму антису Китты на днях исполнилось двадцать пять лет, и одевался он, как положено молодому оболтусу: шорты цвета хаки, интерактивная разлетайка навыпуск. По разлетайке плавала белая акула, всякий раз клацая зубами в районе паха. На голове М’беки красовалось воронье гнездо из небрежно скрученных дредов.
— Что за хрень? — гаркнул антис. — Я из штанов выпрыгиваю, а толку? Все рвут когти, и старик Думиса остается в полных непонятках! Ты в курсах, брат?!
Палец антиса уставился на Квадво стволом лучевика. Акула повернула к начсмены жуткую башку, сощурила левый глаз, будто прицеливаясь, и ухмыльнулась во всю пасть. Это его прозвище, вспомнил Эбале. Болтают,
— И не говори, брат! — вздохнул Квадво Эбале. — Полная засада…
Антис почесал затылок и кивнул.
— Штиль-нер! Штиль-нер!
Вопреки значению слова «штиль» на трибунах бушевал настоящий шторм. Такое редко увидишь на турнире по фехтованию. Футбольный матч? Сколько угодно! Боевое троеборье в невесомости? Конечно! Но «Клинки Ойкумены»? И накал страстей пожиже, и публика другая: аристократы спорта, тонкие ценители финтов и парадов…
Тонкие ценители превратились в буйных пациентов психбольницы. Аристократы — в беспризорников, чудом прорвавшихся в цирк. Они вскакивали с мест, махали руками, прыгали, бросали вверх шляпы, не в силах справиться с эмоциями. Уже не кричали — скандировали:
— Штиль-нер! Штиль-нер!
Сочный бас перекрыл скандёж:
— Браво!
Эзра Дахан — единственный, кто избежал эпидемии возбуждения — отметил, что Рудольф Шильдкнехт кричит со всей возможной искренностью. Чувствовалось, что бергландец не держит зла на Джессику, закрывшую ему дорогу в финал. Овации ширились, захлестывали зал; к аплодисментам — чудо из чудес! — присоединилась часть судей.
Жаль, виновницы оваций и след простыл.
Это был самый короткий бой турнира. Возможно, это был кратчайший бой за всю историю фехтования, как вида спорта. Мар Дахан начал рассчитывать вероятность такого факта и бросил: не хватало данных. В сотый раз он прокручивал в мозгу событие, свидетелем которого стал вопреки собственным ожиданиям и прогнозам. Джессика вылетела на площадку за секунду до гонга — красная, запыхавшаяся, злая как черт. С вероятностью в семьдесят три и шесть десятых процента причиной злости Джессики Штильнер являлся сеньор Пераль. Приветственный салют в исполнении гематрийки выглядел безукоризненным, но прокрученным на «ускоренной съемке». Еще не замер отзвук гонга, а ученица мар Дахана уже прыгнула к сопернице, нанесла молниеносный укол в сердце — и удрала с площадки раньше, чем бисандийка Габриэла Азурро рухнула пластом.
Даже не стала ждать, пока отключат нейтрализатор.
Зрители остолбенели. Настроенные на зрелище, они сперва не поняли, что произошло. Да и судьи, если честно, мало что поняли. Зато когда дошло, доехало, добралось до мозгов и печенок… На обзорниках крутили повторы сенсации: меняя ракурсы, в реальном времени, в замедлении. Информателла сообщала, что Джессика Штильнер вышла в четвертьфинал турнира — единственная женщина, которая продолжит борьбу за первенство. Бархатное контральто тонуло в реве трибун:
— Штиль-нер! Штиль-нер!
Растерянность, подумал мар Дахан. Редкое, уникальное чувство. Мне повезло. Последний раз я пребывал в растерянности двадцать семь лет тому назад. И вот — сегодня. Я никогда не видел, чтобы Джессика
— Штиль-нер!
Набрать номер Джессики на уникоме? Нет, пустое дело. Тренер уже рассчитал, что девушка сбросит вызов с вероятностью девяносто девять и одна десятая процента.
— У вас есть номер Пшедерецкого?!
Джессику он поймал на выходе из диспетчерского центра «Тафари». Глаза девушки метали молнии. Грудь вздымалась так, словно внучка банкира Шармаля минуту назад финишировала на марш-броске с полной выкладкой. Будь Джессика при шпаге, можно было бы легко представить, что за спиной фурии остались трупы несговорчивых диспетчеров. К счастью для персонала, шпага мирно лежала в апартаментах.
Понять, зачем Джессике требуется связь с Пшедерецким по системе «вынь да положь», сумел бы не опытный гематр, а тупой варвар. Сеньору Пералю срочно понадобилось куда-то лететь, господин Пшедерецкий согласился его отвезти. Теперь сеньор Пераль не отвечал на вызовы, а номер господина Пшедерецкого в диспетчерской сообщить отказались, ссылаясь на защиту личных данных.
— Я знаю, у кого должен быть номер.
Казалось, реплика Эзры Дахана схватила девушку за шиворот. Джессика уже собралась нестись прочь, но остановилась так резко, что едва не упала.
— Кто? Кто этот человек?!
— Судья Соренсен.
— Скорей! Пока он не ушел…
На Тафари валились быстротечные киттянские сумерки. Солнце скрылось за краем кратера, обкусанным ветром и временем. В небе сверкнули первые блестки звезд. По всему комплексу начали разгораться плазменные «солнышки». В их свете алам Яффе, встретившийся мар Дахану по пути в павильон, отбрасывал тень исключительной длины и черноты. Тень наискось перечеркивала пешеходную дорожку, намекая, что дальше пути нет. Откровенно говоря, тренер не рассчитывал встретить мар Яффе так скоро. Лично примчался в «Тафари»? Хочет приглядеть за проблемным сеньором Пералем? Для присмотра хватило бы простых исполнителей, вроде тех громил, что маячили за спиной алама.
С тренером мар Яффе поздоровался кивком: он говорил по коммуникатору. Слов Эзра Дахан не слышал, а лицо Яффе было лицом гематра. Но поза алама, движения губ, пальцы, сжимавшие уником… Мар Дахан умел рассчитать ход поединка от начала до конца, основываясь лишь на изменении стойки противника. Поединок, который вел Идан Яффе с невидимым собеседником, шел трудно, с переменным успехом. Тренер не сказал бы, что мар Яффе побеждает. Зато он мог утверждать с вероятностью восемьдесят три процента, что темой разговора является никто иной, как сеньор Пераль.
— Би-ип!
На коммуникаторы пришло по сообщению. Мар Дахан и Джессика Штильнер переглянулись. Читать на ходу никто не стал.
У входа в крытый спорткомплекс внимание тренера привлекло движение силуэтов на границе света и тьмы. На соседней аллее яростно спорили двое помпилианцев: женщина и мужчина. У Эзры Дахана возникла странная уверенность, что спор госпожи Эрлии с ее спутником — не копия, но близкое подобие разговора алама Яффе с кем-то, находящимся вне «Тафари».
А потом тренер с ученицей вошли в комплекс, и на них рухнул потолок. Гремела безумная какофония, хор сотен голосов исполнял авангардистскую ораторию. Трибуны бесновались, и Эзра Дахан удивился: неужели овации в честь Джессики еще продолжаются? Мигом позже сделалось ясно: Джессика тут ни при чем, и овации ни при чем. Ценители высокого искусства фехтования превратились в биржевых брокеров из той древней эпохи, когда торги на бирже проходили вживую. Судя по бедламу, котировки акций стремительно обвалились.
Не всех акций, поправил себя мар Дахан. Только акций киттянских космопортов. Большинство зрителей не сочли нужным включить конфидент-режим. Понять, с кем они пытаются связаться, было проще простого.
Тренер достал свой коммуникатор:
«Уважаемый клиент „Космических линий Китты“! Доводим до Вашего сведения, что система Альфы Паука закрыта для рейсов любой категории в связи с форс-мажорными обстоятельствами. Приносим свои искренние извинения в связи с возможными неудобствами. Для получения дополнительной информации свяжитесь…»
Далее шел номер информ-службы космопорта. Сейчас ее атаковали тысячи людей. «При чем тут Диего Пераль?» — задался вопросом Эзра Дахан. Ответа он не знал, но знал другое: и к этому форс-мажору сеньор Пераль каким-то образом причастен. Вероятность не баловала разнообразием: восемьдесят три процента.
1‑й арестант:
3‑й арестант:
2‑й арестант:
4‑й арестант:
1‑й арестант:
Капитан Рамирес:
2‑й арестант:
4‑й арестант:
Капитан Рамирес:
4‑й арестант:
Капитан Рамирес:
4‑й арестант:
3‑й арестант:
1‑й арестант:
2‑й арестант:
5‑й арестант:
Капитан Рамирес:
Арестанты
Капитан Рамирес:
5‑й арестант:
3‑й арестант:
Стражник
3‑й арестант
Стражник:
3‑й арестант
Стражник:
1‑й арестант:
2‑й арестант:
5‑й арестант:
Мар Шаббат
Капитан Рамирес:
Мар Шаббат:
Дров Сидор нарубил загодя, еще днем. Повезло: увидал в окошко, что лесник, аспид зловывернутый, в город за водкой да бакалеей намылился. Дорога-то аккурат мимо Сидоровой хаты бежит, вот и углядел. Проводил добрым словом лесниковы сани, дождался, пока с глаз долой скроются, а сам за топор — и в лес. Пришлось дать кругаля, прячась от соседей. Соседи — они такие: кто смолчит, а кто и леснику доложит. Или того хуже, Прошке-управляющему, сукину сыну Прохору Ивановичу, жить ему сто лет с зубной болью. Плакали тогда и дровишки, и тепло в хате, и спина Сидорова с жопой за компанию.
Ничё, гладко сыграло, без свидетелей.
На опушке снега намело — сила морская! Сидор с хрустом проламывал толстую корку наста, при каждом шаге проваливаясь по пояс. В штанах окопалась бабушка Мороз, грызла мелкими зубками неудобь сказать что. Дальше, меж деревьями, снег лежал по колено, идти стало не в пример легче. Сухостоя хватало, тащить, опять же, близехонько. Сидор мотнул башкой туда-сюда: нет, с опушки вора не разглядеть. Он взялся за топор и махал до полудня, лишь изредка переводя дух и слушая: не идет ли кто? Взопрел, увязал добычу в вязанки, по-тихому вернулся домой и стал ждать вечера. Средь бела дня кто ж вывозит? Дунька, Сидорова благоверная, баба умная — чаем поила да помалкивала. Душой за мужа изболелась: а ну как поймают на порубке в господском лесу? Ежели только плетей дадут — считай, повезло. С другого боку, печь топить надо? Надо. А где дров взять? Не за деньги ж покупать? Тем паче, какие деньги у Сидора?!
Не деньги — слезы.
Зимой темноты просить — раз плюнуть. Был день и сплыл. В сумерках, чтобы огонь не жечь, но и на свету лишний раз не мелькать, запряг Сидор кобылу Хрумку в дровни. Обождал чуток — пускай мраку нагонит! — и тронул с богом.
Луна на небо выкатила — загляденье. Желтая, круглая, что твой блин на Масленицу! Вокруг личика — нимб морозный. Звезды девками на выданье перемигиваются. Сидору аж на сердце полегчало: не может в такую ночь дурного приключиться! Поначалу все и шло, как по маслу. Место с первого раза отыскал, вязанки загрузил и в обратный путь тронулся. Хрумка, даром что кляча, труси́ла ходко для своих преклонных лет — видать, тоже в конюшню торопилась. Сидор ежели и кричал: «Но, мертвая!» — так во-первых, не кричал, а бурчал, а во-вторых, не для скорости, а для форсу, что ли. Всей дороги с полверсты осталось, тут и кончилась Сидорова удача.
В чистом поле, аккурат над Успенским погостом, сгустился туман. Это зимой-то — туман! Без погоста ясно: дело дрянь. И точно: из тумана к дороге вышли жихори. Сидор, сбиваясь на мат, забормотал молитву — первую, что на ум пришла. Губы дрожали, святые слова выходили с дурацким чмоканьем. Сила морская! Будто не молишься, а вареники ешь! Сидор хлестнул Хрумку, надеясь проскочить, но кобыла, дери ее под хвост, встала как вкопанная. Жихори подходили ближе, нацеливались душу вынимать. Соскочу с дровней, решил Сидор. Пущусь наутек: пропадай лошадь, дрова, дровни — самому бы ноги унести! Ноги, колоды эдакие, ни уноситься, ни уносить Сидора не пожелали — отнялись напрочь. Со стороны леса долетела диковатая песня — вой волчьей стаи. Икнув от страха, Сидор сбился, молитва выпрыгнула из головы и умчалась к боженьке: жаловаться на дурака.
Он сидел и отпевал себя заживо.
В свете луны жихори отбрасывали тени: длинные, угольные. Громко скрипел снег под ногами. Сердце Сидора отчаянно колотилось в грудь изнутри: выпусти! сбегу! И вдруг угомонилось, затрепыхалось мелким бесом. В нем, в сердце человеческом, затеплилась надежда. Нечисть вроде как тени не отбрасывает, верно? И ходит тише мыши, и в снег не проваливается. И не чертыхается при этом по-нашему и не по-нашему! Нешто люди? Точно, люди! Слава тебе, Господи! А что одеты в размахайки да штаны кургузые — так, небось, артисты! Фигляры городские. Артисты, кто ж еще? Ехали в усадьбу, комедь ломать, с дороги сбились, сани у них сломались…
Что еще за пакость могла приключиться с артистами, Сидор не придумал. Он старался, потел под кожухом — и не мог оторвать взгляд от двоих, которые впереди. Один во всем черном, и борода черная, и шляпа, и перо на шляпе, и глазищи — караул! Сатана, ей-богу, сатана! А другой — во всем белом. В исподнем, что ли? Ангел небесный? Нет, ангелы в исподнем не шляются. Сидор пригляделся: сила морская!
— Барин!
Пропал, ёкнуло в груди. Попал, как кур в ощип! Уж лучше бы жихори. Теперь мало, что выдерут, как сидорову козу, так и дров не видать, и Дунька прибьет! Напутствовала: ни пуха ни пера, езжай с богом, милый, и без дров не возвращайся. Рука у нее тяжелая, у квашни…
— Барин! Антон Францевич, благодетель!
У Сидора прорезался голос. Дровокрад бухнулся прямиком в снег, на коленки перед барином, перед любезным.
— Доброй ночи вам! А я тут это… вы уж не серчайте…
— Кто таков?
— Виноват, Антон Францевич! Как есть, виноват!
— Ты что бормочешь, дурак?
— Велите выпороть, спасибо скажу…
Голос барина не сулил добра. Лучше было бы заткнуться, но отчаявшийся Сидор собрал в кулак жалкие остатки характера, сколько сумел отыскать, и поднял лицо к барину, как верующий к иконе:
— Порите, ваша милость! Заслужил!
— И выпорю!
— И ладно! Только дрова оставьте! Замерзнем ить!
Тут барин и высказался по-людски:
— Да иди ты на хер со своими дровами!
— Дык это…
— Проваливай! Дурак!
До Сидора не сразу дошел смысл господских слов. А когда дошел…
— Как прикажете, барин! Как прикажете! Дрова-то, конечно, не мои… Ваши они, ваши! Но ежели велите на хер, от щедрот господских, так мы мигом…
Он бормотал и приговаривал, не в силах поверить удаче. Барин, благодетель! Мог же и под плети кинуть, и дрова забрать, и… А пойти, куда велено — это мы с радостью, бегом, на карачках! Сидор уже забрался на дровни, когда мужик в простецкой рубахе, подпоясанной веревкой, что-то сказал барину по-иноземному.
Антон Францевич кивнул:
— Стой!
Сидор оледенел.
— Скидывай дрова!
— Да как же это?! — чуть не плача, возопил Сидор. Он шалел от ужаса: слыханное ли дело — барину перечить?! — Вы ж сами велели…
— Скидывай, я сказал!
— Да как же…
— Потом заберешь. В усадьбу поедем. Давай, живо!
Торопясь, Сидор принялся сваливать вязанки в снег. Кажется, ему помогали, но Сидор этого не запомнил — все вокруг плыло, как в тумане. Он опомнился, когда барин велел: «Трогай!» Обнаружилось, что за спиной Сидора в дровнях скорчились две женщины: дрожащие от холода, в легкой, совсем не зимней одежде. Сидор хлестнул Хрумку, и кляча потащила дровни в сторону господской усадьбы. Барин с артистами-мужчинами брели рядом, по обе стороны, и Сидор старался на них не смотреть.
У ворот черный, страшный сатана помог дамочкам выбраться из дровней.
— Проваливай, — махнул рукой барин. — И держи язык за зубами. Понял?
— Понял, как не понять… — испуганно зашептал Сидор.
Антон Францевич бросил ему кругляш, масляно блеснувший в свете луны:
— Держи за труды, балбес. Сгинь!
И заколотил в ворота кулаком.
Уже отъехав от усадьбы, Сидор разжал потный кулак. Сила морская! На ладони лежал золотой червонец. Вот это да! Он вернулся к месту, где свалил вязанки, погрузил дрова, в который раз полюбовался на монету — и щелкнул вожжами над Хрумкой:
— Н-но!
Усталая кляча брела, едва переставляя ноги. Сидор не стал ее подгонять: умаялась, бедолага. Ничего, скоро дома будем. Дуня набросится: где шлялся?! А Сидор ей: вот! И червонец под нос. Дрова, мол, тоже привез. И с барином словом перекинулся. И вообще!
Сила морская! Оглянулся Господь, снизошел…
— Прохор! Открывай!
Кулак Пшедерецкого тараном бил в ворота. Удары выходили на славу: звучные, тяжелые. В окнах дома, плохо различимого за кружевом черных ветвей сада, загорелся свет. Глухо хлопнула дверь.
— Вали отсюда, пьянь! — донеслось с крыльца.
— Открывай, зараза! Я с гостями!
— А вот я собак спущу!
Яростный лай не замедлил подтвердить серьезность этого намерения.
— Прошка, сукин сын! — могучий рык Пшедерецкого с неожиданной легкостью перекрыл лай. Собаки в испуге заскулили, почуяв власть хозяина. — Открывай, мать твою! Убью!
— Антон Францевич?!
— Убью, сволочь!
— Убивай, благодетель! Бегу! Открываю!
Вспыхнули окна первого этажа, в них замелькали тени. Дверь как взбесилась, колотясь о косяк — раз, другой, третий. По ту сторону ворот заскрипел снег, послышались торопливые шаги. Лязгнул засов, массивные створки начали судорожно вздрагивать. За них дергали и тянули, но ворота поддавались с неохотой: под них намело кучу снега.
— Антон Францевич! Отец родной, с прибытием вас!
— Стол! Баню!
— Сей секунд, барин! Ох, да что ж это вы по-летнему?! Себя не бережете!
— Комнаты для гостей! Живо!
— В тепло давайте… Сенька! Петро, Ганна!
— Туточки мы…
— Слыхали, что барин велит? А ну, быстро, пчелками метнулись!..
Унилингва мешалась с местной певучей речью. Вокруг сделалось людно и голосисто. Ночь обернулась днем от света электрических фонарей, керосиновых ламп и факелов. Вот уже набрасывают на плечи шубу размером с добрый шкаф, подхватывают под руки, ведут, считай, несут в дом.
— Водки!
Двери распахнулись настежь. Навстречу коллантариям хлынула пестрая толпа, в центре, кособочась запойным пьяницей, плясал медведь. Шум, гам, радуга юбок, алый шелк косовороток. Белозубые улыбки, звон монист, сверкают серьги, блестят глаза:
— К нам приехал…
— …наш любимый…
Над бедламом взлетел, набрал силу гитарный перебор:
— Антон Францыч, дорогой!
Гитарист щеголял рубахой лилового атласа и хромовыми сапогами. Штаны натянуть он спросонок забыл или попросту не успел. Голые ноги посинели от холода, кожа взялась мелкими пупырышками, коленки тряслись, стучали друг о дружку, но героический музыкант лишь взвинчивал темп. Музыка вертелась, скакала, ходила колесом. Перед Диего, как по волшебству, возник серебряный поднос. Пышный каравай венчала солонка, дребезжали хрустальные рюмки, полные до краев.
— Угощайтесь, гости дорогие!
— С приездом, Антон Францевич!
— …милый друг Антоша…
— …друг ты наш Антоша…
— …друг Антоша, пей до дна!..
— Тоша-тоша, пей…
— До дна!
Маэстро не успел опомниться, как в левую руку прыгнула на редкость самостоятельная рюмка, а в правой оказалась поджаристая, еще горячая краюха, щедро сдобренная солью.
— До дна!
Водка ухнула в глотку. В животе вспыхнул огонь. Диего гулко выдохнул, опасаясь, что изо рта вырвется струя пламени, захрустел горбушкой. Лишь сейчас маэстро сообразил, что голоден как волк.
— Прошка, язви тебя в душу! — хохотал Пшедерецкий. В его веселости звучал болезненный надрыв, сулящий истерику. Дон Фернан не позволил бы себе такого поведения ни в кабаке, ни на эшафоте. — Ну, потешил, брат! Ублажил! Где цыган-то раздобыл? Посреди ночи, а?
Цыгане, с опозданием дошло до Диего. Ну конечно, эти шумные весельчаки — цыгане. С тех пор, как Террафима вступила в Лигу, и космические рейсы на родину Пераля сделались регулярными, цыгане объявились и в Эскалоне. Впрочем, от эскалонских бродячих актеров, танцоров, воров и конокрадов они мало чем отличались.
— Нарочно держал, Антон Францевич, — смеялся в ответ счастливый Прошка, красавец с седой львиной гривой. — К вашему возвращению! А они, ироды гулящие, все удрать норовили! Шило у них знамо где! А я им: я вам удеру, бездельники! Как я барина встречу? Какая ж встреча без цыган?!
Гвалт начал стихать, коллантариев повели в дом. Переступив порог, Диего, как в ванну с горячей водой, рухнул в плотное, хоть ножом режь, тепло протопленной усадьбы. Вокруг мелькали слуги, ловко огибая гостей: несли блюда, тарели, графины, столовые приборы, подносы с закусками. Пахло мясом, жареным на углях. Рот маэстро наполнился слюной, в животе постыдно забурчало. Есть хотелось так, словно приехал с голодного края. К счастью, томить гостей никто не стал: слово хозяина здесь было законом, а расторопность Прошки оказалась выше всяких похвал. Через пять минут, ополоснув руки горячей водой, все уже сидели в обеденной зале за столом, покрытым кружевной накрахмаленной скатертью.
В свете электрических канделябров, стилизованных под древние подсвечники, склизко поблескивали маслята — крепенькие, соленые; точил слезу окорок, нарезанный ломтями; в плошках алела моченая брусника, исходила паром гречневая каша с телячьими мозгами и шкварками; крепостным бастионом воздвиглась румяная кулебяка о дюжине слоев. А темные грузди в густом сметанном снегу? Воздушные пышки? Серебряные судки с икрой красной и черной, с желтыми кубиками сливочного масла, со сверкающими крупинками льда? Бесчисленные соусники и масленки, плошки с квашеной капустой, хрусткой даже на вид? Когда двое поварят в колпаках внесли запеченного целиком подсвинка — с пылу с жару, корочка еще дымится, когда успели-то?! — гости только охнули.
— Дамы и господа! — хозяин усадьбы встал монументом во главе стола. Взгляды собравшихся обратились к нему. — Я хочу выпить… Ну, собственно, это все, чего я хочу.
Отсалютовав рюмкой, Пшедерецкий мелкими глоточками выцедил крепчайшую хреновуху и придвинул к себе тарелку с жареными карасями. Слуги, разделав благоухающего подсвинка, оделили каждого из гостей исполинской порцией, после чего тихо удалились. На долгое время в зале воцарилась музыка из лучших: звяканье приборов, бульканье штофов, блаженные вздохи да хруст косточек на зубах едоков.
Сперва ели, соблюдая приличия. Потом — не соблюдая. Позже — забыв, что приличия вообще существуют на свете. Ели, жрали, чавкали, пускали слюни, будто дикари, чуждые цивилизации — и никак не могли насытиться. Казалось, прекрати коллантарии жевать хотя бы на минуту, и раны вернутся, вскроются, убьют их на месте. Еда и водка падали в прорву, в черную дыру, исчезая без следа. Брюхо превратилось в космическую бездну, в голове поселилась девственная пустота. На задворках этого вакуума таяло далекое эхо — то ли колокольный звон, то ли звон комариного роя.
Красавец Прохор аж приплясывал от радости.
Увы, и у бездны есть дно. Настал момент, и люди за столом откинулись на спинки стульев, утерли салфетками лоснящиеся губы, потные, багровые лица. Диего по достоинству оценил опустошения, произведенные в стане противника: от подсвинка осталась груда костей, редут кулебяки пал, разрушен тяжелой артиллерией, боевые порядки блюд и судков понесли невосполнимые потери. Победа коллантариев сомнений не вызывала.
— Прошка! — воззвал Пшедерецкий.
— Чего изволите, Антон Францевич?
Джинн из сказки, Прохор возник подле хозяина, как по волшебству. Я его знаю, подумал Диего. Нет, не знаю — помню. Я видел Прохора, каким он был давным-давно: чуб падает на глаза, русая бородка без малейших признаков седины. Я видел его на Китте, когда мы с доном Фернаном стояли друг напротив друга, обнажив клинки, и рапира сплетничала мне о безруком мальчишке, гордом и упрямом, как весь род Кастельбро, вместе взятый.
— Баня готова?
— В лучшем виде!
— Помилуйте, золотце! — задушенным голосом взмолился Пробус. Мелкий помпилианец едва возвышался над краем стола, растекшись по стулу квашней. — Баня? После, извините, вашего скромного ужина?!
— Баня! — упорствовал Пшедерецкий.
— Помилуйте! Да какое ж сердце выдержит?!
— Баня!
— Вы убийца, — сдался Пробус.
— Не волнуйтесь, — успокоил его хозяин усадьбы. — Если что, вас похоронят с почестями.
— Не извольте беспокоиться! — встрял миротворец Прошка. — Нешто мы варвары? Жару лишнего — ни-ни, пар мягонький, как перина…
Красавец не соврал.
Пар был дивный, Диего ухнул в него, словно в материнскую утробу, урча от блаженства, растянулся на полке́ из гладких дубовых досок. Из пара возник призрак — замотанная в простыню человеческая фигура. Маэстро припомнил, что слышал от отца о жутких сеченских банях, где людей секут до смерти мочёными розгами. Отсюда, мол, и название планеты. Истинность отцовских слов Пералю-младшему довелось испытать на собственной шкуре. Сил противиться или хотя бы возмутиться не осталось. Но странное дело: пук прутьев, которым его охаживал по спине банный призрак, не вынимал жизнь, а скорее возвращал. Время от времени привидение выплескивало куда-то черпачок остро пахнущей жидкости, и маэстро стонал, задыхаясь в душистом квасном облаке. Со сладким ужасом Диего решил, что начинает понимать греховодников, которые жгут особые свечи и лупят друг дружку хлыстами в разгар любовных игр.
Зря он это, зря.
— Тебе хорошо, солнце? — шепнул на ухо призрак.
— Ага, — честно выдохнул маэстро.
Тут простыня и упала. Тут все и выяснилось.
— Я женат, — предупредил Диего. — Нет, я вдовец. Нет, я…
Он совсем запутался.
— И у меня муж, — согласилось бывшее привидение. — В солдатах.
— В солдатах. Я тоже был солдатом…
— Так что ж нам теперь, солдатик?
— Жарко здесь. Сдохну я с тобой…
— Идем, я тебя отведу в спаленку…
— Я устал.
— Устал, да не весь…
— Я…
— Не бойся, я сама. Все сама, не бойся, солдатик…
Плоть, подумал маэстро. Еда, похоть. Плотские излишества: я всегда был к ним равнодушен, всегда, но не сейчас. Что это, плата за предательство собственного тела? Превращение в сгусток не пойми чего — ну, конечно, предательство. Раньше я полагал, что предать можно убеждения, принципы. Душу, наконец. Оказывается, и тело — тоже.
Господи, в руки твои предаю себя…
…задыхаясь, Диего Пераль смотрел на дальний водопад. Брызги, ранее похожие на снопы искр, потемнели, сменили блеск с радужного на смоляной. Черная пена взвилась над мокрым камнем, противореча всем законам природы, распухла овсяной кашей, выбросила тугие звенящие щупальцы — и вихрем понеслась к дерущимся, торопясь урвать и свой кусок. Рой, понял маэстро. Ну, здравствуй, старый приятель.
Помяни черта — вот он, рогатый.
Диего прекрасно осознавал, что спит. Лежит на перине, укрыт сугробом одеяла, без сил после убийственной бани и ласковой бабы. Он знал, что спасен, находится в безопасности, в тепле и уюте. Если не слишком давать воли здравому смыслу, можно представить, что рядом тихо сопит Карни — живая и теплая Карни, а вовсе не солдатка, готовая отдаться каждому, кто приласкает, верней, на кого укажет сеньор и велит быть уступчивой. Битва с зверообразными бесами, явление роя — Диего видел сон, обрывок прошлого, всплывший из глубин памяти, и переживал все заново, с большей остротой, чем в первый раз.
— Конец, — выдохнул дон Фернан. — Это конец.
Сын маркиза де Кастельбро выразился грубее, по-солдатски, да еще и на языке, какого Диего не знал. Сейчас, во сне, маэстро знал все языки Ойкумены, сподобившись Господнего дара различать речь людскую в ее бешеном многообразии. Тогда же, в пекле схватки, глядя на смерч комарья, смерч по имени смерть… О, Пераль-младший понимал человека — друга, с кем бился бок о бок, врага, которого прирезал бы без колебаний, эскалонца и сеченца, дона Фернана и Антона Пшедерецкого — понимал нутром, селезенкой, тайной жилкой мастер-сержанта Кастурийского пехотного полка, выжившего в аду Дровяного бастиона.
Диего оглянулся на дикаря, приплясывающего рядом с кобылицей Карни. Нет, бездельник и не думал разжигать свой нимб поярче. Он вообще обходился без нимба. Пялился на рой, ухмылялся, придурок. Надежда, вздохнул маэстро. Вот ведь какая ты зараза, надежда. И воплощение выбрала поотвратнее — татуированный дикарь, шляющийся по космосу босиком.
— Красиво, — дон Фернан отступил на шаг, взмахнул шпагой, стряхивая зеленоватую кровь. — Ну, хоть умрем красиво. Что скажете, дон Диего? Ваш гениальный родитель был бы доволен таким финалом?
Диего вытер рапиру о мохнатый труп гиены:
— Нет.
— Почему?
— Мой отец — комедиограф.
— Да? — удивился Антон Пшедерецкий. — И что?
Маэстро уже научился их различать — наследника чести Кастельбро и безрукого чемпиона. Интонации, мимика, жест… Сейчас Диего недоумевал, как он путал их раньше — двоих, живущих в одном теле.
— Ничего, — бросил Диего.
Ему не хотелось вступать в объяснения. В драке наметилась пауза, миг покоя и тишины, и лишь дурак не воспользовался бы удачей, прежде чем наступит могильная тишина и придет вечный покой.
— Полагаете, в смерти нет красоты? — упорствовал дон Фернан.
Маэстро пожал плечами:
— Ее и в жизни-то нет.
— Совсем? Вы циник.
— Я реалист.
Словно доказывая правоту Диего, рой с разгону набрал высоту — и рухнул на бесов. Впервые Диего Пераль выяснил на собственной шкуре, что значит «уронить челюсть». Красоты в открывшемся ему зрелище и впрямь было маловато. С открытым ртом маэстро глядел, как комарье облепляет жаб, карнавальными масками клубится вокруг морд гиен. Кваканье, вой, рычание, и над этой какофонией — звон. Тонкий, пронзительный, мириадоголосый писк, скованный дьявольскими кузнецами в единый металлический звон — хуже рапиры, вонзающейся тебе между ребрами.
— Живем! — хрипло заорал Пшедерецкий.
— Ерунда, — возразил маэстро.
Он не помнил этого разговора. Во сне разговор формировался заново. Трудно было сообразить, говорили ли они о чем-то, качаясь, как маятник, от надежды к унынию, и если да, то о чем. Голосов коллантариев Диего не слышал, а может, не запомнил. Ему становилось все тяжелее отличать сон, где возможно все, от памяти, где тоже возможно все, поскольку память врет. Единственное, в чем маэстро не сомневался — вопреки ожиданиям, рой набросился на бесов. Иначе баня, перина и теплая баба превращались в ложь, обман, еще один сон, но смертный. В смертном сне, сеньоры, видишь ее, сучку шелудивую — надежду. Кто вдоволь поваландался по военным госпиталям да санитарным баракам, тот в курсе, и хватит об этом.
— Вы циник, — повторил Пшедерецкий.
— Я реалист, — повторил Диего.
Реалист, подтвердил рой. Нежданный союзник бился на грани полного истребления, неся значительный урон. Языки жаб мелькали в воздухе — клинки, кнуты, плети. Безгубые рты плямкали, булькали, горла вздувались пузырями, заглатывая насекомых десятками. Комары липли к слизистой коже, трепетали крылышками, утратив шанс взлететь. Жабы превращались в рыцарей, закованных в вороненую броню. Броня шевелилась, вздрагивала, укреплялась слой за слоем. Те мошки, что атаковали гиен, вязли в жесткой шерсти. Когда на гиене образовывался дрожащий ком, бесовка падала на землю и каталась, давя кусучих тварей. Самые сообразительные бросались в воду, погружались с головой — и выныривали чистые, утопив мелких врагов.
— Вперед! — завизжал Пробус. — Бей их!
Помпилианец был прав. Следовало воспользоваться моментом, хотя Диего понимал, что порыв коллантариев — скорее самоубийственный, чем спасительный. Карни, подумал он. Даст Бог, хоть Карни прорвется. Конной легче… Он понятия не имел, сумеет ли Карни существовать без колланта, скитаясь по здешней геенне в одиночку. Он просто выгрызал у злодейки-судьбы не шанс, так клок шанса.
— Вперед!
— Чего ты кричишь? — дремотно проворчала баба. — Спи, рано еще…
— Сплю, — согласился маэстро.
— Ну и спи. Вперед ему… Куда тебе вперед, темно на дворе!
— Никуда мне вперед.
— Ну и ладушки…
Ворчание бабы вырвало Диего из боя. Так выдергивают пробку из бутыли с молодым вином. У отца отличные виноградники в Кастро-Мадура, там девки давят гроздья босыми ногами, приплясывая в резко пахнущем соке, как демоницы в свежей крови… Почти сразу маэстро вернулся в безумный космос, к озеру и ущелью, но опоздал. Всякое «вперед» осталось позади — да, они кинулись, что называется, в едином порыве, откуда и силы взялись, и даже потеснили бесов, вынужденных сражаться на два фронта… Маэстро помнил, как это произошло, но здесь, во сне, с разгону проскочил мимо отчаянной контратаки. Он проскочил и мимо того, как рой внезапно оставил свои жертвы, сорвался в небо и судорожными рывками начал возвращаться к дальнему водопаду. Судороги комарья заинтересовали Пробуса. Наглухо закрывшись щитом, маленький помпилианец остановился, глядя на тучу насекомых. Во сне Диего читал мысли Пробуса, ясно видел, как догадка превращается в уверенность. Рой звал за собой, пытался докричаться до коллантариев: скорей, ну скорее же!
— За мной! — визг Пробуса разодрал уши в клочья.
На секунду, повинуясь извращенной логике сна, маэстро возвратился назад по оси времени — в миг первого прорыва, резни на волне приказа «Вперед!» За такую логику мар Яффе снизил бы дурню-школяру оценку до минимума, или — о гематры! — взял да и поставил бы высший балл. Рапира действовала сама, вернее, Диего и был рапирой, живой сталью. Клинок вылетал на пядь дальше, чем следовало бы, разил без промаха, извивался змеей, втягивался улиткой в раковину; шел трещинками, превращался в микро-рой, часть целого, оформленную под оружие, и вновь собирался воедино из звенящей нити мошкары. Видения, способные выжечь мозг дотла, терзали рассудок маэстро. Он шарахался в сторону, словно от видений можно было сбежать, натыкался на коллантариев — и видения удваивались. Лучи, волны, поля, чертовщина и бесовский искус — в них не осталось ни капли человеческого, знакомого, обыденного. Диего молил всех святых если не о фундаменте, то хотя бы о перилах — схватиться, удержаться на краю, не сверзиться в пропасть безумия. Его молитву услышали: «За мной!» — и маэстро кинулся за Пробусом, неожиданно быстроногим, а помпилианец кинулся за роем, а рой скрежетнул по мокрому камню, как нож скрежещет по граниту, и клокочущей массой сгинул в бурлении воды, что падала со скалы, с небес, черт знает откуда. Рядом грохотали копыта — кобылица Карни, понукаемая яростной всадницей, опередила маэстро, едва не сбив Диего с ног, и ошеломляющим прыжком ворвалась в водопад. Хрипя, Пераль прибавил ходу. Раньше он задумался бы, стоит ли нырять в водопад, спасаясь от бесов, но сейчас, когда Карни скрылась из виду, без колебаний последовав за комарьем и Пробусом — сейчас ему не оставили выбора.
Он прыгнул в водопад — и видения накрыли его с головой.
Потрясенный разум искал аналогии, цеплялся за них слабеющими пальцами. Зима, скользанка, малыш падает на лист жести и несется вниз по обледенелой улочке. Конь взбесился, взял в галоп по краю глинистого, осыпающегося берега реки. Шпага в руке маэстро Леона — не успеть, не отследить. Это конец, понял Диего. Перестав быть собой, он мчался в безвидное ничто, где вспыхивало ожесточенное что-то. Рядом кричали, кряхтели, сыпали отборной бранью…
— Вертится, — сказало ничто. — Ну чего ты вертишься, солдатик?
Баба — теплая, мягкая. Перина — мягкая, теплая. Одеяло сбилось, удрало в ноги. Мы ушли, сказал себе Диего. Я не рехнулся, и мы ушли. Я помню! Мы брели по каменистой дороге в распадке между холмами. Ничто кончилось, исчезло. Мы еле переставляли ноги: раненые, истекающие кровью. Одна Карни ехала верхом. Наши лошади не вернулись. Пропал и рой, как не бывало. Бросил нас? Потерял интерес? Увел за собой погоню? Откуда мне знать?! Мы тащились, как вереница слепцов за поводырем на белой кобылице. «Сечень!» — сказал кто-то, указав рукой за дальний холм. «Вы в состоянии высадиться на Сечене?» — спросил Пшедерецкий. Ему ответили кивком, чтобы не тратить силы на осмысленную речь. «Тогда я, — Пшедерецкий закашлялся. — Я буду рад гостям».
— Представь свой дом, — вслух произнес маэстро.
Да, так сказал Пробус. Диего ясно помнил, как помпилианец велел Пшедерецкому представлять дом, во всех подробностях. Ноздри Пробуса трепетали, словно живчик ловил след. Пшедерецкий начал бубнить всякую ахинею насчет этажей и крыши. Пробус велел ему заткнуться и представлять молча, и гордый дон Фернан, гранд Эскалоны, прикусил язык, и гордый Антон Пшедерецкий, звезда турниров, забыл огрызнуться, и оба они шаг за шагом, волоча общее тело по камням, представляли, морщили лоб, кусали губы, пока Пробус не кивнул:
— Да, вижу. Золотой ты мой…
Слезы текли по щекам Диего. Многие рыдали, когда коллант спустился в зиму и холод. Женщины, мужчины — коллантарии радовались чудесному спасению, благодарили за милосердие Создателя, судьбу, удачу. Диего Пераль плакал о другом. Он знал, что случится, едва им повезет вернуться в плотские тела, и все равно боль оказалась нестерпимой.
Белый снег. Белый ореол вокруг луны. Белая штриховка на черном картоне ночи. До рези под веками маэстро вглядывался в белизну, молил о чуде и видел, что чуда нет. Белая кобылица исчезла, сколько ни мучь зрение.
Карни не вернулась с небес.
— Раны, — сказал Диего. — Наши раны…
— Болит? — обеспокоилась баба.
— Спи. Ничего не болит.
— Так раны же…
— Нет ран. Зарубцевались.
— А…
На Сечене раны исчезли. Ссадины, порезы, рассечения — наилучший врач не нашел бы и следа. Шрамы? язвы? струпья? — чистая кожа. Складывалось впечатление, что коллантарии исцелились по мановению волшебной палочки. Позже мар Фриш объяснил, что каждый человек в душе — гематр сказал «в сознании», но Диего-то понимал, о чем речь! — представляет себя целехоньким, без повреждений. А значит, при возвращении в малое тело член колланта восстанавливается здоровым, просто измученным донельзя. Раны аукаются упадком сил, пропорциональным степени ранения. Маэстро прикинул собственный упадок сил и решил, что его, пожалуй, убили. Думать о Карни он себе запретил. Что терзаться попусту? Запретил, заказал строго-настрого, и не думал, ну нисколечко не думал, как тот купец о верблюде с тремя горбами.
— Спи, солдатик. Дай я тебя обниму…
— Ага…
Во сне его обнимала Карни. Нагие, как при рождении, они стояли посреди рая. Один водопад разбивался о камень, рушась с высоты, другой тихо струился по скале, сверкая на солнце. Дивные нимфеи дремали в озерцах, подставив лучам солнца желтые сердцевинки. Ни жаб, ни гиен, ни коллантариев — Диего Пераль да Энкарна де Кастельбро. Спасен, подумал маэстро. Я спасен; мы спасены. Диего всхлипнул, не стесняясь слабости. Всхлип разбил рай вдребезги, пустил трещины во все стороны. Ангел-исполин с огненным мечом — ужасный посланец встал от земли до неба. «Спасен?! — расхохотался ангел. — Спасен, да?!» Схватив Карни за руку, Диего бросился бежать — прочь из рая, в каменистую пустыню, сбивая ноги в кровь. Коршуном упало воспоминание: спуск с космических высот на Сечень, переход из большого тело в малое. Но Диего было не до пустых рассуждений. Рука Карни в его ладони таяла, будто ледышка, зажатая в кулаке, и набат, гремя в висках, гласом Господним требовал от грешника: добежать, успеть, прежде чем она растает до конца.
Проснувшись, маэстро не помнил: успел он или нет.
Солнце плясало в снегу.
Несмотря на раннее время, двор расчистили в лучшем виде. Сугробы, похожие на беленые обветшалые избы, отползли к забору, псарне, кухне. Из кухонной трубы в небо карабкался сизый столб дыма. Срывался, развеивался марой, и вновь начинал безнадежное восхождение. За конюшней из сугробов воздвигся целый редут: хочешь, штурмуй. Укатав ледяной спуск, детвора с визгом гоняла наперегонки. Санями им служили валенки.
— Жарко, — заметил Диего.
Ему и впрямь было жарко. Шубу маэстро накинул поверх сорочки, на плечи, даже не став вдевать руки в рукава. В холле Прохор пытался всучить ему шапку, лохматую копну с опущенными вниз ушами, но Пераль отказался наотрез. Заботливый Прохор поглядывал из окна, готовый, ежели что, мчаться с шапкой на подмогу. Как он говорил? Сей секунд?! Диего Пералю страстно хотелось, чтобы «сей секунд» длился вечно. Шуба, крыльцо, морозец покусывает щеки без злобы, по-щенячьи. Ничего не вспоминать, ничего не хотеть, ничем не мучиться. Господи, знаю, не заслужил.
Но помечтать-то можно?
Взглядом он поискал отхожее место. Не нашел, зато обнаружил, что за ним следят. Сбоку от крыльца, подстелив рогожку, прямо в снегу сидел давешний гитарист. Кося на маэстро черным глазом, гитарист ухмылялся, как если бы увидел близкого друга. Сегодня цыган был в штанах; наверное, и спал в них. Хромовый сапог на левой ноге просил каши; в дырку торчал большой палец.
Палец вяло шевелился.
— Цыган в штанах, — сказал гитарист, извлекая из струн простенькую мелодию, — это то же самое, что цыган без штанов, только в штанах. Вам нравится мой афоризм?
Латентный телепат, вспомнил маэстро. Мысли он читает, что ли?
— Эскалона, — мелодия извернулась ужом, норовя удрать, но гитарист в последний момент поймал ее за хвост. — Чудесное место. У вас прекрасная консерватория, сеньор. Благословен будь его величество Фердинанд II, чьим указом учредили сию обитель муз! Трижды будь благословенна ее величество Мария-Кристина, покровительница изящных искусств! Я посвятил королеве сонатину. Хотите, сыграю?
— Вы учились в консерватории? — тупо спросил Диего. — В нашей?!
Внезапно он понял, что беседует с гитаристом на родном для себя языке.
— По классу гитары у Мартинеса Альмагро, — цыган зажмурился, вспоминая, и стал похож на сытого кота. — По классу виолы у Карлоса дель Барко. По классу композиции у Ильдефонсо Баскуньяна. Это было давно, сеньор. Простите мою дерзость, но я существенно старше вас. Шуко Кальдарас, доктор изящных искусств, к вашим услугам. Так как насчет сонатины?
— Позже, если не возражаете. Сперва я…
— Сортир? — гитарист все понял правильно. — Там, у конюшни.
Кивком головы, продолжая дрессировать капризную мелодию, он указал дорогу. Диего из-под ладони всмотрелся: да, у конюшни, справа от снежного бастиона, стояли три дощатых халабуды. В дверях каждой были прорезаны крошечные оконца в виде сердечек.
— Благодарю вас, сеньор Кальдарас.
— Полно! Какой я вам сеньор? Шуко, старина Шуко, и хватит с нас…
— Диего Пераль, — маэстро покраснел. Он забыл представиться: непростительная оплошность. — Извините, я с утра туго соображаю.
Стараясь не поскользнуться, он двинулся к заветным халабудам.
— Пераль? — крикнул гитарист вслед. — Драматург Пераль вам не родственник?
— Отец.
— Ишь ты! Так вы сын Чуда Природы? В смысле, Чудо-младшее?! А я, к вашему сведенью, играл в театральном оркестре на премьере «Колесниц Судьбы». Выходит Федерико, начинает монолог, и тут старина Шуко — чакона ре мажор, на три четверти… Вас, сеньор, тогда, небось, и в проекте не было!
— Был, — на ходу откликнулся Диего. — Еще как был!
— Я думал, вы моложе…
— Я про вас думал то же самое…
В сортире маэстро остолбенел, и вовсе не по причине запора. Халабуда, жутковатая снаружи, внутри оказалась воплощением комфорта. Кафель, хром, стульчак из нанопластика. На стене горела зеленым панель дезинфекции: «До ближайшего цикла осталось полторы минуты… одна минута пятнадцать секунд… одна минута ровно…» В памяти всплыла реплика Федерико из отцовской пьесы: «Известно ль вам, что значит „унитаз“?» — и молниеносный ответ простака Санчо, ревнителя традиций: «О, эти штучки-дрючки не про нас…» Не про нас, согласился маэстро, вешая шубу на крючок.
А куда денешься?
Облегчиться после излишеств вчерашнего банкета — это потребовало труда и времени. Разобравшись с вульгарными желаниями плоти, Диего умыл руки и лицо. Раньше ему и на ум бы не взбрело умывать лицо в сортире, да еще обустроенном во дворе чужой усадьбы. Но здесь было так чисто, так уютно! А пахло после дезинфекции, словно в раю. Диего вспомнился рай, из которого их с Карни изгнал гневный ангел. Он помрачнел и наскоро завершил умывание. Пригладив мокрые волосы и влажную бороду, маэстро закутался в шубу, вышел во двор — и понял, что сделал глупость, лишь когда борода обледенела, а голова покрылась хрустящей коркой.
— Завтрак, — крикнул гитарист. — Вас звали завтракать, сеньор!
— Спасибо, земляк, — ответил Диего.
— Это ты, гаденыш!.. это все ты…
Пальцы сомкнулись на горле Криспа.
Мечты сбываются, подумал унтер-центурион Крисп Сабин Вибий. Сколько раз я мечтал, чтобы красотка Эрлия Ульпия обняла меня? Говорят, удушение усиливает оргазм. Вот сейчас и проверим. Мечты сбываются, но это, кажется, в последний раз.
— Ты остановил меня!
Хватка усилилась:
— Ты не дал полететь за объектом! Ты, ты, ты…
Вокруг царил вечер, поздний и благоуханный. Они сидели в беседке, похожей на морскую ракушку. Верней, сидела Эрлия, а Крисп стоял перед ней на коленях. Романтика! Когда Крисп умрет от асфиксии, это послужит для него большим утешением.
— Ты, все ты!..
Примерно час назад Крисп силой выволок Эрлию из аэромоба, арендованного ими на Китте. Прямое начальство унтер-центуриона было невменяемо и кровь из носу собиралось лететь. Куда? Зачем?! Из сбивчивых объяснений Эрлии, из хриплого рыка и диких жестов, Крисп извлек минимум полезной информации. Начальство вплотную работало с объектом. Начальству бесцеремонно помешали. Начальству, мать-перемать, сорвали все планы. Объект в компании чемпиона Пшедерецкого взвился в воздух, их надо преследовать.
«Не надо!» — взмолился Крисп.
Эрлия, бешеная фурия, разрушала ситуацию быстрее, чем сквозняк — карточный домик. Крисп понятия не имел, что произошло между ней и Пералем. Он мог лишь предполагать, но на тщательный анализ предположений у него не осталось времени. Главное, помешать Эрлии в таком состоянии кинуться вслед за объектом. Кинуться сломя голову, в вихре эмоций; совершить ошибку, непростительную для агента ее уровня.
«Они хотят драться! — захлебываясь, брызжа слюной, втолковывал Крисп. С каждым произнесенным словом он увлекал Эрлию все дальше от машины. — Драться, точно! Двое смертельных врагов, при оружии… Это дуэль!»
Рычание было ему ответом.
«Раз дуэль, значит, секунданты! Вы же знаете этих придурков!»
Знаю, прозвучало в рычании.
«А даже если секундантов нет, если они дерутся без посторонних… Что вы сделаете? Остановите дуэль? Вызовете полицию? Возьмете обоих в рабство?!»
Ну, согласилось рычание.
«Это провал! Хорошо, Пераля никто не хватится. Спарринг-партнер, варвар, пустое место. А Пшедерецкий? Став рабом, он не сможет продолжить выступления! Рабы не фехтуют, у них отсутствует дух соперничества!»
Крисп тащил Эрлию по дорожке на задах трибун. Метелки пампасной травы пачкали брюки седой пыльцой. Одуряюще пах тамариск: медовый аромат цветов мешался с резким запахом смолы, сочащейся из тонких стволов. У Криспа кружилась голова: от запахов, от волнения, от внезапности стресса.
«Куда вы денете раба-Пшедерецкого? Велите спрятаться? Его начнут искать: как же, пропал фаворит турнира… Убьете? Повторяю: его станут искать, и если отыщут труп…»
Левой ногой Крисп вступил в ручей. Штанина промокла до колена. Унтер-центурион выругался, не сбавляя темпа. Куда угодно, где нет мобилей, где Эрлия получит шанс успокоиться, вместо того, чтобы рваться в погоню… Под ногами скрипнули дубовые мостки. В зарослях декоративных кустов он высмотрел беседку, увитую плющом.
«Надо дождаться результатов дуэли! Да, объект может погибнуть. Да, может получить ранение. Но у нас нет выбора. Нельзя вмешиваться, нельзя, нельзя…»
В беседке он толкнул Эрлию на скамейку, сел, точнее, упал напротив — и лишь когда его взяли за глотку, Крисп понял, что выбрал скверное место для сеанса психотерапии. Судя по лицу Эрлии, с этой беседкой у начальства были связаны неприятные воспоминания.
— …ты, гаденыш!..
Что-то щелкнуло в мозгу унтер-центуриона Вибия. Сказать по правде, молодой человек и не подозревал о существовании такого переключателя. Двумя руками он взялся за запястья Эрлии, и сделал это от души, словно брал тугой кистевой эспандер. Наверное, обер-манипулярий Ульпия при желании освободилась бы без проблем, а заодно скрутила бы Криспа в бараний рог. Но от «наверное» до «наверняка» — три дня бегом по пересеченной местности.
— Прекратить истерику!
Крисп прижал подбородок к груди и напряг шею, мешая женщине душить его в свое удовольствие. Подозрительный щелчок, раздавшийся в мозгу, открыл некие шлюзы — убийственное, если не самоубийственное веселье охватило Криспа. Мне никогда не везло с женщинами, хихикнул он. Они вечно засыпают в самый неподходящий момент. А если не засыпают, то ведут себя по-скотски. Что ты мне сделаешь, детка? Убьешь? Да на здоровье. Напишешь рапорт? Сколько угодно. Бросишь гнить в архивах аналитики на веки вечные? Я буду гнить и радоваться, вспоминая, какие у тебя тонкие запястья, как потешно хрустели косточки в моих кулаках…
Еще шаг, один-единственный шаг к пропасти — и Крисп Вибий, обезумев, вцепился бы в прямое начальство не только руками, но и всей силой клейма. Дуэль? Отлично! Дуэли по-помпилиански,
Беседка, подумал Крисп-прежний, который прятался за спиной Криспа-нового. Это беседка виновата. Здесь что-то случилось, здесь до сих пор воняет насилием. Знакомая вонь, жаль, мне некогда разбираться…
— Обер-манипулярий Ульпия! Вы слышите меня?
— Есть…
— Что — есть?!
— Есть прекратить истерику…
Сперва он не поверил услышанному. Потом оторвал пальцы женщины от своего горла, выждал с минуту — и вернулся на скамейку. Они сидели близко-близко, едва не соприкасаясь коленями. Крисп слышал, как дышит Эрлия: будто после марш-броска. Он чувствовал резкий упадок сил, всерьез опасаясь хлопнуться в обморок. Трель уникома явилась спасением. Выхватив коммуникатор, Крисп притворился, что сверх меры занят пришедшим сообщением. На самом деле ему понадобилось раз десять перечесть три жалких слова, чтобы сообразить, о чем речь.
— Я посылал запрос, — еле слышно сказал он. Впору было поверить, что молодой человек сидит в засаде, опасаясь шумом спугнуть добычу, спустившуюся к водопою. — На поиск гражданина империи — владельца тузика, астланина на поводке. Ключевой параметр поиска: широкий разброс рабов по станциям и предварительные распоряжения о продаже в случае спонтанного освобождения. Ты помнишь? Выход в коллант, и рабы коллантария освобождаются. Рабы коллантария с тузиком…
— Я помню.
Эрлия говорила, как говорят глухие: плохо артикулируя звуки.
— Его нашли.
— Кого?
— Коллантария с тузиком. Я знаю его имя.
И Крисп прочел вслух:
— Спурий Децим Пробус.
Герцог:
Федерико:
Герцог:
Федерико:
Герцог:
Федерико:
— Черт, черт, черт!
Рыжий невропаст грохнул кулаком по столу. Жалобно задребезжали чашки и блюдца. Пшедерецкий с любопытством взглянул на рыжего, но промолчал: ждал продолжения.
Начинался завтрак безрадостно. Помятые, осунувшиеся коллантарии объявлялись в дверях восставшими из гроба мертвецами. Хмуро здоровались, если здоровались; усаживались за стол. Слуги, разливая чай в чашки из пузатого медного устройства, именуемого «самоваром», мечтали стать невидимками.
Кое-кому удавалось.
Ели молча. Призрак безумного голода витал над столом. Шкворчала яичница с ветчиной, громоздились в три яруса блины с семгой, булочки с корицей просто напрашивались, чтобы их разрезали пополам и намазали маслом… Насытились все быстро, не в пример вчерашнему, но расходиться не спешили. Пили чай, косились друг на друга…
Рыжего прорвало первым.
— Всё из-за тебя!
Невропаст ткнул пальцем в сторону Диего:
— Из-за тебя и из-за твоей…
С вызовом рыжий уставился на эскалонца — и подавился финалом оскорбительной реплики. На лице сеньора Пераля, обычно выразительном не более, чем подошва сапога, ясно читалось будущее рыжего. Будущее скорое, печальное, а главное — короткое.
Увы, разгон был взят:
— Лучше б мы тебя там оставили!
Для наглядности рыжий ткнул пальцем в потолок.
— Допустим, оставили бы, — вмешался мар Фриш. — Что дальше?
Диего почудились нотки сарказма в голосе гематра. Сарказм? У гематра? Дожили! Маэстро полагал, что его мало чем можно удивить.
— Как — что? Избавились бы…
— Избавился бы он! Избавился! — Пробус взвизгнул так, словно вернулся на поле боя, зовя отряд на прорыв. — Кретин! Тебе мало одного призрака?
— Мне?
— Мало?! Хочешь два?!
Рыжий невропаст хлебнул чая с таким видом, будто пил кровь врага — и долго, натужно кашлял, багровея лицом. В двери сунулся Прохор — не нужно ли чего? — но Пшедерецкий взмахом руки отослал его прочь.
— Не хочу, — выдавил наконец рыжий.
— Ну и хватит гнать на пассажира! — рявкнул Джитуку.
Вудун не мог согреться. Его знобило, даже в протопленной зале он кутался в полушубок из черного каракуля, выданный сердобольным Прошкой. Полушубок вудуну шёл: как говорится, в масть.
— Делать-то что теперь будем? — взмолился невропаст. — Что?
Все балансировали на грани истерики; все, кроме татуированного дикаря. Яйцеголовый, облаченный в шорты и меховую безрукавку на голое тело, притулился с краешку. Он ухмылялся, кивал невпопад — и приканчивал который по счету эклер с заварным кремом. У Якатля всё было хорошо. И это тоже всех раздражало.
— Из-за него маемся! — рыжего несло. Теперь целью невропаста стал Фриш. — Кто левый заказ взял? Кто нас в гнильё втравил? Счетчик, фаг тебя в душу! Ты бы посчитал, какая вселенская жопа нас ждет! Или ты посчитал?
Плохо соображая, что творит, рыжий взялся за столовый нож. Тупым серебром нельзя было зарезать и щенка, но сейчас невропаст нуждался в оружии, как утопающий — в спасательном круге.
— Посчитал, да?! Свою выгоду прикинул, а нас…
— Тише, тише!
Анджали вцепилась в рыжего, отобрала нож. Невропаст обмяк, ссутулился — вспышка гнева отняла у него последние силы.
— Да, я настоял на заказе, — сообщил Гиль Фриш тоном, ровным как кардиограмма мертвеца. Похоже, гематр прикладывал большие усилия, чтобы мертвец не ожил. — Нет, я не просчитал последствия в полном объеме. По ходу дела возникло множество факторов, не поддающихся учету.
— А сейчас ты в состоянии… — начала Магда.
Ее перебил Пробус:
— Друзья мои! Не кажется ли вам, что нашему драгоценному, нашему гостеприимному, нашему несравненному хозяину, — широким жестом помпилианец указал на Пшедерецкого, — категорическим образом безразличны мелкие внутренние распри нашего спаянного коллектива? Он не имеет к ним ровно никакого отношения…
— Не имеет?! Это он-то не имеет?!
Когда все уставились на Диего, маэстро понял, что брякнул лишнего. Отступать было некуда: сказавший «а» да скажет «б».
— Он — родной брат Карни!
— Он убил Энкарну де Кастельбро.
Диего Пераль с Гилем Фришем произнесли это в унисон: плохо сыгранные актеры в скверной постановке. Над столом тучей, готовой в любой момент полыхнуть молнией, сгустилась гнетущая тишина. Громоотводом, сам того не желая, послужил рыжий невропаст:
— Девушка из кошмара? Вы ее брат?
— Вы ее убили?! — охнула Анджали.
— Если вы еще раз…
— Назовете…
— …донью Энкарну…
— …мою сестру…
— Девушкой из кошмара…
Встав, как по команде, Диего Пераль и дон Фернан с яростью объявили:
— Пеняйте на себя!
— Да, конечно, — рыжие плохо умеют бледнеть, но у невропаста получилось. — Простите!.. простите меня…
Фриш назвал дона Фернана убийцей, думал Диего, остывая. Зачем? Обвинил прилюдно, во всеуслышанье… Откуда он знает? Впрочем, откуда — не важно. Вычислил, гематры это умеют. Ну да, обвинение — оружие. Теперь дон Фернан даже в ипостаси Пшедерецкого ясно понимает: в случае серьезного конфликта у коллантариев есть, чем его прижать. Заодно хитроумный мар Фриш обезопасил себя: про убийство известно всему колланту. Реши мстительный дон Фернан избавиться от гематра, это ничего не изменит. Но чего мар Фриш хочет от Фернана-Пшедерецкого? Что гематр еще успел рассчитать?
— Ласточки вы мои! — в голосе Пробуса звенело неподдельное отчаяние. — Стрижи-воробушки! Не надо ни на кого пенять! Не надо никого пырять, на что вы оба мастера! Сестра, жена, колечко на пальчик, ножик под ребра — милые бранятся, только тешатся! Дела семейные, мы ни при чем. У нас, извините, свой цирроз печенки!
— Мало нам покойницы в колланте, — буркнул рыжий. — Еще и фаги на нас охоту объявили! Слетелись, как мухи на… Думаете, стая к Китте случайно подтянулась? Ага, держи карман шире…
Дон Фернан перебил невропаста:
— Позвольте, сеньор. Вы и так сегодня болтаете без умолку. Дамы и господа, вы — коллант, это ясно без визитной карточки. Вы силой утащили меня в космос, в вашей компании оказалась донья Энкарна… У меня масса вопросов самого неприятного свойства. Я задам их позже, когда сочту нужным. И будьте уверены, я добьюсь ответов. Сейчас я удовлетворюсь скромной ролью слушателя, но прошу не очень-то рассчитывать на мою скромность.
— Я, — мар Фриш принял вызов, — отвечу на все ваши вопросы.
— Когда?
— Когда вы сочтете нужным их задать.
Выдержав паузу, выверенную до секунды, гематр дождался, пока внимание присутствующих сфокусируется на нем, и продолжил:
— Прежде чем намечать план действий, нам следует разобраться, что произошло с нашим коллантом.
— Вы уже разобрались, бесценный вы мой?!
— Я могу только предполагать. В данном случае — с вероятностью семьдесят три и одна десятая процента.
— Отличная вероятность, дружище! — помпилианец отсалютовал гематру чашкой. — Просто замечательная! Ну же, не томите нас!
Над столом кружила одинокая муха. Жирная, черная, с синеватым отливом. Откуда она взялась зимой, пускай даже в тепле — бог весть. Жужжание злодейки слышали все. Муха выписывала петли, уносилась к окну, возвращалась — и никак не могла выбрать, куда ей сесть. Стол ломился от деликатесов, муха угодила в трагическую ситуацию осла, умершего от голода меж двух охапок сена. Наконец она выбрала лучшее из лучшего — и уселась на макушку рыжего невропаста.
Как мухи, вспомнил Диего слова рыжего. Как мухи на мёд, а скорее, на дерьмо. Мухи летят на запах. А фаги? Стая звероподобных бесов? Рой комарья?! Что притягивает их? Словно подслушав мысли маэстро и обидевшись не на шутку, рыжий хлопнул себя по темени. Муха зажужжала и взвилась под потолок.
Фриш только этого и ждал:
— Мне придется прибегнуть к аналогиям из области биологии. Хищники в первую очередь нападают на слабых и больных животных. Также они атакуют других хищников, если те вторгаются в их охотничьи угодья.
— Мы больны?!
— Наш коллант — хищник?
— Почему нас раньше не трогали?
— Вы сами ответили: наш коллант болен. Мы подхватили вирус; если угодно, волновой вирус. С момента заражения мы стали для фагов хищником, разгуливающим на чужой территории. Больным хищником, если угодно.
— На что вы намекаете, сеньор?
По позе дона Фернана, по жестким ладоням, упершимся в стол, делалось ясно: если ревнитель чести Кастельбро решит, что сравнением с вирусом гематр оскорбил донью Энкарну — расплата последует без промедления.
— Сеньоры, я никого не хотел оскорбить, — заученным жестом Фриш поднял руки, как при сдаче в плен. — Я приношу вам свои извинения. Вашу реакцию я предвидел, но выбранная мной аналогия наиболее точна и доступна для понимания. Еще раз: это всего лишь аналогия. Лично к донье Энкарне она не имеет прямого отношения.
— Ваши извинения приняты, — кивнул дон Фернан.
— Хорошо, вы правы, — поспешил встрять миротворец-Пробус, разряжая обстановку. — Коллант инфицирован, мы испускаем лучи заразного спектра, за нами гоняются все фаги Ойкумены. Великий Космос! Кто возьмется нас вылечить? Где найти такого доктора?!
Мар Фриш обвел взглядом собравшихся:
— Есть такой доктор. Доктор теоретической космобестиологии, профессор…
Господи, беззвучно вскричал маэстро. Да он же шутит! Знать бы, почему, но вид бесстрастного гематра, демонстрирующего за завтраком чудеса остроумия, был для Диего как нож острый. Теоретическая космобестиология? Маэстро хорошо помнил свое потрясение, когда он впервые наткнулся в вирте на фамилию Штильнер и поразился области знаний, в которой подвизался ученый муж. И в страшном сне Диего Пералю не привиделся бы такой монстр. Славное имечко, подумал он. Славное имечко для ангела с мечом карающим: теоретическая космобестиология. Подскажу отцу, пусть вставит в пьесу.
— Имя! — не выдержал помпилианец. — Имя, брат, имя!
И имя прозвучало:
— Штильнер, — объявил гематр. — Штильнер Адольф Фридрихович.
— …Доктор, доктор, добрый доктор…
Не в силах усидеть за столом, Пробус мерил шагами обеденную залу. Считалку про доктора он бормотал себе под нос — видимо, стимулировал умственную деятельность. Остальные следили за помпилианцем, как кролики за удавом. Лишь Якатль, покончив с пирожными, взялся за булочки.
— Добрый доктор герр Адольф…
Пробус остановился, словно налетев на стену:
— И что мы скажем доброму доктору? Здравствуйте, дорогуша! Мы пришли к вам лечиться! У нас, извините, призрак в большом теле, нас хотят скушать нервные фаги. Вот вам адресок, скажет добрый доктор, психушка за углом. И знаете что, дети мои? Психушка — это еще цветочки…
Он вновь заметался туда-сюда:
— Ягодки будут, если добрый доктор нам поверит! Поверит хоть на секундочку! Он же сдаст нас с потрохами! Тестю своему и сдаст, как пить дать…
Диего представил грозного тестя, способного устрашить коллант после битвы с бесами, и ужаснулся. Судя по лицам коллантариев, маэстро был недалек от истины.
— Сеньоры, простите мою дерзость, — спросил он, чувствуя себя махровой деревенщиной. — Над вами есть кто-нибудь главный? Командир? Или вы — вольный отряд?
— Допустим, есть.
Рыжий ответил так, будто шел по тонкому льду.
— Так свяжитесь с ним! Пусть ваш командир обратится к доктору Штильнеру…
Лишь произнеся фамилию доктора вслух, Диего осознал, какой он болван. В смысле, не доктор болван, а Диего Пераль! Ну конечно же, Адольф Штильнер… снимок в вирте с сыном; а еще у профессора есть дочь…
— Увы, — Пробус театрально развел руками. Остальные молчали, пряча взгляды. — Сей вариант исключен. Душа моя, поверьте старику на слово…
Они не доверяют командиру, отметил маэстро.
— Сеньоры и сеньориты, кажется, я в силах помочь.
— Вы?!
— Нам, как я понимаю, нужны рекомендации? Одно дело — явиться к Штильнеру, что называется, с улицы, и совсем другое — предъявить благоприятную рекомендацию. Верно?
— Звучит впечатляюще…
— Я готовил Джессику Штильнер к турниру.
— Золотой вы мой! Брильянтовый! Родненький! И он молчал! Он, убийца, молчал! Звоните, скорее звоните вашей пассии…
Антон Пшедерецкий встал:
— К вашему сведению, я тоже знаком с госпожой Штильнер.
— Не извольте беспокоиться, сеньор!
Взгляды скрестились: клинки, вылетевшие из ножен. По правде говоря, Диего и сам не знал, чего он полез на рожон. Какая разница, кто свяжется с Джессикой? Нездоровое возбуждение кипело в душе, толкало на опрометчивые поступки. Судя по лицу дона Фернана, пришедшего на смену чемпиону Пшедерецкому, гранд Эскалоны испытывал сходные чувства. Черт возьми! Диего ясно расслышал звон металла.
— Сдаст он нас, — буркнул рыжий невропаст, поднимая с пола оброненный столовый нож. — Доктор ваш… Сдаст хоть с рекомендациями, хоть без.
— Вы ошибаетесь, — возразил гематр.
— Это почему же?
— Научные исследования, — объяснил мар Фриш, — дело всей жизни профессора. Его главная и единственная страсть. Мы предоставим ему эксклюзивную информацию, возможность исследовать уникальный коллант. Ради этого он согласится на любые условия, в том числе на полную конфиденциальность. Вероятность — восемьдесят девять и семь десятых процента. Сеньоры, определитесь, пожалуйста, кто из вас свяжется с госпожой Штильнер. Лично мне все равно.
Дон Фернан улыбнулся, адресуя улыбку сопернику:
— Как же мы решим наш спор, дон Диего? Дуэль? Или просто бросим монету?
Маэстро показалось, что на последних словах в залу вернулся Антон Пшедерецкий. Да, точно: именно Пшедерецкий извлек из кармана золотой червонец.
— Выбирайте, сеньор Пераль: орел или решка?
— Орел.
Диего не колебался ни секунды. Он слышал далекое, гаснущее эхо: «Мой ястреб…»
— Как вам будет угодно.
Бешено вертясь, желтый кругляш взлетел к потолку, упал в подставленную ладонь, и хозяин усадьбы сжал добычу в кулаке.
— Решка, — объявил Пшедерецкий. — Вы проиграли, сеньор!
Не разжимая кулака, он достал уником — и лишь потом с размаху ударил рукой по столу, выставляя червонец на всеобщее обозрение.
Монета лежала решкой вверх.
— Отель?
— «Коронада», пять звезд.
— Номер?
— Семнадцать-люкс, сто второй этаж. Спурий Децим Пробус и Якатль Течли.
— Он что, живет в одном номере с тузиком?!
— Судя по регистрации, да.
— Извращенец?
— Вряд ли. Просто не доверяет своему астланину. Боится оставлять тузика без присмотра…
— Еще кто-то?
— Гиль Фриш, гематр. Номер шестнадцать-люкс, напротив по коридору. При заселении номер Фриша был оплачен с карточки Пробуса. По этой карточке мало движения, ей почти не пользуются. Уверен, наш обезрабленный хитрец держит на отдельном счету «общак» колланта. Берет только в экстренных случаях, на представительские расходы…
Вдохновение, подумал Крисп. Я в ударе. Лопни мои глаза, я в ударе! Тьма сфер, больших и маленьких, слипшихся боками, глянцевых, налиты́х соком информации, сладчайшим из соков Ойкумены — гроздь винограда над столом, и моя голова в ней, ягода из ягод. Пальцы играют умопомрачительнейшие пассажи и арпеджио, летая над голографическим пультом орга́на. Как назвать клавиатуру в три яруса мануалов, если не пультом короля музыкальных инструментов?! В раннем детстве родители Криспа, помешанные на токкатах и фугах, видели сына органистом: швеллеры, копулы, тутти, банк памяти регистровых комбинаций, и смотри, сынок, не перепутай. Тайком от мамочки Крисп выл волком на луну. Едва будущему виртуозу подвернулась удачная возможность, он сразу же довел семью до инфаркта — удрал в военное училище.
И вот — триумф.
Крисп поискал сравнение и нашел. Это было так же хорошо, как если бы все девчонки, которые ушли от Криспа и не дали ему, вдруг вернулись и дали. Да еще хорошенько постарались, чтобы Крисп их простил.
— Жучок?
— Нет сигнала.
На орбите Китты, судя по истерике новостных каналов, творился кавардак вприсядку. Космопорты встали намертво — навылет, если хочется каламбуров, потому что на вылет не пускали никого. Принимали всех, но эта река быстро превратилась в ручеек, а там и вовсе иссякла. Космос опустел, диспетчеры без вариантов разворачивали любой корабль, который приближался к границам системы Альфа Паука. В черной пустоте кто-то бился насмерть с кем-то, и Крисп Вибий подозревал, что заочно знаком с одним из участников баталии. Сейчас он страстно желал познакомиться ближе, выяснив состав вожделенного колланта поименно.
Вы там, подумал Крисп. Вы там, я здесь, и я вас, гаденышей, пересчитаю по пальцам! В затылок унтер-центуриону дышала Эрлия Ульпия. Прямое начальство опасалось помешать работе аналитика, сбить капризную удачу. Я иду первым, сказал себе Крисп. Я — первый, она — за мной. Я — сверху. Даже если она рехнулась, меня можно поздравить.
— До сих пор нет?
— Да.
Жучок, подсаженный Диего Пералю, сдох в самый неподходящий момент: на подлете машины Пшедерецкого к водопаду Гри-Гри. Крисп полагал, что там, у водопада, кое-кто включил глушилку — ловкий сукин сын лишил помпилианцев удовольствия проследить за дуэлью двух бойцовых петухов.
— Версия первая, — задумчиво произнес Крисп, продолжая раскладывать информационный пасьянс. — Пераль убил Пшедерецкого. Допускаю, что ему помогли справиться с чемпионом. Пераль знал, что ему помогут, знал заранее. Поэтому он отказался от нашего содействия. Насладившись местью, Пераль улетел с коллантом в качестве пассажира. Это лучший способ замести следы. При переходе в большое тело жучок был уничтожен.
Эрлия кивнула:
— Разумно. И даже наиболее вероятно. При таком раскладе можно утверждать, что объект связан с коллантом теснее, чем предполагалось раньше. Значит, его тем более надо отыскать. При ближайшем прямом контакте я должна буду заклеймить объект и вывезти в качестве раба на Октуберан.
Я должна, отметил Крисп. Я, не мы.
Во время кивка Эрлия клюнула губами в макушку Криспа. И — ничего, ни капли желания, кроме желания отстраниться. Унтер-центурион уже понял, что произошло в беседке между обер-манипулярием Ульпией и бойким сеньором Пералем. Теперь зубастая блондинка не успокоится, пока не вцепится ботве-беглянке в горло. Крисп все понял, он только не знал, хорошо это для дела или плохо.
— Версия вторая, — сказал он. — Дуэли не было, предложение помощи оказалось приманкой гематров. Пшедерецкий — тоже приманка. Чемпиона ликвидировали возле водопада, как нежелательного свидетеля. После ликвидации сеньора Пераля вывезли с Китты в составе колланта. Вывезли силой, а может, склонили к сотрудничеству. В таком случае мы его не достанем.
— Что, если гематры уничтожили объект? — предположила Эрлия.
Крисп нарочно избегал слова «объект», именуя Пераля как личность. Эрлия, в свою очередь, тщательно избегала имени-фамилии Диего Пераля, пользуясь исключительно термином «объект». Это еще раз подтверждало догадку Криспа насчет характера трений между ней и Пералем.
— В таком случае, — возразил унтер-центурион, — заработал бы жучок. Коллант улетел, мерзавец с глушилкой убрался прочь, и мы уже видели бы в сфере дорогой нам труп. Или два трупа, если чемпион валяется рядом. Вариант, при котором труп улетел в космос верхом на колланте, я не рассматриваю.
Холодок пробежал по спине Криспа. Так бывает, когда гусь пройдет по твоей будущей могиле. Что такого я сказал, мысленно возмутился Крисп. Ну, труп; ну, верхом на колланте. Шутка, и нечего меня морозить.
— Вариант уничтожения объекта отклоняется, — Эрлия приняла решение. Верней, она ни за что не приняла бы иного решения. — Вариант, при котором объект пошел на сотрудничество с гематрами, отклоняется тоже. В этом случае объект для нас недоступен, а значит, надо сворачивать операцию.
Крисп отчетливо слышал, как Эрлия скрежещет зубами. Раньше молодой человек полагал это фигурой речи. Собственная шея внезапно показалась ему слишком беззащитной.
— Итак, — завершило начальство, — берем за основу первую версию. Ищем объект всеми доступными нам средствами. Как только объект материализуется на Китте или другой планете, мы получим сигнал от жучка. Там есть функция простейшего сигнала через гипер.
Все-таки я первый, улыбнулся Крисп. Первый, как ни крути.
— Объект материализуется, — повторил он с терпением матери, разъясняющей детворе прописные истины. — А жучок не материализуется. Насколько я знаком с теорией возвращения в малое тело, артефакты, о существовании которых неизвестно антису или коллантарию, восстановлению не подлежат. Диего Пераль не представляет себя с подсаженным жучком. Следовательно, наш феникс возродится из пепла чистеньким, как младенец. Без жучков и червячков. Есть! Твою декурию, есть!
— Что?
— Сейчас, — отмахнулся Крисп, пьяный от счастья. Карта шла, шла косяком. — Сейчас, надо проверить…
Час назад ему сбросили по спецканалу фамилии еще двоих помпилианцев, которые могли оказаться координаторами пассажирских коллантов. Но интуиция криком кричала: идти надо по следу Пробуса. Теперь Крисп знал троих коллантариев-нелегалов: помпилианец Спурий Децим Пробус, астланин Якатль Течли, гематр Гиль Фриш. И вот…
Эрлия удачно вспомнила про гипер. Пин-код персонального коммуникатора, каким пользовался Пробус, унтер-центурион получил сразу, едва отправил запрос. В списке контактов, хранившемся на внешнем ретрансляторе, внимание привлекал недавний вызов через гипер. В нем не было бы ничего странного, если бы объект вызова не находился здесь же, на Китте. Геолокация подтверждала: объект располагался неподалеку от Пробуса, считай, рядом. Тратить уйму денег, ломиться через всю галактику лишь для того, чтобы связаться с соседом?! Кому ты звонил, хитрец? Ага, Лемба Джитуку, вудун. Отель «Жемчужина», заселение…
— Отель «Жемчужина», — вслух повторил Крисп. Рот наполнился слюной, словно молодой человек, умирая от голода, склонился над дымящимся бифштексом с кровью. — Три звезды плюс. Отель крохотный, семейный, клиентов мало. Лемба Джитуку заселился в десять часов утра. Кроме него, в течение дня вселились еще четверо постояльцев. Все, включая Джитуку, зарегистрированы подряд, с интервалом в три минуты. Прилетели вместе…
Вот вы где, беззвучно завопил Крисп Вибий. Вот вы у меня где!
И взмахнул крепко сжатым кулаком.
— Все каналы заняты, — Пшедерецкий вынырнул из голосферы. Лицо его покраснело от напряжения, словно чемпион таскал гири, а не беседовал с оператором. — Просили оставаться на связи.
Он «усыпил» коммуникатор и добавил, без всякой связи с предыдущим:
— Душно здесь, дамы и господа! Пойду, проветрюсь.
Таскаться хвостом за хозяином дома было, по меньшей мере, неучтиво. Пшедерецкий честно выиграл, и сейчас он имел право переговорить с Джессикой без свидетелей. Но усидеть на месте маэстро не мог — ему передался вечный зуд Пробуса. Выждав, сколько хватило сил, Диего поднялся со стула:
— Разомнусь, что ли…
Вышло некрасиво, ну да ладно.
В дверях бдительный Прохор набросил шубу на плечи маэстро. С шапкой лезть не стал, памятливый. Седой красавец выделял эскалонца среди прочих гостей. Диего шкурой чуял особое отношение и, сказать по правде, нервничал. Перед завтраком, поймав на лету вопросительный взгляд, Прохор разъяснил ситуацию: «Так вы ж барин! Не чета всяким… Я барина за версту унюхаю!» Деньги, предположил маэстро. Ждет мзды, плут. Если кто и был здесь латентным телепатом, так это Прохор — на невысказанную мысль он ответил так: «От барина хоть грошик, хоть розгу! Барин дает за дело, а шантрапа — от лихого фонаря…»
— О! Или в пьесах кричат «Ба!»?
Дон Фернан обнаружился на дорожке, расчищенной и заботливо посыпанной песком, у входа в сад. Над его головой снег кутал голые ветви деревьев в пушистые шарфики. Маэстро замялся на крыльце, но уником запищал, и дон Фернан уступил место Пшедерецкому.
Тот махнул Диего рукой:
— А я все ждал, когда вы объявитесь. Идите сюда, не стесняйтесь!
Враг, напомнил себе Диего. Убийца Карни. Брат Карни. С ним мы дрались плечом к плечу. Черт, я совсем запутался. Маэстро казалось, что дон Фернан ушел не вполне. Маячит за спиной Пшедерецкого, глазеет, подслушивает. Судя по напряженной позе хозяина дома, ему самому была в тягость излишняя двойственность.
— Да, я подтверждаю заказ, — Пшедерецкий развернул сферу. — Полный формат. Да, видео. Да, голубчик. Мне известно, сколько это будет стоить!
Последние слова он произнес с явным раздражением.
Оператор центра гиперсвязи решил не обострять ситуацию. Желает клиент сорить деньгами — кто ж против? Пробус, явив чудеса щедрости, предлагал оплатить разговор из общих средств коллантариев, но Пшедерецкий отказался, заявив: «У чемпионов денег — куры не клюют!» При чем здесь куры, и почему они должны клевать деньги, Диего не понял.
— Господин Пшедерецкий! Черт бы вас побрал!
В сфере возникла гневная Джессика. Плоское изображение устрашало сильнее объемного. Такова, вздохнул маэстро, природа искусства: условности придают чувствам яркости.
— Я тоже рад вас видеть, госпожа Штильнер! — рассмеялся Пшедерецкий.
— Куда вы пропали? С вами все в порядке?!
Пшедерецкий склонил голову:
— Благодарю за беспокойство. У меня все обстоит наилучшим образом. К сожалению, я был вынужден срочно покинуть Китту.
— Вы — безответственный человек!
Сволочь, перевел Диего Пераль с услышанного на подтекст. Сволочь, мерзавец, дрянь. Сын драматурга, вскормленный метафорами el Monstruo de Naturaleza, знал толк в диалогах.
— Вы в курсе, что вас сняли с турнира за неявку?!
— Догадываюсь, — пожал плечами чемпион.
— А мне засчитали победу!
— Мои поздравления.
— Негодяй! Подлец!
Диего еще раз перевел с услышанного на подтекст. Минута, другая, понял маэстро, и я сгорю со стыда. Откуда она знает такие слова? Приличная семья, университет…
— Боже, что за темперамент! — Пшедерецкий тоже владел искусством перевода. — Продолжайте, я весь горю! В чём же причина вашей любви ко мне?
— По жеребьевке я должна была биться с вами!
— Вот так казус! — Пшедерецкий от восторга ударил кулаком в ладонь. Зажатый в кулаке уником выдержал испытание с честью. — Значит, бой со мной вы выиграли? Да это просто подарок фортуны!
— Засуньте свои подарки знаете куда?!
— Знаю, сеньорита, — отстранив чемпиона, на миг вынырнул дон Фернан. — Для хранения ценных предметов у меня есть сеньор Пераль. Прикажете засунуть?
Да он хамит, изумился Диего. Хамит, как последний бродяга. Знать бы еще, кому он хамит: Джессике или мне? В ситуации было что-то от дуэли, поединка, в котором маэстро принял бы участие с великой радостью. Но дуэль шла на странных условиях, диковинным оружием, а Пераль-младший привык драться, зная, что делает и к какой цели стремится.
— Маэстро Пераль?! Куда вы его дели?!
— Я…
— Отвечайте! И без ваших гадких шуточек!
— Маэстро Пераль в ужасном состоянии. Он объелся и переспал. Еще он бегает по морозу, не запахнув шубу. Каюсь, из меня вышла плохая нянька…
Маэстро шагнул ближе, оказавшись в «поле зрения» камеры:
— Я здесь, Джес… сеньорита Штильнер. Я жив и здоров. Прошу прощения за внезапный отъезд…
— Отлет, — уточнил хозяин дома.
— …поверьте, для меня это было крайне важно. Я не имел возможности предупредить вас или мар Дахана…
— Где вы? Где вы находитесь?!
Джессика продолжала дуться, но тон сбавила. За спиной девушки мерцала серая муть конфидент-поля. Трепет безвидной пустоты нервировал, вызывал чувство безотчетной тревоги. В саду с дерева обрушился могучий пласт снега. Хрипло каркнула взлетевшая с ветки ворона.
— На Сечене, — не стал врать Пшедерецкий. — В моем имении.
— Как вас туда занесло, идиоты?!
Сообразив, что этот вопрос останется без ответа, Джессика спохватилась:
— Зачем вы заказали гипер с видео?! Это же безумные деньги! Даже мой дед нечасто себе позволяет…
Пшедерецкий шутовски раскланялся:
— Вот поэтому я никогда не буду столь богат, как ваш уважаемый дед. Кстати, о родственниках! Вы ведь вышли в полуфинал? Умоляю, не перебивайте меня. Клянусь, я не собирался играть с вами в поддавки. Я с удовольствием бы встал напротив вас со шпагой в руках, но обстоятельства сложились иначе. Выигрывайте турнир! Это ваш шанс. Если вы не возьмете кубок, я взбешусь. Мы с маэстро Пералем ужасны в гневе. Знаете, что мы делаем с непокорными юными сеньоритами? О-о…
Он вдруг раскашлялся, как чахоточный. Диего не знал, кто кашляет в данный момент: Антон Пшедерецкий, чье чувство юмора забрело дальше, чем позволяли приличия, или дон Фернан де Кастельбро, чья совесть вдруг поняла, какой дрянной привкус имеет эта шуточка.
— Да уж выиграю! — рявкнула Джессика, вновь распаляясь. — И без ваших гнусных намеков! Шансы — пятьдесят три и четыре десятых процента… Погодите! При чем здесь мои родственники?! Вы сказали: «Кстати, о родственниках!» Вы что, пользуетесь какой-то альтернативной логикой?
Альтернативная логика, отметил Диего. Отличная замена выражению «нести ахинею».
— Кстати, о родственниках, — чемпион приятно улыбнулся. — В ответ на нечаянный подарок с моей стороны…
— Оскорбление! Плевок в лицо!
— В ответ на мой оскорбительный плевок в ваше прелестное лицо, — уточнил Пшедерецкий, — я хотел бы попросить вас об одной маленькой, совершенно необременительной услуге.
— А именно?
— Познакомьте меня с вашим отцом.
— Вы намерены просить у него моей руки?!
Туше́, подумал маэстро. Чистая победа.
— Я был бы счастлив, сеньорита, но мы с вами едва знакомы. Боюсь, мой преклонный возраст… — дон Фернан, полный отваги, прикрыл собой беднягу Пшедерецкого, дал перевести дух. — Нам с сеньором Пералем вполне хватит вашей рекомендации.
— Вы отказываетесь брать меня замуж? Вы с вашим сеньором Пералем?!
— Боюсь, мы ограничимся консультацией у вашего благородного отца.
— Рекомендация! — фыркнула Джессика. — Я вам дам рекомендацию! Мало не покажется! Эй вы, тупиковая ветвь эволюции! Номер отца я сброшу вам через пять минут. Мой бедный папа! С ним хотят встретиться жертвы лоботомии! Да-да, так я ему и скажу. После обеда можете связываться с ним, он будет во всеоружии.
— Мы готовы прилететь на Китту в любое время, — заверил девушку Пшедерецкий. — Когда это будет удобно вашему отцу…
— На Китту? Зачем? Мой отец на Сечене.
— Как на Сечене?!
— А вот так! — мстительно объявила Джессика. — Родился он там! Самовар, самогон, осины на пригорке! Почему бы профессору Штильнеру и не вздремнуть на полатях в избе своих предков?
Воздушный поцелуй был похож на снаряд, вылетевший из пушечного ствола на страх врагу. Взрыв, и связь прервалась.
— Какая женщина! — выдохнул Пшедерецкий. — Женюсь, ей-богу!
— Ой, как кстати! Мар Дахан, вы — мой спаситель!
— Чем могу служить?
Ответ старого тренера прозвучал сухо, всей интонацией противореча смыслу сказанного. Эзра Дахан даже не встал навстречу помпилианке. Он сидел на парковой скамейке, плотно сдвинув ноги — так сидят скромные девицы и люди с больной спиной, — и маленькими глоточками прихлебывал чай из бумажного стаканчика. Трость, состоящая из резных иероглифов, лежала у Дахана на коленях, крюком рукояти зацепившись за край скамьи.
Он не спал ночью, отметила Эрлия. Отечность лица, красные глаза. Старческая бессонница? Бедлам на орбите? Волнение за членов команды? Или старик выяснял, куда делся беглый объект?! Что должно произойти, чтобы гематр, воплощение самообладания, лишился сна?!
— Вы наверняка знаете, где он!
Роль блондинки-журналистки давалась Эрлии без труда. Можно сказать, Эрлия родилась для этой роли. Сейчас, на взводе, готова рвать и метать, обер-манипулярий Ульпия пряталась за них обеих, за блондинку и за журналистку, как за двойную крепостную стену. В стену лупили тараны — снаружи и, что гораздо хуже, изнутри. Крепость держалась на последнем издыхании.
Эрлия боялась признаться в этом даже самой себе. Наркоманка, рыщущая в поисках вожделенной дозы — едва опасное сравнение оформлялось более-менее четко, Эрлия разбивала его в пух и прах. Волчице нельзя сомневаться в своих клыках.
— Мы условились о встрече, я жду-жду, а его все нет! Представляете? Честное слово, мар Дахан, я и не знала, каково это: ждать мужчину! Обычно ждали меня… Вы верите?
Инженю-кокет — наивность, заточенная под бритву. В исполнении Эрлии это амплуа разило наповал. К сожалению, гематру все ухищрения женщины были, что слону дробина.
— Мне очень жаль.
Произнеся три слова, Эзра Дахан продолжил чаепитие. Правая, свободная рука старика легла на трость, ближе к изгибу рукояти. Сейчас встанет, решила Эрлия. Возраст — боится упасть, готовится заранее… Нет, гематр по-прежнему сидел: прямой, бесстрастный, равнодушный идол.
— Я ему звоню, он не отвечает. Абонент вне зоны доступа…
— Мне очень жаль.
— Где же он?
— Мне очень жаль, — в третий раз повторил старик. Казалось, запись одной и той же реплики прокручивают раз за разом. — Мне неизвестно, где сейчас находится сеньор Пераль.
— Вы шутите? Ну скажите, что вы шутите!
— Я не шучу.
— Но я…
— Мне очень жаль.
Что-то в позе старого тренера напрягало Эрлию. Здесь толку не будет, поняла женщина. Знает он, где объект, не знает — все равно.
— Извините, что помешала.
Гематр механически кивнул.
— Если он объявится, — рискнула Эрлия зайти с другого бока, — передайте ему, что я его искала…
— Почему вы, — вдруг спросил мар Дахан, — не называете сеньора Пераля по имени?
— Я?
— Вы пользуетесь только личными местоимениями.
— Но вы же догадались, о ком я говорю!
— Я догадался. И все-таки?
— Ой, да ну вас! — улыбка Эрлии могла соблазнить аскета. — Я тут мечусь, а вы…
— Всего доброго, — попрощался гематр.
Лишь сделав первые три шага, Эрлия сообразила, что отступает, пятится, стараясь не поворачиваться к мар Дахану спиной. Нервы, отметила она. Проклятые нервы. Мысленно выругавшись черной бранью, обер-манипулярий Ульпия заставила себя повернуться — и ускорила движение.
…Эзра Дахан расслабился не сразу.
Сначала тренер удостоверился, что помпилианка отошла на достаточное расстояние, а там и вовсе скрылась из глаз. Эта женщина пыталась заклеймить Диего Пераля. Кто бы ей ни помешал, какую бы цель она ни ставила, госпожа Эрлия хотела взять сеньора Пераля в рабы. Сейчас она ищет Пераля, и нет сомнений, зачем ей понадобился эскалонец.
Это значило, что в данный момент сеньор Пераль свободен.
Мар Дахан не боялся, что помпилианка рискнет заклеймит и его самого. Вероятность такого поворота событий оценивалась тренером, как ничтожно малая. Но малая вероятность — тоже вероятность. Особенно если сознательно провоцировать волка на атаку. Старик не знал, сколько времени требуется гражданину Великой Помпилии, чтобы запустить в человека клыки клейма — и выдернуть жертву под
Диего, подумал старик. Где вы, Диего?
— Прошу прощения за бестактность…
— Что?
— Разрешите представиться: Монтелье, Ричард Монтелье. Возможно, вам известна моя фамилия. Я бы попросил Лардига представить меня, да он пьян, как свинья.
— Не верьте ему! Я трезвей голубя…
— Молчите, Лардиг!
— Я просто-таки возмутительно трезв!..
— Закройте рот! От вас несет перегаром!
— Молчу! Молчу с достоинством!
— Извините, сударыня, он вечно все портит…
Стой, закричала Эрлия, та Эрлия, которая жила-была на белом свете до неудачной попытки клеймения одного варварского сеньора. Воплощение благоразумия и профессионального самообладания, она изо всех сил вцепилась в другую Эрлию — концентрированный сгусток ненависти. Опоздай Эрлия-первая, промедли хоть секунду, и Эрлия-вторая ринулась бы в бой, захлебываясь волчьим рычанием.
Перед ней стоял Ричард Монтелье — человек, чье присутствие сорвало клеймение объекта. Знаменитого режиссера и обер-манипулярия Ульпию разделяла низкая, по пояс, ограда летнего кафе. Плетенка из лакированных прутьев, верх — декоративные перила с загнутыми краями. Обеими руками Монтелье держался за эти перила. Холеные руки, тонкие пальцы артиста, чуждого физическому труду. Удар в лицо, нос сломан, хлещет кровь; он не успеет…
Он телепат, напомнила Эрлия-первая. Он успеет. А даже если нет, кругом свидетели. Чертов Лардиг просто ест глазами твои сиськи! Кем бы ни был этот пьяница, сколько бы он ни выпил с утра — уж поверь, он даст отменные показания насчет взбесившейся помпилианки и своего друга, жертву немотивированной агрессии.
— Монтелье?
— Так точно, сударыня.
— Ваше имя мне знакомо. И лицо…
Он ждал, улыбаясь. Ястребиный профиль, подбородок слегка вздернут. Возраст пощадил юношескую стройность Ричарда Монтелье, оставил спину прямой, а плечи — вольно развернутыми. Но взгляд, складка в уголке рта, умение держать паузу — все выдавало опыт, который можно приобрести лишь с годами.
Я ударю, предупредила Эрлия-вторая. Будь осторожна, ответила Эрлия-первая. Бей, как бьют блондинки.
— Нет, не помню. Вы — диктор новостей?
Монтелье умел держать удар. Лишь во взгляде мелькнула трудно уловимая тень, мелькнула и сгинула. Жестом режиссер остановил Лардига: заткнись, дурак! Молчание далось Лардигу трудно: глоток бренди попал не в то горло, вызвав приступ жесточайшего кашля.
— Что-то вроде этого, — согласился режиссер. — Впрочем, речь не обо мне. Мы коллеги, сударыня: я — диктор, вы — журналистка. Насколько мне известно, вы берете цикл узкопрофессиональных интервью у Диего Пераля, уроженца Эскалоны. Это так?
Эрлия кивнула, всем видом показывая, что торопится.
— Работаете над статьей, да? — настаивал Монтелье.
— Работаю.
— Я бы хотел ознакомиться с вашими материалами.
— До публикации? Это невозможно.
— Почему же?
— Эксклюзив.
— А если я дам гарантии, что до публикации буду нем, как рыба? Что дело останется строго между нами? И наконец, что, если я выплачу вам гонорар, втрое превышающий гонорар ваших заказчиков? Не думаю, что академия фехтования так уж щедра…
— Гарантии?
Эрлия-вторая рассмеялась прямо в лицо режиссеру. Ей вовсе не хотелось смеяться, но она смертельно нуждалась в еще одном ударе, а Эрлия-первая категорически не одобряла публичного рукоприкладства. Ты сошла с ума, вздыхала Эрлия-первая. Ты психопатка, с тобой невозможно работать. Заткнись, рявкнула Эрлия-вторая. Закрой рот, дура! Ты говоришь со мной, отрезала Эрлия-первая, как Монтелье со своим пьяницей Лардигом. Эрлия-вторая задохнулась. Сравнение с ненавистным телепатом подействовало на нее, как отрезвляющий душ.
— Вы мне не верите, — согласился режиссер. — Понимаю. Я бы на вашем месте тоже не поверил гарантиям человека, что называется, с улицы. Но я не с улицы, сударыня. Я — Ричард Монтелье, и вы прекрасно знаете, кто я такой. Оставим дикторов в покое. Вашу шутку я оценил, она доставила удовольствие нам обоим. Вам известно, кто я, и вы меня боитесь.
Ограда кафе вздрогнула, словно при землетрясении. Нет, ерунда, померещилось. Просто реплика Монтелье угодила Эрлии в самое сердце. Боитесь, сказал он. Вы меня боитесь. Я никого не боюсь, взревела Эрлия-вторая. А тебя, сукин ты сын, в последнюю очередь! Алогичность заявлений, противоречащих друг другу, мало смутила помпилианку — в последнее время Эрлия-вторая расплевалась с логикой и здравым смыслом. Он знает, отметила Эрлия-первая. Он знает, что помешал тебе взять объект в рабство, знает, что ты испугалась присутствия сильного телепата, и ловко играет на этом знании. Откуда ему это известно? Ну да, он же телепат…
— Бывает, — тоном доктора, успокаивающего капризного пациента, продолжил Монтелье. Подняв левую руку, он пошевелил пальцами, как если бы пробовал воздух на ощупь. — Обычная распространенная фобия. Большинство людей боится нас, телепатов. В особенности, женщины. Вам кажется, что мы без спросу копаемся в ваших мыслях. Роемся в памяти, вытаскиваем грязное белье. Что мы — извращенцы, маньяки, жадные до клубнички. Я прав? Хотите воды?
— Хочу, — кивнула Эрлия.
— Лардиг! Стакан воды для прекрасной дамы!
— Бренди? — предположил Лардиг. — Ром?
— Воды, болван! Вам с газом или без?
— С газом и со льдом.
Пока Эрлия пила воду, Монтелье что-то успокоительно вещал о беспочвенных страхах и дисциплине телепатов. Эрлия не слушала. Вода дала ей минуту передышки, позволила собраться с силами. Он ничего не знает. Ничего! Этот лощеный павлин решил, что обер-манипулярий Ульпия — кисейная барышня, готовая грохнуться в обморок от одной мысли о том, что звезда арт-транса узнает ее постельные секреты!
— Зачем вам моя статья? — спросила Эрлия.
— Статья? Ни к чему мне ваша статья…
— Издеваетесь?
— Ничуть. Я изъявил желание ознакомиться с вашими материалами. Вы же фиксируете ваши разговоры с сеньором Пералем? Я готов приобрести эти записи. Сырые черновики для меня важнее причесанной статейки…
Режиссер снова шевельнул пальцами. Эрлии стоило большого труда отвести взгляд от его пальцев: гибких, изумительно подвижных.
— Вы собираете материал, сударыня. Я тоже собираю материал. В первую очередь о Луисе Перале-отце, во вторую — о Диего Перале-сыне. В какой-то мере мы с вами коллеги.
— Хотите снять фильм?
— В двух частях. Костюмированная драма…
И тут Эрлия не удержалась:
— Почему не комедия? Трагедия?
— Вам не нравятся драмы?!
— Драма, извините, ни то ни сё…
— Я подумаю, — серьезно ответил Монтелье. — Вот моя визитка. Если что, свяжитесь со мной. Кстати, вы не в курсе, куда пропал сеньор Пераль? Я пытался его разыскать — все только руками разводят. Как под землю провалился…
— Не в курсе. Если выясните, куда он провалился, сообщите мне, пожалуйста. Визитки у меня нет, я сброшу вам свой номер на коммуникатор. Вы сами сказали, что мы — коллеги, а коллеги должны помогать друг другу.
— Шутите? — заорал Лардиг. Казалось, Эрлия стоит в километре от него. — Ричард, кто из ваших драгоценных коллег не мечтает перегрызть вам глотку? Покажите мне этого святошу!
…Ричард Монтелье расслабился не сразу.
Он и предположить не мог, что разговор со сдобной журналисточкой — разговор, каких в жизни Монтелье было больше, чем звезд на небе — дастся ему с таким трудом. Хорошо, фобия. При общении с телепатами многие красотки впадали в ступор, за исключением тех, кто сразу вешался на шею. Но эта волчица… Временами режиссер всерьез подозревал, что журналистка вот-вот кинется на него с кулаками. Для подобного, скажем прямо, экстравагантного вывода Монтелье не требовалось запускать щупальца в мысли женщины. Чувствительный мозг, запертый на сто замков, каких требовал от телепата закон, все равно улавливал остаточные эманации — фон, эхо чувств, отголоски намерений. Что я ей сделал, недоумевал Монтелье. Я всего лишь предложил деньги за возможность ознакомиться с сырыми материалами!
Сейчас Ричард Монтелье искренне радовался, что не пустил в ход свою коронную шутку, которая обычно имела успех у женщин агрессивного типа. Сударыня, говорил режиссер, если разговор заходил в тупик. Не надо хмуриться! Не надо злиться! Злость не просто портит внешность, она повышает вас в звании! Он брал паузу, и собеседница интересовалась: что вы имеете в виду? Вот вы улыбаетесь, отвечал Монтелье. С улыбкой вы — лейтенант. Вся жизнь впереди, романтика, надежды, новенький мундир. Но стоит вам нахмуриться, и вы уже майор! Будни, рапорты, материальная ответственность. Думаете, размер имеет значение? Размер звездочки на погонах?! На этой реплике собеседница, как правило, улыбалась. Но Монтелье готов был дать руку на отсечение, что журналистка, услышав про майора, скорее попыталась бы сломать режиссеру шею, чем наградила бы шутника улыбкой.
— Помпилианка! — брызжа слюной, расхохотался Лардиг. — Октуберанская волчица! Ричард, вы бы справились с помпилианкой?
— Да, — без колебаний ответил Монтелье.
Лардиг кивнул. Углубляться в детали он не стал. В биографии режиссера, особенно — в юности Монтелье, хватало белых пятен. Расспрашивать без приглашения означало наткнуться на глухую стену молчания. Лардиг махнул рукой вслед странной помпилианке, ставя точку в обсуждении скользкой темы, и полез во внутренний карман пиджака. Движение открыло случайному взгляду наплечную кобуру с парализатором. Монтелье не сомневался, что при необходимости Лардиг без колебаний пустил бы оружие в ход. В биографии Клемента Лардига, одного из лучших критиков арт-транса Ойкумены, тоже хватало белых пятен.
— Вот, — Лардиг включил коммуникатор в режиме аудиоплеера. — Вы просили, я нашел. Качество устраивает?
С минуту режиссер слушал ангельский хор.
— Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной, — повторил он, когда началось органное соло в фа миноре. — Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти… Псалом шестнадцатый: «Единой надеждой живу».
— Зачем вам эта мура?
— Хочу использовать в качестве основной темы. Мура? Это любимый псалом Луиса Пераля. Если и сын неравнодушен к шестнадцатому псалму, я буду считать, что мне повезло.
И Монтелье повторил еще раз:
— Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…
Она шла как в тумане. В красном сыром тумане, насквозь пропитанном запахом свежего мяса. Кто-то уступал ей дорогу, о чем-то спрашивал, убирался прочь. Не мой день, бормотала Эрлия-вторая. Сегодня не мой день. Не твой, соглашалась Эрлия-первая. Не мой день, нет, не мой… День мерк, превращался в мглистый омут — немой день, безъязыкий, лишенный дара связной речи.
Эрлии повезло. Орбитальный переполох, отмена рейсов, временная блокада околопланетного пространства — в комплексе «Тафари», да и по всей Китте многие женщины самого разного возраста и внешности брели наугад, вслепую, так, словно внезапно упали под
— Объект, — бормотала Эрлия. — Ботва…
Вопреки очевидному, слова теряли всякое различие. Единое звучание, единый смысл.
— Объект…
Мимо по аллее пронесся мальчишка на роликах.
— Ботва…
Мальчишка почти лег на крутом вираже. Ошибись он хоть чуточку — врезался бы в парковую скамейку. Выходя из виража, юный гонщик пронесся мимо грязно-желтой статуи безгривого льва, украшавшей обочину аллеи, и с радостным воплем ускорил бег. Скамейка, машинально отметила Эрлия. На скамейке — пожилой гематр с тростью. Я уже была здесь. Интересовалась объектом. Мар Дахан ничего не сказал мне; не скажет и сейчас. С кем он беседует? Голова, бритая наголо, стройная фигура спортсменки, знакомый профиль…
— Госпожа Штильнер? Как хорошо, что я встретила вас!
Со всех ног Эрлия бросилась к Джессике Штильнер. На ходу, управляемая Эрлией-первой, она превращалась в блондинку-журналистку, восстанавливала контроль над собой. Присутствие упрямого тренера ничего не значило. Джессика могла что-то знать про объект. Обязана была знать! Мельчайший шанс, крупица, тень шанса — волчица шла по следу.
— Вы спасете меня! Госпожа Штильнер, вам, конечно же, известно, куда пропал ваш спарринг-партнер! Госпожа Штильнер…
— Господин Штильнер, — поправил Эзра Дахан.
Он сидел в той же позе, что и раньше. Вернее, принял эту позу, едва Эрлия приблизилась к скамейке. При виде осанки старика, положения его рук, от ног, сдвинутых плотней, чем принято у мужчин, Эрлию мучила плохо осознанная тревога. Стараясь держаться так, чтобы Джессика Штильнер находилась между ней и стариком, обер-манипулярий Ульпия не сразу поняла, что говорит старик. А когда поняла…
— Давид Штильнер, — сухо, без малейших признаков дружелюбия, представился юноша. В том, что это юноша, у Эрлии больше не осталось сомнений. — Мы с Джессикой близнецы.
Он провел ладонью по лоснящемуся черепу:
— Я побрил голову. Хотел разыграть сестру…
Ты рехнулась, уведомила Эрлия-первая Эрлию-вторую. Тебя надо запереть в психушку. Ты не отличаешь мальчика от девочки, ты боишься дряхлого гематра, греющегося на солнышке… В сопляке, остригшем волосы ради розыгрыша, тебе мерещится черт знает что. Он меня боится, огрызнулась Эрлия-вторая. Щенок видит меня впервые и боится так, что вот-вот нагадит в штаны! Он в панике! Возможно, предположила Эрлия-вторая, он боится помпилианцев. Фобия, заметил бы режиссер Монтелье. Обычная распространенная фобия.
— У вас все? — с резкостью, подтверждающей гипотезу фобии, бросил Давид. — Мы с мар Даханом хотели бы остаться наедине. Если у вас дело к моей сестре…
Он осекся. Лишь теперь молодой человек сообразил, что у этой помпилианки — помпилианки! — есть дело к его сестре.
— Что вам нужно от Джессики?! Что?!
И Давид зарычал.
Это безумие, решили обе Эрлии, первая и вторая. Люди не рычат. Это безумие, решили они миг спустя, когда статуя безгривого льва шевельнулась, встала на все четыре лапы и медленно направилась к скамейке. Никогда в жизни Эрлия Ульпия не видела такой огромной кошки. Зверь опустил лобастую голову, сверкнул янтарными глазами и оскалил клыки.
— Голиаф! Назад!
Голиаф, или как там звали чудовище, и не подумал отступить. Рык сделался ниже, от него мурашки бежали по позвоночнику, а в животе таял снежный ком, грозя пролиться совсем уж постыдным ручьем.
— Голиаф!
— Уходите, — велел мар Дахан. — Быстро!
Восклицательная интонация в речи гематра совершила чудо — испугала Эрлию больше разъяренного хищника. Жалея, что у нее нет роликов, антиграв-платформы, гоночного мобиля, обер-манипулярий Ульпия двинулась прочь, ускоряя шаг. Метрах в десяти от скамейки, плюнув на приличия и гордость, она перешла на бег.
Не-мой-день, бился пульс в висках. Не-мой-день…
…Давид Штильнер расслабился не сразу.
— Вы, — он повернулся к тренеру, — собирались ее убить. Я ничего не смыслю в фехтовании, но ваша поза… Вы читались, как ноты с листа.
— Вы занимались музыкой? — спросил Эзра Дахан.
— Немного. У меня есть способности, но увы, нет таланта.
— Тогда вы должны знать, что только музыкант, причем хороший музыкант, легко читает ноты с листа. Эта женщина тоже частично прочла меня. Я ее нервировал, раздражал на подсознательном уровне. О чем это говорит?
— Я занимался музыкой, — по слогам, будто ребенок, которого учат читать, повторил Давид. — А она… Она занималась рукопашным боем. И, пожалуй, усердней, чем я — музыкой. Голиаф, лежать!
С неохотой лигр вернулся на прежнее место. Он пристально глядел в глубину парка — туда, где скрылась Эрлия. В глотке зверя клокотало рычание: тише, еще тише… Все, тишина. Голиаф зевнул и положил голову на лапы.
— Начни она клеймить меня, — Давид размышлял вслух. В этом не было необходимости, но так молодой человек, жертва эмоций, чуждых расе Гематр, думал медленнее, а успокаивался быстрее, — вы бы убили ее. Голиаф в данном случае тоже убил бы ее. Но она и не пыталась взять меня в рабы! Поэтому вы не двинулись с места. Но Голиаф! Проклятье! Это остаточная реакция! Ментальный всплеск во время клеймения — помните реакцию Голиафа в кафе? Умница, он узнал ее, запомнил и узнал…
Давид замолчал. Лицо молодого человека стало лицом настоящего, природного гематра. Он считал, и Эзра Дахан молчал, не мешая Давиду Штильнеру вычислять то, о чем старик-тренер знал заранее. Сейчас можно было расслабиться, дать покой больной спине, понизить тонус мышц, готовых в любой момент взорваться убийственным броском. Годы, подумал мар Дахан. Лечи тренер психику художественными образами по методике банкира Шармаля, он подумал бы так: проклятые годы. И запомнил бы удачный оборот, законсервировал бы на будущее, сколько его ни осталось.
— Эта женщина, — бесстрастно сказал Давид, — пыталась заклеймить Диего Пераля. Ей помешали. Сейчас она разыскивает сеньора Пераля, желая завершить клеймение. Поэтому вчера вы нашли способ приставить к Пералю нас с Голиафом. Не Пераля к нам, нет! Зная специфику Голиафа, вы назначили нас на роль щита. Вероятность моих выводов я оцениваю в восемьдесят целых две десятых процента.
— Три десятых, — поправил мар Дахан.
…не-мой-день. Не-мой…
— Да! Слушаю!
— У нас проблемы, — сказал коммуникатор голосом Криспа. — Яхта «Мизерабль». Она успела сесть на Китту за миг до блокады. Личная яхта сами знаете кого. У нас проблемы…
— Проблема — это я, — вмешался другой голос. — Я жду вас в отеле.
И манипулярий Тумидус, любимчик Главной Суки, отключил связь. Это было хорошо, потому что Эрлия Ульпия рассмеялась. Слышать ее смех не доставило бы удовольствия даже серийному маньяку-убийце.
Маркиз:
Герцог:
Маркиз:
1‑й сын:
1‑й слуга:
2‑й сын:
2‑й слуга:
3‑й сын:
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
3‑й слуга:
4‑й сын:
4‑й слуга:
5‑й сын:
5‑й слуга:
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
1‑й сын
Герцог:
Маркиз:
Герцог:
1‑й сын
Маркиз:
Федерико
Колокольчики звенели без умолку.
Мягко били копыта в заснеженный тракт. Полозья время от времени повизгивали, словно от удовольствия. Лошадь шла ходко, согреваясь собственным бегом. Летела во все стороны морозная пыль, искрилась на солнце. Счастливый Якатль улыбался, глазея на сеченские пейзажи: казалось, их целиком вылепили из сливочного пломбира. Астланин побывал на многих планетах Ойкумены, и зиму застал, и холодрыгу. Но вид просторов, укрытых пуховым одеялом от горизонта до горизонта, приводил яйцеголового дикаря в трепет. Одним лишь действием
Пробус наблюдал за своим тузиком четвертый день — с момента прибытия на Сечень. Он и раньше находился в постоянном контакте с Якатлем: через ментальный поводок — и обычным способом, редко выпуская дикаря из поля зрения. На Сечене внимание помпилианца к тузику сделалось более пристальным. К привычной «фоновой» эйфории добавился сплав изумления и детского восторга. Тузик и прежде не уставал радоваться жизни, но радость его имела другой оттенок.
Дома Якатль никогда не видел снега. И простора тоже: на Астлантиде если не горы, так джунгли, если не джунгли, так горы. Поля? Поля видел, да. Это все, чего Пробус сумел добиться от астланина. Якатль шел навстречу, на вопросы отвечал с охотой. Ему просто нечего было добавить к уже сказанному.
Ревнуешь, балбес, спросил себя Пробус. Ревнуешь тузика к чужой планете? Великий Космос, до чего ты докатился! Плюнь на дурака, махни рукой. Восторгается, и пусть его. Застрянем здесь — привыкнет. Улетим — забудет.
Доводы рассудка помогали слабо.
Кибитку тряхнуло на сглаженном снегом ухабе. Летом, в колесном тарантасе, небось, челюсти бы лязгнули волчьим капканом! Облако снежной пыли окутало голову астланина, оседая на лице. Якатль рассмеялся. Пробус с раздражением одернул сбившуюся меховую полость: ему, в отличие от дикаря, было зябко.
Нервничаю, отметил Пробус. Извелся в ожидании.
Двое задир-варваров — черный и белый, как мысленно окрестил их координатор колланта — все-таки не выпустили друг другу кишки. Даже в их головах из нержавеющей стали отыскалась толика здравого смысла. В итоге два веселых гуся вышли на профессора, а профессор, да не прохудятся его теплые носки, согласился на встречу.
Одна беда: точного времени не назначил.
— Адольф Фридрихович нас примет, — объявил Пшедерецкий коллантариям. — В ближайшие дни он занят. Освободится — перезвонит.
Чем может быть занят именитый космобестиолог в такой дыре, как Сечень, Пробус не мог даже предположить. Фантазия отказывала. Должно быть, Штильнер накачивался самогоном, предварительно вскипятив его в самоваре. А что еще тут делать?
Два дня вынужденного безделья. Два дня томительного ожидания. Разухабистые застолья, натужное, нервное веселье, похмелье с утра. Конные прогулки по окрестностям. В промежутках — бесконечные, выматывающие душу разговоры. Всякий раз они обрывались на полуслове. Кошмары по ночам — мертвая девушка топталась в спальне, лезла в постель. Профессор оставался последней надеждой, но подгонять Штильнера, звонить и напоминать о себе никто не решался.
Щепетильный вехден Сарош от имени колланта предложил хозяину компенсировать расходы на прожорливую компанию. Пшедерецкий насмерть оскорбился, вопрос замяли и больше к нему не возвращались.
Наконец Пробус не выдержал и собрался в город — развеяться, сменить обстановку. Он хотел вызвать аэромоб, но Пшедерецкий отсоветовал: к чему привлекать лишнее внимание? На санях доедете, тут рядом. Получив от Фриша ответы на целый ряд скользких вопросов, чемпион проникся идеей тотальной конспирации.
— Приехали, барин!
Кибитка встала на краю маленькой площади. Дальше начинались жилые кварталы: каменные дома в три-четыре этажа. Из снежных шапок торчали закопченные кирпичные трубы; в небо тянулись чистые, прозрачные столбы дыма. Яркое не по-зимнему солнце подмигивало из окон, искрилось в игольчатых бородах сосулек, украсивших карнизы. Задорно тренькала балалайка, гомонила толпа, над головами взлетали крики зазывал. Было людно: с лотков торговали пирогами и пряниками, валенками и шалями, глиняными свистульками, леденцами-петушками, местными папиросами и вудунскими сигарами. Аккумуляторы к уникомам, расписные ложки из липы…
Пробус выбрался из кибитки, расплатился с извозчиком и сладко потянулся, хрустнув позвонками. Ему нравился варварский балаган. О Якатле помпилианец не беспокоился: этот не потеряется. Если что, достаточно потянуть за поводок, и прибежит как миленький! Больше всего на свете астланин боялся потерять Спурия Децима Пробуса — источник бесконечной радости, которая третий год щедро наполняла жизнь Якатля.
Пусть развлекается: тузику найдется, на что поглазеть.
Кутерьма дарила шанс забыть о проблемах. Пробус до хрипа торговался за каждый грош, вызывая у сеченцев уважение, сравнимое с экстазом, обсуждал цены на мед и деготь, доводя красномордых купцов до инфаркта — полное отсутствие знаний о предмете компенсировалось титаническим апломбом; пострелял в импровизированном тире из духового ружья, выиграл деревянную куклу под чудны́м названием «
— Глашка! Айда обезяна заморского смотреть!
Парнишка в драном армяке с отцовского плеча голосил на местном наречии. Слов Пробус не понял. За парнем он двинулся из чистого любопытства. Угодив в толпу, заработал локтями, извиняясь направо и налево, протолкался в первые ряды — и увидел, что явился по адресу. Балалаечник наяривал плясовую, а в кругу, под одобрительные хлопки и вопли зрителей, плясал татуированный дикарь с головой-яйцом.
— Голый!
— Голышом выкомаривает!
— Портки на ём…
— Зимой, по снежищу…
— Пятки отморозил, вот и скачет!..
— Чудо-чудило!
Люди радовались. Люди смеялись. Аплодировали, бросали медяки. На деньги Якатль чихать хотел — он был счастлив бесплатно. Надо уводить, с беспокойством подумал Пробус. До вечера пропляшет, дурила. Уводить по-тихому: хорошо, что тут ни камер слежения, ни полиции…
— Извините, — поинтересовались сзади. — Вы не подскажете, что бывает за нарушение указа Сената?
— Какого указа? — машинально уточнил Пробус.
С опозданием до него дошло, что вопрос прозвучал на языке Великой Помпилии.
— «Неделя раз-два-три», — пояснили ему. — Указ ноль семь дробь сто двадцать три. Он запрещает владельцам тузиков выходить в большое тело с астланином на поводке. Там и наказание предусмотрено. Напомнить?
Тишина пугала Криспа.
Из номера его выгнали. Ну хорошо, вежливо попросили. Вежливость в исполнении манипулярия Тумидуса отличалась от банального «пошел вон!» по форме, но не по содержанию. Вот уже час Крисп маялся на веранде отеля, гоняя обслугу то за чаем, то за кофе. Бессонная ночь сказывалась, перевозбуждение грозило смениться апатией и упадком сил. Каждые три минуты унтер-центурион приказывал себе расслабиться, каждые пять минут поглядывал на окно апартаментов. Разбейся стекло, вылети из окна окровавленный труп со свернутой шеей — кто бы это ни был, Марк Тумидус или Эрлия Ульпия, Крисп счел бы такой поворот событий естественным и, пожалуй, даже успокоился бы.
Но тишина, гори она синим пламенем…
— И мне чая. Черного, без сахара.
Крисп подпрыгнул, словно в ягодицу ему воткнули сапожное шило. Увлечен наблюдением за окном, он проморгал тот момент, когда к столику подошел Тумидус, цел и невредим. Эрлия мертва, уверился Крисп. Одно начальство грохнуло другое начальство, утомилось и хочет чаю. Надо бегом бежать, торопиться…
— Сиди, — велел Тумидус. — Пусть официант принесет.
— Ага, — глупо кивнул Крисп.
Тумидус поморщился и жестом подозвал официанта. В молчании дождался заказа, отхлебнул глоток, поморщился еще раз — горячо! — и вздохнул, помолодев лет на десять.
Да мы ровесники, с изумлением оценил Крисп.
— Она пыталась заклеймить объект, — роль адвоката Эрлии далась ему с трудом. — Ей помешали. Она не виновата, это все обстоятельства. Ей пришлось прервать клеймение…
Не зная, чем закончить, Крисп развел руками:
— Ну и вот.
— Ну и вот, — устало повторил любимчик Главной Суки. Имплантант, заменявший ему левый глаз, сверкнул так, словно Марк Тумидус собрался зарыдать над судьбой бедняжки. — Вот тебе и ну. Ей повезло, боец. Ты даже не представляешь, насколько ей повезло.
— Повезло?!
— Ты когда-нибудь прерывал клеймение?
— Н-нет…
— Я в подобной ситуации свалился без чувств. Мешок с дерьмом, вот кем я стал тогда. А она до сих пор на ногах. Идет по следу… Нечего ее защищать, боец, она сама кого хочешь защитит. Ей повезло, и нам повезло. Я — скверный пример, зато она — истинная помпилианка. Все ее существо требует завершить процесс. Объект должен стать рабом,
— И освободит? — усомнился Крисп.
— Да. Сомневаешься?
— Никак нет.
— Врешь. Нагло врешь старшему по званию. Кто-то из вас осматривал место предполагаемого взлета колланта? У водопада?
Он в курсе, отметил Крисп. Значит, не только дрались, но и разговаривали.
— Так точно, я осматривал.
— Докладывай.
— Выехал перед рассветом. Хвоста не обнаружил. На месте предполагаемого взлета ничего особенного не нашел. За исключением кинжала…
— Кинжал?
— Торчал в дереве. Узкий такой, красивый…
— Твои предположения?
— Обер-мани… — Крисп осекся. — Эрлия уверена, что состоялась дуэль. Объект убил Пшедерецкого, тело спрятал или сбросил в водопад, после чего улетел в составе колланта.
— Она, значит, уверена. А ты?
— Я сомневаюсь.
— Докладывай.
— Я предполагаю, что Пшедерецкий жив. В «Тафари» он не вернулся, потому что также улетел в составе колланта.
— Как коллантарий?
— Как пассажир.
— Почему ты так думаешь?
Крисп пожал плечами:
— Не знаю. Интуиция?
— Интуиция, — строго объяснил любимчик Главной Суки, — привилегия руководства. Она растет по мере роста воинского звания. Уяснил?
— Так точно!
— Ты предпринял какие-то меры по Пшедерецкому? Давай, излагай. Я же вижу, что ты — любитель скакать через голову командования. Особенно если командование не вполне вменяемо…
— Я послал запрос на наблюдение. Все контакты Пшедерецкого: место жительства, друзья, заявки на турниры… Жду результата.
— Хорошо. Что еще?
— Пришли результаты экспертизы ДНК.
— Экспертиза?
Да он ничего не знает, беззвучно ахнул Крисп. Он час прообщался с Эрлией — и ничегошеньки не знает. Кроме главного: волчица идет по следу, волчица из шкуры выпрыгнет, а найдет… Ну да, можно ли вытрясти связную информацию из такой волчицы?
— На Хиззаце, накануне убийства жены объекта, мы познакомились в кафе с одним гематром. Йотам Галеви с Таммуза, по виду — бизнесмен. Имя вымышленное, я проверял. Он сопровождал нас в зал, где произошло убийство, видел в коридоре убийцу…
— Я читал ваши отчеты. Короче, боец!
— Читали, да не все, — обнаглел Крисп. В конце концов, подумал он, если унтер-центурион Вибий — единственный, кто способен внятно описать ситуацию, то мы можем позволить себе капельку вольностей. — Я, между прочим, докладывал, что, воспользовавшись суматохой, вернулся в кафе и забрал со стола кубик с остатками пирожных. Бармен, скотина, не хотел отдавать. Уперся рогом: не ваш, мол, заказ! Пришлось сунуть двадцать экю…
— Кубик?
Судя по выражению лица Тумидуса, про кубик он слышал впервые.
— Тот кубик, который заказывал мар Галеви. Ну, посуда такая… Экзотика! На кубике остались потовые выделения гематра. И пирожное он не доел до конца. Теперь у нас есть результаты экспертизы. Даже если Галеви сменит не только имя, но и внешность — мы сумеем его распознать.
— Это хорошо. Это ты молодец…
Тумидус слушал Криспа вполуха, размышляя о чем-то своем. Глазной фасеточный имплантант мерцал сине-зеленым светом, придавая манипулярию сходство со стрекозой. Эх, сказал себе Крисп, наглеть так наглеть!
— Какой глушилкой вы пользуетесь? — спросил он.
— Ты о чем, боец?
Театральным жестом Крисп обвел рукой веранду. Он понимал, что любимчик Главной Суки в жизни бы не начал обсуждать операцию вслух, не будь Марк Тумидус должным образом защищен от внешнего наблюдения.
— «Врушкой», — Тумидус неприятно улыбнулся. — RT‑1432‑а. Я же говорил, что читаю ваши отчеты! Ты торчал тут больше часа, пока ждал меня. Хватило времени записать «рыбу»… Вагон «рыбы»! Целый рыболовецкий сейнер! Если нас смотрят, они видят, как ты пьешь чай, пялишься на окно, снова хлещешь чай ведрами… Отлить не хочешь? Я подожду, без проблем.
— А вы? Что делаете вы?
— Я сижу напротив и время от времени шевелю губами. Звук речи блокируется помехами. Движения моего рта искажаются соответствующей программой — на случай, если у наблюдателей есть чтец по губам. Что скажешь, боец?
Крисп расхохотался.
— Что смешного я сказал? — манипулярий нахмурился.
— У меня в кармане вторая «врушка», — разъяснил Крисп, утирая слезы. — Собрал на базе нашего стандартного «глушака». Интересно, какой цирк увидит потенциальный наблюдатель, если голову ему морочат сразу две «врушки»? Я бы дорого дал, лишь бы одним глазком…
У Криспа перехватило горло. Одним глазком — не сочтет ли Тумидус это оскорблением? Выпадом в его одноглазую сторону?! К счастью, в кармане разорался коммуникатор, и это дало Криспу возможность соскочить с опасной темы. Открыв сферу в конфидент-режиме, он прочел:
«Сечь тебя некому, красавчик! Мы с ночи в загуле, а ты? Хозяин на хате, интересно девки пляшут… Подваливай!»
— Что там? — нетерпеливо спросил Тумидус.
— Ответ на запрос по Пшедерецкому. Коллант на Сечене, в усадьбе Пшедерецкого. Объект — там же.
И унтер-центурион Крисп Вибий, торжествуя, повторил:
— Интересно девки пляшут!
Тумидус встал:
— Готовьтесь к вылету. Жду вас на яхте через три часа.
— Блокада, — напомнил Крисп. — Никто никуда не летит.
— Три часа, и ни секундой позже. «Мизерабль» взлетит, это моя забота.
— Вы уже встали, душа моя! О, вы даже успели позавтракать! Это просто замечательно! Каждый бы день начинался с таких чудесных новостей!
— Доброе утро, сеньор Пробус.
С нарочитой тщательностью, демонстрируя отсутствие желания вести светскую беседу, Диего Пераль промокнул губы льняной салфеткой: бумажных в доме Пешедерецкого не признавали. Маэстро восседал за столом в гордом одиночестве: поднялся ни свет ни заря без видимой причины. Чуткий к намекам не более, чем слон — к комариным укусам, Пробус без стеснения вглядывался в лицо эскалонца. Судя по всему, чурбан ночью глаз не сомкнул. Являлась ли ему мертвая девушка? Мучила ли упреками?! Впрочем, после злополучного визита в город мертвые девушки отступили для Спурия Децима Пробуса на второй план. Еще пару дней назад он бы и сам не поверил такому стечению обстоятельств, но сейчас у помпилианца наметились иные, более животрепещущие проблемы.
Нельзя, чтобы он заметил мое волнение, подумал Пробус. У парня глаз — алмаз…
— Доброе? Добрейшее, архидобрейшее! Как удачно я вас застал, золотце! Кто в силах помочь старику Пробусу? Вы и только вы, и не спорьте со мной!
— Какая же помощь вам нужна?
Варвар проявлял разумную осторожность. Но Пробус ясно видел: ему удалось удивить Пераля, удивить и заинтересовать. Наживка проглочена, теперь главное, чтобы рыбка не сорвалась.
— Согласитесь ли вы дать мне пару уроков?
— Уроков?
— О да! Я был бы вам крайне признателен!
— Вы желаете учиться фехтованию?!
Не требовалось быть гематром, чтобы предвидеть этот вопрос. На него Пробус и рассчитывал:
— Ох, дорогуша! Простите дурака! Нет-нет, никаких колюще-режущих предметов! Речь идет о верховой езде. Трюх-трюх, с шага на рысь…
— Я — скверный наездник, сеньор Пробус.
— Не скромничайте, маэстро!
— Нет, я не возьмусь…
Пробус плюхнулся в кресло напротив эскалонца, отмахнулся от сунувшегося в дверь слуги, как от назойливой мухи. Доверительно перегнулся через стол, сообщил заговорщицким шепотом:
— Строго между нами, милейший! Вы управляетесь с лошадью в сто раз лучше любого коллантария!
— Позвольте мне усомниться. Я хорошо помню нашу скачку…
— Так это же в колланте! — возликовал Пробус. — Вы видели наши конные прогулки здесь? Как мы держимся в седле? Как держим поводья? Ну же, золотце, не стесняйтесь!
На лице варвара отразилась напряженная работа мысли. Не будь Пробус столь взвинчен, он бы захлопал в ладоши, как ребенок в цирке.
— Вы правы. Нельзя сказать, что в седле вы совсем уж новички…
— Вот! Вот!!!
— …но в целом — небо и земля.
— Именно! Небо и земля! Умри, лучше не скажешь. Вы зрите в корень, маэстро! Между нами, я хотел бы увереннее чувствовать себя в седле не только в небе, но и на земле. Кто поможет мне, если не вы, дорогой друг? Не беспокоить же нашего радушного хозяина? Мы и так доставили ему уйму хлопот…
Упоминание хозяина решило исход дела. Для эскалонца было хуже смерти уступить Антону Пшедерецкому хоть в чем-то.
— Хорошо. Только не ждите от меня многого…
— Да я вам в ножки поклонюсь, золотце! За самую малость!
— Вы не позавтракаете?
— Нагуляю аппетит к возвращению…
— Как вам будет угодно, — Диего поднялся из-за стола. — Я велю, чтобы вам подобрали смирную лошадь.
— …указ ноль семь дробь сто двадцать три. Он запрещает владельцам тузиков выходить в большое тело с астланином на поводке…
Бежать? — бесполезно. Поздно. Некуда. От спецслужб Великой Помпилии не скроешься. Все это Пробус понимал лучше других, но от такого гнусного понимания хотелось выть волком на луну, безумствовать, совершать очевидные глупости. Бежать! Бежать сломя голову! Не разбирая дороги, через снежную целину, по бескрайним сеченским просторам — прямиком в усадьбу. Поднять коллант по тревоге. Рвануть в космос — куда глаза глядят, и плевать на мертвую девушку, комариный рой, стаю фагов-охотников…
Вместо бегства Пробус с покорностью овцы, бредущей на убой, выбрался из толпы вслед за парнем-агентом, оставив Якатля плясать дальше. Парень даже не оборачивался, уверенный: жертва, верней, изобличенный преступник следует за ним вольной волей. На привязи! На поводке, цирроз ему в печенку! В заснеженной подворотне, притопывая от холода — от нетерпения? — их ждала женщина в лисьем полушубке и легкомысленной вязаной шапочке. Кто впечатал его спиной в стену, парень или эта лиса, Пробус не понял. Все произошло слишком быстро.
— Спурий Децим Пробус, — женщина не говорила, а плевалась словами. — Виновен. Нарушение указа Сената. Предусмотренное наказание…
Ее лицо было рядом. Ее дыхание обжигало. Ее глаза… Лучше бы Пробус в них не смотрел. Но ему не оставили выбора.
На досуге Пробус любил скоротать вечерок за шпионским фильмом. Не арт-трансовым, для гнилых эстетов, а из тех, что крутят по обычному визору. Из фильмов он знал: ситуация, в которую он угодил, на жаргоне СБ-шников называется «экспресс-взлом». Вражеского разведчика берут «на горячем» и тут же, на месте, ломают, раскалывают, принуждают к сотрудничеству. К сожалению, одно дело — смотреть визор, развалившись в удобном кресле, и совсем другое — ощутить на собственной шкуре. Какое наказание предусмотрено за нарушение указа, Пробусу было известно. Но за два года полетов в колланте он привык к мысли, что к нему лично эти страсти не относятся. Он предпринял все возможные меры предосторожности, замел все следы. Центр помешан на конспирации. Пассажирский коллант невозможно вычислить, и уж тем более перехватить в большом теле. И вот — уверенность рассыпалась в прах. Спурия Децима Пробуса ждала участь, какую родина вначале назначила для обычных коллантариев-помпилианцев: лишение гражданства, высылка с помпилианских планет, запрет их посещения, конфискация…
— …и лишение расового статуса. Со всеми вытекающими последствиями.
— Задача для малышей, — ухмыльнулся напарник бешеной лисы. — В одну трубу последствия втекают, в другую вытекают. Сколько понадобится времени, чтобы бассейн стал делать то, что ему велят?
«Он издевается!» — возопило все существо Пробуса, когда Диего Пераль предложил ему взнуздать и оседлать лошадь.
Предложил? Потребовал!
— Это дело портье! Официанта! Слуги, черт побери!
Кипя от злости, Пробус пытался вспомнить нужное слово. Каким-то чудом вспомнил:
— Конюха!
— Плох тот наездник, который надеется на конюха. Смотрите и повторяйте за мной.
Пробусу ничего не осталось, кроме как смотреть и повторять. Скупые, но дельные комментарии маэстро оказались большим подспорьем. Тайком проклиная свою дурную удачу, Пробус гладил и ласково похлопывал гнедую кобылу, снимал с нее недоуздок, надевал уздечку. Кобыла, даром что смирная, почуяв новичка, мотала головой, не давала вставить удила в рот. Пришлось Диего решать возникшую проблему, зато с потником и седлом Пробус справился сам. Ну разве что эскалонец подтянул ему стремена по росту. Пара-тройка конных прогулок вокруг имения уже была на счету помпилианца, так что задача вывести кобылу из конюшни и взобраться в седло оказалась ему по плечу.
— Скажите, — внезапно спросил Диего, — там, в космосе… Лошади — кто они? Части нас самих? Символы?
Он умнее, чем я полагал, оценил Пробус. Как минимум, не поленился копнуть вирт в поисках информации.
— Чистая правда, драгоценный вы мой! Вы и спросили, и ответили, в наилучшем виде! Мне, старику, и добавить-то нечего: части и символы!
— С частями понятно, — вслух рассудил Диего Пераль. — Потому с ними так легко управляться. Все равно что собственными ногами двигать. А вот символы… Если символы, то символы
— Полет! Скорость! Свобода! Способность перенестись куда угодно, в любую точку Ойкумены!
Пробус отвечал искренне, без наигрыша, чему сам удивился. Это все «ломка», уверился он. Вот что значит не иметь возможности выйти в большое тело!
— Тогда оружие под
Диего Пераль умолк. Он явно продолжил мысль про себя, не став озвучивать финальный вывод. Секунда, другая, и маэстро встряхнулся, моргнул, будто просыпаясь, критически оглядел спутника:
— Спину прямее. Не надо горбиться. Ноги подайте вперед…
Когда они выезжали за ворота, Пробус, убедившись, что Диего на него не смотрит, нащупал в кармане уником. Отработанным движением помпилианец снял блокировку и коснулся «горячего» сенсора.
…до него не сразу дошло, на что намекает юнец-агент. Пробус был слишком напуган и ошарашен происходящим, сбит с толку. На него давили, с каждой секундой усиливая натиск, не давая опомниться.
— Лишение расового статуса, — женщина облизнулась. В другой ситуации это выглядело бы эротично. — Помпилианцам запрещено клеймить помпилианцев, даже инорасцев, получивших имперское гражданство. Двадцать лет каторги кого угодно заставят поумерить пыл. Но если вы утратите гражданство и статус, этот запрет в отношении вас перестанет действовать.
Юнец похабно заржал:
— Задача для старшеклассников! Найдутся ли среди граждан Великой Помпилии желающие заклеймить изменника родины? Добровольцы? Патриоты, кипящие от возмущения?!
— Вопрос не в том, найдутся ли, — голос лисы тек патокой, тягучей и сладкой, а во взгляде стыл космический холод. — Вопрос, как быстро они найдутся. Сколько времени пройдет после оглашения приговора? Неделя? День? Минута?!
Страх перерос в ужас. Кошмар уроженца Великой Помпилии: из хищника превратиться в жертву. Из хозяина — в раба! По сравнению с этим мертвая девушка в колланте выглядела невинным розыгрышем, забавной страшилкой из третьесортного «жутика». Лучше смерть, чем… Пробус и в мыслях не мог заставить себя произнести слово «рабство» по отношению к венцу творения — Спурию Дециму Пробусу. Ноги подломились, он не упал лишь потому, что прислонился к стене. В глазах потемнело. Иглой в мозг, словно делая татуировку, вонзался издевательский голос лисы:
— Вы, конечно, будете сопротивляться. Ваше ущербное клеймо коллантария против клейма настоящего помпилианца! Дитя против взрослого, калека против десантника! Смерть на дуэли? О дуэли и не мечтайте! Вас просто заклеймят, как ботву, трижды ботву, тридцать три раза ботву…
Заныло в груди: тоскливо, безнадежно. Сердце? Свалиться с инфарктом прямо тут, в подворотне захолустного городка? Откинуть копыта раньше, чем подоспеет местный врач? Никакого приговора, унижения, рабства… Отличный вариант. Жаль, вздохнул Пробус, у меня здоровое сердце. Обморок — максимум, на что стоит рассчитывать. Увы, обморок меня не спасет.
— …избежать наказания. Каждый может оступиться. Мы же не звери? Мы дадим вам шанс загладить свою вину перед родиной…
Старый, как мир, прием. Добрый и злой следователи. Юнец — добрый. Хотя, по идее, должно быть наоборот: добрая роль лучше подходит для женщины. Злой, добрый — какая, к фагу, разница?! Тебе дают шанс, идиот!
— Золотые мои…
— Что?!
— Да я… все, что прикажете…
Кто это сказал? Черный туман таял, редел, расползался клочьями.
— Все, что прикажем?
— Солнышки, ласточки… Вам нужна информация?
— Нам нужен Диего Пераль.
«Дурак-варвар? — едва не спросил Пробус. — Зачем он вам? Он даже не коллантарий, он всего лишь пассажир…» Нет, не спросил — закусил губу так, что потекла кровь. Бывший наладчик еще не оправился от потрясения, но хорошо понимал, кто здесь задает вопросы.
Снег вкусно похрустывал под копытами. Искрился под косыми лучами утреннего солнца, слепил глаза. Вороной жеребец Диего фыркал, косясь на всадника, извергал из ноздрей облака морозного пара. В такие моменты вороной напоминал сказочного дракона. Жеребцу хотелось в галоп: размяться, да и согреться, чего уж там. Кобыла Пробуса с самого начала уразумела, кто тут главный. Она шла ленивым шагом, не пытаясь проявлять самостоятельность. Наше дело маленькое, пусть жеребцы решают. Маршрут маэстро выбрал знакомый: по целине убранного поля вокруг имения, затем — обогнуть березовую рощу, выбраться на укатанную дорогу, и по ней — обратно. Сейчас они ехали мимо рощи. Усадьба скрылась за деревьями, дорога еще не показалась. Вокруг — ни души. Можно было подумать, что Пробус с Пералем одни на планете.
Помпилианец огляделся по сторонам: никого.
— Не волнуйтесь, — Диего истолковал беспокойство спутника по-своему. — Тут можно не опасаться ни разбойников, ни волков. Я интересовался у господина Пшедерецкого. Первых в округе нет, а вторые не нападают на людей днем. Это вам не космос со стаями всякой дряни!
— За два года на нас напали впервые!
— Я помню, что говорил на этот счет мар Фриш, — помолчав, маэстро сменил тему. — Все-таки верховая езда в колланте дает результат. Вы хорошо держитесь в седле. Для новичка — просто отлично. Выедем на дорогу — перейдем на рысь. Уверен, вы справитесь.
— …вы справитесь. Подайте сигнал, когда выманите Пераля из усадьбы. Останетесь наедине, без свидетелей, тут мы и подоспеем.
— Шанс, — вмешалась женщина-лиса. — Первый и последний шанс. Контрольное задание. Справитесь — рассчитывайте на сотрудничество. Нет — обойдемся без вас. Якатль Течли, ваш тузик. Гиль Фриш, гематр. Лемба Джитуку, вудун… Продолжать?
— Нет, — прохрипел Пробус, глядя в землю.
— Вы все поняли?
— Я все понял. Я выманю Диего Пераля из усадьбы и подам сигнал.
— Я настроил ваш уником, — юнец вернул Пробусу его коммуникатор, — на отправку сообщения. Функция автопеленга работает. Вот «горячий сенсор». Снимаете блокировку, одно касание — и…
Снежная целина закончилась. Дорога легла под копыта лошадей. Солнце вставало за спинами всадников, дорогу перечеркнули длинные тени.
— Ну что, готовы? Итак, рысь…
Аэромоб коршуном упал с небес. Еще миг назад его не было, и вот — на землю рухнула капля серебристого металла. Ошметки снега — во все стороны. Брызги, пар… Из облака пара вышла женщина в лисьем полушубке и легкомысленной вязаной шапочке.
— Донья Эрлия?! Что вы здесь делаете?
Женщина остановилась в десяти шагах от Диего Пераля. Гримаса ликования, превратившая лицо женщины в хищную маску, сменилась выражением полного, абсолютного равнодушия. Спурий Децим Пробус, гражданин Великой Помпилии, знал, что сейчас произойдет.
Маэстро потянул ногу из стремени, желая слезть с лошади.
Не успел.
Над кратером Тафари собиралась гроза. Небо стремительно темнело; казалось, не тучи наползают со всех сторон, но сама космическая чернота проступает сквозь белесую синь киттянского неба, как чернила сквозь марлю. Еще чуть-чуть, и мрак опустится на планету, сомнет, растворит в кислотной тьме. Зрелище было из редких, мар Дахан даже задержался на четыре с половиной секунды. Запрокинув лицо к небу, старый тренер замер, фиксируя в памяти всю картину до мельчайших подробностей. Алам Яффе шел к нему по дорожке меж пушистых метелок пампасной травы, застывших в томительной тишине. До встречи осталось семнадцать секунд, с учетом взятой мар Даханом паузы. Гроза, подумал тренер. Пауза. Я не готов к разговору, вот и тяну время. Я владею сведениями, важными для Яффе. Но что я скажу ему? Что решу утаить? Не стану утаивать ничего?
Для принятия окончательного решения Эзре Дахану не хватало данных.
Диего Пераль находится на Сечене. Он жив и здоров. Это сообщила тренеру Джессика Штильнер — час назад она говорила с эскалонцем по гиперу. Сеньора Пераля и помпилианку, страстно желавшую заклеймить маэстро — Китту и Сечень — разделяли сто семьдесят три с четвертью парсека. Вряд ли журналистке известно, где скрывается Пераль. Тем не менее имелась вероятность, что рано или поздно помпилианка это выяснит, и тогда спасти Диего смогут только люди алама Яффе.
Ситуация менялась слишком быстро. Диего Пераль обладал информацией, в которой заинтересованы и Яффе, и помпилианцы. Вероятность — семьдесят девять и одна десятая процента. Далее варианты ветвились, множились, не поддаваясь точному расчету. В итоге все сводилось к главному вопросу: сочтет ли алам Яффе целесообразным защитить Пераля от помпилианцев? Или посчитает, что ликвидировать носителя информации будет надежней и проще? Слишком много неизвестных факторов, слишком много…
— Мир вам, мар Дахан.
— И вам мир, алам Яффе.
— Вы хотите говорить со мной о Диего Перале.
Это был не вопрос — утверждение. Люди-статуи замерли в трех шагах друг от друга. Шевелились только губы.
— У меня к вам просьба, — Эзра Дахан принял решение. — Прошу вас, представьте, что Диего Пераль находится рядом с вами. Допустим, он стоит вот здесь.
Статуя тренера ожила, обозначив место точно выверенным жестом.
— Зачем?
Голос и выражение лица Яффе остались прежними. Но старик отлично видел: алам удивлен. Даже в некотором роде сбит с толку.
— Просто выполните мою просьбу. Смоделируйте мысленно ситуацию. Это важно.
— Хорошо.
Прошло две с четвертью секунды, и поза алама изменилась. Взгляд отпустил тренера, быстро скользнул по сторонам. Яффе неуловимо качнулся туда, где стоял предполагаемый маэстро. Замер, опустив подбородок ниже обычного. И вновь посмотрел на Эзру с демонстративным, искусственным раздражением.
— Диего Пераль находится на Сечене, в имении Антона Пшедерецкого.
Яффе молчал пять с половиной секунд.
— Когда мы приветствовали друг друга, — наконец произнес он, — вы еще не решили, сообщать мне это, или нет. Что повлияло на ваше решение?
— Вы изменили позу.
— Уточните.
— Когда я попросил вас представить сеньора Пераля, вы встали так, как если бы собирались сражаться за Диего Пераля. Вместе с ним, не против него. Мне этого достаточно.
На сей раз пауза затянулась надолго.
— Оригинальная методика, — кивнул Яффе. — Я потрясен. Вы бы не хотели поработать на Бюро? Иногда возникают ситуации, в которых ваши навыки могли бы оказаться весьма полезными.
— Благодарю за предложение. Я пока воздержусь.
— Если передумаете, вы знаете мой номер. Я у вас в долгу.
Яффе быстро зашагал прочь, на ходу доставая уником. Налетел порыв ветра, пригнул к земле метелки травы, взъерошил и растрепал волосы алама.
Гроза была рядом.
— Что за черт?!
Зря он помянул нечистого. Впрочем, это уже мало что меняло. Исчез Пробус вместе с гнедой кобылой, исчез вороной жеребец Диего; исчез аэромоб, серебряный ангел Ойкумены, сошедший с небес. Осталась донья Эрлия; более того, ее вдруг сделалось чрезвычайно много. Даже после самой жестокой пьянки у Диего никогда не двоилось в глазах. Мутило, раскалывалась голова, отказывались служить ноги. Но зрение — нет, зрение не подводило. Сейчас же перед ним выстроились пять Эрлий-близнецов, облаченных в старинные доспехи — точные копии экипировки Пробуса под
А он, Диего, что характерно, до неприличия трезв!
Маэстро помотал головой. Пару раз моргнул — помпилианки никуда не делись. Собираться в единое целое они тоже отказались. Крайняя справа отложила щит на траву, слегка тронутую изморозью, присела у импровизированного горна из дикого камня, каля в пламени железный прут. Другая с трудолюбием кузнечного подмастерья раздувала мехи. Троица их сестер, чуть замешкавшись, начали теснить Диего, наступая с фронта и обходя с флангов. Местность, оценил маэстро. Куда делась дорога? Вместо укатанного тракта, снежной целины по обочинам и слепяще-яркой бирюзы над головой — голая степь, покрытая рыжеватой, местами седой щетиной. Свинцовый блин небосвода ощутимо давил на плечи. Колючая крупа секла лицо, стылый ветер пробирал до костей…
Меня загоняют, отметил маэстро.
Куда? Зачем?!
По счастью, медлительный тупица-рассудок жил своей жизнью, а тело — своей. Скользящий шаг; выпад, скорее финт, с мгновенным выходом из меры. Диего не собирался никого убивать. Выпадом он заставил ближайшую Эрлию отпрыгнуть, закрыться щитом, нарушить порядок облавной дуги — и с легкостью вырвался из наметившегося окружения. Лишь сейчас Пераль разглядел, какую западню ему готовили. За спиной маэстро возвышался щит — дальний родич щитов, которыми орудовали женщины, вкопанный в землю гигант из занозистых, посеревших от непогоды досок. На щите крепились разомкнутые кандалы для рук и ног, а также фиксирующий ремень на уровне головы.
— В чем дело, доньи Эрлии?
Обращаясь к журналистке во множественном числе, Диего мысленно примерил колпак шута. Динь-динь, бубенчики, дуракам закон не писан.
— Вы собрались меня пытать?
Деловитые, как муравьи, женщины придвинулись ближе. Лицам их, верней, бесстрастию, отраженному на лицах, позавидовал бы и гематр.
— Или это у вас такие любовные игры?
Его упрямо гнали к щиту.
— Почему вас пятеро?
Господи, с опозданием воззвал Диего. Да свершится воля Твоя! Я же под
— Мы в колланте? Куда мы летим?!
Две Эрлии оставили горн и присоединились к сестрам-загонщицам. Та, что раздувала мехи, обнажила меч. Вторая вооружилась железным прутом, извлеченным из горна. Прут был снабжен мощной дубовой рукоятью. На противоположном конце рдел раскаленный кругляш. Тавро, понял маэстро. Такими штуками в Эскалоне клеймят скот.
Проклятье! Клеймо! Эрлия — помпилианка…
— Вы намерены взять меня в рабство?!
Вместо ответа пять Эрлий ринулись в атаку. Собственно, это и был ответ. Диего удалось выскользнуть из кольца в последний момент. Он по-заячьи прыгал из стороны в сторону, с бешеной, невозможной в реальном мире скоростью отражая удары. Сейчас Диего Пераль радовался одному — тому, что орудует тяжелой рапирой никак не медленнее проклятого дона Фернана; и жалел об одном — ему чертовски не хватало кинжала для левой руки. Отобрать меч у кого-то из Эрлий? Звон, лязг. Лязг, звон. Хриплое дыхание, пар изо рта. Мелькает безумный калейдоскоп — женские лица в обрамлении бронзовых нащечников.
— Я не хочу вас убивать!
Двигаться, все время двигаться. Движение — жизнь. Или свобода? Не думать! Не тратить силы на бесплодное жонглирование словами. Движение и дистанция. Вход в меру, выход из меры. Мечи короткие, считай, матросские тесаки. Не подпускать близко.
Пляши, дурак!
Он не представлял, что отряд может действовать так слаженно. Отряд? Пятеро против одного; пятеро как одна. Эрлии смыкали строй, рассыпались цепью, связывали плотным боем, норовя зайти со спины. Маэстро выбивался из сил, изобретал финт за финтом, лгал каждым взмахом клинка — и не мог заставить их мешать друг другу. Вершиной подвигов Диего был краткий миг замешательства. Этого хватало, чтобы в очередной раз вырваться из окружения.
— Я…
Не вынуждайте меня, хотел крикнуть он. Не требуйте, чтобы я убивал. Не надо… Споткнувшись, Диего потерял драгоценную секунду, и клинок острей бритвы дотянулся, вспорол бедро. Вечно мне режут бедра, возмутился маэстро. Что за дрянная фортуна! Кровь и боль под
Можно сказать, они выводили мастер-сержанта из спячки.
Клинок рапиры чиркнул по краю щита, окованному металлом. Прошел впритирку, клюнул женщину в горло, не защищенное доспехом — и быстрей змеи выскользнул обратно. Эрлия упала на колени, уронила щит, схватилась за шею. Между пальцев брызнуло красным.
— Шлюха! Грязная подстилка!
Стараясь не хромать, Диего отступил на шаг. Он не видел, как в момент смертельного укола рапира в слабой, гибкой трети клинка поплыла сизо-черной струйкой крохотных мушек, щупальцем комариного роя. Он видел другое: зал заседаний, люди в военной, незнакомой маэстро форме, Эрлия Ульпия, куратор службы специальных дознаний в чине обер-манипулярия, с издевкой кривит яркий рот: «О, да это любовь!» Откуда он знает ее должность? Воинское звание? Какая разница?! Трижды, тридцать раз кряду Диего Пераль отправил бы мерзавку в ад только лишь за интонацию, с которой она произнесла слово «любовь».
Храпя, булькая, женщина мешком завалилась набок.
— Шлюха! Дрянь!
У маэстро перехватило горло. Тяжело дыша, он замолчал — и услышал, как свинцовые небеса сотряс вопль отчаяния и гнева, вырвавшийся из четырех глоток.
Молчание кончилось. Бесстрастие кончилось.
Я больше не раб, понял Диего. Кем бы я ни стал, прикончив пятую часть Эрлии, я больше не раб. Маэстро знать не знал о сложных взаимоотношениях помпилианцев с их рабами, но муравьи, желающие затащить полудохлую муху в муравейник, обернулись волчицами, бьющимися за родное логово, полное слепых детенышей. Я — равный, изумился маэстро. Я равен им, я ничем не отличаюсь от них — и это была последняя внятная мысль Диего Пераля.
Женщины? Кто сказал, что женщин нельзя убивать?!
Сдерживая натиск бешеных фурий, парируя удары и разя в ответ, маэстро прорвался к дощатому щиту. Встал с тыльной стороны, свободной от кандалов, прижался спиной к шершавому, занозистому дереву. Размашистым
Раненая нога подвела: маэстро опоздал с возвращением. Лезвие меча располосовало предплечье, пальцы, сомкнутые на рапирной рукояти, начали неметь. Высвободив клинок, Пераль ударил Эрлию гардой в лицо. Хрустнула кость, помпилианка закричала; рядом, словно ожившее эхо, заходилась в крике другая Эрлия, орудуя клеймом. Самоубийственным выпадом, вытянувшись в звенящую струну, маэстро вынудил ее завопить громче — острие рапиры, вибрируя от жажды крови, вошло в локтевой сгиб.
Железный прут упал на влажную землю. Кругляш клейма зашипел и стал гаснуть, подергиваясь сизой окалиной. Пронзительный, нечеловеческий визг ударил в тусклый, грязно-серый лед, нависший над степью, расколов небеса пополам. Трещина ширилась, в разлом ворвался луч солнца — и Диего Пераль едва не свалился с вороного жеребца, чудом успев схватиться за луку седла.
— В-вы…
Пробус пятился от Диего. Сойдя с дороги, тщедушный человечек выше колен увязал в снегу, оступался и едва не падал. Зачем, подумал маэстро. Зачем он слез с лошади?
— Как вы…
Он поперхнулся и умолк. Диего проследил за безумным взглядом помпилианца. Женщина лежала на дороге. Шевелится? Пытается встать? Маэстро оставил седло, шагнул ближе, не зная, что намерен делать: помочь или добить. Увидел закатившиеся глаза, черты лица, искаженного судорогой, и уверился: Эрлия без сознания. Тем не менее, пальцы левой руки лже-журналистки настойчиво скребли плотный снег тракта, оставляя в нем глубокие борозды. Правый кулак сжимался и разжимался с размеренностью механизма. Ноги дергались вразнобой, как у висельника в предсмертных конвульсиях.
Туловище — колода, обряженная в лисий мех.
— Что с ней?
— Я не знал! Клянусь, не знал!
— Что с ней, болван?!
— Я не виноват!
Хрустел, скрипел снег. Пробус выписывал странные петли: выбирался на дорогу, вновь убредал в целину, заходил справа, слева. Казалось, маэстро окружает силовое поле — помеха для испуганного человечка.
— Чего вы не знали?!
Оторвать взгляд от сломанной заводной куклы, в которую превратилась Эрлия, стоило колоссального труда. «О, да это любовь!..» Пераль вспомнил, услышал заново, как красотка-офицер, затянутая в черный мундир, произносит оскорбительно насмешливую фразу — и не почувствовал ничего. Фляга сердца опустела, бешенство вылилось до последней капли. Шлюха, подумал он. И сразу же за этим: я думаю, как гематр. Святой Господь, я думаю, как гематр, как кусок камня…
— Не знал! Клянусь! Она хотела с вами встретиться!
— Идите сюда.
— Просто встретиться! Она не сказала, зачем! Меня заставили! Мне угрожали… шантажировали…
Пробус замычал, хлюпая носом.
— Идите сюда, — раздельно, по слогам, произнес маэстро. — Посмотрите, что с ней.
— Я не врач!
— Вы помпилианец! Она хотела меня заклеймить…
— Я…
— Что с ней? Вы должны знать!
— Я не виноват! Золотце, счастье мое, я ни при чем…
— Я вас не трону, — откровенно говоря, Диего едва держался на ногах. — Клянусь честью. Ну идите же, черт вас дери!..
Осторожно, бочком, Пробус приблизился:
— Великий Космос! Что вы с ней сделали?!
— Проткнул рапирой. Их там было много.
— Рапирой?!
— А чем же еще?! — вызверился Диего.
— У вас
Диего выразительно сплюнул под ноги собеседнику. Пробус не отреагировал. Он раскачивался, переминаясь с ноги на ногу, взгляд его блуждал по сторонам, ни на чем не задерживаясь дольше секунды. Губы тряслись, смешно плямкая. Из уголка рта на подбородок текла ниточка слюны. Как бы в обморок не грохнулся, с беспокойством подумал маэстро. Повредится в уме, спасай потом обоих…
— Ее хватил удар? Или это у вас вроде насморка?
Пробус отшатнулся:
— Уд‑д‑д… Удар, д-да. Не бейте меня!
— Ей нужен врач?
— Врач?! Она же хотела взять вас в рабство!
— А вы меня продали с потрохами. Так что теперь, похоронить вас здесь?
— Ее похоронить, — честно ответил Пробус. — Меня простить. А?
— Вы умеете управлять аэромобом?
— Умею…
— Заводите машину.
Автопилот подслушал реплику маэстро, или живой человек, сидящий в кабине, но серебристая капля при этих словах сорвалась с места и исчезла в небе так быстро, словно за машиной гнались все дьяволы ада.
— Он улетел, — доложил Пробус, бледней мела. — Мне нечего заводить.
Диего вздохнул:
— Господь любит убогих. Сеньор Пробус, вы из Божьих любимцев…
Ему повезло: в седельных сумках нашлись запасные ремни для починки сбруи и моток прочной веревки.
Монах:
1‑й забулдыга:
2‑й забулдыга:
3‑й забулдыга:
Монах:
1‑й забулдыга
2‑й забулдыга:
3‑й забулдыга:
1‑й забулдыга:
Монах:
2‑й забулдыга:
Служанка
2‑й забулдыга:
Монах:
1‑й забулдыга:
2‑й забулдыга:
3‑й забулдыга:
Монах:
1‑й забулдыга:
Монах:
2‑й забулдыга:
Монах:
Служанка
Монах:
Капля серебра уходила к городу.
На стальном листе небес, над снежной равниной, исчерканной каракулями санных путей, капля была слабо заметна. Когда она вспыхивала, угодив под случайный, готовый сразу же увязнуть в трясине облаков луч солнца, вместе с ней искристым заревом полыхала частая поро́ша, встав от земли до неба. Блеск капли терялся, смущался, гас. Но путь продолжался — автопилот возвращал аэромоб на стоянку, повинуясь диктату заложенной в него программы.
В капле, напичканной уймой машинерии, словно в материнской утробе, пронизанной сосудами и нервами, свернулся калачиком унтер-центурион Крисп Сабин Вибий. Плотно зажмурившись, он сосал большой палец правой руки. Ноготь уже начал синеть — сам того не замечая, Крисп слишком сильно вцепился зубами в импровизированную соску. Говорят, боль отрезвляет. Сейчас молодого унтер-центуриона не отрезвила бы и ампутация без наркоза.
У Криспа было шестьдесят два раба. Связанные с хозяином ментальной пуповиной, разбросанные по станциям Квинтилиса — родной планеты Криспа — они безмолвно снабжали Великую Помпилию энергией, принося своему господину, руководящему центру симбиотического мультиорганизма, разумный доход. Время от времени рабы истощались, и Крисп менял их на свежих. За свою, скажем прямо, не слишком длинную жизнь Крисп клеймил ботву около трех сотен раз. Он отлично знал, как это делается, и не ждал сюрпризов от клеймения, затеянного Эрлией. Едва начальство вцепилось в объект, утаскивая Диего Пераля под
Не будь он столь бесчувственным за миг до потрясения, ему было бы легче.
— …обстановку! — прорвалось сквозь пелену.
Обстановка, подумал Крисп. Обстановочка. Он прятался глубоко-глубоко под толщей воды, он пускал слюни и хихикал, нимало не интересуясь происходящим на поверхности. В глубине души Крисп знал, что всплывать не стоит. Будет хуже, хотя, казалось бы, хуже некуда.
— …доложить обстановку! Боец, ты слышишь меня?
Нет, замотал головой Крисп. Не слышу.
— Что у вас произошло?!
Боец, подумал Крисп. Почему манипулярий Тумидус зовет меня бойцом? Мы же не в армии? Боец… Слово крючком вонзилось где-то в районе затылка, превратилось в поплавок, а может, в спасательный круг — и поволокло унтер-центуриона наверх, к проблемам, которые притворялись воздухом. Ими дышишь, в последний раз хихикнул Крисп. Дышишь проблемами, вот ведь смешно. Заболел прикушенный палец, от неудобной позы стрельнуло в пояснице.
— Докладываю обстановку…
— Объект с вами?!
— Докладываю обстановку, — чужим голосом повторил Крисп. — Во время клеймения объект психически травмировал обер-манипулярия Ульпию. В данный момент объект везет манипулярия Ульпию в усадьбу Пшедерецкого.
— Травмировал? Психически?!
— Так точно.
— Ты в своем уме, боец?
— Так точно, в своем. В отличии от обер-манипулярия Ульпии.
Лицо Марка Тумидуса, целиком заполнив голосферу внешней связи, исказилось, как от помех. Это доставило Криспу извращенное, удивившее его самого удовольствие. Потрясение любимчика Главной Суки в какой-то мере оправдывало поведение унтер-центуриона Вибия, недостойное мужчины и офицера.
— Ваша версия случившегося?
А он быстро приходит в себя, отметил Крисп. Быстрей меня. И палец не сосет, и тон официальный. Похоже, в биографии манипулярия Тумидуса хватало чудес пренеприятнейшего свойства — успел привыкнуть. Ну да, четыре орла в петлицах. В его-то годы…
— У меня нет версии.
— Возвращайтесь. Я жду вас в центре. Преследовать объект запрещаю…
Тумидус говорил так, словно не автопилот вел машину к городу, а Крисп лично гнал аэромоб к имению Пшедерецкого, намереваясь штурмовать усадьбу в одиночку. Обращение на «вы» усиливало иллюзию. В другой ситуации Крисп даже мог бы обмануться собственной значимостью.
— Предпринимать какие-либо действия без согласования со мной запрещаю. Ваша нейтральная позиция оправдана чрезвычайными обстоятельствами. Если объект в состоянии…
— У меня есть версия.
— Слушаю.
— У нас имеются записи с жучка, подсаженного объекту…
От всей души, по-детски, Крисп был благодарен манипулярию Тумидусу. На его месте сам Крисп убил бы придурка, у которого то нет версии, то есть. Честное слово, убил бы и в землю закопал.
— Джессика Штильнер вслух предполагала, что объект — латентный телепат. Перед этим объект делился с ней фактами, которых знать не мог. Точнее, не мог бы узнать обычным путем…
Аналитика спасала, возвращала уверенность в себе. Рассуждая, Крисп препарировал кошмар. Страх, названный по имени, не страх. Страх, разобранный на запчасти — рутина.
— Предположим, что во время клеймения у объекта произошла первичная активация. В таких случаях телепаты работают на пределе своей мощности, не контролируя последствия. Телепат в условиях прим-активации способен противостоять клеймению. Мастерство пси-хирурга или полицейского ментала-эксперта первично активированный телепат заменяет грубой силой. В концепцию не укладывается только один факт…
— Какой?
— Он не потерял сознание.
— Уточните!
— После прим-активации телепаты испытывают резкий упадок сил. Во всяком случае, так утверждают специалисты. Хотя я допускаю, что объект способен продержаться до возвращения в усадьбу. Вернется и сляжет в постель…
— Значит, телепат? — в тоне манипулярия крылось облегчение, сходное с состоянием Криспа. Чудо растворилось в логике. Телепат против помпилианца: конфликт редкий, но вполне объяснимый. — Вы правильно сделали, что не вмешались. Прибавьте ходу, у нас мало времени…
Капля серебра неслась над снежной равниной.
— Я сделал все, что мог.
А он постарел, отметил Диего, разглядывая доктора, срочно вызванного к Эрлии. Хуже того, он начал дряхлеть. Клинышек бородки — чистый иней, и виной тому не сеченские морозы. Сеть морщин на некогда гладком лице, румянец щек болезненный, как при лихорадке… Откуда я знаю этого человека? Оттуда же, откуда и управляющего имением, седого красавца Прохора: Китта, смотровая площадка у водопада, тень рапиры ползет к дону Фернану, расслаивается по дороге, звенит струйками комарья…
— Как она?
Вопрос Пшедерецкого прозвучал сухо: ни сочувствия, ни беспокойства. Доктор замялся, без особой надобности поправил очки:
— Похоже на геморрагический инсульт…
Он обвел взглядом коллантариев, не нашел на лицах понимания и счел нужным перевести на общедоступный:
— Разрыв сосуда, кровоизлияние в мозг. Все симптомы… К сожалению, речь идет о помпилианке. Не сочтите мои слова признаком расизма, и уж конечно, изменой долгу медика, но их мозг, с учетом, прости господи, расовой специфики…
Все ждали.
— Старческая болтовня, — прервал доктор сам себя. — Извините, ради бога. Говорю глупости, оправдываюсь, уточняю оправдания… Ну вот, опять. Короче, стопроцентной уверенности у меня нет. Картина смазана, нуждается в уточнении. Томография, анализы… Я ввел ей этамзилат натрия. Состояние больной стабилизировалось, но, увы, остается крайне тяжелым. Ей необходим врач-помпилианец, стационарное оборудование…
— Ваши рекомендации?
— Следует связаться с медцентром при имперском представительстве.
— У вас есть номер представительства?
— Номер их медицинского центра? Да, разумеется…
— Так связывайтесь!
Доктор вздрогнул. Он не ожидал от Пшедерецкого столь яркой экспрессии. Бородка дрожала, доктор хмурился, часто-часто моргая.
— Ну да, конечно… Простите старика, Антон Францевич… — он потянул из внутреннего кармана сюртука уником. — Алло, диспетчер? Срочный вызов… да, помпилианка… Что? Нашли на дороге…
Доктор перевел красноречивый взгляд на Пшедерецкого и Диего, стоявших бок о бок. Те, не сговариваясь, энергично кивнули: все верно!
— …подозрение на инсульт… записывайте адрес… нет, в сознание не приходила… Прошу вас, поторопитесь!
Сфера погасла: диспетчер дал отбой.
— Они приняли вызов, но помпилианского нейрофизиолога в центре сейчас нет. У него выходной. Они с ним свяжутся. Потребуется время…
— Сколько?
— Я не знаю… Час, два…
— Она продержится?
— Надеюсь…
— Вот что, дорогой Адам Сигизмундович, — Пшедерецкий доверительно приобнял доктора за плечи, уводя вглубь дома. — Вы бы не могли посидеть с больной до прилета вашего коллеги? Я выделю вам слугу. Если что-то понадобится…
Голос хозяина стих, затерялся в недрах усадьбы.
— Я вам сочувствую, сеньор Пераль, — мимоходом, словно возвращаясь к прерванной беседе, произнес Гиль Фриш. Минутой раньше гематр оккупировал антикварное кресло с львиными лапами ножек и подлокотников. — Вы совершенно не умеете врать. Наверное, трудно жить с таким складом ума.
Кресло скрипнуло в подтверждение сказанного, хотя гематр сохранял неподвижность.
— Что вы имеете в виду?
— По вашим словам, вы нашли эту женщину во время конной прогулки. Она лежала на дороге без сознания. Я все верно запомнил?
— Вы гематр, — буркнул Диего. — Мне бы вашу память…
Вот же сволочь, подумал он. Раздевает догола, при всей честной компании. А что прикажете делать? Выставить Пробуса предателем? Рассказать, как донья Эрлия подкупала меня головой дона Фернана? Пыталась выжечь клеймо?! Нет уж, благородные сеньоры, идите-ка вы темным лесом…
— С моей памятью, — мар Фриш заложил руки за голову. Жест вышел искусственным, нарочитым, как любое псевдоэмоциональное движение гематра, — вы бы не прожили и дня. А я бы и трех часов не прожил с вашей удачей.
Отец небесный, вздрогнул Диего. Это же шутка!
— Теперь моя очередь, — гематр внимательно следил за Пералем, как если бы подозревал, что маэстро способен броситься на него с кулаками. — Правда ситуации заключается в том, что госпожа Эрлия работает на имперскую службу безопасности…
В залу вернулся Пшедерецкий. Встал в дверях, опершись о косяк, махнул Фришу: продолжайте, любезный!
— Через вас, сеньор Пераль, она надеялась выйти на наш коллант. Вероятность — девяносто шесть и четыре десятых процента.
— Фаг побери, Фриш!
— Ты знал и молчал?!
— Линять! Надо линять отсюда!
— Нас вычислили!
— Линять! Пока не поздно!
— Фаг! Фаг! Фаг!..
С истинно гематрийской невозмутимостью Фриш переждал вызванную им бурю и продолжил:
— Уверен, госпожа Эрлия сперва планировала склонить вас к сотрудничеству. Вы отказались, и она решила принудить вас силой. Вероятность — семьдесят два и одна десятая процента.
Хватит, разозлился Диего. Надоело.
— Она пыталась взять меня в рабство.
—
— Да. Результат вы видели сами.
— Он врет! Он под клеймом!
— Вы сошли с ума?
— Она им управляет! Он нас сдаст! Уже сдал!
— Это легко проверить.
Бесстрастность Фриша подействовала: рыжий заткнулся, лишь задушенно квакнул напоследок:
— Как?!
— Пробус, вы в силах отличить свободного человека от раба?
— Что?
Откровенно говоря, Диего не понимал, чем случай на дороге так потряс беднягу Пробуса. Но факт оставался фактом: маленького помпилианца терзал жесточайший стресс. По возвращении в усадьбу Пробус забился в самый дальний угол залы, прихватил с собой корзинку печенья и жрал в три горла — только хруст стоял. Диего видел, как после боя солдат тянет на баб или выпивку. Но печенье?! Оставалась надежда, что Пробус набьет живот, проветрится в сортире и очухается.
— Что? Что такое?!
Фришу пришлось повторить вопрос.
— Болван! — заорал Пробус. Казалось, его смертельно оскорбили. — Конечно, могу! Я родился на Октуберане! У меня была уйма рабов! Якатль, иди сюда! Сядь рядом, я дам тебе печеньку…
— Ответьте, как эксперт: сеньор Пераль под клеймом? Или он свободен?
— Свободен! — Пробус сорвался на фальцет. — Она его, а он!.. он её!.. Свободен! Свободен! Вы кретины, а он свободен!
— Вы гарантируете?
У Диего создалось впечатление, что мар Фриш переспросил скорее для остальных. Сам гематр в словах помпилианца не сомневался, насколько гематры вообще могут в чем-либо не сомневаться.
— Да! Да!!!
— Но как, брат?! — восхитился Джитуку. — Как тебе это удалось?!
— Мы выпали под
— Убил?! Чем?!
— Рапирой. Она всегда при мне.
«У вас
— Сеньор Пераль, вы ведь не антис?
— Нет.
— Не тайный помпилианец?
— Нет.
— Не телепат?
В голосе Фриша пробился намек на вкрадчивую ласковость. Так разговаривают со слабоумными детьми или душевнобольными. Чудо Господне — интонирующий гематр! — убедило Диего Пераля лучше любых слов: он вляпался в исключительное дерьмо.
— Телепат? — с усилием выдавил маэстро. Горло пересохло, язык превратился в шершавую тряпку. — Джессика Штильнер считает, что я — латентный телепат.
— Инициализация? Во время клеймения?
Мар Фриш размышлял вслух. Проклятье, выругался Диего. Да он взволнован не меньше Пробуса!
— Маловероятно, — вынес Фриш вердикт. — После схватки вы не потеряли сознание. И все же… О чем я сейчас думаю, сеньор Пераль? Я думаю очень «громко», я пытаюсь передать свою мысль вам. Если вы телепат, вы услышите хотя бы эхо. Сосредоточьтесь, прошу вас.
Диего в упор посмотрел на Фриша. Моргнул, закрыл глаза. Втянул затылок в плечи. Закусил нижнюю губу. Нет, ничего. Ничего, кроме хруста. Это Пробус на пару с дикарем дожирали печенье.
— Может, — предположила Анджали, — сеньор Пераль не знает, как пользоваться своими способностями? Что, если он нуждается в специальном обучении?
Фриш отмахнулся совсем по-варварски:
— Я передавал не просто мысль. Это был специальный тест. Он работает в девяносто восьми с половиной процентах случаев. Увы или к счастью, сеньор Пераль не телепат.
— Кто же он?
— Сеньор Пераль — коллантарий.
— Вызов? Да, поступил. Четырнадцать минут назад…
Брови диспетчера взлетели на лоб:
— Погодите! Откуда вам известно про вызов?
Вместо ответа манипулярий Тумидус перегнулся через стойку, разделявшую его и диспетчера медцентра при имперском представительстве, и отстучал на сенсорной панели какой-то замысловатый код. Стучал он правой рукой, нимало не смущаясь тем, что панель была для него перевернута вверх тормашками. Левой рукой Марк Тумидус удерживал диспетчера, возмущенного таким наглым вмешательством в его деятельность — и удерживал, надо заметить, без особых трудностей.
— Это произвол! Вы…
Код сработал. В голосфере, колыхавшейся перед багровым лицом диспетчера, возникло сообщение, невидимое Криспу. Что бы там ни было написано, оно произвело на яростного цербера эффект выстрела из парализатора. Диспетчер превратился в кисель, слабо оформленный под человека.
— Слушаю вас, — подсказал Тумидус.
— Слушаю…
— Готов ответить на любой ваш вопрос.
— Готов ответить…
— Вызов пришел из усадьбы, принадлежащей Антону Пшедерецкому?
— Вызов пришел из усадьбы…
Крисп щелкнул пальцами, чуть не прищемив диспетчеру нос:
— Отомри!
Диспетчер подпрыгнул и ожил:
— Да-да, Пшедерецкий! Да, конечно!
— Предварительный диагноз?
— Подозрение на обширный инсульт.
— Бригада уже вылетела?
— Еще нет…
— Что за бардак?! Освободите дорогу!
Врач, детина с руками мясника и загривком тяжелоатлета, топнул ногой, словно пробуя ступеньку на прочность. Перед ним, загораживая спуск с лестницы в холл, плечом к плечу стояли Швабра и Веник. С момента посадки на Сечень эти двое неотлучно сопровождали Тумидуса, куда бы тот ни пошел. Еще на «Мизерабле», представившись по всей форме и не получив ответа, Крисп про себя назвал сладкую парочку Шваброй и Веником, и пусть его расстреляют, если он знал, почему.
— Немедленно! — врач грозно выпятил нижнюю челюсть. — Вы слышите меня?!
— Отставить, — вполголоса приказал Тумидус.
— Что значит отставить?
— Отставить конфликт. Вылет разрешаю, больную приказываю госпитализировать.
— Разрешаете?! Приказываете?!
Врач явно был не дурак подраться.
— Лечение на дому запрещаю, — в голосе манипулярия звякнул металл. — Больную доставить в центр как можно быстрее. Медицинскую помощь оказать на самом высшем уровне. Если потребуются консультации по гиперу, в расходах не стесняйтесь. Как только больная будет в состоянии перенести транспортировку на Октуберан…
Диспетчер активно жестикулировал, стараясь привлечь внимание врача. В свою очередь, врач тоже перешел на язык жестов: сжал огромные кулаки, воздел их над головой, потряс хорошенечко, выражая свое отношение к происходящему — и опустил руки.
— Идиоты, — вынес он диагноз. — Жертвы лоботомии. А то я без вас не знаю, что мне делать! Где вас таких набирают, придурков…
Швабра сдвинулась левее, Веник — правее, давая врачу пройти. В озвученных оскорблениях «жертвы лоботомии» услышали готовность сотрудничать, и все.
— Отставить, — велел Крисп.
И встал на пути врача, шалея от собственной смелости. Клещи, подумал унтер-центурион. Я — орех в клещах. Впереди — шагающий танк от медицины. Позади — любимчик Главной Суки. По бокам — Швабра, Веник, диспетчер и глухая стена. Сейчас клещи сомкнутся, хрустнет скорлупа…
Почему мне не страшно?
— Я слушаю, — спросил манипулярий Тумидус вместо того, чтобы приказать Криспу Сабину Вибию застрелиться. — Если это конфиденциально, нам предоставят отдельное помещение.
— Давайте просто выйдем, — предложил Крисп.
И — о чудо! — врач промолчал.
Трехэтажное здание медцентра размещалось в глубине парка, окружавшего представительство Великой Помпилии. Двумя крыльями центр охватывал площадку для парковки машин. Сейчас тут стоял серебристый аэромоб, в котором еще недавно сосал палец унтер-центурион Вибий, три наземных мобиля устаревших моделей — и «скорая помощь», белая с ярко-красной полосой. Снег у дверей расчистили, освободив дорожку с антискользящим покрытием. Возле низкого, по колено, утилизатора на земле валялась пара окурков. Фильтры обоих были испачканы губной помадой. Ожидая, пока Тумидус его догонит, Крисп брезгливо подцепил окурки лежавшим неподалеку маленьким, с ладонь, куском картона и бросил в утилизационную щель. Швабра, подумал он. Веник. Ага, держи карман шире…
— Докладывай, боец, — сказал Тумидус.
— Врача, — картон отправился следом за окурками, — должны сопровождать наши сотрудники. Специально обученные, готовые к силовому контакту.
— Зачем?
— Чтобы доставить обер-манипулярия Ульпию в медцентр.
— Объект сам обратился в центр, — с терпением, достойным сестры милосердия в психиатрической лечебнице, напомнил манипулярий. — Как минимум, это было сделано с ведома объекта и при его согласии. Ты считаешь, что вывоз обер-манипулярия Ульпии с территории усадьбы Пшедерецкого грозит осложнениями?
— Да.
— Мотивы?
— На месте объекта я бы не спешил расстаться с помпилианкой, которая отыскала меня на краю Ойкумены, чтобы взять в рабство. Я бы очень хотел задать ей ряд вопросов и получить внятные ответы. Я бы категорически запретил врачу госпитализировать больную, мотивируя это беспокойством за ее здоровье. Я бы потребовал, чтобы помощь больной была оказана на месте. Вся помощь, какая возможна в данных обстоятельствах. После чего я предложил бы врачу…
— Врач потребует госпитализации, — перебил его Тумидус. — Я бы на месте врача потребовал наверняка.
Крисп кивнул:
— Вы бы потребовали. И этот бык тоже потребует, не сомневаюсь. Вопрос в другом… На месте врача вы сумели бы обеспечить госпитализацию обер-манипулярия Ульпии? Обеспечить любой ценой? При вероятном сопротивлении людей, находящихся в усадьбе?
— Думаю, что да. При условии, что я буду вооружен.
— Учитывая, что объект — телепат?
— Пси-блокада. Она держится недолго, но для эвакуации больной — хватит.
— Вот поэтому я и настаиваю, чтобы врача сопровождали наши сотрудники. Способные в случае конфликта обеспечить эвакуацию. Как вы думаете, в центре найдется инъектор и препараты для пси-блокады? И последнее, самое главное. В усадьбе Пшедерецкого нас ждет не только телепат, успешно отразивший попытку клеймения. Нас ждет…
Марк Тумидус слушал, не перебивая.
— Я этого не учел, — сказал он, когда Крисп замолчал. — Моя вина. Ты что заканчивал, боец?
— Полуторку, — удивился Крисп. — Как и вы.
— Полуторку?
— Ну, пятнадцатое училище. Квинтилис, высшее военно-политическое при Академии имперской безопасности. Отделение аналитики. Ну да, вы, небось, из оперативников…
— Я из либурнариев, — ответил любимчик Главной Суки. Лицо Марка Тумидуса было таким кислым, словно все окурки мира выпрыгнули из утилизатора и рассыпались атакующей цепью. — Тренг, семнадцатое высшее военное, абордажная пехота. Значит, аналитик? Мне, боец, проще с врачом в усадьбу, для силового контакта… Проще, да нельзя.
— И мне нельзя, — вздохнул Крисп.
— Потому что аналитик?
— Меня в лицо знают. Объект, будь он неладен…
— Я не коллантарий.
— Заверяю вас…
— Ерунда. Я пассажир.
Шуршит галька на берегу Бухты Прощания. Шелестит трава на смотровой площадке водопада Гри-Гри. Ползут шустрые змейки, блестят огненной чешуей. Люди превращаются в костры, в вершины углов двойной сатанинской пентаграммы. Пламя вгрызается в плоть, разум, душу. Единственный способ, подумал Диего. Шанс вернуться туда, где ждет Карни. Мы бросили тебя, Энкарна де Кастельбро, живая ты или мертвая. Бросили, предали, укрылись на Сечене. Я даже не сказал тебе, что никто больше не летит на Хиззац…
— Вспомнил! — внезапно закричал Пробус. — Великий Космос, я вспомнил!
Тщедушный помпилианец зашелся отчаянным кашлем. Лицо его налилось дурной кровью, изо рта полетели крошки печенья. Вудун Джитуку барсом метнулся к задыхающемуся координатору колланта, одним могучим рывком выдернул беднягу из кресла — и от всей души припечатал ладонью между лопаток. Звук удара раскатился по зале орудийным выстрелом, эхом отразился от стен. Пробус содрогнулся, хрипя, выплюнул комок мокрого печенья. Из глаз его градом брызнули слезы, словно Пробус был клоуном, приспособившим клизмы-брызгалки на потеху публики.
— Сс-с-си… с-сибо, друг… Брат! С-си…
Сердобольная брамайни поднесла несчастному чашку клюквенного морса. Пробус залпом осушил чашку и обвел коллег уже вполне осмысленным взглядом.
— Согласие, — возвестил он.
— Скоро врач прилетит, — утешил Пробуса рыжий невропаст. — Ваш врач, помпилианский. Главный по мозгам. И тебя вылечит, и эту стерву…
— Идиот! — Пробус вернулся к прежнему лексикону. — Тупица! Помнишь старт с Китты? Мы не спросили у сеньора Пераля согласия! Ни тройного, никакого! У Пшедерецкого спросили, а у Пераля — нет! Забыли, все забыли, и ты первый забыл! Кому нужно, чтобы пассажир трижды согласился? Мне или тебе, балбес?!
Обличающий перст поверг рыжего в бездну ничтожества.
— Вы больше не пассажир, сеньор Пераль, — резюмировал Гиль Фриш. — Вы коллантарий, такой же, как и мы. Вероятность — девяносто восемь с половиной процентов.
Если верить гематру, ровно с той же вероятностью работал тест на телепатию, который Диего благополучно провалил.
— Мы никогда раньше не брали одного и того же пассажира в коллант повторно. Видимо, любой, кто побывал в большом теле, становится полноценным коллантарием.
— Вероятность? — мрачно съязвил Диего.
— Вероятность посчитать не возьмусь. Феномен нуждается в тщательной проверке.
— И я тоже коллантарий? — вмешался Пшедерецкий.
Хозяину дома надоело торчать в дверях, подпирая косяк. Как актер-премьер, меняющий мизансцену без указания режиссера, он пересек залу упругим шагом фехтовальщика, едва ли не пританцовывая, и демонстративно занял место во главе стола. Диего почудилось, что во время краткого променада дон Фернан дважды или трижды сменил Антона Пшедерецкого — и вновь, с очевидной неохотой, уступил подмостки своей сеченской ипостаси. Круг, подумал маэстро. Поворотный круг. Он хорошо помнил, как в Королевском театре для новой пьесы отца ставили поворотный круг — новинку, привезенную из-за океана, от косоглазых
— И вы тоже.
— Весьма любопытно. Насколько я понимаю, мы открыли новый метод подготовки коллантариев. На вашем месте я бы его запатентовал. Не забудьте включить в заявку нас с господином Пералем — в качестве соавторов открытия.
— Изобретения, — уточнил мар Фриш. — На открытия коммерческие патенты не выдаются.
Не в силах усидеть на месте, рыжий невропаст вскочил из-за стола:
— Люди! Человеки! О чем вы говорите?! Он отбился от помпилианки! Не дал лишить себя свободы! А вы…
— Что вы так всполошились, сеньор?! — не выдержал Диего. — У меня что, рог во лбу вырос? Клыки? Когти? Ну, отбился…
Деревенщина, осознал он, глядя на лица членов колланта. Все-таки я — махровая деревенщина.
— Противостоять клеймению способен антис или сильный телепат. Вариант с дуэлью двоих рабовладельцев я не рассматриваю, — Гиль Фриш убрал все намеки на интонацию, зато паузы в речи гематр рассчитывал с точностью механизма. — Все остальные беспомощны перед помпилианцами. Вы — варвар, при клеймении у вас не могло быть оружия. Но вы сами сказали: рапира. Рапира и воля к сопротивлению.
— Вот! Вот! — рыжий трясся от возбуждения. — Если он сумел, значит, и мы, да? Мы тоже?! Так, Гиль?!
— У нас нет статистики. Но уже сам факт, что сеньор Пераль оказался под
Диего вспомнил утренний разговор с Пробусом:
— Оружие — это символ?
— Вы правы. Оружие в колланте — символ силы коллантария, способности постоять за себя. Оно осталось с вами, даже когда вас насильно выдернули под
— Любого! Любого коллантария! Любого!
Все повернулись к Пробусу. Общее внимание нисколько не смутило координатора колланта. Пробусу было плевать. Пробус ликовал.
— Я тебе не ботва! — маленький помпилианец хлопал себя по ляжкам, подпрыгивал, кружился по зале волчком. Взмахивал кулаком над головой: грозил небу или госпоже Эрлии, лежащей в спальне второго этажа. — Ай-люли-люли-любого… Не ботва! Нет! Хрен тебе, сука! Хрен, а не Спурия Децима Пробуса!
Мар Фриш бросил ему носовой платок, сложенный вчетверо. Плохо понимая, что делает, Пробус вытер слезы, текущие по щекам, взмахнул платком, как полковым знаменем, и сунул его в карман.
— Я — коллантарий! Не возьмешь, подавишься…
Заворожен этим диковатым зрелищем, Антон Пшедерецкий не сразу расслышал трель уникома. Лишь когда сигнал сделался громче, хозяин дома опомнился.
— Звонит профессор Штильнер, — он продемонстрировал всем индикатор вызова. — Надеюсь, светило готово нас принять.
— Не сейчас. Скажите, что свяжетесь с ним позже.
— Ты рехнулся, Гиль?!
Жестом призвав гостей к молчанию, Пшедерецкий кивнул мар Фришу: «Я вас услышал», — и коснулся сенсора:
— Адольф Фридрихович? Добрый день. Извините, ради бога, у меня очень важный разговор по второму каналу. Вы можете остаться на связи? Буквально минута, и я в вашем распоряжении!
Он отключил микрофон и повернулся к гематру:
— У вас минута.
— Сеньор Пераль — объект охоты. Усадьба под наблюдением. Вероятность — семьдесят семь процентов. После срыва клеймения охотники рассвирепеют и утроят усилия. Нам нельзя светить контакты с профессором. Отложите встречу любой ценой. Двадцать секунд.
— Но он нам нужен!
— Сперва надо избавиться от слежки. Я над этим думаю. Двадцать семь секунд.
— Проклятье, Гиль! Вечно ты все портишь!
— Тридцать четыре секунды.
Рассвирепеют, отметил маэстро. Яркое слово в лексиконе гематра резало слух. Тем не менее, гематрийская логика никуда не делась. Вот ты, солдатик, спросил Диего себя. О чем ты подумал первым делом? О том, на кого вы оставите едва живую Эрлию, когда отправитесь к профессору! Слежка, а значит, перспектива неприятностей у Штильнера даже не пришла тебе в голову. Нет, гематр — это хорошо. Без Фриша мы бы наломали дров…
— Адольф Фридрихович? — Пшедерецкий активировал микрофон. — Тысячу раз спасибо! Умоляю простить меня, тут такой форс-мажор… я сейчас совершенно… Да, это я терроризировал вас своими звонками. Да, это я сел вам на шею. Да, и ноги свесил. Вы не против, если я свяжусь с вами позже? Что? Наглец, пожалуй, это слишком… Нет, этот вариант еще хуже. Остановимся на наглеце. Разумеется, это наши проблемы… У вас замечательная дочь! Сразу, как только… Еще раз приношу вам…
Судя по лицу Пшедерецкого, словесная битва далась ему большой кровью. Пожалуй, чемпион скорее согласился бы сутки напролет драться со сборной Октуберана, чем по новой сцепился бы языками с обидчивым профессором.
— Послал? — проявил сочувствие рыжий.
Пшедерецкий нервно дернул щекой:
— В общих чертах. Сказал: ради дочери. Сказал: она вечно рекомендует каких-то сволочей. Если мы не поторопимся, он лишит дочь наследства, а нас — возможности лицезреть его научное величество.
— Дайте мне ваш коммуникатор.
Пожав плечами, хозяин дома протянул серебристую коробочку Фришу. У Диего возникло чувство deja vu: Эскалона, двор, два трупа. Третий скрывают оливы сада. Маэстро протягивает раненому гематру такую же серебристую коробочку. Он спешит к Карни, но раненый вот-вот истечет кровью…
Гиль Фриш выложил на стол свой уником рядом с коммуникатором Пшедерецкого, активировал голосферы устройств, слив их в одну — Диего впервые такое видел — и погрузился в загадочные манипуляции.
— Стираю логи на сервере, — пояснил гематр, не отрываясь от работы. — Чтобы звонок профессора не отследили. Надеюсь, они не мониторят вызовы в режиме реального времени.
Надеюсь, оценил Диего. И это говорит гематр! Вместо «вероятность семьдесят два с половиной процента». На Террафиме нам с Карни выпал счастливый билет — коллант, которого не может быть. А что, если…
— Сеньоры и сеньориты!
Он очутился в центре нездорового внимания.
— Что, если прилететь к профессору в большом теле? Так нас не отследят?
Пальцы Фриша замерли. Секунда, другая третья… На десятой гематр вернулся к работе. Коллантарии угрюмо молчали, отводили взгляды. Проклятье! Да они же боятся! Боятся выходить в большое тело!
— Колланты в атмосфере не летают, — буркнул рыжий. — Ты нам еще колеса приделай…
— Но ведь на планеты мы высаживаемся?
Мы, вздрогнул Диего. Неужели я сказал: «мы»? Господи, да иные за такое продались бы с потрохами! Я лично знаю таких.
— Ну?
— Взлетаем в космос, в окрестности… На орбиту! — маэстро вспомнил нужное слово. — И сразу обратно, к дому профессора. Сколько это займет времени? На нас успеют напасть?!
Бесполезно. Они с коллантариями, как пелось в солдатской песне, обменялись судьбой. Еще недавно Диего Пераль до холодного озноба боялся выйти в большое тело, опасаясь за свою бессмертную душу. Теперь же он всей душой стремился в космос, а коллантарии…
Стук в дверь прозвучал пистолетным выстрелом.
— Какого черта? — рявкнул Пшедерецкий.
— Извиняемся, Антон Францевич, — в дверях возник смущенный Прохор. — Там врачи прилетели. Говорят, по вызову.
— Веди их к больной. Нет, погоди! Я сам.
Человек-бык топал монструозными ботинками, отряхивая снег. Из ноздрей доктора валил пар. Форменная куртка — нараспашку: жарко в доме, да и куртка на брюхе не сходится. Ладони-грабли, кулаки-кувалды; дополняя картину, бугрилась складками могучая шея. Такой голову открутит за ненадобностью, вот и все лечение.
Справа от быка шаркал встрепанный санитар, чья макушка едва доходила врачу до плеча. Куртку санитар застегнул, но внизу она расходилась колоколом, по краю украшенным веревчатой бахромой. Веник, подумал Диего. Веник и Швабра. Сестра милосердия, тощая и жилистая, ростом не уступала доктору. Нелепая стрижка — щетка жестких черных волос — завершала образ.
«Стыдись, малыш, — из далекого далека укорил отец. — Назвать сеньору Шваброй? Пусть даже и в мыслях? До чего ты докатился?!» Одна такая сеньора, огрызнулся Диего, хотела взять меня в рабы. «В рабы? Только к хорошенькой! — хмыкнул Луис Пераль, большой жизнелюб. — Смотри, не опозорь мои седины!» Вся Эскалона обожала чувство юмора el Monstruo de Naturaleza, вся, кроме сына драматурга.
— Прошу за мной.
Помпилианские медики поднялись на второй этаж. Диего убрал ладонь с эфеса рапиры — кажется, донья Эрлия вдолбила в маэстро новый рефлекс — и вышел на крыльцо проветриться. Во дворе, у коновязи, уже притрушенный снежной искрящейся пудрой, стоял лаковый сугроб с красной полосой — аэромоб «скорой помощи». В небе буянил верховой ветер: гнал, сбивая в кучу, отару косматых облаков. Из рощи несся сварливый вороний грай. Самих птиц видно не было, и чудилось, будто облака жалуются на пастуха.
Сойдя с крыльца, маэстро встал у колоды для рубки дров. Сам не зная, зачем, ковырнул пальцем иссеченную поверхность, загнал занозу под ноготь — и, чертыхаясь, начал ее извлекать. Заноза, дрянь этакая, сидела глубоко, пришлось ухватить краешек зубами.
Не прошло и десяти минут, как во дворе объявились Швабра с Веником. Они извлекли из аэромоба складные носилки и вернулись в дом. Вскоре носилки — без помощи людей, будто в них вселился злой дух — выплыли из дверей, неся бесчувственную, а может, спящую донью Эрлию. Швабра тащилась сзади, вяло помахивая дистанционным пультом: направляла движение. Веник бездельничал, засыпая на ходу. Губы санитар вытянул трубочкой: насвистывал колыбельную.
Мерно хрустел снег под ботинками. Мимо Диего проплыло лицо Эрлии, вылепленное из воска. До подбородка донья Эрлия была укрыта свежей простыней. Рука женщины свесилась вниз, пальцы, неожиданно костлявые, шевелились водорослями, угодившими в слабое течение. Движение пальцев неприятно контрастировало с отрешенным, как у мертвой, спокойствием черт лица. Зрелище показалось маэстро удручающим. Расклеился, вздохнул Диего. Рассиропился, тряпка. Еще зарыдай, солдатик!
Хотелось вина, да покрепче.
Последним шел богатырь-врач, сопровождаемый вездесущим Пробусом. На ходу врач задавал координатору вопросы; в ответ Пробус тараторил в своей обычной манере. Говорили оба на языке, которого Диего не понимал. Врач, без сомнения, нервничал: переживал за больную. У Диего создалось впечатление, что ответы Пробуса его не интересуют. Человек-бык замирал на месте, озирался с настороженностью зверя, почуявшего засаду, внезапно ускорял шаг, торопясь догнать носилки. И снова — пауза, бегающие глазки, вопрос-ответ, ускорение… Опасается, что не довезет, предположил маэстро. Тогда почему оглядывается? Если время дорого, надо быстрее улетать.
Надкрыльями жука поднялись двери аэромоба. Плавно, будто во сне, носилки с больной влетели в отсек для пациентов. Отсек закрылся. Салон, рассчитанный на реанимационную бригаду из пяти человек, остался открытым.
Врач забрался в машину — аэромоб ощутимо качнуло. Швабра улыбнулась, что-то спросила у крутившегося рядом Пробуса. Тот начал было отвечать, но сестра милосердия вдруг присела, сунула руку Пробусу между ног — и вскинула координатора колланта на плечо с той же легкостью, с какой девочка поднимает тряпичную куклу. Никто не понял, что происходит, даже сам Пробус. Он хихикнул, готовясь отпустить сальную шуточку; Швабра согнула ноги в коленях, как если бы готовилась присесть еще разок…
Толчок, и Пробус головой вперед улетел в салон.
— Стоять!
Швабра была уже внутри. Веник замешкался, пропуская напарницу, и кинжал дона Фернана, прошелестев в воздухе, глубоко вонзился в бедро санитара. Веник крякнул и неуклюже полез в аэромоб.
Сегодня определенно был день deja vu. У маэстро потемнело в глазах — с такой ясностью он увидел, вспомнил, пережил заново траектории клинков, вылетевших из руки дона Фернана. «Гори в аду!..» — и дага кувыркается в воздухе, а сын маркиза де Кастельбро бежит из спортивного зала, мимо умирающей дочери маркиза де Кастельбро. «У вас только рапира, дон Диего, — узкий стилет вонзается в воздушный корень баньяна. — Я не хочу, чтобы вы обвинили меня в преимуществе…»
Чувствуя себя шутом с липовой сабелькой, Диего обнажил рапиру. Полоса острой стали? Раритет, бессмыслица, гнилая древность в сравнении с тем, что могло обнаружиться в кобурах Веника со Шваброй. С крыльца кричали, скрипел снег под ногами бегущих. За оградой мелькнули сани, удивительные сани без упряжки — и скрылись из виду, свернув к воротам. Из салона «скорой помощи» завизжала стая бесов, принявших облик свиней. Руку Диего рвануло, едва не вывихнув запястье. Что-то хрустнуло: кость? Рука вдруг сделалась легкой-легкой, хоть вместо белого флага вывешивай.
Машина оторвалась от земли, прянула ввысь. Людей обдало снежным вихрем, запорошив глаза. Бесы завизжали снова, на другой манер. Аэромоб в небе ощутимо качнуло, но машина продолжила полет, уходя к городу. Летела «скорая помощь» боком, рыская из стороны в сторону, заваливаясь на левый борт. Бесы заходились визгом, рвали глотки, и, наверное, сам Господь не знал, откуда орет рогатый легион: из-за ограды, из летучей беглянки, из геенны огненной.
Равнодушен к бесам, Пробусу, коварству лже-медиков, Диего Пераль смотрел на обломок рапиры. Три четверти клинка торчали из сугроба, проломив тонкую корочку наста. Должно быть, Диего Пераль сошел с ума, но ему казалось, что сейчас Карни умерла во второй раз.
Король:
Лопес:
Король:
Кардинал-советник:
Король:
Лопес:
Король:
Кардинал-советник:
Король:
Кардинал-советник:
Король:
Лопес:
Король:
Сугроб походил на могильный холм.
Из снега сиротливо торчал косо срезанный стебель клинка. Венчавший его цветок эфеса остался у маэстро в руке. Диего Пераль стоял и смотрел, чувствуя, как в сердце лопается одна струна за другой. Говорят, талантливый музыкант сыграет и на последней. Мало ли что говорят? На последней, повторил Диего. Слово застряло в мозгу, теряя смысл, превращаясь в мучительную занозу. Безразличный ко всему, что творилось вокруг, маэстро хотел выдернуть эту занозу, пока рассудок не загноился, и его чуть не сбил с ног яйцеголовый дикарь. Пераль машинально отступил в сторону, и Якатль живым снарядом пронесся мимо, взрывая снег босыми пятками.
— Куда?!
— Стой!
— Якатль, назад!
— Замерзнешь!
— Да стой же, придурок!
Куда там! Астланин мчался по прямой — наискось через двор, через сад, вслед за улетевшим аэромобом. Из одежды на дикаре были короткие, до колен, штаны да меховая безрукавка на голое тело — подарок заботливого Прохора.
— Вернись!
Якатль кошкой перемахнул высокую ограду, чудом не напоровшись на острые наконечники прутьев, и понесся дальше, прямиком по снежному полю.
Рыжий невропаст ударил кулаком в ладонь:
— Вот же псих!
— Сани запрягай! — грянул с крыльца приказ Пшедерецкого.
— Сей секунд, барин!..
— Живо! Догнать и вернуть!
Не догонят, отметил Диего. Разве только на другом аэромобе…
— Что это?!
Рыжий во все глаза таращился на снежный холмик. Бледный, вспотевший на морозе, невропаст пятился назад, шаркал по-стариковски, втягивал затылок в плечи. Диего проследил за рыжим, вновь сфокусировал взгляд на сугробе, на обломке рапиры, и с отменным безразличием констатировал, что сходит с ума. Клинок шевелился. Медлительность движения завораживала: обломок изогнулся, лег на снег, как если бы металл вдруг начал плавиться, теряя жесткость, и больше не мог держать собственный вес. Однако снег под клинком и не думал таять. Секунд на двадцать, если не больше, обломок замер, потом начал извиваться. Еле слышно шелестя, он заскользил по ноздреватому насту, выволакивая из недр сугроба острие, скрытое под снегом.
— Мама, мамочка моя…
Голос невропаста сорвался, пустил петуха, словно рыжий был мальчишкой на переломе от детства к юности. Диего молчал. Позади заскрипели шаги — к ним шли остальные.
— Великий Джа! — ахнул Джитуку. — Ты хунган, брат?!
Прилагая неимоверные усилия, стальной ужик полз к Диего. Маэстро физически ощущал, насколько тяжело двигаться обломку рапиры. Но клинок, упрямец, полз — так безногий солдат ползет к ручью, чтобы напиться и умереть. Металл тускнел, темнел; казалось, мастер-невидимка прямо сейчас ворони́т искалеченный клинок. Когда косой срез ткнулся в сапог Диего, обломок был аспидно-черный сверху донизу.
Эфес в руке маэстро ощутимо потяжелел. Рукоять с сильной четвертью клинка обрела собственную волю. Она тянулась навстречу обломку, пытаясь преодолеть сопротивление мышц Диего. Непонятливый, упирающийся человек мешал рукояти. В свою очередь сломанный клинок пытался обвить сапог, желая взобраться выше, но ему не хватало сил. Маэстро присел на корточки, как над раненым, с осторожностью змеелова подвел один срез к другому. Части клинка потянулись навстречу, слиплись: два куска влажной глины. Чернота и блеск металла смешались, перетекая друг в друга. Линия раздела затянулась подживающей раной, превратилась в рубец, в застарелый шрам…
Исчезла.
Клинок рапиры выпрямился во всю длину, вновь обретая прежнюю жесткость.
— Металлоорганика? — предположил тусклый, невыразительный голос. — Квазиживой организм с функцией регенерации?
Голос мог бы принадлежать Гилю Фришу, но это сказал не Фриш.
Вместо ответа Диего поднял рапиру. Острие уперлось в грудь пожилого гематра, одетого в темно-бордовое длиннополое пальто. Для сеченской зимы пальто было слишком легким, чтобы не сказать, легкомысленным. Наверняка в ткань встроили электроподогрев или еще что-нибудь высокотехнологичное. Архаика для развитых планет Ойкумены; чудо для варвара из захолустья.
Остановит ли электроподогрев острую сталь?
— Вы меня не помните, сеньор Пераль?
— Отчего же? — Диего не спешил убрать рапиру. — Я хорошо вас помню, мар Яффе. Полагаю, в Эскалоне вы работали не вполне учителем. Вернее, не только учителем.
— Я удовлетворен, — улыбка Яффе вышла на удивление естественной. Если раньше маэстро бросало в дрожь от попыток гематров изобразить мимические реакции, обычные для инорасцев, то сейчас Диего содрогнулся при виде гематра, способного улыбаться открыто и приветливо. — Уроки логики не прошли для вас даром, сеньор Пераль. Что же до вашего оружия…
— Кто вы такой? Как вы тут оказались?!
За Пшедерецким, взбешенным до белого каления, маячил верный Прохор с охотничьей двустволкой наперевес.
— Идан Яффе, бюро научных связей «Каф-Малах». Калитка была не заперта. Чтобы объяснить, зачем я здесь, мне потребуется четыре минуты семнадцать секунд.
— Ни секунды! Нам не до вас, господин хороший!
Пшедерецкий отвернулся:
— Сенька, твою мать! Где сани?!
— Едем, барин! — грянуло от конюшен. — Уже едем! Вот прямо щас…
— Похищение, — вмешался мар Фриш. У Диего создалось впечатление, что Фриш не просто информирует Яффе о случившемся, а докладывает старшему по званию, тому, кто в состоянии решить проблему. — Помпилианцы вывезли свою сотрудницу в машине «скорой помощи». Также они похитили нашего координатора, Спурия Децима Пробуса.
— Что ты перед ним распинаешься, Гиль?!
Реплику невропаста Фриш проигнорировал:
— Астланин побежал за ним. Он под
— Я в курсе. Он найдет Пробуса?
— С вероятностью восемьдесят три и одна десятая процента.
Яффе достал коммуникатор, не активируя голосферу, что-то сказал на родном языке и убрал устройство в карман.
— За астланином проследят. С его помощью мы выясним, где держат вашего координатора. Если по дороге возникнут проблемы, Якатлю Течли будет оказана помощь. Антон Францевич, я бы попросил вас отозвать своих людей. Погоня не даст желаемых результатов.
— Какого черта вы тут распоряжаетесь?!
Было видно, что Пшедерецкий с трудом удерживается от приказа дворне: гнать наглеца в три шеи! Как ни странно, на помощь ему пришел дон Фернан. Гранд Эскалоны развел руками, сетуя на очевидное несовершенство мира, и опрометчивый приказ не прозвучал.
— Это была всего лишь просьба, Антон Францевич, — Яффе внимательно следил за метаморфозами собеседника. — В любом случае я приношу вам свои глубочайшие извинения за вторжение.
Пшедерецкий колебался.
— Извинения приняты, — наконец кивнул он. — Я помню: четыре минуты семнадцать секунд. Идемте в дом. Прохор, верни Сеньку! Плетей дураку за медлительность! Ружье мне оставь.
С примитивным управлением Идан Яффе разобрался за двадцать три секунды. Минута и семнадцать секунд понадобились для того, чтобы приноровиться к ходу мотосаней, чувствительности руля и рывкам во время переключения скоростей. На крыльце гостиницы кланялся швейцар:
— Прощения просим, барин! Вы уж не серчайте… Ну, нету ни одной летучки! Как есть, нету. Все в разгоне. Вот, извольте, сани с мотором… Довезут в лучшем виде!
Аэромоб, который швейцар называл «летучкой», Яффе заказал с вечера, сразу по прибытии на Сечень. Являться к Пшедерецкому на ночь глядя он счел нецелесообразным. Лету до имения — двадцать три минуты. То, что заказанного аэромоба утром перед гостиницей не окажется, в расчеты алама не входило. Портье забыл передать его заказ диспетчеру. Вероятность — восемьдесят семь процентов, что бы там ни врал в свое оправдание этот бездельник. Можно было сделать срочный заказ прямо сейчас. Мар Яффе произвел вычисления и определил, что выиграет таким образом около семи минут. Расторопность местных диспетчеров точному расчету не поддавалась, но вне сомнений, оставляла желать лучшего.
На Сечене говорят: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе!» Метафоры у варваров бывают весьма точными. Яффе нравилось емкое слово «весьма». Он рассчитал, что в него укладываются вероятностные соответствия в диапазоне от пятидесяти трех с половиной до восьмидесяти шести процентов.
В последнее время планы, выстроенные Иданом Яффе, постоянно требовали корректировки. Ситуация менялась слишком быстро. Это ничуть не раздражало алама, и не только потому, что он был гематром. Яффе знал: ни одна операция не проходит точно по плану. Если все идет, как задумано — ищи скрытый подвох.
Он любил свою работу: анализировать изменения, просчитывать варианты, принимать решения, порой совсем не очевидные. Лавировать, прокладывать к цели новые пути, огибать и устранять препятствия, сохраняя стратегическое направление. Скучать аламу не приходилось, и это его полностью устраивало. Если быть точным, устраивало на восемьдесят девять и две десятых процента.
Проблемы с коллантом, доставившим на Хиззац нелегальных пассажиров, мар Яффе предвидел. Все остальное — нет. Сильнее всего спутала планы смерть Энкарны де Кастельбро. Когда сеньора Пераля взяли в разработку помпилианцы, Яффе взвешивал две линии действия: склонить Пераля к сотрудничеству или ликвидировать? Сотрудничество выиграло у ликвидации при минимальном перевесе. Бюро нуждалось в пассажире для исследования. Впервые у «Каф-Малаха» появилась возможность изучить пассажира колланта: с предыдущими клиентами Шармаля это было проблематично.
Против ликвидации сыграл и звонок Эзры Дахана. Объект хотят взять в рабы? Следовало переходить к активной фазе операции. Алам отдал приказ взять Диего Пераля под круглосуточную негласную охрану, выйти на контакт, в случае отказа от сотрудничества — перейти к силовому варианту и вывезти объект с Китты на Таммуз.
Вызов от Луки Шармаля поступил через тридцать шесть минут.
— В нашем деле, — сообщил банкир, — появился новый фактор.
Три смысловых слоя:
1. Есть важная информация.
2. Мы партнеры. Я честно выполняю наши договоренности. От вас я жду того же.
3. Теперь командуете вы. Если возникает проблема, вам ее и решать.
— Я вас слушаю, мар Шармаль.
Два смысловых слоя:
1. Посмотрим, насколько важна ваша информация.
2. Проверим, не утаивали ли вы ее от меня раньше.
— Поведение участников известного вам колланта изменилось. После выполнения работы они всегда разлетались по домам. На этот раз они остались на Пхальгуне. Трое отправились на Хиззац с целью отыскать Диего Пераля, своего бывшего пассажира. Вероятность — девяносто один и четыре десятых процента. Сейчас коллант в полном составе находится на Китте. Со мной они не связывались, действуют по собственной инициативе. С вероятностью восемьдесят семь с половиной процентов им известно, где находится Пераль. С вероятностью семьдесят четыре процента они встретятся с ним в ближайшие шесть часов. Причина их интереса к бывшему пассажиру вычислению не поддается. В действие вступил неизвестный мне фактор.
Три смысловых слоя:
1. Я обеспокоен.
2. Я ничего не утаиваю.
3. Неизвестный фактор меня тревожит более всего.
— Благодарю вас, мар Шармаль. Я немедленно этим займусь. Уверен, мы с вами сработаемся.
Два смысловых слоя:
1. Я допустил оплошность.
2. Я оценил вашу предупредительность.
Яффе опоздал. Через два часа сорок семь минут в системе Альфы Паука началась, как выразился бы варвар, форменная свистопляска. Вероятность того, что коллант стартовал с планеты вместе с Диего Пералем, составляла восемьдесят один процент. Вероятность того, что Диего Пераль сумел выплатить коллантариям их обычный гонорар, составляла три процента ровно. Бесплатный вылет означал, что у коллантариев и Пераля имелась общая, очень важная для всех цель.
Новый фактор.
Неизвестный фактор.
Идан Яффе распорядился срочно эвакуировать участников двух других пассажирских коллантов на Элул и Таммуз, после чего стал ждать.
— Диего Пераль находится на Сечене, в имении Антона Пшедерецкого…
Откровенность старого тренера удивила Яффе меньше, чем оригинальный тест, который алам прошел по просьбе Эзры Дахана. В том, что беглый коллант находится там же, где и Диего Пераль, Яффе был уверен на семьдесят девять процентов. Добиться разрешения на вылет при закрытой системе было непросто, но Идан Яффе добился. Одновременно группа специалистов Бюро вылетела на Сечень с Таммуза. По прибытии они должны были поступить в распоряжение алама.
На Сечене он опоздал во второй раз.
За шумом мотора и визгом снега под полозьями саней Яффе не сразу расслышал другой визг. Стреляли из импульсника. Над усадьбой в вихре метели поднялся аэромоб «скорой помощи», белый с красной полосой. Группа захвата под видом врачей, оценил Яффе. Сильный ход. Кого они похитили? Пераля? Коллантария?
Идан Яффе принимал решения быстро. Если требовалось, очень быстро, практически мгновенно. То, что инорасцы называют интуицией, на самом деле — цепочка логических выводов, не воспринимаемых сознанием. Сознание получает конечный результат и позыв к действию. Извлечь из подсознания и проанализировать эту цепочку он сможет позже. Стрелять на поражение аламу Яффе довелось лишь два раза в жизни.
Сегодня он стрелял в третий раз.
Импульсник — на тридцатипроцентное рассеяние. Ударный эффект без пробоя корпуса, чтобы не зацепить тех, кто внутри. Трупы не нужны. Нужна вынужденная посадка — аварийные системы моба не дадут машине рухнуть камнем. Пять импульсов, один за другим. Он ни разу не промахнулся. К сожалению, у «скорой помощи» оказался повышенный запас прочности. Рыская и заваливаясь на левый борт, моб вышел из зоны поражения.
— В каком вы звании, мар Яффе? — спросил Диего Пераль.
Объяснения Яффе, как и было обещано, заняли четыре минуты семнадцать секунд. Звонок Луке Шармалю, подтвердившему, что Центр теперь зовется не мар Шармаль, а мар Яффе — пятнадцать минут, учитывая проблемы гиперсвязи. Рассказ коллантариев, перебивавших друг друга — один час двадцать три минуты.
— Можете называть меня полковником.
— Что вы намерены делать дальше, сеньор полковник?
— Нанести визит профессору Штильнеру. Разумеется, вместе с вами.
— Да он нас на порог не пустит!
— Вы ошибаетесь. Профессор Штильнер нас примет. Подчеркиваю:
Яффе подождал, пока сеньор Пераль поймет: это шутка. Сеньор Пераль не понял. Кажется, никто, кроме мар Фриша, не понял. Чувство юмора, подумал Яффе. Какое же оно разное, чувство юмора.
Дон Фернан вел машину иначе, чем Пшедерецкий. Небрежно, шутовски, поигрывая пальцами над сенсорной панелью, как если бы выбирал блюда из ресторанного меню. Глаза его были полуприкрыты, да еще и затенены длинными, считай, девичьими ресницами. Казалось, дон Фернан сейчас заснет. Автопилот не успеет перехватить управление, пассажир — тем более, и спортивный «Кримильдо» сорвется в самоубийственный штопор.
— Позвольте вопрос, сеньор Пераль…
Акцентированным «сеньором» сын маркиза де Кастельбро, верней, новый маркиз де Кастельбро подчеркивал для тугодумов: «Да, я помню, сеньор Пераль! Вы не любите, когда вас называют доном Диего…» Не дождавшись разрешения, дон Фернан улыбнулся и продолжил без малейшего стеснения:
— Вы ломали клинки?
— Да.
— Я имею в виду, раньше.
— Да.
— Я имею в виду, свои?
— Да.
— Тройное да, — задумчиво пробормотал дон Фернан. Ясный, хотя и тихий голос, внятная речь, железная настойчивость, с какой он вел разговор к намеченной цели, ярко противоречили ленивой позе кота, задремавшего на солнцепеке. — Сеньор Пробус утверждал, что пассажир колланта должен трижды согласиться. Мой духовник, отец Игнасио, предупреждал меня: если ты хочешь, чтобы дьявол вошел в твой дом, его нужно пригласить три раза. Забавная параллель… Так говорите, вы и раньше ломали клинки?
Диего молчал. Рапира стояла между ног маэстро, яблоком рукояти упираясь Пералю в подбородок. Я должен бояться ее, подумал Диего. У меня должны трястись поджилки от одного прикосновения к ней. Я должен…
Он не боялся, и поджилки не тряслись.
— Дровяной бастион, — левой рукой маэстро поглаживал гарду рапиры. Женщину не ласкают с такой нежностью и заботой, с какой Диего Пераль касался округлостей чаши, усов крестовины, защитных дуг, сплетенных в полукорзину. — Мерзавец орудовал абордажным топором. Я проткнул его приятеля, замешкался…
«Кримильдо» летел медленно, словно на обзорной прогулке. Внизу по укатанному до синего блеска снегу скользили две черные тени: аэромоба и мотосаней. Проселочная дорога изобиловала крутыми поворотами, сугробы на обочинах обещали непрошеным гостям массу проблем, сдобренных ядреным морозцем, и мар Яффе управлял плохо известной ему машиной без лихачества, можно сказать, академически. Компанию аламу составил мар Фриш, утонувший в исполинском тулупе добряка-Прохора. Остальные члены колланта остались в усадьбе. Пшедерецкий — тогда еще Пшедерецкий! — заметил, что неловко в первый же визит являться к профессору шумной толпой. Коллантарии заупрямились: каждый хотел видеть Штильнера, задать ему тьму вопросов, лично выслушать ответы. Все наперебой клялись, что уж они-то будут вести себя тише воды, ниже травы. И вообще, только круглый дурак не отличит толпу от компании! Женщины требовали пропустить их вперед, потому что мужчины, как верно заметила Джессика Штильнер, — тупиковая ветвь эволюции, способная в лучшем случае мочиться стоя… Гвалт рос, ширился, вскипал мутной пеной, и мало-помалу скандалисты поняли, что Пшедерецкий прав.
Кандидатура Гиля Фриша на роль представителя колланта стала приемлемым компромиссом.
— Топор, — кивнул дон Фернан. — Это раз.
— Осада Сонти. У ворот Бравильянки капитан Ленуарес потребовал, чтобы я отдал ему свою рапиру. Я не позволял трубачу дать сигнал к отступлению. Капитан сломал мою рапиру об колено, велел солдатам взять меня под арест… Я ударил капитана, а трубач спросил, буду ли я бить и его тоже, если он подчинится приказу Ленуареса. Обязательно буду, подтвердил я. Тогда трубач заявил, что без зубов ему хана, как музыканту, и лучше он пойдет под трибунал, чем познакомится с моим кулаком…
Вспоминать было приятней, чем думалось маэстро поначалу.
— Мы вышибли сонтийцев из ворот. Я дрался шпагой капитана Ленуареса. После боя он пришел ко мне в палатку. Предложил решить спор полюбовно, как ведется у настоящих мужчин.
— Дуэль?
— Новая рапира за счет Ленуареса. Мешочек с дюжиной золотых эскудо. И мое обещание держать язык на привязи. За героический штурм Бравильянки капитан удостоился похвалы маршала Эль-Бьерзо. Это у трубачей нет карьеры без зубов. У капитанов очень даже есть…
— Значит, осада Сонти. Это два.
— Дуэль с покойным сеньором Бреши́. Я был молод и неопытен. Бреши подловил меня на выпаде и сломал острие моей рапиры, застрявшее в кольцах гарды рапиры Бреши. К счастью, это не лишило меня возможности рубить. Сломанным острием я вспорол сеньору Бреши щеку — и, возвращая рапиру, рассек ему яремную жилу.
— Три.
— Четыре и пять. Я не хочу рассказывать об этих случаях.
Мотосани свернули в лес. Дорога путалась в соснах, огибала подлесок, сверкающей лентой ныряла в распадок. Судя по состоянию дороги, пользовались ею довольно часто. Дон Фернан поднял «Кримильдо» над верхушками деревьев. Стая ворон снялась с ветвей и, заполошно крича, летела за машиной, пока не отстала.
— Не надо, — согласился дон Фернан. — Пять, так пять. И всякий раз вы меняли клинок на точно такой же? Вес, длина, упругость? Не отвечайте, я сам вижу, что да.
— Я привык к такому.
Разговор начал раздражать Диего. Но у него не было выбора. Он хорошо помнил, что рапира, оставленная им накануне отлета в Бухте Прощания, сейчас хранится в Эскалоне, в доме Фернана де Кастельбро. Дон Фернан сам сказал ему об этом. Маэстро злился, выстраивал довод за доводом, и все равно — чувствовал себя изменником, бесчестным подлецом.
— Наверняка вы меняли рукоять. Чашку, дуги… И всегда одинаковые. Я прав?
— Не ваше дело.
— Разумеется, прав. Вы однолюб. Честный, верный, суровый Диего Пераль. Прямолинейный, как его рапира. Не обижайтесь, это комплимент. Или, если угодно, соболезнование. Вы уже поняли, что я фехтую тяжелым клинком быстрее, чем вы?
— Я над этим работаю, — сухо ответил маэстро.
— А что мешает вам взять другую рапиру? Полегче, а? Хорошо, эта рапира волшебная, она нашептывает вам чужие секреты. Но для поединка со мной вы же можете поступиться волшебством ради пользы? Мы сразу сравняемся в скорости, тут у меня сомнений нет. Неужели вы не сумеете компенсировать лишнюю тяжесть моего клинка мастерством вашего?
— Пожалуй, сумею.
Раздражение, упав в тигель алхимика, переплавилось в интерес.
— Вы видите какие-то особые выгоды для меня?
— В разнице веса клинков? Нет, не вижу.
— И возьмете другую рапиру?
— Я привык к этой.
Дон Фернан засмеялся:
— Ах, сеньор Пераль! Вы, дворянин по воле случая, в тысячу раз больше рыцарь, чем я, гранд Эскалоны! У вас все из железа: взгляды, принципы, добродетели. Вы не умеете меняться. Перемены, даже ради явной выгоды — для вас это в первую очередь предательство. Вам никогда не победить меня. И знаете, почему? Однажды я выяснил, что можно менять все, что угодно. Руки, например. Берешь старые руки, выбрасываешь на помойку, меняешь на новые… Если очень захотеть, сеньор Пераль, можно изменить все. Вот мой опыт, с которым вам не справиться.
— У каждого свой опыт, — маэстро пожал плечами. — Я, например, выяснил обратное. И ничуть не жалею.
— Что именно?
— Если очень захотеть, можно не изменять. Ни себе, ни другим.
За лесом блестела река, скованная льдом.
— К чертовой матери!
Домофон захрипел, размышляя, и уточнил:
— В задницу!
— Я… — начал было Пшедерецкий.
— Изыди! У меня выходной!
— Вы…
— Может человек расслабиться в выходной?
— Может, — согласился Пшедерецкий.
Профессор Штильнер жил в частном доме рядом с водохранилищем. Район тут был, судя по дизайну особняков, престижный, но странный. Со своими тараканами, сказал бы Луис Пераль. Летать запрещалось, скорость наземной езды жестко ограничивалась. Внешняя блокировка управления машиной избавляла водителей, желающих газануть, от необходимости платить штрафы, а усачей из конного патруля — от безнадежной погони за нарушителями. Минут сорок, если не больше, «Кримильдо» уныло тащился за мотосанями, как юный внук за престарелой бабушкой. Под колесами грохотала брусчатка — спуск, выложенный тесаным булыжником, вызвал у маэстро ностальгию по родной Эскалоне. На каждом повороте, сияя небесно-голубым окрасом, к домам жались стайки мусорных баков — бокастых великанов с откинутой крышкой. Тоже голос родины — в последнее время Диего привык к компактным утилизаторам. Наконец сани свернули в край контрастов: вдоль разбитой грунтовки — обледенелой, горбатой, сплошь в выбоинах и колдобинах — укрывшись от грязи мира за монументальными заборами, стояли помпезные особняки в три-четыре этажа. Стояли они большей частью по одну сторону, потому что по другую начинался дикий склон, заросший кустарником и чахлыми деревцами. Навернись, дружок, и будешь, ломая ветки, кувыркаться до самого водохранилища.
В опасной близости к склону притулилась баня. Оттуда выбрели двое: голая девка с уханьем прыгнула в сугроб, голый мужик пустил желтую струю, целясь в кружево черных ветвей, и вернулся в баню. Девка вприпрыжку побежала за ним.
Дом профессора был поскромнее соседей, но не слишком. Выбравшись из машины, Пшедерецкий обождал, пока к нему присоединятся Диего и гематры, после чего ткнул пальцем в кнопку домофона, установленного на бетонном столбе между воротами и калиткой. Еще недавно для Диего Пераля домофон был бы чудом техники. Сейчас же, с презрением, удивившим его самого, маэстро отметил, что устройство древнее, первобытное: кнопка вместо сенсора, динамик вместо акуст-линзы.
Тут и прозвучало:
— К чертовой матери!
— …может, — диалог зашел в тупик, и Пшедерецкий сменил тактику. — Еще в выходной хорошо подраться. Или облегчить душу грязной бранью. Кстати, моя фамилия Пшедерецкий. Антон Пшедерецкий, наглец и сволочь, по рекомендации вашей дочери. Припоминаете?
— О, как кстати! — нехорошо обрадовался профессор. Судя по всему, Штильнер был вдребезги пьян. — А я уж было затосковал! Обождите, я соберусь с мыслями и обругаю вас наилучшим…
— Образом, — подсказал Пшедерецкий.
— Вот-вот! Образом! Останетесь довольны… Скажите, враги прогресса — это не слишком мягко? Мне кажется, закадычные враги прогресса звучат лучше!
— Закадычные? А разве закадычные — это не друзья?
— Ни в коем случае, — авторитетно заявил Штильнер. — Ваши друзья берут вас за кадык?
— Случается, профессор. Если вы не в курсе, за кадык не только берут, но и заливают. В компании с друзьями.
— Заливают? Оригинально!
— Я знал, что вам понравится.
— Ваше здоровье, сволочь! Чтоб вы сдохли! — домофон булькнул. — Не правда ли, отличный тост! Вы там еще не замерзли? Мерзните скорее, сделайте приятное светилу науки…
— Хватит, — вмешался мар Яффе. — Заканчивайте балаган.
— Он нас впустит, — шепотом откликнулся Пшедерецкий. — Ей-богу, впустит!
Яффе шагнул к домофону:
— Господин Штильнер, разрешите представиться: Идан Яффе, бюро «Каф-Малах». На днях я имел удовольствие беседовать с вашим зятем, мар Шармалем. Темой разговора послужил научный эксперимент, инициатором которого выступили вы, господин Штильнер. Мар Шармаль принимал меня у себя в кабинете. С вами мы будем разговаривать через домофон?
Безукоризненно, восхитился Диего. Знак вопроса в конце финальной реплики Яффе озвучил с воистину актерским мастерством. Нажим, ирония, чувство собственного превосходства, провокация собеседника — целый букет, нехарактерный для гематра.
— Вас я учил логике, — Яффе поймал взгляд маэстро. — Меня учили другому. В частности, я умею смеяться. Ваш отец, вне сомнений, сразу отличил бы подделку.
— Наигрыш, — поправил Диего.
— Да, наигрыш. Но вы бы сочли мой смех вполне натуральным. Вероятность шестьдесят девять целых три десятых процента.
— Эй! — напомнил о себе профессор. — Мар Яффе!
— Я здесь.
— Заходите! И этих берите, трепачей…
Щелкнув, калитка отворилась. Судя по тому, что ворота остались запертыми, Штильнер не предлагал гостям загнать машины во двор. Яффе вошел первым, Гиль Фриш — следом. Миновав площадку для транспорта, гематры поднялись по низеньким, очень широким ступенькам и остановились у дверей, поджидая спутников.
Дон Фернан изящно взмахнул рукой:
— Прошу вас, сеньор Пераль!
— После вас.
— Ну, раз вы настаиваете…
Калитку строили для недомерков. Пшедерецкий был вынужден наклонить голову, чтобы не врезаться лбом в притолоку. Диего в поездку надел каракулевую папаху — иначе нянька-Прохор выгрыз бы маэстро дырку в темени! — и поклонился еще ниже, придерживая головной убор. Шаг за порожек, и он едва не оглох. Сирена ударила ладонями по ушам, ошеломила, плеснула в жилы огня. Маэстро выхватил рапиру, прижался спиной к забору. Острие клинка искало врага, сердце заходилось от жажды действий, а сирена все выла, все надрывалась. Сквозь вой пробился голос Штильнера, усиленный аппаратурой вдесятеро:
— Выйдите вон! Вон!!!
Как ужаленный, Диего выскочил наружу, к машинам. Сирена выла, в ее переливах звучала труба архангела, возвещая мор, глад и светопреставление. Соседские особняки равнодушно взирали на балаган слепыми, затененными окнами. Должно быть, соседи давно привыкли к профессорским шалостям. Диего вбросил рапиру в ножны, выругался, плюнул на ворота, не смущаясь вульгарностью поступка.
— Хватайте его! Стреляйте в него! — разорялся профессор. То, что ценные указания в некотором роде противоречили друг другу, нисколько не смущало Штильнера. — Он одержим! Нам повезло, он одержим! Ура, в атаку!
— Помрачение? — предположил дон Фернан. — Черная трясучка?
Гранд Эскалоны отступил на второй план, и Пшедерецкий уточнил:
— Белая горячка?
— Ну что же вы стоите, идиоты?! — профессор чуть не плакал. — Он одержим! Я мечтал об этом всю жизнь!
Одержим, подумал Диего. Да, я помню. Рыночная площадь, нищенка бьется в грязи, в морковных очистках, в рыбьих потрохах, упавших между прилавками. На губах вскипает, пузырится пена. Из глотки летит чудовищная, богохульственная брань. Голос нищенки — бас богатыря. Сквозь толпу проталкивается священник: «Бесы! Бесы, дети мои! Она одержима…» Восьмилетний Диего стоит в первом ряду. Ему очень смешно. «Бесы, дети мои!» — разве не повод для смеха? Смех путается со страхом, их уже не отличить. Я помню, я запомнил на всю жизнь. Значит, я одержим? Бесы, дети мои…
— Не дайте ему удрать!
Папаха грянулась в снег. Следом — дубленый полушубок. Диего сорвал пояс с рапирой, швырнул поверх крашеной замши. Упал на задницу, не чувствуя боли в отбитом копчике, начал стягивать сапоги. Левый, правый… Куртка. Сорочка. Штаны. Нижнее белье. Маэстро плохо понимал, что делает, зачем, с какой целью. Ничего он не понимал. Багровая лють поднялась из глубины, с самого донышка. Еще немного, и Пераль разбежался бы и врезался головой в запертые ворота: лишь бы сирена смолкла, пускай даже навсегда.
— Вот он я!
В чем мать родила, Диего раскинул руки:
— Вот! Каков есть!
Есть такие соломинки, что ломают спины верблюдам. Ласковый прием профессора Штильнера — я узнал твое имя, соломинка.
— Берите меня! Все, кто хочет — берите!
Яффе сказал: «Профессор нас примет. Подчеркиваю:
— Господи Боже мой! Из костра пылающего взываю к Тебе…
Хрипя, кашляя, выкрикивая псалом, словно призыв к атаке, Диего Пераль ударился плечом в калитку. Та не поддалась. Он бил и бил, выстраивая некий жизненно важный ритм; казалось, только это и заставляет сердце стучать.
— Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…
Щелчок. Маэстро кубарем влетел во двор, упал, откатился к маленькому, пустому зимой цветничку. Холода он не чувствовал. Сирены не слышал. Да и не было ее, сирены.
Замолчала.
— …а только на Создателя мира…
— Как интересно! — восхитился с небес профессор Штильнер. — Умоляю вас, еще разок! Ну пожалуйста!
Диего поднялся на ноги. Болело плечо. Болела голова. Ребра тоже болели. Тряпка, подумал маэстро. Тряпка, медуза, кисель. Бормоча псалом, словно пережевывая хлебный мякиш, он вышел из калитки и снова зашел. И опять, с тупой покорностью дряхлой собаки: вышел, зашел, вышел…
— Великолепно! Теперь дубленочку!
— Что?
— Бросьте, пожалуйста, во двор ваш полушубок!
Диего подчинился.
— Папаху! Белье! Саблю!
Пояс с рапирой маэстро бросить не смог. Не смог, и все. Внес на руках, и вжал затылок в плечи, оглушен сиреной. Впрочем, Штильнер сразу отключил звук.
— Потрясающе! — профессор радовался, как ребенок, впервые попавший в цирк. — Оденьтесь, прошу вас! И бегом, бегом наверх! У меня есть дивное средство от простуды…
— А нам что делать? — спросил Пшедерецкий.
Маэстро собрал вещи в охапку:
— А вас не зовут. Только меня.
Марк Тумидус: Все-таки не удержались…
Не спеша развить мысль, он прогуливается по допросной от стены к стене. Допросная располагается в подвале, окна в ней отсутствуют.
Пробус (в сторону. Это внутренний монолог, неслышимый для остальных. Речь Пробуса, сухая и деловитая, не похожа на его обычную манеру разговаривать): Что я знаю о своем нынешнем местонахождении? Подвал на Сечене — с планеты меня не вывезли. В «скорой помощи» мне завязали глаза. Я не сопротивлялся. Две пересадки. Тесный аэромоб, наземная колымага: судя по тряске и бензиновой вони, местная. По ступенькам вверх. Прямо, налево, направо. По ступенькам вниз. Еще вниз. Налево. Еще раз налево.
Голос Веника: Можете снять повязку.
На стенах допросной — камеры наблюдения. Их не прячут: зачем? Бетонная коробка десять на десять шагов. Стены и потолок выкрашены серой эмалью. Из мебели — жестко закрепленный в полу круглый табурет. На табурете — Спурий Децим Пробус собственной персоной. «Солнышко» холодной плазмы отрегулировано на неприятный, режущий глаза спектр бело-голубого гиганта. Его свет вызывает ассоциации с больницей, хотя ни в одной клинике, где Пробусу довелось побывать, не пользовались подобным освещением.
Пробус (в сторону): Есть в этом свете что-то такое… Стерильное. Самое оно для вскрытия. Кто у нас в потрошителях? Тебя, парень, я знаю. Ты напарник женщины-лисы. И тебя знаю, главный. Доброго здоровьица, давно не виделись. Три года назад — нет, меньше! — ролики с тобой крутили по визору ежедневно. Да, я в курсе: ролики делались для астлан. Но их демонстрировали и прочим народам Ойкумены. Великая Помпилия несет на Астлантиду мир и новые технологии, призывает дикарей к сотрудничеству — убедитесь сами! Ты, Марк Кай Тумидус, служил лицом Великой Помпилии, а по совместительству — официальным представителем ВКС Лиги, в гламурном мундире с орденами. Я помню тебя другим: зеленым лопушком. Курсант-либурнарий, мой сосед по каюте грузопассажирской лохани… Как назывался корабль? Ах да, «Протей». Ты изменился, курсантик. Ой-ёй-ёй, как же ты изменился! И фасеточным имплантантом, поселившимся в твоей левой глазнице, эти перемены не ограничились…
Марк Тумидус (прерывает внутренний монолог Пробуса): Указ «неделя раз-два-три». Между прочим, его приняли благодаря вам. И вы же первый его нарушили. Не напомните, для кого указ не писан?
Пробус (всхлипывает): Для нас, дураков! Каюсь!
Марк Тумидус: Прямо сразу каетесь?
Пробус: Спасибо, родненькие! Вытащили дурачину, не дали пропасть…
Марк Тумидус: Вытащили?
В глазном имплантанте мелькает радужный блик. Кажется, Тумидус изменил настройку, желая рассмотреть допрашиваемого под микроскопом.
Пробус: Наши своих не бросают! Я знал, я верил! Вытащили, спасли, увезли! Прямо из-под носа, из львиной пасти! Я же для родины, как обещал, в лучшем виде… Родина — она мама, она простит!..
Марк Тумидус: С этого момента — подробней. Что именно вы сделали для родины?
Пробус: Вывел варвара из имения. (Загибает палец: большой, чтобы сразу обозначить значение подвига.) Без свидетелей, как велели! (Загибает указательный.) Подал сигнал и сопроводил до уединенного места! (Загибает безымянный и мизинец, средний остается торчать.) Чтобы, значит, без помех, без свидетелей…
Марк Тумидус: Вывели и сопроводили. Дальше!
Пробус: Дальше? Кошмар и ужас, вот что дальше! Ужас и кошмар! Голубчики вы мои! Драгоценные! Вы простите старика, я там чуть в штаны не наложил! Сердчишко пошаливает: здравствуй, думаю, инфаркт…
Марк Тумидус: Уточняю вопрос: что конкретно произошло между варваром и нашей сотрудницей?
Пробус: Докладываю! Наша сотрудница стала брать варвара в рабство. Поначалу все шло как обычно… (Подмигивает.) В курсе, небось, как оно у нас бывает? Она клеймит, он клеймится. Она на дороге, он в седле… Я смотрю, а она дергается. Дрыг-дрыг, и упала! А варвар из седла прыгнул и над ней стоит. Так, знаете ли, по-хозяйски!
От последней реплики Пробуса допрашивающих явственно передергивает.
Крисп: В этот момент варвар был под клеймом?
Марк Тумидус косится на унтер-центуриона, но ничего не говорит. Видимо, он считает вопрос уместным.
Пробус: Ни в коем разе! Свободный он был!
Крисп: Вы уверены?
Пробус: Да что ж я, свободного от раба не отличу?! Я помпилианец, или кто?
Крисп (в сторону): Или кто.
Марк Тумидус: Продолжайте.
Пробус: Я давай ее спасать, нашу сотрудницу! Хотел на мобе в усадьбу отвезти, так моб у меня из-под носа улетел! Тогда мы с варваром ее на лошадь погрузили, и галопом в дом, в тепло! Доктора вызвали… Я сразу хотел нашего, но они сперва местному позвонили. У постели сиднем сидел, пот вытирал, судно подкладывал!
Марк Тумидус: Вернемся к инциденту с клеймением. Каким образом варвару удалось противостоять помпилианке?
Пробус: Не знаю! Мамой клянусь, не знаю! Феномен! Матерый феноменище! Я вам вот что скажу, золотые вы мои… С этим варваром лучше не связываться! Вы меня слушайте, старик Пробус дурного не посоветует. Этот варвар — всем варварам варвар! Вы на нашу сотрудницу гляньте, сами все поймете…
Крисп: Вы замечали за ним нечто странное? Не свойственное обычным варварам?
Пробус: Замечал?
Крисп: Да.
Пробус: Я?
Крисп: Вы! Хватит вилять!
Пробус: Слабо сказано, дружище! На нем странностей — как блох на собаке…
Марк Тумидус: Конкретизируйте.
Пробус: Да сколько угодно! Кто мозги нашей сотруднице выжег, а? То-то и оно! Или шпагу его взять…
Марк Тумидус: Что не так с его шпагой?
Пробус: Вы когда-нибудь выходили в большое тело? Ох, простите дурака! Так вот, груз с собой в коллант не возьмешь. Ну, деньги там, документы, одежду, мелочь в карманах… А он шпагу туда-сюда таскает. Представляете?!
Крисп: Шпага? Интересно. (Особого интереса в его голосе не слышно.) А как насчет ментальных странностей?
Пробус: Вам мало нашей сотрудницы?!
Крисп смотрит на Марка Тумидуса. Тот кивает: можно.
Крисп: Он угадывал чьи-то мысли? Предчувствовал события? Знал то, чего не должен знать? У нас есть подозрение, что Диего Пераль — латентный телепат. Возможно, уже не латентный.
Пробус: Телепат? Как вы догадались?! Все, все, молчу… Вопросы здесь задаете вы. Да он все мои мысли угадывал! Я еще и не подумал, а он уже вслух…
Марк Тумидус: Какие именно ваши мысли он угадал?
Пробус: Все!
Марк Тумидус (взрывается): За каким чертом вы вообще взяли его в коллант?!
Пробус: И не говорите! Зря мы с ним связались: мы зря, а вы — тем более! Понимаете, за него просил наш гематр…
Марк Тумидус и Крисп переглядываются со значением.
Пробус (отслеживает их молчаливый диалог, спешит развить тему): Гематр, он просто так, на дурняка, просить не станет. Икс-игрек, катет гипотенузы… Что-то высчитал, зараза. Мы с ним не спорим, у него резоны железные…
За спиной Пробуса звучит резкий сигнал зуммера. Пробус подскакивает на табурете, хватается за сердце. Марк Тумидус достает из кармана черную бляшку — не коммуникатор, другое устройство.
Марк Тумидус: Что там у вас? Хорошо, заприте его в пятой. И чтоб без членовредительства! Скоро буду.
Крисп: Что там?
Марк Тумидус: Тузика поймали. (Кивает на Пробуса.) Его тузика. Не то чтоб поймали… Сам прибежал и в дверь ломился. Ну, парни и приняли дикаря.
Крисп: Твою декурию! Похоже, мы спалились.
Дверь допросной открывается: она не заперта. В помещение входит крупный ягуар. Зверь мимоходом трется о бедро Марка Тумидуса, игнорирует Криспа и Пробуса, укладывается у стены, дремлет. Пробус в шоке. Тумидус равнодушен, Крисп — тоже. За время полета на «Мизерабле» унтер-центурион Крисп Вибий привык к тому, что за манипулярием Тумидусом по всей яхте хвостом таскается ягуар со странной кличкой Катилина. На Сечене манипулярий старался не брать Катилину в присутственные места, но для допроса сделал исключение.
Пробус (вытирает лоб платком): Вы хотите меня пытать?
Марк Тумидус: Чем?
Пробус: Этим… Хищником.
Марк Тумидус: Обязательно. Вы устойчивы к пыткам?
Проф. Штильнер А. Ф., д. т. к/б.
ДИНАМИКА ЭВОЛЮЦИИ ФЛУКТУАЦИЙ КОНТИНУУМА
Глава 5
Пенетраторы
Пенетраторы, они же лоа-гакэру (духи-шпионы), они же проникающие демоны, они же одержатели.
На сегодняшний момент — высшая ступень эволюции флуктуаций пространственно-временного континуума, 4‑й класс согласно реестра Шмеера-Полански. Получены неопровержимые доказательства разумности этого класса флуктуаций, хотя разум их принципиально несопоставим с человеческим. В отличие от флуктуаций более низких классов, корабли, как правило, не атакуют. По всей видимости, пенетраторы не рассматривают людей как источник энергетической пищи. Люди интересуют их исключительно как объекты исследования. Достоверно зафиксировано более четырех тысяч случаев внедрения (проникновения) пенетраторов в тела и рассудок людей (отсюда и происхождение названия). При этом воля захваченного объекта полностью подавляется, а личность консервируется и используется пенетратором в качестве базы данных для адаптации в человеческом обществе. Зафиксирован ряд случаев, когда пенетратор шел на сотрудничество с объектом, предоставляя ему частичную свободу воли и действий. Наблюдались случаи внедрения пенетраторов в тела животных (собак, кошек, приматов, сякконского дракона).
Как и флуктуации иных эволюционных ступеней, пенетраторы в свободном (волновом) состоянии неспособны спускаться на планеты. Все известные случаи одержания произошли на космических кораблях и станциях. Во внедренном состоянии, находясь в теле человека или животного, пенетраторы получают возможность спускаться на поверхность планет. Покинуть белковое тело и вернуться в волновое состояние пенетратор может лишь за пределами планетарной атмосферы, в открытом космосе. Таким образом, белковые тела используются пенетраторами в качестве своеобразных «биологических скафандров» для проникновения в чуждую им среду и ее исследования.
Трудно сказать с уверенностью, что больше интересует пенетраторов: исследование людей и животных, как таковых — или исследование планетарной среды. Скорее всего, они совмещают оба исследовательских процесса.
При выходе пенетратора из тела его носитель погибает, сгорая без остатка на кварковом уровне и переходя в состояние чистой энергии. Процесс носит неуправляемый характер; волновой отпечаток личности носителя при этом не сохраняется. Человек, в которого вселился пенетратор, обречен на скорую гибель.
По косвенным данным, такое положение дел не устраивает самих пенетраторов. Известен случай превращения тюремной космической станции в исследовательскую лабораторию, где флуктуации на протяжении нескольких лет проводили эксперименты, исследуя заключенных, входя в их тела и пытаясь найти способ возвращения в волну без гибели носителя. Видимых результатов эксперименты не принесли.
Тем не менее, определенный прогресс в методах выхода пенетраторов из белковых тел мы можем наблюдать. Как свидетельствуют собранные за пятьсот лет данные, ранее пенетраторы возвращались в волну с более разрушительными эффектами, чем сегодня: от кварк-глюонного взрыва мощностью в десятки килотонн до искажений пространства, времени и гравитационных полей, нарушения причинно-следственных связей, массовых психических расстройств людей в радиусе до трех километров, массового спонтанного эффекта Вейса и т. д. Сейчас, как правило, погибает лишь носитель.
Анализируя исследовательскую деятельность пенетраторов, мы обнаруживаем вполне человеческую мотивацию: стремление к новым знаниям. Это дает нам надежду на возможность контакта и будущего взаимопонимания с наиболее развитыми флуктуациями континуума.
— Ну что? — спросил профессор Штильнер. — Теперь вы поняли?
Глаза профессора горели азартом.
— Нет, — честно ответил Диего.
1‑й бродяга
Кончита:
2‑й бродяга
Кончита:
3‑й бродяга
Кончита:
Бродяги:
Кончита
1‑й бродяга:
Кончита
2‑й бродяга:
Кончита
3‑й бродяга:
Капитан Рамирес
Бродяги:
Капитан Рамирес:
Бродяги
Капитан Рамирес
Кончита:
Капитан Рамирес:
Кончита
— Это не бренди, господа!
Дон Фернан с опаской принюхался:
— А что?
— Это нектар!
Нектар густо пах яблоком: зеленым, сочным, кислым до оскомины. В душу Диего закрались подозрения, которые профессор не замедлил подтвердить:
— Аутентичный! Ручной работы! У Анастасии Евдокимовны папаша яблоневый сад держит. Хотел еще и вишневый прикупить, так соседка-помещица уперлась: только, мол, после моей смерти!
— И что папаша? — заинтересовался дон Фернан.
— Ждет, ему не к спеху. Вот они, яблочки-то…
Штильнер разлил нектар по рюмкам. Себе — на донышке, для виду. Он был изумительно трезв, лишь время от времени трогал виски́ кончиками пальцев: похоже, болела голова. Маэстро чуял, что профессор успел принять какую-то волшебную таблеточку, или сделал себе чудо-инъекцию, способную вправить мозги горькому пьянице. Профессор смущался, суетился, был рад услужить и обиходить, но и безмозглый дурень увидел бы, что гости — тот крючок, который акула науки заглотила до самой задницы.
Жирный, обрюзгший, неопрятный человек в затрапезном халате — Штильнер вызывал у маэстро раздражение и симпатию в равных пропорциях. С похожими чувствами Диего относился к собственному отцу. Только в случае с Пералем-старшим эта смесь называлась любовью.
— Анастасия Евдокимовна! Голубушка!
— Да, Адольф Фридрихович?
— Нам бы закусочек, а?
— Да, Адольф Фридрихович.
— И этих, как их…
— Да, Адольф Фридрихович.
— Вот-вот, именно этих…
Сперва маэстро решил, что монументальная Анастасия Евдокимовна — жена профессора. Но вскоре, по целому вороху мельчайших, трудно уловимых нюансов стало ясно, что Штильнер — вдовец. Служанку, а скорее, экономку он держал для ведения хозяйства. Во всяком случае, Диего слабо представлял, что Анастасия Евдокимовна — немолодая особа с лексиконом механической куклы — способна оказать Штильнеру дополнительные услуги.
Господи, вздохнул Диего. О чем я думаю?
— Пенетраторы, — напрямик спросил он. — Ваши чертовы пенетраторы…
— Я вас слушаю, голубчик!
— Это бесы?
— Браво, — восхитился дон Фернан. — Браво, маэстро!
Штильнер улыбнулся:
— И впрямь браво, — у него была на удивление приятная улыбка. — Вы ухватили самую суть. Одержимость? Ну конечно же, бесы. Только бесы, насколько мне известно, располагаются внизу адской иерархии, а пенетраторы — вершина эволюции флуктуаций.
— Вершина? — маэстро попробовал бренди. Ничего, пить можно. — Я плохо представляю князей преисподней, которые шастают по телам людей. Их епархия — души, причем оптом.
— А теперь представьте князей преисподней, которые заперты в аду! У которых нет иной возможности оставить пекло и выбраться на землю, кроме как в теле человека! Представили? Отлично! Вы по-прежнему уверены, что они сочтут наши тела пустяком, мелочью, не стоящей внимания?
Маэстро промолчал.
— В калитку встроена контрольная рамка, — Штильнер не захотел продолжать религиозный диспут. — Моя разработка, знаете ли… Она реагирует на одержимых. Как у всех космобестиологов, у меня полно фобий. Страх встречи с пенетратором, помноженный на желание поймать одного из них, овладеть тем, кто способен овладеть мной… Смеетесь? Смейтесь, я — живой подарок для психиатра. Когда власти отказались пустить мою рамку в производство…
— Отказались?
— Наотрез!
— Почему же? — дон Фернан удивился. — Это ведь уникальная разработка! Ее надо ставить в космопортах. Если, как вы говорите, все известные случаи одержания произошли на космических кораблях и станциях, ваша рамка — заслон, крепостная стена на пути «бесов». Производство слишком дорого?
Гематры переглянулись. Ну да, отметил Диего. Эти уже все посчитали. Раз рамку не ставят, значит, есть причина поважней дороговизны.
— Ах, голубчик! — вздохнул профессор. — Нет в мире совершенства! Мое устройство конфликтует с обычными программами слежения и контроля. Его проверяли в космопортах Сеченя… Нет, каков конфуз! Начинается реакция на кардиостимуляторы, биопротезы…
Дон Фернан чуть не выронил рюмку.
— …на телепатов, модификантов, шизофреников, умственно неполноценных… На статских советников! Вот, поставил в калитку, и хватит с меня…
— Многих поймали? — мрачно спросил Диего.
Профессор развел руками:
— Вы первый. Нет клёва, милостивый государь…
Жестом он указал на рапиру, которую маэстро уложил на колени. Дескать, вы — это не вы, а ваша прелесть в ножнах. Глазки профессора замаслились, заблестели. Живым не выйду, понял Диего. Без рапиры выйду, а с рапирой — дудки.
— Были ли зафиксированы случаи, — мар Фриш в свою очередь понюхал бренди и, не изменившись в лице, выпил всю порцию одним глотком, — вселения пенетраторов в предметы, созданные человеком?
— Нет.
— Вы уверены?
— Голубчик, вы говорите со специалистом. Сабля — единственный случай.
Сабля так сабля, решил Диего. Пускай.
Вернулась экономка с закусками. Блюдца, розетки, мисочки стояли в три яруса на передвижном столике с колесами — впору накормить отряд после марша. Маэстро кинул в рот маслину. Есть не хотелось — так, для порядка. Отец учил: человек, отказавшийся разделить с тобой хлеб — враг.
— Единственный, клянусь, — Штильнер все кивал, все улыбался. Маслина, съеденная Диего, пришлась ему по нраву куда больше, чем самому маэстро. — Феномен! И знаете, почему? Пенетратор разумен, хотя иначе, чем мы. Ох и разумен, чертушка! Ему не вселиться в объект, лишенный собственной психики. Для высадки на планету флуктуации нужен скафандр со встроенной базой данных. Иначе откуда она станет черпать информацию? Память, рефлексы, стереотипы поведения… Господа, это не пенетратор!
— А что же?
— А черт его знает что! — признался честный профессор. — Вы рассказывайте, рассказывайте, я сгораю от нетерпения… Где вы взяли это чудо?
Я рассказываю, с удивлением отметил Диего. Да, сухо и кратко, как записной гематр. Тем не менее — я, ненавистник монологов… Хорошо, что профессор ограничен моим изложением фактов. Имей он возможность забраться ко мне в мозг, душу, сердце, стать пенетратором, использующим Диего Пераля как шлюху — о, простите, как базу данных! — сколько чудесных открытий легло бы в ладони Адольфа Штильнера! Чувства он выбросил бы, как шелуху, кушал бы только ядрышки… Мне же осталась одна шелуха; мне, побывавшему под
— Флуктуации воспринимают время иначе, чем мы, — кивнул профессор, и Диего понял, что слишком развязал язык. — Итак, вы видели меня с Эмилией. Дорого бы я дал, чтобы еще разок взглянуть на это, пусть даже со стороны… Продолжайте, прошу вас.
— Этот пробой не случаен, — вмешался дон Фернан. — Когда мы дрались, он узнал кое-что из моей биографии. Полагаю, были еще прецеденты.
— У вас есть какие-то соображения? Гипотезы?
— Нет, — сказал Диего.
— Нет, — сказал Пшедерецкий.
— Нет, — сказал мар Фриш.
— Да, — сказал мар Яффе. — У них есть соображения. Но они вам их не откроют, профессор. Они и со мной не были откровенны до конца. Довольствуйтесь тем, что они сочтут нужным озвучить. Тут мы с вами в одинаковом положении.
Дуэль, подумал Гиль Фриш. Для эскалонца дуэль — шпага в руке, секундант неподалеку. Для помпилианца — цирк под
Трижды в своей жизни Фришу приходилось стрелять в человека. Два раза из парализатора, один раз — из пистолета Диего Пераля. Дуэлью эту стрельбу не назвал бы самый записной выдумщик вроде Луиса Пераля-старшего. Впрочем, el Monstruo de Naturaleza не назвал бы дуэлью и разговор, который состоялся между коллантом и аламом Яффе в доме Антона Пшедерецкого, не назвал бы — и ошибся, как и вся Ойкумена.
Сегодня мар Фриш дрался на дуэли с мар Яффе.
Если бы ставкой в поединке служила его собственная жизнь, Фришу было бы легче. К сожалению, на кону лежала жизнь Диего Пераля, случайного прохожего, который остановился рядом с раненым гематром, хотя мог бы пройти мимо. То, что Фриш с Яффе не держали оружия в руках, не стреляли и не пытались проткнуть друг друга острой сталью, ничего не меняло. Проиграй Фриш схватку, и сеньор Пераль умрет скверной смертью. Нет, победитель не станет убивать маэстро лично. Он просто и пальцем не пошевельнет, чтобы помешать сделать это другим.
Оружие гематров — информация. Выбор оружия был за Фришем: он решал, что предоставить противнику, а что оставить себе. Преимущество? Им надо еще суметь воспользоваться. Шансы на победу? Гиль отказался от расчетов. Даже если шансы — пара процентов, он все равно будет драться за Диего Пераля. Четырех минут семнадцати секунд, в которые уложился алам Яффе, Гилю Фришу хватило для анализа ситуации.
Разумеется, Яффе рассказал не все. Фриш ответил ему тем же.
— …Мы взяли их на Террафиме. Пераля и его…
Сарош замялся, подыскивая нужное слово.
— Невесту, — пришел на помощь Фриш.
— Да, его невесту. За них попросил…
— Попросил я.
— Да, точно.
— Диего Пераль спас мне жизнь. Я у него в долгу.
Первый выстрел.
Мар Фриш намеренно опустил слово «был». Это значило: до сих пор в долгу. Он знал, что алам заметит купюру, сделанную во фразе, и примет к сведению. Пусть замечает. Главное, чтобы Фриша поняли коллантарии. Рекогносцировка, отладка связи.
Проблема: Бюро «Каф-Малах» не захочет прикрывать Диего Пераля.
Причина: Диего Пераль представляет для Бюро минимальную ценность.
Уточнение: помпилианцам уже известно о пассажирском колланте. Как носитель этой информации, сеньор Пераль потерял свою ценность и для Великой Помпилии.
Отрицательный момент: беречь его больше нет смысла. Положительный момент: ликвидировать Пераля также бессмысленно. Дополнительный фактор: у помпилианцев в пользу ликвидации может сработать эмоциональный посыл, в частности, желание отомстить за пострадавшего агента. Второй дополнительный фактор: мстительность у помпилианцев чрезвычайно развита.
— Мы отправились на Хиззац. По пути…
Говоря от имени колланта, вехден Сарош вызвал огонь на себя. Он демонстрировал Яффе: каждое произнесенное слово — чистая правда. Запрет на ложь — один из древнейших у расы Хозяев Огня. За века эволюции запрет перешел на уровень рефлекса. Вехдены физически неспособны соврать. Но кто сказал, что они обязаны говорить
Первая связь установлена.
— …нас атаковала флуктуация.
— Рой.
Проблема: ценность Пераля, как пассажира колланта, которого можно исследовать, для Бюро стремится к нулю. Да, к предыдущим клиентам-пассажирам так просто не подступишься. Но достаточно перевезти в большом теле двух-трех человек, специально отобранных Бюро — и объекты для исследований готовы.
Резюме: Диего Пераль больше не нужен.
— Туча! Туча мошкары! Думал, живьем сожрут…
Рыжий невропаст поймал намек на лету. Я в игре, говорил кивок. Я понял. Тему роя развивать можно и нужно. Рыжий принялся в красках живописать злоключения колланта, атакованного гнусом. Подключился Джитуку, за ним — Анджали…
Вторая связь установлена. Третья. Четвертая.
Гиль Фриш проводил отвлекающий маневр. Финт, сказал бы маэстро. Нет, пусть лучше молчит. Главное, чтобы сам Диего все не испортил…
Угроза для Диего Пераля: СБ Помпилии. Варвар сумел противостоять клеймению. Варвар едва не убил помпилианку. Шок, унижение, крайняя степень опасности. Наиболее вероятное развитие событий: похищение, обследование и допрос с применением психотропных средств, ликвидация.
Задача: спасти Диего Пераля.
— …с головы до ног облепила! Смотреть страшно!
— Если бы не Якатль…
— Что сделал Якатль?
Это была первая реплика Яффе с начала рассказа: пробный выпад. Меня интересует нападение роя, на втором плане сообщал алам. Меня интересует поведение астланина.
Тебя должен интересовать Диего Пераль, молча ответил Фриш.
— Астланин спас невесту сеньора Пераля.
Маэстро словно онемел. Он сидел в углу, держа рапиру на коленях. Не убрав клинок в ножны, Диего гладил полированную сталь. Из клинка ушла недавняя чернота. Можно было подумать, что касания пальцев маэстро исцеляют металл, возвращая рапире здоровый блеск.
«Что, если так оно и есть?»
Фриш вздрогнул. В мысли, на первый взгляд безумной, крылась внутренняя логика более высокого порядка. Позже, отметил Фриш.
Не сейчас.
Цель: обеспечить Диего Пералю защиту Бюро.
Метод достижения: максимально повысить ценность Диего Пераля в глазах алама Яффе.
Пути реализации…
— Значит, вас атаковал рой?
— Да.
— И вы не видите в этом ничего особенного?!
В последнее время Диего видел столько особенного, что оно превратилось в рутину. Мне надо отдохнуть, думал маэстро. Мне не дадут отдохнуть. На том свете отдохну. Нет, и там не дадут. Господи, у меня галлюцинации. Каждое слово профессора взрывается у меня в сознании фейерверком воспоминаний. Нас атаковал рой? Я еду на гнедом коне к далеким холмам. Я лечу сквозь тьму и свет в непотребном виде. Туча взвивается, звенит, падает. Карни облеплена гнусом… Так бывает, говорил отец. Так бывает у слишком чувствительных актеров. На читке пьесы, услышав текст из уст драматурга, они сразу видят общую картину и себя в ней. Я не актер, я бездарен. Почему же слова Штильнера превращаются для меня в краски, звуки и действия? Для кого я играю?!
— Вам, милостивый государь, известно, что в реестре Шмеера-Полански отсутствует тип флуктуаций, который вы назвали роем?
— Реестр, — Диего взяло зло. — Ну конечно же! Реестр сеньоров Шмеера и Полански! Я вызубрил его наизусть, от корки до корки! Разбудите меня ночью, и я без запинки…
Сарказм пропал зря.
— Рой, — профессор размышлял вслух. Он забыл о рапире, отыскав новую игрушку. — Каждая отдельная мошка слишком мала, чтобы попасть в реестр. Мусор, мизер, космическая пыль ниже порога фиксации. Рой — выше, но это уже коллективное образование, своего рода коллант. Они пили вашу кровь? Я имею в виду то, что под
Ночь среди бела дня. Мир слепнет от мириад крылатых насекомых. Писк терзает уши. Сотни тварей впиваются в лицо, шею, пронзают жалами ткань штанов. Диего побагровел: казалось, прямо сейчас, в уютном кабинете Штильнера, он стервенеет, лупит наотмашь, отвешивая пощечины самому себе.
— Да.
Яркое воспоминание сконцентрировалось в кратком ответе — и угасло без следа.
— Вы что-нибудь слышали про корабль-призрак?
— Да.
— Что именно?
— Бриг с экипажем из мертвецов. Встретишь в бурю — не вернешься в порт.
— А, вы об этом…
Штильнер, смеясь, отмахнулся:
— Фольклор, голубчик! Суеверия! Хотя аналогия верна, тут вам не откажешь в меткости… Флуктуация, которую называли кораблем-призраком, пять лет подряд терроризировала трассы. Зафиксировано около трех десятков случаев нападения, самый показательный — трагедия ларгитасской яхты «Цаган-Сара». Ларгитасцы пытались засекретить материалы по «Цаган-Сара», но утечки избежать не удалось. Обычные фаги — хищники, не делающие различия между звездолетом и его экипажем. Они питаются как энергией реактора и накопителей, так и волновой компонентой психики человека. После фагов остаются, как вы правильно заметили, мертвецы. Корабль-призрак отнимал энергию избирательно. После его налёта люди выживали; впрочем, ненадолго. У бедняг менялось восприятие мира. Они воспринимали только максимальные раздражители, полагая их минимальными. Если чувства не раздражались в достаточной мере, жертвы уходили под
— Почему корабль-призрак?
— Вы о названии? Телепаты, работавшие с несчастными, утверждали, что под
— У вас иное мнение? — вмешался алам Яффе.
— Раньше я был согласен с маркизом. Сейчас же… Представим себе флуктуацию низшего класса. Настолько низкого, что реестр Шмеера-Полански брезгует эдакой дрянью. Комар, муравей, мошка. А теперь представим себе рой.
— Рой, стремящийся к контакту?
— Да! Вначале он пил кровь, точнее, брал слепки личностей у материальных людей в материальных звездолетах. В результате, рано или поздно, объекты погибали от потери крови. Не исключаю, что рой сохранял накопленную информацию в своей структуре, так сказать, хранил души несчастных. Но плоть слаба, а рой обладал способностью к обучению. Он взял паузу, проанализировал ситуацию — и изменил тактику. Белковые тела в консервных банках его больше не интересуют. Теперь он пытается выйти на контакт с людьми, существующими в двух ипостасях: материальной и волновой.
— Тогда почему не антис? Почему коллант?
— Антис сожжет рой на подлёте, и весь контакт. Гиганту ли беседовать с пылью? Коллант — другое дело. И потом, коллант — свой, он тоже в какой-то мере рой…
Берег, увидел Диего. Берег Бухты Прощания. Парусник на горизонте. В волнах мелькает спина Карни. Маэстро кричит, машет руками: тщетно. Карни плывет прочь от берега, к кораблю-призраку, в чьем трюме хранится ее душа. Жаль, что я не антис, сказал Диего паруснику. Я бы тоже сжег тебя на подлёте.
Кровь, вспомнил он. Кровь на клинке.
— Она порезалась моей рапирой.
— Кто? — не понял Штильнер.
— Карни. Ночью она взяла ее без разрешения…
По взглядам гематров маэстро понял, что сморозил грандиозную глупость — или сказал что-то невероятно важное. Кровь Карни на клинке, подумал он. Сломанный клинок как вторая смерть. Сросшийся клинок… Надежда на воскрешение?!
Он боялся поверить. Боялся так, как никогда в жизни.
— …высадились на Хиззаце. Глядим, а шпага-то при нем!
Клюнул, отметил Фриш. Человек таскает за собой оружие из большого тела в малое? Ценность Диего Пераля на весах Бюро повысилась на семь с половиной процентов.
Яффе прощупал оборону:
— У других пассажиров такого не наблюдалось?
— Никогда!
Подсказка Фриша не понадобилась. Сейчас гематр выполнял роль координатора колланта, замещая Пробуса — не в большом, а в малом теле. Дирижер оркестра, командир подразделения…
Решение № 1: сообщить Яффе о призраке Энкарны де Кастельбро.
Мотивация: феномен уникален, нуждается в изучении. Диего Пераль — связующее звено. Единственный, с кем мертвая девушка пойдет на контакт в полной мере.
Контрмотивация: феномен неизвестной природы и степени опасности. В случае утечки информации возможна паника среди других коллантариев, отказы выходить в большое тело. Ценность феномена точному расчету не поддается. Практическая ценность колланта, в котором возник феномен, резко снижается.
Вероятность, что феномен решат уничтожить вместе с его носителем: пятьдесят семь целых восемь десятых процента.
Решение № 1 является неприемлемым.
— …нас мурыжат, я уже по космосу соскучился…
— И тут — опа! — заказ!
— …подрываемся, как в жопу раненые…
— Заказ отменили. Нам дали отбой.
Фриш успел вовремя. О заказе на Алайне мар Яффе наверняка в курсе. Об отмене заказа в последний момент — тоже. О том, что коллант успел взлететь и вернуться, обнаружив в своем составе призрак Энкарны де Кастельбро, Яффе знать не нужно. Это оружие Гиль Фриш ему не даст.
— Облом, — вздохнул Джитуку.
— Ну, мы и решили слетать на Китту.
Ни слова лжи, как и положено Хозяину Огня.
— А вы, мар Фриш?
— Мне мар Шармаль поручил наблюдение за сеньором Пералем, — первую серьезную атаку противника Фриш просчитал заранее. — Мар Шармаль хотел предотвратить утечку информации.
— И ты молчал?! — возмутился Джитуку.
— Молчал.
Командир подразделения, размышлял Фриш на третьем потоке сознания. Офицер-помпилианец, берущий подчиненных в
— …в системе Альфы Паука нас атаковала стая фагов.
Мы не обязаны, заявил Фриш на втором плане, отчитываться перед вами о каждом нашем шаге, мар Яффе.
— Продолжайте, — согласился Яффе.
Решение № 2: сообщить Яффе, что Диего Пераль из пассажира стал коллантарием, и это помогло ему избежать рабства.
Последствия: повышение ценности Диего Пераля минимально. Если любой пассажир колланта становится коллантарием, если любой коллантарий способен противостоять клеймению — в чем ценность конкретного Диего Пераля?
Решение № 2 признать неэффективным.
— …туча метется! Рой.
— Все, думаем, хана. А она, в смысле, он…
Маневр, обеспечение путей отхода. Сперва коллант подвергается нападению роя. Затем коллант атакован стаей фагов, рой же, напротив, приходит на помощь атакованному колланту. Весомая причина, чтобы в дальнейшем опасаться выхода в большое тело. Это еще и причина обратиться к профессору Штильнеру за консультацией.
Фриш чувствовал весь коллант целиком, включая нахохлившегося в углу Пераля — всё верно, он тоже был коллантарием. Опасения, что эскалонец сболтнет лишнего, не подтвердились: Диего в разговор не лез, отмалчивался. На прямые вопросы отвечал скупо: да, нет, не знаю.
Решение № 3: сообщить Яффе, что Диего Пераль не позволил взять себя в рабство, сразившись с помпилианкой под
Мотивация: Диего Пераль — носитель уникального феномена. Рапира — дополнение к носителю. Для расы Гематр феномен опасности не представляет. Если удастся понять и воспроизвести его механизм, для расы Гематр открываются значительные перспективы по защите от рабовладельческих инстинктов Великой Помпилии. В этом случае ценность Диего Пераля для Бюро вырастает максимально. Побочный положительный эффект: косвенный рост ценности колланта, связанного с Пералем, на уровне пяти с половиной процентов.
Прогноз: заинтересованность Бюро в сотрудничестве с Диего Пералем, всемерное обеспечение его защиты. Вероятность — девяносто семь и три десятых процента.
Решение № 3 принимается.
Нюансы: Яффе понимает, что с ним откровенны не вполне. Он приложит все силы, желая узнать, что от него утаили. В краткосрочной перспективе это дополнительно повышает ценность Диего Пераля и связанного с ним колланта.
— Вас хотели взять в рабство? — спросил Яффе.
— Да, — ответил маэстро.
— И не смогли?
Вперед, приказал себе Гиль Фриш.
Никогда раньше гимн Великой Помпилии не казался Криспу Сабину Вибию мрачным. Пафосным, торжественным, случалось даже, душеподъемным. Но мрачным? Сегодня в мажоре фанфар явственно сквозит минорный строй похорон.
Собственно, это и были похороны.
Обер-манипулярий Эрлия Ульпия умерла во сне. Врач, выдернутый из кабинета алармами контрольных датчиков, вихрем примчался в палату. Медицинская автоматика уже трудилась, как маньяк, над покорным женским телом: принудительная вентиляция легких, инъекции, внешний контур циркуляции крови…
Реанимационные мероприятия результатов не дали. Спустя восемьдесят минут врач констатировал смерть. Вскрытие делать не стали: диагноз и данные сканирования давали ясную картину. «Разрыв аневризмы, вторичная декомпрессия и общее резкое ухудшение неврологического статуса с прогрессирующим отеком головного мозга на фоне лавинообразного развития вторичного стволового синдрома в сопровождении альтернирующих синдромов», — так написал в заключении патологоанатом. Криспу вся эта тарабарщина мало что говорит.
Крисп знает, что Эрлию убили.
Свет в морге пригасили в знак траура. Плазменные «солнышки» под потолком едва теплятся. В искусственных сумерках цвета скрадываются, смазываются, и это кстати. Какой-то жизнерадостный дебил догадался выкрасить стены морга ярко-розовой, едва ли не флуоресцентной краской. Гори свет на полную катушку, и Крисп, пожалуй, сорвался бы на истерический хохот.
Хорошо, думает он. Хорошо, что Эрлия этого не видит.
Мысль отдает безумием.
Криогроб с телом стоит на в центре помещения, на столе, который трое дюжих парней снесли вниз с третьего этажа, из кабинета администрации. Имперский флаг покрывает гроб на две трети; в верхней части гроба расположено прозрачное окошко. Сквозь него с трудом угадывается застывшее лицо покойницы. Изнутри пластик уже оплетают морозные узоры: криогенная система понижает температуру. Справа от стола замерли в почетном карауле Марк Тумидус и Крисп Вибий, слева — Швабра с Веником. У Тумидуса нашелся парадный мундир, остальные в штатском.
Врачи на церемонии прощания отсутствуют.
Тускло блестит металлопласт торцевых крышек боксов для хранения тел. Мерцают ряды индикаторов. Ноздри щекочет слабый запах дезинфекции. Он смешан с дезодорирующим спреем. Два часа назад Марк Тумидус получил приказ. Его срочно вызывают на Октуберан. С собой он увезет живого Спурия Децима Пробуса с его тузиком, а также мертвую Эрлию Ульпию. Яхта «Мизерабль» стартует через три часа. Нет, через два часа сорок пять минут. К чему такая спешка, Тумидус не говорит.
Ничего, Крисп и сам догадывается.
Варвар убил помпилианку. Убил во время клеймения. Убил под
Хорошо врачам, думает Крисп. Они уверены, что Эрлию убил инсульт. Все, за исключением патологоанатома. Перед началом церемонии патологоанатом предложил Криспу выйти перекурить. На крыльце, жадно затягиваясь сигаретой, он поинтересовался:
— Вы прочли заключение?
— Прочел, — кивнул Крисп. — Инсульт с осложнениями, отек мозга.
— В целом, правильно. Но это не все.
— Что еще?
— Такое не пишут в заключении. Думаю, вы должны знать.
Длинный столбик пепла на конце сигареты обломился, запорошив брюки патологоанатома. Врач этого не заметил:
— Мне доводилось писать заключения по результатам дуэлей. Конфликт между нашими соотечественниками… Ну, вы меня понимаете. У покойной госпожи Ульпии я наблюдаю схожую картину. Я бы сказал, у нее разрушены фундаментальные пси-связи клейма. Подобное случается во время дуэлей и почти всегда ведет к летальному исходу.
Криспу сделалось зябко.
— Спасибо. Это действительно важная информация.
Была ли у Эрлии дуэль, врач тактично не спросил. И правильно, Крисп бы все равно не ответил. Он хотел перекинуться словом с Тумидусом, но началось прощание, лишив Криспа возможности приватного разговора.
Дуэль. Дуэль. Дуэль.
Вот что колотится в мозгу Криспа Сабина Вибия, пока он слушает коду гимна. Тело Эрлии отправят на Октуберан «для передачи родственникам». Так сказал Марк Тумидус. Крисп не сомневается, что вначале тело, и особенно мозг обер-манипулярия Ульпии тщательнейшим образом обследуют лучшие светила медицины, каких только сумеет привлечь имперская служба безопасности. Перед обследованием светила дадут подписку о неразглашении. Скорее всего, они придут к тем же выводам, что и скромный патологоанатом на захолустном Сечене.
Гимн смолкает. Тишина.
Не слышно даже дыхания присутствующих.
— Вольно, — командует Тумидус. Он поворачивается к Венику со Шваброй. — Доставить тело на «Мизерабль». Взять личные вещи обер-манипулярия и флаг. Их нужно передать родным.
— Есть доставить тело!
— Есть доставить личные вещи и флаг!
Веник и Швабра щелкают каблуками. Веник прихрамывает, но его рана стараниями врачей уже зажила. Остаточные явления пройдут в течение суток.
— По выполнении доложить и вернуться в распоряжение унтер-центуриона Вибия. Остаетесь на Сечене, подчиняетесь ему. Вопросы?
Веник со Шваброй молчат. Им не нравится, что их оставляют под началом желторотого аналитика. Но спорить с начальством или комментировать приказ они не смеют.
— Вопросов нет, — резюмирует Тумидус. — Выполнять. Унтер-центурион, жду тебя на крыльце.
— Прошу прощения…
В кармане Криспа жуком возится коммуникатор, выставленный на беззвучный режим. Крисп активирует голосферу, слушает доклад эксперта, благодарит. По пути из морга он стреляет сигарету у охранника. На свежем воздухе неумело прикуривает, затягивается, долго кашляет. Крепкий табачный дым продирает горло. Вторая затяжка в свою очередь продирает мозги.
Голова кружится.
— Остаешься на хозяйстве, — говорит Марк Тумидус. — Теперь ты командир. Эту парочку держи в ежовых рукавицах. Запомни: ты главный. И им вдолби по самые гланды. Установи круглосуточное наблюдение за коллантариями. Если нужно, подключай наших — контакты у тебя есть. Никаких активных действий без приказа не предпринимать. Отчеты слать каждые сутки. При изменении ситуации докладывать немедленно.
— Если они решат покинуть Сечень, мне следовать за ними?
Марк напряженно размышляет.
— Выяснить маршрут, — решает он, — доложить и ждать инструкций.
— Понял.
— У меня всё.
— У меня — нет.
Дуэль, хочет сказать Крисп. Дуэль с варваром. Он хочет и не может. Дуэль с ботвой? Это омерзительно! Это хуже, чем секс с рабыней… Патологоанатом не имел ни малейшего представления, кто убил Эрлию. Но Крисп-то знает! Это выше его сил — произнести вслух: дуэль с ботвой!
— Сообщение! — докладывает он. Язык ожил, и Крисп тараторит, спешит, глотает слова. — Я получил сообщение! Пришли результаты анализа ДНК…
— Какой еще ДНК?
— ДНК с платка, который я забрал у Пробуса. На допросе, помните? Он вытирал лицо. Я заметил на платке узор… Это традиционный гематрийский узор, нам в училище на спецкурсе… Я взял платок и отправил на экспертизу!
— Есть результаты?
— Ну, ДНК Пробуса, это понятно. А еще ДНК Гиля Фриша, гематра-коллантария. Это был его платок, там остались носовые выделения владельца. ДНК Фриша идентична ДНК другого гематра — Йотама Галеви! Мы с ним столкнулись на Хиззаце!
— Хочешь сказать, что Фриш и Галеви…
— Одно и то же лицо! На Хиззаце он просто внешность изменил. Это он!
Крисп смеется:
— Вероятность сто процентов!
— Значит…
— Значит, гематрийская разведка не просто в курсе дела о пассажирских коллантах! — Крисп перебивает начальство, и никто его не одергивает. — Если Галеви — это Фриш, он следил за объектом не для того, чтобы выудить из него сведения. Напротив, он хотел предотвратить утечку информации! Пассажирский коллант — проект гематров с самого начала!
Крисп не знает, что только что сделал абсолютно верный вывод из ряда ошибочных посылок. Он знает другое: Эрлия была бы довольна. Эрлия была бы им довольна.
— Трубки есть? — спросил Диего.
Ну ее к черту, эту Ойкумену, подумал он. Еще дадут клистирные! И уточнил:
— Курительные. Есть?
— Трубки? Комната для курения на втором этаже. И табачок там же, да-с! Но вы можете не утруждаться, я сейчас кликну Анастасию Евдокимовну. Она принесет…
— Спасибо, не надо. Я найду.
Вслед за маэстро, как по команде, вышли Фриш с Пшедерецким. Штильнер проводил их растерянным взглядом:
— Они могли бы курить здесь…
— Они не курят, — Яффе встал у окна, глядя поверх забора на ледяной плес водохранилища. — Допускаю, что сеньор Пераль курил раньше, но бросил. Вероятность семьдесят два процента. Сейчас он раскурит трубку, сделает две-три затяжки, тем дело и кончится.
— Но как же? — кудахтал профессор. — Но почему же?..
— Фриш, — пояснил Яффе. — Мар Фриш.
— При чем тут мар Фриш? Он требует, чтобы они курили?!
— Он понимает, что я хочу остаться с вами наедине. Он подал им знак.
— А вы хотите остаться со мной наедине?
— Да.
— Зачем?
Штильнер сел в кресло, откинул голову назад и прикрыл глаза. Задавая вопрос, он знал ответ. Профессору требовалась пауза для этих простых действий: сел, откинул, прикрыл. В темноте и неподвижности беседа с Иданом Яффе превратилась в чистый, незамутненный диалог.
Штильнер не сомневался: так ему будет легче.
— Нам надо обсудить будущее. Будущее пассажирских коллантов в целом — и будущее сеньора Пераля в частности. Не притворяйтесь, будто не понимаете, о чем я. В какой-то мере Бюро спровоцировало вас на инициирующий разговор с мар Шармалем. В какой-то мере вы спровоцировали мар Шармаля на создание пассажирского колланта. В какой-то мере мар Шармаль спровоцировал все нынешние коллизии. Ответственность, Адольф Фридрихович. Мы несем ответственность, и я предлагаю разделить ее по-честному.
— Только ответственность?
— Нет. Преимущества — тоже.
— Мы говорим, как пожилые родители накануне свадьбы детей. Им — любовь, нам — расходы и перспективы. Какие мне предстоят расходы?
— Время и силы. Время, потраченное вами на изучение возникших феноменов. Силы, потраченные на этот труд.
— Что еще?
— Самоограничение. Вы станете изучать только те феномены, на которые я укажу. Остальные, как бы заманчиво они ни выглядели, не отнимут у вас времени и сил.
— Самоограничение? Скажите лучше, подчинение!
— Как вам будет угодно. Вы не спросите о перспективах?
— Милостивый государь! Я не гематр, но я не идиот! Доступ к вашим феноменам, возможность сунуть пальцы в язвы мироздания, шанс набить этот старый рассохшийся мозг, словно шифоньер, новым гардеробом… Каких перспектив мне еще желать? Даже если вы засекретите все сверху донизу…
— Я понимаю. Никакая секретность не абсолютна.
— И я понимаю. Вы не начали бы вербовать меня так прямо, желай вы всего лишь научных консультаций. Что вам еще надо?
— Я планирую ассимилировать сеньора Пераля в гематрийской среде. Дать гематрийское гражданство, прикрыв от Великой Помпилии. Снабдить средствами к существованию.
— Иными словами, купить добровольное сотрудничество?
— Да. Он вдовец, мы женим его на гематрийке.
— Мы?
— Вам известно, что ваша дочь неравнодушна к сеньору Пералю?
— Черт возьми!
— Вы имеете что-то против их брака?
— Я не лезу в сердечные дела своих детей! И вам не советую!
— Оба молоды, хороши собой. Общие интересы: фехтование…
— Хватит! Вы отвратительны.
— Обеспеченная жизнь. Образование для детей.
— Если Джессика не будет против…
— Если правильно подойти к вопросу, она не будет против. Вероятность семьдесят шесть процентов ровно. Вопрос в другом: не будет ли против сеньор Пераль?
— С чего бы?
— Варвары избегают брака с гематрийками. С точки зрения варваров, гематрийки холодноваты.
Профессор Штильнер открыл глаза. Встал из кресла, подошел к столу с выпивкой. Среди рюмок и графинов, ближе к краю, блестел стакан с минеральной водой. Профессор взял стакан и, когда алам Яффе повернулся к хозяину дома, выплеснул воду в лицо собеседнику.
— Вы повернулись нарочно? — спросил Штильнер.
Яффе кивнул.
— Почему?
Достав платок, Яффе вытер мокрое лицо:
— Вашу реакцию я рассчитал заранее. Мне следовало позволить вам разрядить напряжение. Иначе вы бы замкнулись, и я потерпел бы поражение. Вы обиделись за дочь?
— Гематр! — надо было слышать, с каким великолепным презрением произнес Штильнер это слово. — Он, значит, рассчитал заранее! Нет, любезный, я обиделся не за дочь. Я обиделся за жену, земля ей пухом. Эмилия Лукинична родилась гематрийкой, и я никогда — вы слышите? никогда! — не считал ее, как вы изволили выразиться, холодноватой. А моя дочь тут вообще ни при чем. У Джессики имеется полный комплект чувств, да такой, что любой варвар обзавидуется! Вы, главное, попадитесь ей под горячую руку…
Яффе долго молчал.
— Да, — наконец признал алам. — Тут я недосчитал. Чувственная гематрийка — это слишком даже для меня. Все понимаю, но разум отказывается учитывать такой фактор в расчетах.
Штильнер протянул ему салфетку:
— Сейчас вы очень похожи на помпилианца. Когда разговор заходит об их рабах… У помпилианцев рабы тоже попадают в «слепое пятно».
— Вам, кстати, известно, — резко, слишком резко для гематра Яффе сменил тему, — что ваша дочь выиграла турнир?
— Выиграла?
Вместо ответа Яффе достал уником. В активированной сфере смеялась Джессика Штильнер — на верхней ступеньке пьедестала. К груди она прижимала золотой кубок в форме тюльпана и огромный букет живых тюльпанов: ярко-красных, с желтой бахромой по краям.
— Вот засранка! — с чувством выругался профессор. — И ни слова отцу…
С восточной веранды открывался прекрасный вид на залив Делмар-Гугу. Утреннее небо переливалось всеми оттенками перламутра. Морская гладь в лучах солнца сияла… Нет, решил Лука Шармаль. Расплавленное золото не годится. Слишком расхожая метафора, к тому же ошибочная по оттенку. Расплавленная платина? По цвету ближе: семьдесят два с половиной процента соответствия. Но платина не звучит. Банкир еще раз мысленно повторил: «Не звучит» — и остался доволен. Странный критерий для словосочетания, которое не произнесли вслух; впрочем, мар Шармаль полагал, что отыскал верные слова. Подходящую метафору для воды, отражающей свет, он найдет в другой раз, а пока его вполне удовлетворило оригинальное «не звучит».
Вслух Лука Шармаль говорил совсем другое. Прогуливаясь по веранде, он вел беседу с внуком. Перед Шармалем плавала голосфера коммуникатора, в которой мелькал Давид: появлялся и исчезал. Это нисколько не мешало молодому человеку общаться с дедом.
— Ну, деда, ты даешь! Это ты круто придумал!
— «Семнадцать чудес Ойкумены».
— То, что доктор прописал! Деда, ты монстр!
Луке нравилось, когда внук называл его
— Джес обалдеет! Приват?
— Эксклюзив.
— Ну вообще!..
Приват-тур давал массу преимуществ перед обычным туристическим круизом в составе группы. Но в привате имелся ряд ограничений, эксклюзив же позволял клиенту самому выстраивать график тура, меняя его по первой прихоти. На месте решалось, сколько времени потратить на осмотр достопримечательностей; в гиды шли специалисты высшего класса от доктора археологии до чемпиона сектора по экстрим-альпинизму; варьировалась форма подачи информации об объекте — легенды, байки, беллетризированный рассказ, диссертация, поэма гекзаметром, монография…
Цена эксклюзив-тура шокировала бы кого угодно, но Лука Шармаль не был кем угодно. Это у него, изогнув спину в поклоне, спрашивали: «Что угодно?»
— Джес полетит одна?
Намек был прозрачней, чем сфера, висевшая перед Шармалем.
— Это ведь не ты выиграл турнир.
— Дед, ты шутишь?! Нет, ты правда шутишь? Я тобой горжусь!
Не смущаясь бурным проявлением страстей, Давид искренне восторгался дедом, у которого — Великий Космос! — обнаружилось чувство юмора. В словах Луки Шармаля содержалась одна правда, только правда, и ничего, кроме правды. Любой вехден подтвердил бы это даже под присягой. И тем не менее…
Да, шучу, мысленно согласился банкир.
— Все зависит от Джессики, — сказал он. — Я не знаю ее планов и не стану в них вмешиваться. Если она захочет взять тебя…
Давид расплылся в улыбке:
— Захочет? Да я ее без соли съем, если она не захочет! Я тебе уже говорил, что ты самый лучший дед в Ойкумене? Вот и Голиаф согласен.
Громовое урчание лигра, не поместившегося в сферу, подтвердило: да, Голиаф согласен. Когда мар Шармаль связывался с внуком, он уже определился с подарком для внучки, выигравшей турнир. Но финансист знал: Давиду будет приятно, что дед с ним советуется, пусть даже формально. Мар Шармаль никогда не упускал случая сделать что-нибудь приятное близнецам.
Сквозь голосферу, деловито гудя, пронесся бронзовый жук — и умчался прочь, в заросли дизельмы, благоухающие хвойными ароматами. Сфера мигнула, но вторжение жука тут было ни при чем. Запиликал зуммер: Шармаля вызывали по другой линии.
— Извини, Давид. У меня вызов.
— Дела, — понимающе кивнул внук. — Мне порадовать Джес, или ты сам ей сообщишь?
— Я сам.
— Пока, деда. Вечером мы у тебя, как обещали.
— До вечера, Давид.
Переключив линию, банкир активировал конфидент-режим. Автоматически заработала общая защита, веранду накрыло камуфляжной иллюзией, непроницаемой для сканирования.
— Слушаю.
Сфера сплющилась в плоский экран гиперсвязи. На экране возник боргосец Марио Сонелли, невропаст пассажирского колланта номер два, земляк другого известного Луке невропаста — Лючано Борготты… Боргосцы эмоциональны сверх меры, яростная жестикуляция у них в крови. Марио вдобавок был до крайности возбужден — боргосец, возведенный в куб, он являл собой идеальный контраст внешне бесстрастному гематру.
— Какого черта?! Мы на такое не подписывались!
Лука слушал, не перебивая. Опыт подсказывал: надо дать Марио выговориться, и только потом задавать уточняющие вопросы. Выговаривался Сонелли тринадцать минут двадцать девять секунд. Брызгал слюной, сверкал очами, заламывал руки, рвался выбраться из эмулятора рамки гиперсвязи и ухватить патрона за грудки. К счастью, подобный трюк находился за пределами возможностей техники.
— Твою мать! — взревел он под конец. — Что эта шлюха делает в нашем колланте? В
— Я займусь вашей проблемой, — ответил мар Шармаль. — Вы добрались до Таммуза? Там и оставайтесь. В большое тело не выходить. Я с вами свяжусь.
Он отключился, мельком отметив, что боргосец внаглую заказал видеосвязь по гиперу за счет вызываемого абонента. Сам Шармаль, связываясь через гипер со следующим абонентом, ограничился статичной заставкой — транслировался лишь голос.
— Оставайтесь на Элуле. В большое тело не выходить до особого распоряжения. Да, ни при каких обстоятельствах. Без комментариев.
Третьим на связи был алам Яффе.
— В нашем деле появился новый фактор. Фактор женского пола, — сегодня Лука Шармаль был в ударе. Вторая шутка за полчаса. — Слушайте и не перебивайте.
Это нервное, подумал банкир. Я взволнован.
Капитан Рамирес:
Кончита:
Федерико:
Маркиз
Хор зрителей:
— Свяжитесь с вашим сыном, — велел герцог Оливейра. — Пусть немедленно вылетает домой. Все расходы я беру на себя. В это трудное время Эскалоне дорог каждый солдат. Особенно с таким опытом, как у дона Диего… Почему вы молчите?
— Эпитафия, — напомнил Луис Пераль. — Я сочинил дюжину. Зачитать?
— К черту эпитафии! Может ли дворянин позволить себе умереть в постели, если кругом война? Вот, смотрите…
Герцог подошел к карте, лежавшей на столе вместо скатерти. Вся территория вокруг столицы была утыкана зубочистками, на которых крепились обрывки салфеток: красных и синих. Импровизированные флажки держались плохо, часть упала. Там, где Падалья спускалась к Трифальцерскому заливу, стоял кувшин с вином и два серебряных кубка.
— Бравильянка, — Оливейра поднял упавший флажок и воткнул на место. — Сонтийская хунта восстала против захватчиков. Турийская — восстала. Ритонская обратилась к союзникам с просьбой о помощи. В Стомлесе прокурор Высшего военного совета, секретарь Адмиралтейства и алькады Стомлеса подписали декларацию об объявлении войны императору Бонаквисте. Они призывают эскалонцев бороться за изгнание оккупантов. Мирные жители вооружаются, становятся в ряды армии. Мне докладывают, численность солдат приближается к ста тысячам…
Высокий, худой, весь в черном, герцог прекрасно справился бы с ролью ангела смерти. Он похож на Монтелье, подумал Луис Пераль. Я имею в виду, телосложением. Ну да, и склонностью к режиссуре. Не удивлюсь, если Оливейра-ла-Майор, знатнейший гранд Эскалоны, возглавит сопротивление. Это будет долгий спектакль. Актов пять, с прологом и эпилогом. И вряд ли какому-нибудь трусливому щелкоперу вроде меня удастся сделать в тексте желательные купюры.
— Генералу Морене отправлен приказ: спешно вернуться морем из Маркдена в Прасену, вместе с девятью тысячами пехоты. В Сиккаде заблокирована имперская эскадра адмирала Зильера. Со дня на день она достанется нам. Маршал де Роммегюд заперт в Лонсебаре…
— Я ничего не смыслю в стратегии, — драматург встал напротив герцога. Их разделял стол, а если учитывать карту, пронзенную зубочистками, их разделяла целая страна. — В тактике я смыслю еще меньше. Дайте мне шпагу, и я проткну себе ногу. Хотите выслушать дилетанта?
— Говорите.
— После известного вашему высочеству мятежа…
— Восстания! — с раздражением поправил герцог.
— Разумеется. Мы, поэты, слишком вольно обходимся со словами. Итак, после восстания маршал Прютон объявил военное положение. Его головорезы вошли в столицу и теперь их отсюда дымом не выкуришь. Гражданская администрация Эскалоны распущена. Вы, ваше высочество — под домашним арестом. Общественные собрания запрещены. Оружие приказано сдать. Приказ убедительно подкрепили массовыми казнями. Напомнить вам слова Прютона? «Жители Эскалоны, давшие увлечь себя на ложный путь, предались мятежу и убийствам. Это требует мести. Все, арестованные при бунте, с оружием в руках, будут расстреляны…»
— Хватит!
Герцог ударил кулаком по столу. Ближайший к Оливейре кубок опрокинулся, вино пролилось на карту. Багровая лужица сползла к Друрену, затопила Сиккаду, где, запертая в бухте, ждала абордажа имперская эскадра. Масляно блестя, ручеек потек к Эскалоне.
— Черт возьми! Я нарочно приглашаю к себе в дом комедиографа! Не генерала, заметьте! Зачем мне генерал? Что я, без генералов не знаю, как обстоят дела? Прютон, будь он проклят, удерживает столицу. Столицу, в которой сидим мы с вами! Себье контролирует дорогу из Эскалоны в Нойбени. Пондьемон с двумя дивизиями идет на Сонти; против турийцев брошен корпус Дуфлери. Идите вы к дьяволу, Пераль! Я хочу, чтобы комедиограф слушал меня, кивал и воздерживался от дурацких замечаний! И что я получаю в итоге?!
Луис Пераль развел руками:
— Комедия, мой принц. Какая комедия без дурацких замечаний? Скажите прямо, чего вы хотите от меня? Эпитафий? Они готовы, их хватит на целое кладбище. Военных маршей? Они мне удаются плохо. Солдаты начинают хихикать на первом же куплете. Сатирической поэмы о нестояке императора? Это я могу. Но в таком случае, если ваше высочество хоть чуть-чуть любит меня, вам придется побеждать. В случае поражения… О, палки маркиза де Кастельбро покажутся мне лаской красавицы! За сатиру Бонаквиста вырвет мне ноги из задницы.
Герцог сдернул карту на пол. Было видно, что Оливейра уже остыл, что насилие над картой — так, ерунда, скорее потребность действовать, чем подлинный гнев. Боясь, что герцог прочтет в его глазах больше, чем следует, драматург присел на корточки, начал собирать флажки. Колени побаливали, стреляло в пояснице, но Луис Пераль терпел. Знаток выигрышных мизансцен, он понимал, что смиренная поза хоть чуть-чуть смягчит то, что el Monstruo de Naturaleza намеревался сообщить своему высокому покровителю.
— Свяжитесь с сыном, — брюзгливо повторил Оливейра. — Я велю, чтобы принесли коммуникатор.
— Умоляю простить мою дерзость, — драматург смотрел в пол, на залитую кровью Эскалону. — Я не призову дона Диего вернуться. Я не хочу, чтобы дон Диего воевал.
— Дон Диего? Ваш сын — дворянин, его место…
— Свое место он выберет сам. Просьба отца — слишком сильный аргумент. Я боюсь, что дон Диего примет решение лишь потому, что я воззвал к нему. Хотите, зовите его письмом или приказом, меня же увольте.
— Это ваше последнее слово?
Луис Пераль встал на колени:
— Да, ваше высочество.
— Кликнуть слуг? — герцог размышлял вслух. — С палками? Жаль, старый маркиз де Кастельбро умер. То-то порадовался бы… Смотрите, дон Луис, сын может не простить вам такой заботы. Дезертир, изменник, трус — у людей злые языки. Впрочем, ваше дело. Я не стану приказывать дону Диего драться за свободу родины. Вы правы, такие решения принимают по велению души. Я лучше разыщу молодого маркиза де Кастельбро. Когда простые дворяне выбирают и взвешивают, гранд Эскалоны не имеет права на раздумья. Земли Кастельбро лежат в окрестностях Бравильянки. Сам Господь велел маркизу возглавить сонтийский военный совет…
Выругавшись по-солдатски, Оливейра-ла‑Майор присел рядом с драматургом, отобрал у Пераля-старшего зубочистку с красным флажком — и воткнул ее в пятно от вина, накрывшее Бравильянку.