Урсула Ле Гуин — одна из ярчайших звезд мировой фантастики. Широкое признание получили произведения писательницы, входящие в так называемый Хейнский цикл — своеобразную «историю будущего»; в них действие происходит на различных планетах, объединенных в «галактическую Лигу Всех Миров» с центром на планете Хейн. В данный сборник включены три романа и повесть из этого цикла: «Слово для „леса“ и „мира“ одно», «Мир Роканнона», «Безмернее и медленней империй», «Планета изгнания».
Готовятся к печати «Город иллюзий», «Левая рука тьмы» и другие произведения цикла.
1.0 — создание файла, вычитка, скрипты — U-la, обработка иллюстраций — U-la & babajga, сканы — Чай-ник
Урсула Ле Гуин… Любителям фантастики это имя говорит о многом. За ним — огромные тиражи книг, переиздания и переводы на десятки языков, град престижнейших литературных премий и, конечно, широчайшее читательское признание. И это один из тех редких случаев, когда мнения читателей и критиков (причем самых взыскательных) не расходятся. Ведь ни для кого не секрет, что очень часто расхваленный критикой «шедевр» читатели находят невыносимо скучным, а у критиков, в свою очередь, слово «бестселлер» стало почти бранным, обозначая литературу, которую «жулики пишут для идиотов». И, к сожалению, те и другие при этом большей частью правы: слишком часто вдумчивые и нешаблонно мыслящие писатели забывают о том, что их мысли, чтобы найти отклик в сердцах и умах читателей, должны этих читателей заинтересовать — попросту быть прочитанными… А те, кто умеет этих читателей увлечь, приковать его внимание, зачастую больше ни о чем другом и не помышляют, множа «словопомол» — книги-однодневки.
Но все же иногда случается чудо: книга своей внутренней энергией рушит барьеры предубежденности и прорывается ко всем, всем оказывается нужной и интересной — физикам и лирикам, черным и белым, мужчинам и женщинам, взрослым и детям…
Джон Рональд Руэл Толкиен, Умберто Эко, Урсула Кребер Ле Гуин. Их книги обращены ко всем, интересны всем, и читают их все и повсюду.
Творчеству Урсулы Ле Гуин посвящено множество книг и статей (в том числе, и на русском языке — Е. Брандиса, В. Гакова, Е. Жаринова). Критики и литературоведы, соревнуясь в эрудиции, исследуют придуманные ею миры, разбирают и оценивают, сбиваясь при этом то и дело на патетический тон (да и как тут удержаться?). Вот и множатся портреты Большого Писателя — и, как все подобные портреты, оказываются чересчур парадными и статичными. «Внутренний редактор» вымарывает детали, которые образу Большого Писателя «не соответствуют», оставляя после себя маску-роль — сказочницы, пророчицы, феминистки, анархистки, социального критика — словом, кого угодно, но только не Урсулы Ле Гуин.
На этих портретах не находится места для трубки, которую писательница курит (о, ужас!). Исчезают ненавязчивое чувство юмора и заразительная самоирония, которыми буквально пропитаны ее статьи, эссе, интервью и предисловия к собственным изданиям. Читая эту «пара-литературу», которая придает беллетристике Ле Гуин дополнительное измерение (как контекст тексту), слышишь одновременно и замечательного писателя, творящего из слов удивительные миры и не менее удивительных существ, эти миры населяющих, и остроумного вдумчивого критика, который над этим писателем посмеивается, не давая ему оторваться от грешной земли.
Вот Ле Гуин рассказывает, что идею для прекрасного рассказа ей подарил дорожный указатель, прочитанный задом наперед.
Или вдруг поясняет, что Шинг (космический Враг из «Города иллюзий») возник в результате четкого и недвусмысленного указания восьмилетней дочери:
— Мама, я придумала людей по имени Шинг: ты должна написать про них рассказ.
— А какие они, дочка?
— Они плохие.
И тут же писательница добавляет, что не расспросила тогда девочку поподробнее, и, скорее всего, именно поэтому книга ей не совсем удалась: восьмилетние дети знают, что это такое — плохое, а те, кто постарше, уже нет.
Критики так и сяк анализируют ее «Мир Роканнона» — тут тебе и «Одиссея», и миф о жертвоприношении, и романтизм, и влияние скандинавских саг, — а она дает свою оценку: «Я слишком увлеклась скандинавской мифологией. „Старшая Эдда“ от этого, конечно, не пострадала, но вместо космического исследователя получился Один в скафандре — это, все-таки, чересчур!»
И сразу изображение на парадных портретах оживает и лукаво подмигивает.
Писательница не раз подчеркивала, что вовсе не пытается таким образом защититься от критики. Просто перед нами замечательный образец рефлексии творца над собственным творчеством, тот двоящийся взгляд, который отличает истинного философа. А Урсула Ле Гуин — самый настоящий оригинальный философ; она сумела перебросить мост между философией и искусством, которые «на соседних вершинах живут, разделенные бездной». Но обычно у большинства читателей философия ассоциируется с доходящей до угрюмости серьезностью и скукой, а здесь и самые строгие метафизические построения не теряют духа игры, из которого родились и философия и фантастика. Не все книги Урсулы Ле Гуин одинаково совершенны, не все одинаково глубоки, но скучными и неинтересными их не назовет никто.
Уже стало «хорошим тоном» излагать в после- и предисловиях биографию писательницы, подчеркивая элитарность (в хорошем смысле слова) семьи, влияние отца, влияние матери, влияние мужа, влияние древнекитайской философии… Но ни эти, сами по себе очень важные факторы, ни великолепное гуманитарное образование не могут полностью объяснить Событие — явление писателя. Ведь из четырех детей Альфреда Луиса Кребера к литературе обратилась только дочь, Урсула. А если попытаться найти подобные «слагаемые успеха» у других выдающихся «создателей миров», то нас ждет фиаско. Биографические детали интересны, но не более: они представляют собой только исходный материал для тех или иных образов или ситуаций, только фон. Истинная биография писателя — его книги. Поэтому не будем создавать иллюзию научности (а по сути — псевдонаучность) там, где она попросту не нужна. Давайте говорить о книгах.
Но сначала одно отступление. Говоря об истоках творчества Урсулы Ле Гуин, нельзя не упомянуть о таком совершенно необычном явлении, как американский «фэндом». Писатели, читатели, издатели, критики — все знают друг друга в лицо, общаются, встречаются, переписываются. Замаскированные цитаты, причудливые посвящения, имена героев, названных в честь своих друзей-писателей… В этом мире, где Силверберг — просто Боб, а Дилэйни — Чип, идеи, мелькнувшие на страницах одного автора, подхватываются и развиваются другими. И Урсула Ле Гуин отнюдь не сторонится этой жизни. Она, например, регулярно ведет занятия с молодыми писателями-фантастами в «Кларионе» (ежегодном творческом семинаре), подчеркивая, что такое общение писателю-фантасту просто необходимо…
Произведения данного сборника входят в так называемый Хейнский цикл — серию романов и повестей, сюжеты которых строятся вокруг Лиги Всех Миров с центром на планете Хейн — своеобразной галактической ООН[1]. Но, внимательно приглядевшись, замечаешь, что собственно истории здесь практически нет, что Лига Всех Миров выполняет роль игрового поля, шахматной доски. Правила игры довольно интересны и необычны: среди них есть Закон о культурном эмбарго («Планета изгнания»), своеобразный принцип Контакта: «Один человек — это весть, два — уже вторжение» («Левая рука тьмы»), но о деятельности Лиги и ее институтах почти ничего не говорится — да и не нужно это автору; основной интерес представляют «игры», которые на этом поле и по этим правилам разыгрываются.
Вот лишь несколько примеров таких «игр»:
…Мятеж против Лиги, борьба одинокого героя против мятежников на безымянной планете, населенной странными существами («Мир Роканнона»).
…Судьба земной колонии, потерявшей связь с Лигой и оказавшейся на грани вымирания и уничтожения враждебными племенами («Планета изгнания»).
…Похожие на плюшевых медвежат миролюбивые обитатели планеты Атши, в языке которых одно слово обозначает и «лес» и «мир», а слова «война» нет, воюют не на жизнь, а на смерть с имеющими абсолютное превосходство в технике земными колонистами. («Слово для „леса“ и „мира“ одно»).
…Посланец Лиги на планете Гетен (Зима) пытается постичь внутренний мир ее странных обитателей — однополых андрогинов («Левая рука тьмы»).
Но это только схемы, дающие лишь отдаленное представление о фантастических мирах и событиях, возникающих под пером писательницы. Занимательные сюжеты нужны ей для художественного исследования интереснейших философских проблем, «вечных вопросов».
Кант считал, что вся философия сводится к трем вопросам: 1) что я могу знать? 2) что я должен делать? 3) на что я могу надеяться? — которые, по сути, являются одним, главным вопросом: «Что такое человек?». Урсула Ле Гуин пытается ответить на этот вопрос.
Она не раз подчеркивала, что обратилась к фантастике не случайно, что видит в ней не просто жанр, а новую,
Внутренняя хронология Хейнского цикла не совпадает с порядком написания произведений. Вот как выстраивает их сама писательница (в скобках указан год публикации):
The Lathe of Heaven / Станок небес (1971)
The Dispossessed / Обездоленные (1974)
Vaster then Empires and More Slow / Безмернее и медленнее империй (1971)
The Word for World is Forest / Слово для «леса» и «мира» одно (1972)
Rocannon’s World / Мир Роканнона (1966)
Planet of Exile / Планета изгнания (1966)
City of Illusion / Город иллюзий (1967)
The Left Hand of Darkness / Левая рука тьмы (1969)
Кроме того к циклу относятся несколько рассказов, которые включены в сборник короткой прозы Wind’s Twelve Quarters /Двенадцать румбов ветра/. Прежде всего это Semley’s Necklace /Ожерелье Семли (1964)/ — пролог к роману «Мир Роканнона», являющийся вполне самостоятельным произведением. Далее следует рассказ Winter’s King /Король планеты Зима (1969)/, который писался за год до начала работы над «Левой рукой тьмы», а по времени действия отодвинут лет на двести вперед от нее. Но он — не продолжение, а, скорее, вариация на тему. Некоторые критики включают в цикл и рассказ Nine Lives /Девять жизней (1969)/, поскольку он описывает эпизод космической экспансии человечества.
Первый роман в списке — «Станок небес» — сюжетно с циклом практически не связан, действие в нем происходит задолго до создания Лиги. Именно в нем на Земле появляются космические пришельцы.
Несовпадение двух хронологий кое-где приводит к небольшим противоречиям между отдельными произведениями (так в «Мире Роканнона» действие происходит в 322 году Лиги, и там говорится, что аппарат мгновенной связи — анзибль — изобретен не так давно, что расходится с датировкой «Слова»). Но единство цикла, как уже отмечалось, по большей части только формальное, и потому такие несоответствия не играют никакой роли. Непосредственно связаны только два романа: «Город иллюзий» продолжает «Планету изгнания». В данном сборнике составители сделали лишь одно отступление от авторской хронологии: повесть «Безмернее и медленней империй» — сложный литературный эксперимент — переставлена на третье место, чтобы не отпугнуть читателя своей причудливостью. Да и в тексте там упоминается Роканнон, специалист по врасу. Пусть знакомство с Урсулой Ле Гуин начинается с планеты Атши.
Герои Ле Гуин почти в каждом произведении завершают свой Путь, возвращаясь в исходную точку — изменив мир и изменившись сами. В романе «Обездоленные» писательница возвратилась к началу истории Лиги, но триумфальный успех романа оказался и концом цикла: новые замыслы потребовали новых форм, и Урсула Ле Гуин не пошла на поводу у призрака дешевой популярности, хотя могла еще очень долго заполнять пробелы в истории Лиги. Но это уже тема для серьезного разговора, а не для предисловия. А пока… Вот что говорит о литературе гениальный аргентинец Хорхе Луис Борхес:
«Историй всего четыре. Одна, самая старая — об укрепленном городе, который штурмуют и обороняют герои. Защитники знают, что город обречен мечу и огню, а сопротивление бесполезно; самый прославленный завоеватель, Ахилл, знает, что обречен погибнуть, не дожив до победы…
Вторая история, связанная с первой, — о возвращении. Об Улиссе, после десяти лет скитаний по грозным морям и остановок на зачарованных островах, приплывшем к родной Итаке…
Третья история — о поиске. Можно считать ее вариантом предыдущей. Это Ясон, плывущий за золотым руном, и тридцать персидских птиц, пересекающих горы и моря, чтобы увидеть лик своего Бога — Симурга…
Последняя история — о самоубийстве бога. Атис во Фригии калечит и убивает себя; Один жертвует собой Одину, самому себе, девять ночей вися на дереве, пригвожденный копьем; Христа распинают римские легионеры.
Историй всего четыре. И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их в том или ином виде».
Это эссе «Четыре цикла» из сборника «Золото тигров». «Историй всего четыре» — то есть у литературы всего четыре сюжета, других нет. А теперь посмотрим на произведения данной книги.
Что такое «Планета изгнания»? История о крепости. А «Слово для „леса“ и „мира“ одно»? Естественно, самоубийство бога, причем двойное, — об этом прямо сказано в тексте: Селвер говорит Дэвидсону, что они оба боги, оба убивают, а Любов в своих размышлениях приходит к выводу, что всякий убийца совершает самоубийство. Пожалуйста, самоубийство двух богов.
Но «Мир Роканнона» здесь вне конкуренции. Тут тебе и возвращение (Брейгна становится новым домом Роканнона-Странника, значит, все его странствие — это возвращение домой), и поиск (врагов), и самоубийство, причем двухступенчатое. Сначала Роканнон-педан (то есть бог) приносит в жертву Могиена, которого «любит как сына», а затем и себя, воспринимая гибель врагов, как свою собственную. А потом воскресает.
Конечно, здесь больше не от мифов, а от Толкиена. Для Урсулы Ле Гуин это не выглядит странным: она очень эмоционально рассказывает о том потрясении, которое испытала, прочитав «Властелина колец», а ее «литературные святцы» выглядят так: Диккенс, Толстой, Толкиен. Поэтому не нужно доискиваться, что послужило моделью для этого гигантского кольца, которым по сути является роман, откуда взялась «плетеная» композиция, вся построенная на повторах и вложенных один в другой циклах. Этот первый роман писательницы оказался столь совершенно построенным, что как-то даже не хочется спрашивать «о чем он?», «зачем все это?», «какова сверхидея романа?»… Он красив и уже одним этим отвечает на все подобные вопросы.
При всей шутливости приведенной выше параллели с мифологическими сюжетами, она несет в себе важный смысл: произведения Ле Гуин прочно укоренены в мифологии, в коллективном бессознательном человечества. Это позволяет обычной приключенческой фабулой выразить глубокие философские идеи, причем этот метафизический заряд сохраняется и при переводе на другие языки. Читатель может в этом убедиться и сам — книга перед ним.
В заключение позволю себе одно отступление личного характера. Автору этих строк всего один раз довелось видеть и слышать А. Н. Стругацкого. Дело было в 1980 году, в студенческом клубе. На вопрос о любимых авторах Аркадий Натанович ответил: «Кафка, Булгаков, Габриэль Гарсиа Маркес и Урсула Ле Гуин».
__________________
The Word for World Is Forest.
__________________
© 1972 Ursula К. Le Guin.
Перевод на русский язык © 1992 И. Г. Гурова.
__________________
Introduction to 1977 British Edition.
__________________
© 1977 Ursula К. Le Guin.
Публикуется с разрешения У. К. Ле Гуин и ее литературных агентов (Virginia Kidd и ЛИА «Александрия»).
Перевод на русский язык © 1992 С. В. Силакова.
Во всех сочинениях Фрейда, по-моему, нет ничего прекраснее его утверждения, что мотивация творчества художника — в желании «обрести уважение, власть, славу, богатство и любовь женщин». Такое утешительное, такое всеобъемлющее заявление! Оно объясняет в художнике решительно все. А некоторые художники с ним даже соглашались, Эрнест Хемингуэй, например. Во всяком случае, он сам сказал, что пишет ради денег, а поскольку он был уважаемым, власть имущим, богатым, прославленным художником, любимым женщинами, то ему лучше знать.
Есть и другое высказывание о желаниях художника, которое мне представляется менее темным. Первые две его строфы гласят:
Эти строки Эмили Бронте написала в двадцать два года. Она была молодой, неопытной девушкой, не уважаемой, не богатой, не власть имущей, не прославленной, а что до любви («женщин» или какой бы то ни было), то сами видите, как презрительно она отзывается о ней. Однако я считаю, что Эмили имела куда больше прав говорить о мотивации творчества, чем Фрейд. Он теоретизировал. Она же знала.
Пожалуй, искать единую мотивацию для такого сложного, затяжного, многообразного занятия, как искусство — дело бесполезное, если не просто вредное; мне кажется, однако, что Эмили Бронте подобралась к ответу максимально близко, произнеся слово «свобода».
Отсюда, и для художника, и для тех, кто ему внимает, творить — значит искать свободу. Согласившись с этим, вы тут же поймете, почему люди серьезные отвергают искусство, не доверяют ему, клеят на все его виды ярлык «эскапизм». Военнопленный, роющий подкоп, чтобы выбраться на свободу, беглый раб и Солженицын в изгнании — все они эскаписты. А кем же им быть еще? Это определение также объясняет, почему все здоровые дети умеют петь, танцевать, рисовать и играть в слова; почему искусство — важный элемент психотерапии; почему Уинстон Черчилль писал картины, а матери поют колыбельные, и что не так у Платона в диалоге «Государство». Да, определение Бронте куда полезнее фрейдовского, хотя заявление Фрейда несравнимо забавнее.
Я не знаю, что именно Фрейд понимал в данном контексте под словом «власть». Эмили о власти не упоминает, и, видимо, не случайно. Косвенно о власти высказался Шелли: «Поэты — непризнанные законодатели мира». Это не так далеко от того, что имел в виду Фрейд — я сомневаюсь, что отец психоанализа говорил здесь о непосредственной, радостной власти художника над его материалом: движениях пальцев скульптора, па-де-де балерины, о праве писателя даровать персонажам жизнь или отнимать ее; гораздо вероятнее, что словом «власть» он обозначил способность идеи оказывать влияние на других людей.
Желание обрести власть, в смысле власти над другими, — вот что уводит большинство людей прочь от дороги к свободе. Должно быть, Эмили Бронте не говорит об этом желании только потому, что для нее, в отличие от ее сестры Шарлотты, оно никогда не было даже соблазном. Эмили ни капли не беспокоилась о нравственности других. Но многие художники, особенно писатели — поскольку им приходится высказывать свои идеи словами — поддаются соблазну. Они начинают сознавать, что могут делать людям добро. Забывают о свободе и вместо того, чтобы с божественным высокомерием, подобно Богу или Шелли, диктовать миру законы, принимаются проповедовать.
В этой повести, «Слово для „леса“ и „мира“ одно», начавшейся как безыскусные поиски свободы и мечты, во мне в определенный момент взыграл проповедник. Это очень сильный соблазн для писателя-фантаста, который с идеями в куда более близких отношениях, чем его собратья в других жанрах. Его метафоры опять же обусловлены идеями или прямо воплощают их. Поэтому-то фантаст всегда рискует безнадежно запутаться в том, где идея, а где мнение.
Я написала «Зеленых Человечков» (нынешнее название, с моего довольно неохотного согласия, дал повести ее первый редактор Харлан Эллисон) зимой 1968-го, в мой лондонский год. Все шестидесятые, с начала и до конца, прошли у меня за организацией мирных демонстраций в моем городе в Штатах и участием в них. Сначала мы протестовали против испытаний атомной бомбы, потом — против войны во Вьетнаме. Не счесть, сколько раз я прошла всю Олдер-стрит, чувствуя себя бесполезной и упрямой дурой, под дождем, в компании десятка-другого или даже сотни таких же глупых и упрямых людей. Нас всегда кто-то фотографировал — явно не журналисты — странные типы с дешевыми фотоаппаратами: берчисты? ФБР? ЦРУ? Просто сумасшедшие? Я обычно широко улыбалась им или показывала язык. Как-то один из самых неистовых моих друзей взял с собой фотоаппарат и сфотографировал фотографов. Что ни говори, это было движение за мир, и участие в нем давало выход моим политическим и этическим взглядам, лежащим вне моего писательского труда.
Но тогда в Англии у меня, иностранки и гостьи, не нашлось такой отдушины. А 1968 был горьким годом для борцов против войны. Вдвое больше стало лжи и лицемерия; убийства совершались с удвоенным размахом. Сверх того, становилось очевидным, что этика, приветствующая дефолиацию лесов и полей, уничтожение гражданского населения во имя «мира» — это только естественное следствие этики, позволяющей расхищать природные богатства ради чьей-то прибыли или увеличения валового национального продукта и разрешающей убийство живых существ во имя «человека». Победа этики эксплуатации во всех странах казалась одинаково неизбежной.
И под давлением всех этих обстоятельств, преломившимся во мне, родилась повесть: сама вырвалась наружу, невзирая на мое активное сопротивление. Где-то я говорила, что никогда не писала так легко, гладко, уверенно — и с меньшим удовольствием.
Я знала, что изначальная заданность повести очень легко могла превратить ее в проповедь, и я боролась с этим. «Не говори: „борьба бесплодна“». Ни Любов, ни Селвер не сделались чистым воплощением Торжества Добродетели — хотя бы в этих персонажах мне удалось сохранить нравственную и психологическую сложность. Но Дэвидсон, хотя он и непрост, все же есть чистое воплощение абсолютного зла; а я, во всяком случае, сознательно, не верю в существование абсолютно злых людей. Однако, мое подсознание с этим не согласно. Оно заглянуло в себя и выделило из себя капитана Дэвидсона. Я не отрекаюсь от него.
Сейчас война во Вьетнаме ушла в прошлое; что до невыносимого давления, то у него теперь совсем другие источники; и потому стали отчетливо видны морализаторские аспекты повести. Я очень сожалею о них, но и тут не отрекаюсь. Книга остается жить или умирает благодаря отблескам глубинного непокоя, порождающего любое возмущение и протест, благодаря ее робким попыткам обрести, среди гнева и отчаяния, справедливость, или мудрость, или милосердие, или свободу.
Несколько лет назад, через некоторое время после первой публикации повести «Слово для „леса“ и „мира“ одно» в Америке, мне выпало большое счастье познакомиться с доктором Чарльзом Тэртом, психологом, широко известным благодаря его книге «Измененные состояния сознания». Он спросил меня, не послужило ли прототипом атшиян в повести племя сеноев, живущее в Малайзии. «Какое-какое племя?» — спросила я, и тогда он рассказал мне о них. Культура сеноев включает — или включала — целенаправленные упражнения в восприятии и толковании снов, больше того, опирается на них. В книгу доктора Тэрта включена небольшая статья Килтона Стюарта о сеноях:
«Завтрак в сенойском доме — как сеанс терапевтического истолкования снов. Отец и старшие братья выслушивают и анализируют сны всех младших…»
Когда сенойский ребенок рассказывает сон с падением, взрослые радостно говорят: «Это прекрасный сон, один из лучших снов, какой только может присниться человеку. Куда ты упал, и что ты там нашел?»
Для сеноев сон полон смысла, он толкает их к деятельности, к творчеству. Взрослые специально уходят в сны, чтобы разрешать личностные и культурные конфликты. Они возвращаются из сновидений с новыми песнями, орудиями труда, танцами, мыслями. Бодрствование и сон одинаково значимы для них и дополняют друг друга.
В статье сообщается, а вернее, подразумевается, что у сеноев «великими сновидцами» являются мужчины; неясно, значит ли это, что женщины стоят в обществе ниже, или что они, как у атшиян, равны с мужчинами, но роль их вспомогательная. В статье не говорится и о концепции Бога, высших начал и т. п. у сеноев; там просто упомянуто, что сенои не колдуют, хотя и не прочь уверить соседние племена в своих магических способностях, поскольку это оберегает от вражеских нападений.
«Они создали систему межличностных отношений, которая, с точки зрения психологии, соизмерима с нашими достижениями в таких областях, как телевидение и атомная физика».
По-видимому, на протяжении нескольких веков у сеноев не было ни одной войны, ни одного убийства.
Вот они — двенадцать тысяч человек — они возделывают землю, охотятся, ловят рыбу и видят сны в дождевых лесах на склонах гор Малайзии. По крайней мере, так было в 1935 году… а, может, и не было. Насколько мне известно, после Килтона Стюарта ни один ученый о них не писал. Существовало ли когда-нибудь такое племя, и если да, то есть ли оно сейчас? Под «сейчас» я имею здесь в виду время бодрствования, которому мы дали такое нелепое имя «реальный мир». Во времени сновидений они, конечно, находятся и здесь и сейчас. Я думала, что выдумываю небывалых инопланетян, а оказалось, что я просто описывала сеноев. Если пошарить в подсознании, то там найдутся не только капитаны Дэвидсоны. Тихие люди, не убивающие друг друга, тоже обитают там. Видимо, там есть много всего: то, чего мы особенно страшимся (и потому не признаем его существования), и то, в чем мы особенно нуждаемся (и потому его тоже не признаем). Хотела бы я знать, сможем ли мы прислушаться к нашим снам и к снам наших детей?
«Куда ты упал, и что ты там нашел?»
В момент пробуждения в мозгу капитана Дэвидсона всплыли два обрывка вчерашнего дня, и несколько минут он лежал в темноте, обдумывая их. Плюс: на корабле прибыли женщины. Просто не верится. Они здесь, в Центрвилле, на расстоянии двадцати семи световых лет от Земли и в четырех часах пути от Лагеря Смита на вертолете — вторая партия молодых и здоровых колонисток для Нового Таити, двести двенадцать первосортных баб. Ну, может быть, и не совсем первосортных, но все-таки… Минус: сообщение с острова Свалки — гибель посевов, общая эрозия, полный крах. Вереница из двухсот двенадцати пышногрудых соблазнительных фигур исчезла, и перед мысленным взором Дэвидсона возникла совсем другая картина: он увидел дождевые струи, рушащиеся на вспаханные поля, увидел, как плодородная земля превращается в грязь, а потом в рыжую жижу и потоками сбегает со скал в исхлестанное дождем море. Эрозия началась до того, как он уехал со Свалки, чтобы возглавить Лагерь Смита, а зрительная память у него редкая — что называется, эйдетическая, потому он и видит это так живо, с мельчайшими подробностями. Похоже, умник Кеес прав — на земле, отведенной под фермы, надо оставлять побольше деревьев. И все-таки, если вести хозяйство по-научному, какого черта нужны на соевой ферме деревья, которые только отнимают землю у полей? В Огайо по-другому: если тебе нужна кукуруза, так и сажаешь кукурузу, и никаких тебе деревьев и прочей дряни, чтоб только зря место занимать. Но с другой стороны, Земля — обжитая планета, а о Новом Таити этого не скажешь. Для того он сюда и приехал, чтобы обжить ее. На Свалке теперь одни овраги и камни? Ну, и черт с ней. Начнем снова на другом острове, только теперь основательней. Нас не остановишь — мы люди, мужчины! «Ты скоро почувствуешь, что это такое, эх ты, дурацкая, богом забытая планетишка!» — подумал Дэвидсон и усмехнулся в темноте, потому что любил брать верх над трудностями. Мыслящие люди, подумал он, мужчины… женщины… и снова перед его глазами поплыла вереница стройных фигур, кокетливые улыбки…
— Бен! — взревел он, сел на постели и спустил босые ноги на пол. — Горячая вода, быстро-быстро!
Собственный оглушительный рев окончательно пробудил его. Он потянулся, почесал грудь, надел шорты и вышел на залитую солнцем вырубку, наслаждаясь легкими движениями своего крупного мускулистого, тренированного тела. У Бена, его пискуна, как обычно, уже закипала в котле вода, а сам он, как обычно, сидел на корточках, уставившись в пустоту. Все они, пискуны, такие — никогда не спят, а только усядутся, замрут и смотрят неизвестно на что.
— Завтрак. Быстро-быстро! — скомандовал Дэвидсон, беря бритву с дощатого стола, на который пискун положил ее вместе с полотенцем и зеркалом.
Дел сегодня предстояло много, потому что в самую последнюю минуту, перед тем как спустить ноги с кровати, он решил слетать на Центральный и посмотреть женщин. Хоть их и двести двенадцать, но мужчин-то больше двух тысяч, и им недолго оставаться свободными. К тому же, как и в первой партии, почти все они, конечно, «невесты колонистов», а просто подзаработать приехало опять двадцать-тридцать, не больше. Но зато девочки классные, и уж на этот раз он перехватит какую-нибудь штучку позабористее. Дэвидсон ухмыльнулся левым уголком рта, энергично водя жужжащей бритвой по неподвижной правой щеке.
Старый пискун копошился у стола — целый час идиоту надо, чтобы принести завтрак из лагерной кухни!
— Быстро-быстро! — рявкнул Дэвидсон, и шаркающая вялая походка Бена немного ускорилась.
Бен был ростом около метра. Мех у него на спине из зеленого стал почти белым. Совсем старик и глуп даже для пискуна, ну, да ничего! Он умеет с ними обращаться и любого выдрессирует, если понадобится. Только зачем? Пришлите сюда побольше людей, постройте машины, соберите роботов, заведите фермы и города — кому тогда понадобятся пискуны? Ну и тем лучше. Ведь этот мир, Новое Таити, прямо-таки создан для людей. Расчистить его хорошенько, леса повырубить под поля, покончить с первобытным сумраком, дикарством и невежеством — и будет тут рай, подлинный Эдем. Получше истощенной Земли. И это будет его мир! Ведь кто он такой, Дон Дэвидсон, в сущности говоря? Укротитель миров. Он не хвастун, а просто знает себе цену. Таким уж он родился. Знает, чего хочет, знает, как этого добиться, и всегда добивается.
От завтрака по животу разливалось приятное тепло. И его благодушное настроение не испортилось, даже когда он увидел, что к нему идет толстый, бледный, озабоченный Кеес ван Стен, выпучив маленькие глазки, точно два голубых шарика.
— Дон! — сказал Кеес, не поздоровавшись. — Лесорубы опять охотились за Просеками. В задней комнате клуба прибито восемнадцать пар рогов!
— Покончить с браконьерством еще никому не удавалось, Кеес!
— А вы обязаны покончить. Для того мы тут и подчиняемся законам военного времени, для того управление колонией и поручено армии. Чтобы законы исполнялись неукоснительно.
Ишь ты, жирный умник! В атаку пошел! Обхохочешься!
— Ну, ладно, — невозмутимо сказал Дэвидсон, — покончить с браконьерством я, предположим, могу. Но, послушайте, я ведь обязан думать о людях. Для того я и тут, как вы сами сказали. А люди важнее животных. Если немножко противозаконной охоты помогает моим ребятам выдерживать эту поганую жизнь, я зажмурюсь, и дело с концом. Нужно же им как-то поразвлечься.
— У них развлечений хватает! Игры, спорт, коллекционирование, кино, видеозаписи всех крупнейших спортивных состязаний за последние сто лет, алкогольные напитки, марихуана, галлюциногены, поездки в Центр. Они просто-напросто избалованы, эти ваши герои-первопроходцы, и могут обойтись без того, чтобы «развлекаться», истребляя редчайшее местное животное. Если вы не примете меры, я вынужден буду подать капитану Госсе рапорт о грубейшем нарушении принципов экологической конвенции.
— Пожалуйста, Кеес, если считаете нужным, — сказал Дэвидсон, который никогда не терял власти над собой. Не то, что бедняга Кеес — просто жалость смотреть, как евро багровеют. — В конце-то концов это ваша обязанность. Я на вас не обижусь: пусть они там, на Центральном, спорят и решают, кто прав. Беда в том, Кеес, что вы хотите сохранить тут все как есть. Устроить из планеты сплошной заповедник. Чтоб любоваться, чтоб изучать. Вы специал, вам так и положено. Но мы-то — простые ребята, нам нужно дело делать. Земле требуются лесоматериалы, очень требуются. Мы нашли лес на Новом Таити. И стали лесорубами. Разница между нами одна: для вас Земля — так, в стороне, а для меня она — самое главное.
Кеес покосился на него своими голубыми шариками.
— Вот как? Вы хотите превратить этот мир в подобие Земли? В бетонную пустыню?
— Когда я говорю «Земля», Кеес, я имею в виду людей. Землян. Вас волнуют олени, деревья, фибровник — и отлично. Это ваша область. Но я люблю все рассматривать в перспективе. С самой вершины, а вершиной пока остаются люди. Мы здесь, и значит, этот мир пойдет нашим путем. Хотите вы или не хотите, но это факт. Лучше посмотрите правде в глаза, Кеес. Вам от этого никуда не деться. Да, кстати, я собираюсь в Центр посмотреть на новых колонисточек. Хотите со мной?
— Нет, благодарю вас, капитан Дэвидсон, — отрезал специал и зашагал к полевой лаборатории.
Совсем взбеленился. И все из-за этих проклятых оленей. Ну, они, и верно, красавцы, ничего не скажешь. Перед глазами Дэвидсона тотчас всплыл первый олень, которого он увидел здесь, на острове Смита — солнечно-рыжий великан, двух метров в холке, в венце из ветвистых золотых рогов, гордый и стремительный. Редкостная дичь! На Земле теперь даже в Скалистых горах и в Гималайских парках тебе предлагают выслеживать оленей-роботов, а настоящих оберегают, как зеницу ока. Да и много ли их осталось! О таких, как здесь, охотники могут только мечтать. Вот потому на них и охотятся. Черт, даже дикие пискуны охотятся на них со своими дурацкими хлипкими луками. На оленей охотились и будут охотиться, потому что для того они и существуют. Но слюнтяю Кеесу этого не понять. В сущности, он неглупый парень, только практичности ему не хватает, твердости. Не понимает, что надо играть на стороне победителей, не то останешься с носом. А побеждает Человек — каждый раз. Человек-Завоеватель.
Дэвидсон широким шагом пошел по поселку, залитому солнечным светом. В теплом воздухе приятно пахло опилками и древесным дымом. Обычный лагерь лесорубов, а выглядит очень аккуратно. За какие-нибудь три земмесяца двести человек привели в порядок приличный участок дикого леса. Лагерь Смита — два купола из коррупласта, сорок бревенчатых хижин, построенных пискунами, лесопильня, печь для сжигания мусора и голубой дым, висящий над бесконечными штабелями бревен и досок, а выше на холме — аэродром и большой сборный ангар для вертолетов и машин. Вот и все. Но когда они сюда явились, тут вообще ничего не было. Только деревья — темная, дремучая, непроходимая чащоба, бесконечная, никому не нужная. Медлительная река, еле текущая в туннеле из стволов и ветвей, несколько прячущихся среди деревьев пискуньих нор, солнечные олени, волосатые обезьяны, птицы. И деревья. Корни, стволы, сучья, ветки, листья — листья над головой, листья под ногами, всюду листья, листья, листья, бесчисленные листья на бесчисленных деревьях.
Новое Таити — это мир воды, теплых мелких морей, кое-где омывающих рифы, островки, архипелаги, а на северо-западе дугой в две с половиной тысячи километров протянулись пять Больших Островов. И все эти крошки и кусочки суши покрыты деревьями. Океан и лес. Другого выбора на Новом Таити у вас нет: либо вода и солнечный свет, либо сумрак и листья.
Но теперь тут обосновались люди, чтобы покончить с сумраком и превратить лесную чащу в звонкие светлые доски, которые на Земле ценятся дороже золота. В буквальном смысле слова, потому что золото можно добывать из морской воды и из-под антарктического льда, а доски добывать неоткуда, доски дает только лес. Земля нуждается в древесине, давно уже ставшей предметом первой необходимости и роскошью. И инопланетные леса превращаются в древесину. Двести человек с роботопилами и робототрейлерами за три месяца проложили на острове Смита восемь просек шириной по полтора километра. Пни на ближайшей к лагерю просеке уже стали серыми и трухлявыми. Их обработали химикалиями, и к тому времени, когда остров Смита начнут заселять настоящие колонисты — фермеры, они рассыплются плодородной золой. Фермерам останется только посеять семена и смотреть как они прорастают.
Все это один раз уже было проделано. Странно, как подумаешь, но ведь это — явное доказательство, что Новое Таити с самого начала предназначалось для человеческого обитания. Все тут завезено с Земли около миллиона лет назад, и эволюция шла настолько сходными путями, что сразу узнаешь старых знакомых — сосну, каштан, дуб, ель, остролист, яблоню, ясень, оленя, мышь, кошку, белку, обезьяну. Гуманоиды на Хейн-Давенанте, ясное дело, утверждают, будто это они все тут устроили — тогда же, когда колонизировали Землю, но если послушать этих инопланетян так окажется, что они заселили все планеты в галактике и изобрели вообще все, начиная от баб и кончая скрепками для бумаг. Теории насчет Атлантиды куда более правдоподобны, и вполне возможно, что тут когда-то была колония атлантов. Но люди вымерли, а на смену им из обезьян развились пискуны — ростом в метр, обросшие зеленым мехом. Как инопланетяне они еще так-сяк, но как люди… Куда им! Не дотянули, и все тут. Дать бы им еще миллиончик лет, может, у них что и получилось бы. Но Человек-Завоеватель явился раньше. И эволюция теперь не тащится со скоростью одной случайной мутации в тысячу лет, а мчится со скоростью звездных кораблей космофлота землян.
— Э-эй! Капитан!
Дэвидсон обернулся, промедлив лишь на тысячную долю секунды, но и такое снижение реакции его рассердило. У, чертова планета! Золотой солнечный свет, дымка в небе, ветерок, пахнущий прелыми листьями и пыльцой, — все это убаюкивает тебя прямо на ходу. Размышляешь о завоевателях, о предназначениях, о судьбах и уже еле ноги волочишь, обалдев, точно пискун.
— Привет, Ок, — коротко поздоровался он с десятником.
Черный, жилистый и крепкий, как проволочный канат, Окнанави Набо внешне был полной противоположностью Кеесу, но вид у него был не менее озабоченный.
— Найдется у вас полминуты?
— Конечно. Что тебя грызет, Ок?
— Мелюзга чертова!
Они прислонились к жердяной изгороди, и Дэвидсон закурил первую сигарету с марихуаной за день. Подсиненные дымом солнечные лучи косо прорезали теплый воздух. Лес за лагерем — антиэрозийная полоса в полкилометра шириной — был полон тех тихих, неумолчных, шуршащих, шелестящих, жужжащих, звенящих серебристых звуков, какими по утрам полны все леса. Эта вырубка могла бы находиться в Айдахо 1950 года. Или в Кентукки 1830 года. Или в Галлии 50 года до нашей эры. «Тью-уит», — свистнула в отдалении какая-то пичуга.
— Я бы предпочел избавиться от них, капитан.
— От пискунов? Ты, собственно, что имеешь в виду, Ок?
— Отпустить их, и все. На лесопилке от них все равно никакого проку. Даже жратву свою не отрабатывают. Они у меня вот где сидят. Не работают, и все тут.
— Надо уметь их заставить! Лагерь-то они построили.
Эбеновое лицо Окнанави насупилось.
— Ну, у вас к ним подход есть, не спорю. А у меня нет. — Он помолчал. — Когда я проходил обучение для работы в космосе, читали нам курс практической истории. Так там говорилось, что от рабства никогда толку не было. Экономически невыгодно.
— Верно! Только какое же это рабство, Ок, деточка? Рабы ведь люди. Когда коров разводишь, это что — рабство? Нет. А толку очень много.
Десятник безразлично кивнул, а потом добавил:
— Это же такая мелюзга! Я самых упрямых пытался голодом пронять, а они сидят себе, ждут голодной смерти и все равно ничего не делают.
— Ростом они, конечно, не вышли, Ок, только ты на эту удочку не попадайся. Они жутко крепкие и выносливые, а к боли нечувствительнее людей. Вот ты о чем забываешь, Ок. Тебе кажется, что ударить пискуна — это словно ребенка ударить. А на самом деле это как робота ударить, можешь мне поверить. Послушай, ты ведь наверняка пробовал их самок и, значит, заметил, что все они — колоды бесчувственные. Наверное, у них нервы недоразвиты по сравнению с человеком, ну, как у рыб. Вот послушай. Когда я еще был на Центральном, до того, как меня сюда послали, один прирученный самец вдруг на меня кинулся. Специалы, конечно, говорят, будто они никогда не дерутся, но этот совсем спятил, взбесился. Хорошо еще, что у него не было оружия, не то бы он меня прикончил. И, прежде чем он угомонился, мне пришлось его почти до смерти измордовать. Все бросался и бросался на меня. Я его под орех, а он даже не почувствовал ничего — просто поразительно. Ну, словно жук, которого бьешь каблуком, а он не желает замечать, что уже раздавлен. Вот погляди! — Дэвидсон наклонил коротко остриженную голову и показал бесформенную шишку за ухом. — Чуть меня не оглушил. И ведь я уже ему руку сломал, а из морды сделал клюквенный морс. Упадет — и опять кинется, упадет — и опять кинется. Дело в том, Ок, что пискуны ленивы, глупы, коварны и не способны чувствовать боль. Их надо держать в кулаке и кулака не разжимать.
— Да не стоят они того, капитан. Мелюзга зеленая! Драться не хотят, работать не хотят, ничего не хотят. Только одно и могут — душу из меня выматывать.
Ругался Окнанави без всякой злобы, но под его добродушным тоном крылась упрямая решимость. Бить пискунов он не будет — слишком уж они маленькие. Это он знал твердо, а теперь это понял и Дэвидсон. Капитан сразу переменил тактику — он умел обращаться со своими подчиненными.
— Послушай, Ок, испробуй вот что. Выбери зачинщиков и скажи, что впрыснешь им галлюциноген. Назови, какой хочешь, они все равно в них не разбираются. Зато боятся их до смерти. Только не слишком перегибай палку, и все будет в порядке. Ручаюсь.
— А почему они их боятся? — с любопытством спросил десятник.
— Откуда я знаю? Почему женщины боятся мышей? Здравого смысла ни у женщин, ни у пискунов искать нечего, Ок! Да, кстати, я сегодня думаю слетать на Центральный, так не приглядеть ли для тебя девочку?
— Нет уж! Лучше до моего отпуска поглядите в другую сторону, — ответил Ок, ухмыльнувшись.
Мимо понуро пошли пискуны, таща длинное толстое бревно для клуба, который строился у реки. Медлительные, неуклюжие, маленькие, они вцепились в бревно, словно муравьи, волочащие мертвую гусеницу. Окнанави проводил их взглядом и сказал:
— По правде, капитан, меня от них жуть берет.
Такой крепкий, спокойный парень, как Ок, и на тебе!
— В общем-то я с тобой согласен, Ок — не стоят они ни возни, ни риска. Если бы тут не болтался пустозвон Любов, а полковник Донг поменьше молился бы на Кодекс, так, не спорю, куда легче было бы просто очищать районы, предназначенные для заселения, вместо того, чтобы тянуть волынку с этим их «использованием добровольного труда». Ведь все равно рано или поздно от пискунов мокрого места не останется, так чего зря откладывать? Таков уж закон природы. Первобытные расы всегда уступают место цивилизованным. Или ассимилируются. Но не ассимилировать же нам кучу зеленых обезьян! И ты верно заметил: у них мозгов хватает как раз на то, чтобы им нельзя было доверять. Ну, вроде тех больших обезьян, которые прежде водились в Африке, как они назывались…
— Гориллы?
— Верно. И мы бы прекрасно обошлись тут без пискунов, как прекрасно обходимся без горилл в Африке. Только под ногами путаются. Но полковник Динг-Донг требует: используйте труд пискунов, вот мы и используем труд пискунов. До поры до времени. Ясно? Ну, до вечера, Ок.
— Ясно, капитан.
Дэвидсон зашел в штаб Лагеря Смита записать, что он берет вертолет. В дощатой четырехметровой кубической комнате штаба, где стояли два стола и водоохладитель, лейтенант Бирно чинил радиотелефон.
— Присмотри, чтобы лагерь не сгорел, Бирно.
— Привезите мне блондиночку, капитан. Размер эдак восемьдесят пять, пятьдесят пять, девяносто.
— Всего-навсего?
— Я предпочитаю поподжаристей, — и Бирно выразительным жестом начертил в воздухе свой идеал.
Все еще ухмыляясь, Дэвидсон поднялся по холму к ангару. С воздуха он снова увидел лагерь — детские кубики, ленточки троп, длинные просеки с дисками пней. Все это быстро проваливалось вниз, и впереди уже развертывалась темная зелень нетронутых лесов большого острова, а дальше до самого горизонта простиралась бледная зелень океана. Лагерь Смита казался теперь желтым пятнышком, пылинкой на огромном зеленом ковре.
Вертолет проплыл над проливом Смита, над лесистыми крутыми грядами холмов на севере Центрального острова и в полдень пошел на посадку в Центрвилле. Ну, чем не город! Во всяком случае, после трех месяцев в лесу. Настоящие улицы, настоящие дома — ведь его начали строить четыре года назад, сразу же, как началась колонизация планеты. Смотришь и не замечаешь, что, в сущности, это только паршивый поселок первопоселенцев, а потом взглянешь на юг — и увидишь над вырубкой и над бетонными площадками сверкающую золотую башню, выше самого высокого здания в Центрвилле. Не такой уж большой космолет, хотя здесь он кажется огромным. Просто челнок, посадочный модуль, корабельная шлюпка, а сам корабль, «Шеклтон», кружит по орбите в полумиллионе километров над планетой. Челнок — это всего лишь намек, всего лишь крупица огромности, мощи, хрустальной точности и величия земной техники, покоряющей звезды.
Вот почему при виде этой частицы родной планеты на глаза Дэвидсона вдруг навернулись слезы. И он не устыдился их. Да, ему дорога Земля, так уж он устроен.
А вскоре, шагая по новым улицам, в конце которых разворачивался широкий вид на вырубку, он начал улыбаться. Девочки! И сразу видно, что только сейчас прибыли — на всех длинные юбки в обтяжку, большие туфли вроде ботиков, красные, лиловые или золотые, а блузы золотые или серебряные, все в кружевах. И никаких тебе «грудных иллюминаторов». Значит, мода изменилась, а жаль! Волосы взбиты в пену — наверняка обливают их этим своим клеем, не то рассыпались бы. Редкостное безобразие, но все равно действует, потому что проделывать такое со своими волосами способны только бабы. Дэвидсон подмигнул маленькой грудастой евроафре: вот уж прическа — на голове не умещается! Ответной улыбки он не получил, но удаляющиеся бедра покачивались, яснее слов приглашая: «Иди за мной, иди за мной!» Однако он не принял приглашения. Успеется. Он направился к Центральному штабу — стандартные самотвердеющие блоки, пластиплаты, сорок кабинетов, десять водоохладителей, подземный арсенал — и доложил о своем прибытии новотаитянскому административному командованию. Перекинулся двумя-тремя словами с ребятами из экипажа модуля, заглянул в Лесное бюро, чтобы оставить заявку на новый полуавтомат для слущивания коры и договорился со своим старым приятелем Юю Серенгом встретиться в баре Луау в четырнадцать часов по местному времени.
В бар он пришел на час раньше, чтобы подзаправиться перед серьезной выпивкой, и увидел за столиком Любова с двумя типами во флотской форме — какие-нибудь специалы с «Шеклтона», спустились на челноке… Дэвидсон презирал флот и флотских — чистоплюи, прыгают от солнца к солнцу, а всю черную, грязную, опасную работу подкидывают армии. Но все-таки не штатские крысы… А вообще-то смешно — Любов чуть не лижется с ребятами в форме. Треплется о чем-то, руками размахивает, как всегда.
Проходя мимо, Дэвидсон хлопнул его по плечу:
— Привет, Радж, дружище! Как делишки? — и пошел дальше. Жалко, конечно, что нельзя остановиться поглядеть, как он скукожится. Смешно, до чего Любов его ненавидит. Просто завидует, хлюпик интеллигентный, настоящему мужчине: и сам бы рад, да рылом не вышел. А ему на Любова плевать: такого ненавидеть — только зря время тратить.
Оленье жаркое в Луау подают — пальчики оближешь! Что бы сказали на старушке Земле, если бы увидели, как один человек уминает кило мяса за один обед? Это вам не соя! А вот и Юю. И конечно, новых девочек подцепил, молодчина. Штучки с перчиком, не коровы-невесты, а законтрактованные подружки. Что ж, и у старикашек в департаменте по развитию колоний бывают просветления!
День был долгий и жаркий.
Он летел назад через пролив Смита на одной высоте с солнцем, заходившим в золотое марево за морем. Развалившись поудобнее, он весело распевал. Показался остров Смита, подернутый легким туманом. Над лагерем висел дым — черная полоса, словно в печь для сжигания мусора попал мазут. Густой, черт, ничего внизу не разглядишь, даже лесопилки.
И только приземлившись на аэродроме Дэвидсон увидел обугленный остов реактивного самолета, разбитые вертолеты, черные развалины ангара.
Он снова поднялся в воздух и прошел над поселком так низко, что чуть не зацепил высокий конус печи. Только она и торчала над землей. А больше там ничего не было: лесопильня, котельная, склады, штаб, хижины, казармы, бараки пискунов — все исчезло. Еще дымящиеся черные груды, и больше ничего. Но это был не лесной пожар. Лес вокруг стоял зеленый, как раньше.
Дэвидсон повернул назад к аэродрому, приземлился, выпрыгнул из вертолета и огляделся — не уцелел ли какой-нибудь мотоцикл. Но все мотоциклы превратились в такой же обгоревший железный лом, как и остальные машины среди тлеющих развалин ангара. Черт, ну и вонища!
Он побежал по тропе к поселку. Поравнявшись с тем, что утром еще было радиостанцией, он вдруг опомнился и, даже не замедлив шага, свернул с тропы за уцелевшую стену. Там он остановился и прислушался.
Никого! И полная тишина. Огонь давно погас, и только огромные штабеля бревен еще дымились, рдея под слоем пепла и золы. Длинные кучи углей — все, что осталось от древесины, стоящей дороже золота. Но над черными скелетами казарм и хижин не поднималось ни струйки дыма. В золе лежали кости…
Дэвидсон скорчился за развалинами радиостанции. Его мозг работал с предельной ясностью и четкостью. Могут быть только два объяснения. Во-первых, нападение из другого лагеря. Какой-нибудь офицер на Кинге или Новой Яве спятил и решил стать властелином планеты. Во-вторых, нападение из космоса. Перед его глазами всплыла золотая башня на космодроме Центрального острова. Но если уж «Шеклтон» занялся пиратством, на кой шут ему понадобилось начинать с уничтожения дальнего поселка, вместо того, чтобы сразу захватить Центрвилл? Нет, если из космоса, то только инопланетная раса. Никому не известная. А может, таукитяне или хейниты задумали прибрать к рукам колонии Земли. Недаром он никогда не доверял этим жуликам-гуманоидам. Сюда, наверное, сбросили суперзажигалку. Ударным силам с реактивными самолетами, аэрокарами и всякими ядерными штучками ничего не стоит укрыться на острове или атолле в любом месте юго-западной четверти планеты. Надо вернуться к вертолету и дать сигнал тревоги, а потом произвести разведку, чтобы представить штабу точную оценку ситуации. Он осторожно выпрямился и тут услышал голоса.
Не человеческие. Пискливое негромкое бормотание. Инопланетяне!
Упав на четвереньки за деформированной жаром пластмассовой крышей, которая валялась на земле, точно крыло огромного нетопыря, он напряженно прислушивался.
В нескольких шагах от него по тропе шли четыре пискуна, совсем голые, если не считать широких кожаных поясов, на которых болтались ножи и кисеты. Значит, дикие. Ни шортов, ни кожаных ошейников, которые выдаются ручным пискунам. Рабочие-добровольцы, по-видимому, сгорели в своих бараках, как и люди.
Они остановились, продолжая бормотать, и Дэвидсон затаил дыхание. Лучше, чтобы они его не заметили. И какого дьявола им тут нужно? A-а! Шпионы и лазутчики врага!
Один показал на юг и повернулся так, что показал свою морду. Вот, значит, что! Пискуны выглядят все одинаково, но на морде этого он оставил свою подпись. Еще и года не прошло. Тот, который взбесился и кинулся на него тогда на Центральном — одержимый манией человекоубийства, выкормыш Любова! Он-то что тут делает, черт его дери?
Мозг Дэвидсона работал с полным напряжением. Все ясно! Быстрота реакции ему не изменила — одним стремительным движением он выпрямился, держа пистолет наготове.
— Вы, пискуны! Ни с места! Стоять! Стоять смирно!
Его голос прозвучал как удар хлыста. Четыре зеленые фигурки замерли. Тот, чье лицо было изуродовано, уставился на него (через черные развалины) огромными глазами, пустыми и тусклыми.
— Отвечать! Кто устроил пожар?
Они молчали.
— Отвечать! Быстро-быстро! Не то я сожгу одного, потом еще одного, потом еще одного. Ясно? Кто устроил пожар?
— Лагерь сожгли мы, капитан Дэвидсон, — ответил пискун с Центрального, и его странный мягкий голос напомнил Дэвидсону кого-то, какого-то человека… — Люди все мертвы.
— Вы сожгли? То есть как это — вы?
Почему-то ему не удавалось вспомнить кличку Битой Морды.
— Здесь было двести людей. И девяносто рабов, моих соплеменников. Девятьсот моих соплеменников вышли из леса. Сначала мы убили людей в лесу, где они валили деревья, потом, пока горели дома, мы убили тех, кто был здесь. Я думал, вас тоже убили. Я рад вас видеть, капитан Дэвидсон.
Бред какой-то и, конечно, сплошное вранье. Не могли они перебить всех — Ока, Бирно, ван Стена, всех остальных. Двести человек! Хоть кто-то должен же был спастись! У пискунов нет ничего, кроме луков и стрел. Да и в любом случае пискуны этого сделать не могли! Пискуны не дерутся, не убивают друг друга, не воюют. Так называемый неагрессивный, врожденно мирный вид. Другими словами, божьи коровки. Их бьют, а они утираются. И уж конечно, двести человек разом они поубивать неспособны. Бред какой-то!
Тишина, запах гари в теплом вечернем воздухе, золотом от заходящего солнца, бледно-зеленые лица с устремленными на него неподвижными глазами — все это слагалось в бессмыслицу, в нелепый страшный сон, в кошмар.
— Кто это сделал помимо вас?
— Девятьсот моих соплеменников, — сказал Битый своим, поганым, псевдочеловеческим голосом.
— Я не о том. Кто еще? Чьи приказы вы выполняли? Кто сказал вам, что вы должны делать?
— Моя жена.
Дэвидсон уловил внезапное напряжение в позе пискуна, и все-таки прыжок был таким стремительным и непредсказуемым, что он промахнулся и только опалил ему плечо, вместо того, чтобы всадить весь заряд между глаз. Пискун повалил его на землю, хотя был вдвое ниже его и вчетверо легче. Но он потерял равновесие, потому что полагался на пистолет и не был готов к нападению. Он схватил пискуна за плечи, худые, крепкие, покрытые густым мечом, попытался отбросить его. Пискун вдруг запел.
Он лежал навзничь, притиснутый к земле, без оружия. Сверху на него смотрели четыре зеленые морды. Битый все еще пел — та же писклявая невнятица, но вроде бы есть какой-то мотив. Остальные трое слушали, скаля в усмешке белые зубы. Он ни разу прежде не видел, как пискуны улыбаются. И никогда не смотрел на них снизу вверх. Всегда сверху вниз. Только сверху. Надо лежать спокойно, вырываться пока нет смысла. Хоть они и коротышки, их четверо, а Битый забрал его пистолет. Надо выждать, улучить минуту… Но в горле у него поднималась мучительная тошнота, и он дергался и напрягался против воли. Маленькие руки прижимали его к земле без особых усилий. Маленькие зеленые морды качались над ним, ухмыляясь.
Битый кончил петь. Он нажал коленом на грудь Дэвидсона, сжимая в одной руке нож, а в другой держа пистолет.
— Вы петь не можете, капитан Дэвидсон, верно? Ну, так бегите к своему вертолету, летите на Центральный и скажите полковнику, что тут все сожжено, а люди убиты.
Кровь, такая же ярко-алая, как человеческая, смочила шерсть на правом плече пискуна, и нож в зеленых пальцах дрожал. Узкое изуродованное лицо почти прижималось к лицу Дэвидсона, и теперь он увидел, что в угольно-черных глазах прячется странный огонь. Голос пискуна по-прежнему оставался мягким и тихим.
Державшие его руки разжались.
Он осторожно поднялся с земли. Голова отчаянно кружилась — сильно стукнулся затылком, спасибо Битому! Пискуны отошли. Знают, что руки у него вдвое длиннее. Ну, а что толку? Вооружен-то не один Битый. Вон и другой тычет в него пистолетом. Да это же Бен! Его собственный пискун, серый облезлый паршивец — и, как всегда, выглядит идиотом. Да только в руке у него пистолет.
Не так-то просто повернуться спиной к двум наведенным на тебя пистолетам, но Дэвидсон повернулся и зашагал к аэродрому.
Позади него голос громко и визгливо выкрикнул какое-то пискунье слово. Другой завопил:
— Быстро-быстро! — и раздались странные звуки, словно зачирикали птицы.
Наверное, они так смеются. Хлопнул выстрел, и рядом в землю зарылся заряд. Черт, подлость какая! У самих пистолеты, а он безоружен! Надо прибавить шагу. В беге не пискунам с ним тягаться. А стрелять они толком не умеют.
— Беги! — донесся издали спокойный голос.
Битая Морда! А кличка у него — Селвер. Они-то звали его Сэмом, пока не вмешался Любов, не спас его от заслуженной взбучки и не начал с ним цацкаться. Вот тут его и стали звать Селвером. Черт, да что же это? Бред, кошмар.
Дэвидсон бежал. Кровь грохотала у него в ушах. Он бежал сквозь золотую дымку вечера. У тропы валялся труп, а он и не заметил когда шел туда. Совсем не тронут огнем, словно белый мяч, из которого выпустили воздух. Голубые выпученные глаза… А его, Дэвидсона, они убить не посмели. И больше по нему не стреляли. Еще чего! Где им его убить! А вот и вертолет! Блестит, миленький, как ни в чем не бывало. Одним прыжком он оказался внутри и сразу поднял вертолет в воздух, пока пискуны чего-нибудь не подстроили. Руки дрожат… Ну, да чуть-чуть. Все-таки шок порядочный. Его им не убить!
Он сделал круг над холмом, а потом повернул и стремительно пошел почти над самой землей, высматривая четырех пискунов. Но среди черных куч внизу не было заметно ни малейшего движения.
Сегодня утром тут был лагерь лесорубов. Двести человек. А сейчас тут только четверо пискунов. Не приснилось же ему это! И они не могли исчезнуть. Значит, они там, прячутся… Он начал бить из носового пулемета. Вспарывал обожженную землю, пробивал дыры в листве, хлестал по обгорелым костям и холодным трупам своих людей, по разбитым машинам, по гниющим белесым пням, заходя все на новые и новые круги, пока не кончилась лента и судорожная дробь пулемета не оборвалась.
Руки Дэвидсона больше не дрожали, его тело ощущало легкость умиротворения, и он твердо знал, что не бредит. Теперь надо доставить известия в Центрвилл. Он повернул к проливу. Мало-помалу его лицо принимало обычное невозмутимое выражение. Свалить на него ответственность за катастрофу им не удастся — его ведь там даже не было! Может, они сообразят, что пискуны не случайно дождались, чтобы он улетел. Знали ведь, что у них ничего не выйдет, если он будет на месте и организует оборону. Во всяком случае, хорошо одно: теперь они займутся тем, с чего следовало начать — очистят планету для человеческого обитания. Даже Любов теперь не сможет помешать полному уничтожению пискунов, раз все подстроил его любимчик! Некоторое время теперь придется посвятить уничтожению этих крыс, и может быть… может быть, эту работку поручат ему. При этой мысли он чуть было не улыбнулся. Однако сумел сохранить на лице невозмутимость.
Море внизу темнело в сгущающихся сумерках, а впереди вставали прорезанные невидимыми речками холмы Центрального острова — крутые волны многолистого леса, тонущего во мгле.
Оттенки ржавчины и закатов, кроваво-бурые и блекло-зеленые, непрерывно сменяли друг друга в волнах длинных листьев, колышимых ветром. Толстые и узловатые корни бронзовых ив были мшисто-зелеными над ручьем, который, как и ветер, струился медлительно, закручиваясь тихими водоворотами, или словно вовсе переставал течь, запертый камнями, корнями, купающимися в воде ветками и опавшими листьями. Ни один луч не падал в лесу свободно, ни один путь не был прямым и открытым. С ветром, водой, солнечным светом и светом звезд здесь всегда смешивались листья и ветви, стволы и корни, прихотливо перепутанные, полные теней. Под ветвями, вокруг стволов, по корням вились тропинки — они нигде не устремлялись вперед, а уступали каждому препятствию, изгибались и ветвились, точно нервы. Почва была не сухая и твердая, а сырая и пружинистая, созданная непрерывным сотрудничеством живых существ с долгой и сложной смертью листьев и деревьев. Это плодородное кладбище вскармливало тридцатиметровые деревья и крохотные грибы, которые росли кругами поперечником в сантиметр. В воздухе веяло сладким и нежным благоуханием, слагавшимся из тысяч запахов. Далей не было нигде — только вверху, в просвете между ветвями, можно было увидеть россыпь звезд. Ничто здесь не было однозначным, сухим, безводным, простым. Здесь не хватало прямоты простора. Взгляд не мог охватить всего сразу, и не было ни определенности, ни уверенности. В плакучих листьях бронзовых ив переливались оттенки ржавчины и закатов, и невозможно было даже сказать, какого, собственно, цвета эти листья — красно-бурого, рыжевато-зеленого или чисто-зеленого.
Селвер брел по тропинке вдоль ручья, то и дело спотыкаясь о корни ив. Он увидел старика, ушедшего в сны, и остановился. Старик поглядел на него из-за длинных ивовых листьев и увидел его в своих снах.
— Где мне найти ваш Мужской Дом, владыка-сновидец? Я прошел долгий путь.
Старик сидел не двигаясь. Селвер опустился на корточки между тропинкой и ручьем. Его голова упала на грудь, потому что он был и умучен и нуждался в сне. Он шел пять суток.
— Ты в яви снов или в яви мира? — наконец спросил старик.
— В яви мира.
— Ну, так пойдем! — Старик поспешно встал и по вьющейся тропке повел Селвера из ивовых зарослей в более сухое сумрачное царство дубов и терновника. — А я было подумал, что ты бог, — казал он, держась на шаг впереди. — И мне кажется, я тебя уже видел. Может быть, в снах.
— В яви мира ты меня видеть не мог. Я с Сорноля и здесь никогда раньше не бывал.
— Это селение зовется Кадаст. А я — Коро Мена. Сын Боярышника.
— Меня зовут Селвер. Сын Ясеня.
— Среди нас есть дети Ясеня. И мужчины, и женщины. Дочери твоих брачных кланов — Березы и Остролиста — тоже живут среди нас. А дочерей Яблони у нас нет. Но ведь ты пришел не для того, чтобы искать жену, так?
— Моя жена умерла, — сказал Селвер.
Они подошли к Мужскому Дому на пригорке среди молодых дубов, согнулись и на четвереньках проползли по узкому туннелю во внутреннее помещение, освещенное отблесками огня в очаге. Старик выпрямился, но Селвер бессильно скорчился на полу. Теперь, когда помощь была рядом, его тело, которому он столько времени беспощадно не давал отдыха, отказалось ему повиноваться. Руки и ноги расслабились, веки сомкнулись, и Селвер с благодарным облегчением соскользнул в великую тьму.
Мужчины Дома Кадаста бережно уложили его на скамью, а потом в Дом пришел их целитель и смазал снадобьями рану у него на плече. Когда наступила ночь, Коро Мена и целитель Торбер остались сидеть у огня. Почти все мужчины удалились в свои жилища к женам, а двое юношей, еще не научившиеся уходить в сны, крепко спали на скамьях.
— Не понимаю, откуда у человека могут взяться на лице такие рубцы, — сказал целитель. — И уж совсем не понимаю, чем он мог так поранить плечо. Странная рана!
— А на поясе у него была странная вещь, — сказал Коро Мена.
— Я видел ее и не увидел ее.
— Я положил ее ему под скамью. Словно бы отшлифованное железо, но не похоже на работу человеческих рук.
— Он сказал тебе, что он с Сорноля.
Некоторое время оба молчали. Коро Мена вдруг почувствовал, что на него наваливается необъяснимый страх, и ушел в сон, чтобы найти объяснение этому страху — ведь он был стариком и умелым сновидцем. Во сне были великаны, тяжеловесные и страшные. Их сухие чешуйчатые конечности и туловища были завернуты в ткани. Глаза у них были маленькие и светлые, точно оловянные бусины. Позади них ползли огромные непонятные махины, сделанные из отшлифованного железа. Они двигались вперед, и деревья падали перед ними.
Из-за падающих деревьев с громким криком выбежал человек. Рот его был в крови. Тропинка, по которой он бежал, вела к Мужскому Дому Кадаста.
— Почти наверное, — сказал Коро Мена, выходя из сна, — он приплыл по морю прямо с Сорноля, а может быть, пришел с берега Келм-Дева на нашем острове. Путники говорили, что великаны есть и там и там.
— Пойдут они за ним или нет, — сказал Торбер, но он не спрашивал, а взвешивал возможность, и Коро Мена не стал отвечать.
— Ты один раз видел великанов, Коро?
— Один раз, — сказал старик.
Он опять ушел в сны. Теперь, потому что он был очень стар и уже не так крепок, как прежде, он часто погружался в сон. Наступило утро, миновал полдень. За стенами Дома девушки ушли в лес на охоту, чирикали дети, переговаривались женщины — словно журчала вода. У входа голос, не такой влажный и журчащий, позвал Коро Мена. Он выполз наружу под лучи заходящего солнца. У входа стояла его сестра. Она с удовольствием вдыхала ароматный ветер, но лицо у нее оставалось суровым.
— Путник проснулся, Коро?
— Пока еще нет. За ним присматривает Торбер.
— Нам надо выслушать его рассказ.
— Наверно, он скоро проснется.
Эбор Дендеп нахмурилась. Старшая Хозяйка Кадаста, она опасалась, что селению грозит опасность, но ей не хотелось беспокоить раненого, и она боялась обидеть сновидцев, настояв на своем праве войти в их Дом.
— Ты бы не мог разбудить его, Коро? — все-таки попросила она. — Что, если… за ним гонятся?
Он не мог управлять чувствами сестры, как управлял собственными, и ее тревога его обожгла.
— Разбужу, если Торбер позволит, — сказал он.
— Постарайся поскорее узнать, какие он несет вести. Жаль, что он не женщина, а то давно бы рассказал все попросту…
Путник очнулся сам. Он лежал в полумраке Дома, и в его лихорадочно блестевших глазах плыли беспорядочные сны болезни. Тем не менее он приподнялся, сел на скамье и заговорил ясно. И пока Коро Мена слушал, ему казалось, что самые его кости сжимаются, стараясь спрятаться от этого страшного рассказа, от этой новизны.
— Когда я жил в Эшрете, на Сорноле, я был Селвером Теле. Ловеки начали рубить там деревья и разрушили мое селение. Я был среди тех, кого они заставили служить себе — я и моя жена Теле. Один из них надругался над ней, и она умерла. Я бросился на ловека, который убил ее. Он убил бы меня, но другой ловек спас меня и освободил. Я покинул Сорноль, где теперь все селения и опасности, перебрался сюда, на Северный остров, и жил на берегу Келм-Дева, в Красных рощах. Но туда тоже пришли ловеки и начали рубить мир. Они уничтожили селение Пенле, поймали почти сто мужчин и женщин, заперли их в загоне и заставили служить себе. Меня не поймали, и я жил с теми, кто успел уйти из Пенле в болота к северу от Келм-Дева. Иногда по ночам я пробирался к тем, кого ловеки запирали в загоне. И они сказали мне, что там был тот. Тот, которого я хотел убить. Сначала я хотел попробовать еще раз убить его или освободить людей из загона. Но все это время я видел, как падают деревья, как мир рушат и оставляют гнить. Мужчины могли бы спастись, но женщин запирали крепче, и освободить их не удалось бы, а они уже начинали умирать. Я поговорил с людьми, которые прятались в болотах. Нас всех мучил страх и мучил гнев, и у нас не было возможности избавиться от них. А потому после долгих разговоров и долгих снов мы придумали план, пошли в Келм-Дева днем, стрелами и охотничьими копьями убили ловеков, а их селение и их машины сожгли. Мы ничего там не оставили. Но тот утром уехал. Он вернулся один. Я спел над ним и отпустил его.
Селвер замолчал.
— А потом… — прошептал Коро Мена.
— Потом с Сорноля прилетела небесная лодка, и они разыскивали нас в лесу, но никого не нашли. Тогда они подожгли лес, но шел дождь, и огонь скоро погас без всякого вреда. Люди, спасшиеся из загонов, и почти все другие ушли дальше на север и на восток, к холмам Холли, потому что мы думали, что ловеки начнут нас разыскивать. Я пошел один. Ведь они меня знают, знают мое лицо, и поэтому я боюсь. И боятся те, у кого я укрываюсь.
— Откуда твоя рана? — спросил Торбер.
— Эта? Он выстрелил в меня из их оружия, но я спел над ним и отпустил его.
— Ты в одиночку взял верх над великаном? — спросил Торбер с широкой усмешкой, не решаясь поверить.
— Не в одиночку. С тремя охотниками и с его оружием в руке. Вот с этим.
Торбер испуганно отодвинулся.
Некоторое время все трое молчали. Наконец Коро Мена сказал:
— То, что мы от тебя услышали, — черно, и дорога ведет вниз. В своем Доме ты сновидец?
— Был. Но дома Эшрета больше нет.
— Это все равно, мы оба говорим древним языком. Под ивами Асты ты первый заговорил со мной и назвал меня владыкой-сновидцем. И это верно. А ты видишь сны, Селвер?
— Теперь редко, — послушно ответил Селвер, опустив изуродованное, воспаленное лицо.
— Наяву?
— Наяву.
— Ты хорошо видишь сны, Селвер?
— Нехорошо.
— Ты держишь свой сон в руках?
— Да.
— Ты плетешь и лепишь, ведешь и следуешь, начинаешь и кончаешь по своей воле?
— Иногда, но не всегда.
— Идешь ли ты дорогой, которой идет твой сон?
— Иногда. А иногда я боюсь.
— Кто не боится? Для тебя еще не все плохо, Селвер.
— Нет, все плохо, — сказал Селвер. — Ничего хорошего не осталось. — И он затрясся.
Торбер дал ему выпить ивового настоя и уложил его. Коро Мена еще не задал вопроса Старшей Хозяйки и теперь, опустившись на колени рядом с больным, неохотно спросил:
— Великаны, те, кого ты называешь ловеками, они пойдут по твоему следу, Селвер?
— Я не оставил следа. Между Келм-Дева и этим местом меня никто не видел, а это шесть дней. Опасность не тут. — Он с трудом приподнялся. — Слушайте, слушайте! Вы не видите опасности. И не можете ее увидеть. Вы не сделали того, что сделал я, вы не видели этого в снах — причинить смерть двумстам людям. Меня они выслеживать не будут, но они могут начать выслеживать всех нас. Устраивать на нас облаву, как охотники — на зайцев. Вот в чем опасность. Они могут начать нас убивать. Чтобы перебить всех нас.
— Лежи спокойно…
— Нет, я не брежу. Это и явь и сон. В Келм-Дева было двести ловеков, и все они мертвы. Мы убили их. Мы убили их, словно они не были людьми. Так неужели они не сделают того же? До сих пор они убивали поодиночке, а теперь начнут убивать, как убивают деревья — сотнями, и сотнями, и сотнями.
— Успокойся, — сказал Торбер. — Такое случается в лихорадочных снах, Селвер. В яви мира такого не бывает.
— Мир всегда остается новым, — сказал Коро Мена, — какими бы старыми не были его корни. Селвер, но эти существа, — кто же они? Выглядят они, как люди, и говорят, как люди — так разве они не люди?
— Не знаю. Разве люди, если только они не безумны, убивают людей? Разве звери убивают себе подобных? Только насекомые. Ловеки убивают нас равнодушно, как мы — змей. Тот, который учил меня, говорил, что они убивают друг друга в ссоре или группами, как дерущиеся муравьи. Этого я не видел. Но я знаю, что они не щадят того, кто просит о жизни. Они наносят удар по согнутой шее! Это я видел! В них живет желание убивать, и потому я счел справедливым предать их смерти.
— И теперь сны всех людей изменятся, — сказал Коро Мена из сумрака. — И никогда уже не будут прежними. Больше я никогда не пройду по той тропе, по которой прошел с тобой вчера из ивовой рощи, по которой ходил всю жизнь. Она изменилась. Ты прошел по ней, и она стала другой. До нынешнего дня то, что мы делали, было правильным, дорога, по которой мы шли, была правильной, и она вела нас домой. Но где теперь наш дом? Ибо ты сделал то, что должен был сделать, но это не было правильным. Ты убил людей! Я их видел, пять лет тому назад в Лемганской долине. Они сошли там с небесной лодки. Я спрятался и следил за великанами. Их было шестеро, и я видел, как они говорили, как разглядывали камни и растения, как готовили пищу. Они люди. Но ты жил среди них, Селвер, — скажи мне, они видят сны?
— Как дети — только когда спят.
— И не проходят обучения?
— Нет. Иногда они рассказывают свои сны, целители пытаются лечить с их помощью, но обученных среди них нет и никто не умеет управлять сновидениями. Любов — тот, который учил меня, — понял, когда я показал ему, как надо видеть сны, но даже он назвал явь мира «реальной», а явь снов «нереальной», словно в этом разница между ними.
— Ты сделал то, что должен был сделать, — после молчания повторил Коро Мена, и в сумраке его глаза встретились с глазами Селвера.
Судорожное напряжение изуродованного лица смягчилось, рваные губы полуоткрылись, и он снова лег, ничего больше не сказав. Вскоре он уснул.
— Он бог, — сказал Коро Мена.
Торбер кивнул почти с облегчением.
— Но он не такой, как другие боги. Не такой, как Преследователь, и не такой, как Друг, у которого нет лица, или Женщина Осиновый Лист, которая проходит по лесам сновидений. Он не Привратник и не Змей. Не Флейтист, не Резчик и не Охотник, хотя, как и они, приходит в яви мира. Может быть, последние годы Селвер нам снился, но больше он сниться не будет. Он ушел из яви снов. Он идет в лесу, он идет через лес, где падают листья, где падают деревья, — бог, который знает смерть, бог, который убивает, а сам не возрождается вновь.
Старшая Хозяйка выслушала рассказ Коро Мена, его пророчества и принялась за дело. Она объявила тревогу и проверила, все ли семьи Кадаста готовы покинуть селение по первому сигналу — собраны ли припасы на дорогу, сделаны ли носилки для стариков и больных. Она послала молодых разведчиц на юг и восток узнать, что делают ловеки. Она все время держала в селении один вооруженный охотничий отряд, хотя остальные, как обычно, ночью уходили на охоту. А когда Селвер окреп, она потребовала, чтобы он вышел из Мужского Дома и рассказал свою историю — о том, как ловеки убивали и обращали в рабство людей на Сорноле и вырубали леса, как люди Келм-Дева убили ловеков. Она заставила мужчин-сновидцев и женщин, которые не смогли понять этого сразу, слушать снова и снова. Наконец они поняли и испугались. Эбор Дендеп была практичной женщиной. Когда Великий Сновидец, ее брат, сказал ей, что Селвер — бог, творец перемены, мост между явью и явью, она поверила и принялась действовать. Сновидец должен быть осторожным, должен тщательно убедиться в верности своего вывода. А она должна принять этот вывод и поступить соответственно. Его обязанность — увидеть, что надо сделать. Ее обязанность — присмотреть, чтобы это было сделано.
«Все селения в лесу должны услышать», — сказал Коро Мена. А потому Старшая Хозяйка разослала своих молодых вестниц, и Старшие Хозяйки других селений выслушивали их и рассылали своих вестниц. Рассказ о резне в Келм-Дева и имя Селвера обошли Северный остров и другие земли, передаваясь изустно или письменами — не очень быстро, потому что для передачи вестей у Лесного народа есть только гонцы, но все же достаточно быстро.
Народ, обитавший на Сорока Землях мира, не составлял единого целого. Языков было больше, чем земель, и они распадались на диалекты — каждое селение говорило на своем. Нравы, обычаи, традиции, ремесла различались тысячами частностей, да и физические типы на пяти Великих Землях были разными. Люди Сорноля отличались высоким ростом, светлым мехом и умели торговать; люди Ризуэла были низкого роста, мех у многих выглядел почти черным, и они ели обезьян. И так далее, и так далее. Однако климат всюду был почти одинаков, и лес тоже, а море и вовсе было одно. Любознательность, торговля, поиски жены или мужа своего Дерева заставляли людей странствовать от селения к селению, а потому общее сходство объединяло всех, кроме обитателей самых далеких окраин, полумифических диких островов на крайнем юге и крайнем востоке. Во всех Сорока Землях селениями управляли женщины, и почти в каждом селении был свой Мужской Дом. В его стенах сновидцы говорили на древнем языке, который во всех землях был одним. Язык этот редко выучивали женщины или те мужчины, которые оставались охотниками, рыбаками, ткачами, строителями, — те, кто видел лишь малые сны за стенами Дома. Письменность тоже принадлежала древнему языку, а потому, когда Старшие Хозяйки посылали с вестями быстроногих девушек, Дома обменивались письмами, и сновидцы истолковывали их Старым Женщинам, как и все слухи, трудности, мифы и сны. Но за Старыми Женщинами оставалось право верить или не верить.
Селвер был в маленькой комнатке в Эшсене. Дверь не была заперта, но он знал, что стоит отворить ее, и внутрь войдет что-то плохое. Пока же она остается закрытой, все будет хорошо. Трудность заключалась в том, что дом окружали саженцы: но не фруктовых и не ореховых деревьев, он не помнил — каких. Он вышел посмотреть, что это за деревья, а они все валялись на земле, вырванные с корнем, сломанные. Он поднял серебристую веточку, и на сломанном конце выступила капля крови. «Нет, не здесь, нет, Теле, не надо, — сказал он. — Теле, приди ко мне перед своей смертью!» Но она не пришла. Только ее смерть была здесь — сломанная березка, распахнутая дверь. Селвер повернулся, быстро вошел в дом и увидел, что он весь построен над землей, как дома ловеков — очень высокий, полный света. По ту сторону высокой комнаты, тянулась длинная улица Центра, селения ловеков. У Селвера на поясе висел пистолет. Если придет Дэвидсон, он сможет его застрелить. Он ждал у открытой двери, глядя наружу, на солнечный свет. И Дэвидсон появился — он бежал так быстро, что Селверу не удавалось взять его на прицел. Огромный, он кидался из стороны в сторону на широкой улице, все быстрее, все ближе. Пистолет был очень тяжелый. Селвер выстрелил, но из дула не вызвался огонь. Вне себя от ярости и ужаса он отшвырнул пистолет, а с ним и сновидение.
Его охватили отвращение и тоска. Он плюнул и тяжело вздохнул.
— Плохой сон? — спросила Эбор Дендеп.
— Они все плохие и все одинаковые, — сказал он, но мучительная тревога и тоска немного его отпустили.
Сквозь мелкие листья и тонкие ветки березовой рощи Кадаста нежаркие лучи утреннего солнца падали крошечными бликами и узкими полосками. Старшая Хозяйка сидела у серебристого ствола и плела корзинку из черного папоротника — она любила занимать свои пальцы работой. Селвер лежал рядом с ней в сновидениях и полусне. Он жил в Кадасте уже пятнадцать дней, и его рана почти совсем затянулась. Он по-прежнему много спал, но впервые за долгие месяцы вновь начал постоянно видеть сны в яви, не раза два днем и ночью, а в истинном пульсирующем ритме сновидчества, с десятью-четырнадцатью пиками на протяжении суточного цикла. Хотя сны его были плохими, полными ужаса и стыда, он радовался им. Все это время он опасался, что его корни обрублены и он так далеко забрел в мертвый край действия, что никогда не сумеет отыскать пути назад к источникам яви. А теперь он пил из них вновь, хотя вода и была невыносимо горькой.
На краткий миг он снова опрокинул Дэвидсона на золу сожженного поселка, но вместо того, чтобы петь над ним, ударил его камнем по рту. Зубы Дэвидсона разлетелись кусками, и между белыми обломками заструилась кровь.
Это сновидение было полезным, оно давало выход желанию, однако он тут же оборвал его, потому что уходил в него много раз и до того, как встретился с Дэвидсоном на пепелище Келм-Дева, и после. Но этот сон не давал ему ничего, кроме облегчения. Глоток свежей воды. А ему нужна горькая! Надо вернуться далеко назад, не в Келм-Дева, а на ту длинную страшную улицу в городе пришельцев, который они называют Центр, где он вступил в бой со Смертью и был побежден.
Эбор Дендеп плела свою корзинку и напевала. Возраст давно посеребрил шелковистый зеленый пушок на ее худых руках, но они быстро и ловко переплетали стебли папоротника. Она пела песню про то, как девушка собирает папоротник, — песню юности: «Я рву папоротник и не знаю, вернется ли он…» Ее слабый голос звенел, точно цикада. В листьях берез дрожало солнце. Селвер положил голову на руки.
Березовая роща находилась в центре селения Кадаст. Восемь тропок вели от нее, петляя между деревьями. В воздухе чуть пахло дымом. Там, где ветви редели, ближе к южной опушке, видна была печная труба, над которой поднимался дым — словно голубая пряжа разматывалась среди листьев. Внимательно вглядевшись, можно было заметить между дубами и другими деревьями крыши домов, возвышающиеся над землей на полметра. Может быть, сто, а может быть, двести — пересчитать их было очень трудно. Бревенчатые домики, на три четверти вкопанные в землю, ютились между могучими корнями, точно барсучьи норы. Сверху была настлана кровля из мелких веток, сосновой хвои, камыша и мхов. Такие крыши хорошо хранили тепло, не пропускали воду и были почти невидимы. Лес и восемьсот жителей селения занимались своими обычными делами повсюду вокруг березовой рощи, где сидела Эбор Дендеп и плела корзину из папоротника. «Ти-уит», — звонко свистнула птичка на ветке над ее головой. Человечьего шума было больше обычного, потому что за последние дни в селение пришло много чужих, не меньше пятидесяти человек. Почти все это были молодые мужчины и женщины, и они искали Селвера. Одни пришли из других селений севера, другие вместе с ним убивали в Келм-Дева. Они пришли сюда, следуя за слухами, потому что дальше хотели следовать за ним. Но перекликающиеся там и сям голоса, и болтовня купающихся женщин, и смех детей у ручья не заглушали утреннего хора птиц, жужжания насекомых и неумолчного шума живого леса, частью которого было селение.
По тропинке бежала девушка, молодая охотница, нежно зеленая, как листва березы.
— Устная весть с южного берега, матушка, — сказала она. — Вестница в Женском Доме.
— Пришли ее сюда, когда она поест, — шепотом сказала Старшая Хозяйка. — Ш-ш-ш, Толбар, разве ты не видишь, что он спит?
Девушка нагнулась, сорвала широкий лист дикого табака и бережно положила его на глаза спящего, к которым, падая все круче, подбирался яркий солнечный луч. Селвер лежал, раскрыв ладони, и его изуродованное, покрытое рубцами лицо было повернуто вверх. Оно выглядело простым и беззащитным — Великий Сновидец, уснувший, точно маленький ребенок. Но Эбор Дендеп смотрела на лицо девушки. В игре трепетных теней оно светилось жалостью, ужасом и благоговением.
Толбар стремительно убежала. Вскоре появились две Старые Женщины и вестница. Они шли гуськом, бесшумно ступая по солнечному узору на тропинке. Эбор Дендеп подняла руку, предупреждая, чтобы они молчали. Вестница тотчас устало растянулась на земле. Ее зеленый мех с буроватым отливом был пропылен и слипся от пота — она бежала быстро и долго. Старые Женщины сели на солнечной прогалине и замерли, точно два обомшелых серых камня с ясными живыми глазами.
Селвер, борясь с неподчиняющимся ему сонным сном, вскрикнул, словно объятый ужасом, и проснулся.
Он пошел к ручью и напился, а когда вернулся назад, его сопровождали пятеро или шестеро из тех, кто все время ходил за ним. Старшая Хозяйка отложила недоплетенную корзинку и сказала:
— Теперь привет тебе, вестница. Говори.
Вестница встала, поклонилась Эбор Дендеп и объявила свою весть:
— Я из Третата. Мои слова пришли из Сорброн-Дева, а прежде — от мореходов Пролива, а прежде из Бротера на Сорноле. Они для всего Кадаста, но сказать их следует человеку по имени Селвер, который родился от Ясеня в Эшрете. Вот эти слова: «В огромном городе великанов на Сорноле появились новые великаны, и многие из них — великанши. Желтая огненная лодка то улетает, то прилетает в месте, которое звалось Пеа. На Сорноле известно, что Селвер из Эшрета сжег селение великанов в Келм-Дева. Великий Сновидец изгнанников в Бротере видел в сновидении больше великанов, чем деревьев на всех Сорока Землях». Вот слова вести, которую я несу.
Она кончила свою напевную декламацию, и наступило молчание. Неподалеку какая-то птица прощебетала «вет-вет?», словно проверяя, как это звучит.
— Явь мира сейчас очень плохая, — сказала одна из Старых Женщин, потирая ревматическое колено.
С большого дуба, отмечавшего северную окраину селения, взлетел серый коршун и, развернув крылья, лениво повис на восходящем потоке теплого утреннего воздуха. Возле каждого селения обязательно было гнездо этих коршунов, исполнявших обязанности мусорщиков.
Через рощу пробежал толстый малыш, за которым гналась сестра, немногим его старше. Оба пищали тоненькими голосами, точно летучие мыши. Мальчик упал и заплакал. Девочка подняла его, вытерла ему слезы большим листом, и, взявшись за руки, они убежали в лес.
— Среди них был один, которого зовут Любов, — сказал Селвер, повернувшись к Старшей Хозяйке. — Я говорил про него Коро Мена, но не тебе. Когда тот убивал меня, Любов меня спас. Любов меня вылечил и освободил. Он хотел знать про нас побольше, и потому я говорил ему то, о чем он спрашивал, а он говорил мне то, о чем спрашивал я. И один раз я спросил его, как его соплеменники продолжают свой род, если у них так мало женщин. Он сказал, что там, откуда они прилетели, половина его соплеменников — женщины, но мужчины привезут их сюда, только когда приготовят для них место на Сорока Землях.
— Только когда мужчины приготовят место для женщин? Ну, им долгонько придется ждать! — сказала Эбор Дендеп. — Они похожи на людей из Вязовых снов, которые идут спиной вперед, вывернув головы. Они делают из леса сухой песок на морском берегу (в их языке не было слова «пустыня») и говорят, будто готовят место для женщин! Лучше бы выслали вперед женщин. Может быть, у них Великие Сны видят женщины, кто знает? Они идут вперед спиной, Селвер. Они безумны.
— Весь народ не может быть безумным.
— Но ты же сказал, что они видят только сонные сны, а если хотят видеть их наяву, то принимают отраву, и сны выходят из повиновения, ты же сам говорил! Есть ли безумие больше? Они не различают яви сна от яви мира, точно младенцы. Может быть, убивая дерево, они думают, что оно вновь оживет!
Селвер покачал головой. Он по-прежнему говорил со Старшей Хозяйкой, словно они с ней были в роще одни — тихим, неуверенным, почти сонным голосом.
— Нет, смерть они понимают хорошо… Конечно, они видят не так, как мы, но о некоторых вещах они знают больше и разбираются в них лучше, чем мы. Любов понимал почти все, что я ему творил. Но из того, что он говорил мне, я не понимал очень многого. И не потому, что я плохо знаю их язык. Я его знаю хорошо, а Любов научился нашему языку. Мы записали их вместе. Но часть того, что он мне говорил, я не пойму никогда. Он сказал, что ловеки не из леса. Он сказал это совершенно ясно. Он сказал, что им нужен лес: деревья взять на древесину, а землю засеять травой. — Голос Селвера, оставаясь негромким, обрел звучность. Люди среди серебристых стволов слушали как завороженные. — И это тоже ясно тем из нас, кто видел, как они вырубают мир. Он говорил, что ловеки — такие же люди, как мы, что мы в родстве, и, быть может, таком же близком, как рыжие и серые олени. Он говорил, что они прилетели из такого места, которое больше не лес: деревья там все срубили. У них есть солнце, которое не наше солнце, а наше солнце — звезда. Все это мне не было ясно. Я повторяю его слова, но не знаю, что они означают. Но это неважно. Ведь ясно, что они хотят наш лес для себя. Они вдвое нас выше и гораздо тяжелее, у них есть оружие, которое стреляет много дальше нашего, и огнеметы, и небесные лодки. А теперь они привезли много женщин, и у них будут дети. Сейчас их здесь две-три тысячи, и почти все они живут на Сорноле. Но если мы прождем поколение или два, их станет вдвое, вчетверо больше. Они убивают мужчин и женщин, они не щадят тех, кто просит о жизни. Они не ищут победы пением. Свои корни они где-то оставили — может быть, в том лесу, откуда они прилетели, в их лесу без деревьев. А потому они принимают отраву, чтобы дать выход своим снам, но от этого только пьянеют или заболевают. Никто не может твердо сказать, люди они или нелюди, в здравом они уме или нет, но это неважно. Их нужно изгнать из леса, потому что они опасны. Если они не уйдут сами, их надо выжечь с Земель, как приходится выжигать гнездо жалящих муравьев в селениях. Если мы будем ждать, выкурят и сожгут нас самих. Они наступают на нас, как мы — на жалящих муравьев. Я видел, как женщина… Это было, когда они сожгли Эшрет, мое селение… Она легла на тропе перед ловеком, прося его о жизни, а он наступил ей на спину, сломал хребет и отшвырнул ногой как дохлую змею. Я сам это видел. Если ловеки — люди, значит, они неспособны или не умеют видеть сны и поступать по-людски. Они мучаются и потому убивают и губят, гонимые внутренними богами, которых пытаются вырвать с корнем, от которых отрекаются вместо того, чтобы дать им свободу. Если они люди, то плохие — они отреклись от собственных богов и страшатся увидеть во мраке собственное лицо. Старшая Хозяйка Кадаста, выслушай меня! — Селвер встал и выпрямился. Среди сидящих женщин он казался очень высоким. — Я думаю, для меня настало время вернуться в мою собственную землю, на Сорноль, к тем, кто изгнан, и к тем, кто томится в рабстве. Скажи всем, кому в снах видится горящее селение, чтобы они шли за мной в Бротер.
Он поклонился Эбор Дендеп и пошел по тропинке, ведущей из березовой рощи. Он все еще хромал, и его плечо было перевязано, но шаг его был быстрым и легким, а голова гордо откинута, и казалось, что он сильнее и крепче здоровых людей. Юноши и девушки безмолвно пошли следом за ним.
— Кто это? — спросила вестница из Третата, провожая его взглядом.
— Тот, для кого была твоя весть, Селвер из Эшрета, бог среди людей. Тебе когда-нибудь доводилось видеть богов, дочка?
— Когда мне было десять лет, в наше селение приходил Флейтист.
— А, старый Эртель! Да-да. Он был сыном моего Дерева, и, как я, родом из северных долин. Ну, так теперь ты увидела еще одного бога, и более великого. Расскажи о нем в Третате.
— А какой он бог, матушка?
— Новый, — ответила Эбор Дендеп своим сухим старческим голосом. — Сын лесного пожара, брат убитых. Он тот, кто не возрождается. Ну, а теперь идите отсюда, все идите. Узнайте, кто уходит с Селвером, соберите им на дорогу припасы. А меня пока оставьте тут. Меня томят дурные предчувствия, точно глупого старика. Мне надо уйти в сны…
Вечером Коро Мена проводил Селвера до того места среди бронзовых ив, где они встретились в первый раз. За Селвером на юг пошло много людей, больше шестидесяти — редко кому доводилось видеть, чтобы столько людей вместе шли куда-то. Об этом будут говорить все, и потому еще многие и многие присоединятся к ним по дороге к морской переправе на Сорноль. Но на эту ночь Селвер воспользовался своим правом Сновидца быть одному. Остальные догонят его утром, и тогда в гуще толпы и поступков у него уже не будет времени для медленного и глубокого течения великих сновидений.
— Здесь мы встретились, — сказал старик, останавливаясь под пологом плакучих ветвей и поникших листьев, — и здесь расстаемся. Люди, которые будут потом ходить по нашим тропам, наверное, назовут эту рощу рощей Селвера.
Селвер некоторое время ничего не говорил и стоял неподвижно, как древесный ствол, а серебро колышущихся листьев вокруг него темнело и темнело, потому что на звезды наползали тучи.
— Ты более уверен во мне, чем я сам, — наконец сказал он. Только голос во мраке.
— Да, Селвер… Меня хорошо научили уходить в сны, а кроме того, я стар. Теперь я почти не ухожу в сны ради себя. Зачем? Что может быть ново для меня? Все, чего мне хотелось от моей жизни, я получил, и даже больше. Я прожил всю мою жизнь. Дни, бесчисленные, как листья леса. Теперь я дуплистое дерево, живы лишь корни. И потому я вижу в снах только то, что видят все. У меня нет ни грез, ни желаний. Я вижу то, что есть. Я вижу плод, зреющий на ветке. Четыре года он зреет, этот плод дерева с глубокими корнями. Четыре года мы все боимся, даже те, кто живет далеко от селений ловеков, кто видел ловеков мельком, спрятавшись, или видел только их летящие лодки, или смотрел на мертвую пустоту, которую они оставляют на месте мира, или всего лишь слышал рассказы об этом. Мы все боимся. Дети просыпаются с плачем и говорят о великанах, женщины не уходят торговать далеко, мужчины в Домах не могут петь. Плод страха зреет. И я вижу, как ты срываешь его. Ты. Все, что мы боялись узнать, ты видел, ты изведал — изгнание, стыд, боль. Крыша и стены мира обрушены, матери умирают в страданиях, дети остаются необученными, непригретыми… В мир пришла новая явь — плохая явь. И ты в муках изведал ее всю. И ушел дальше всех. В дальней дали, у конца черной тропы, растет Дерево, а на нем зреет плод. И ты протягиваешь к нему руку, Селвер, ты срываешь его. А когда человек держит в руке плод этого дерева, чьи корни уходят глубже, чем корни всего леса, мир изменяется весь. Люди узнают это. Они узнают тебя, как узнали мы. Не нужно быть стариком или Великим Сновидцем, чтобы узнать бога. Там, где ты проходишь, пылает огонь, только слепые не видят этого. Но слушай, Селвер, вот что вижу я и чего, быть может, не видят другие, и вот почему я тебя полюбил: я видел тебя в сновидениях до того, как мы встретились здесь. Ты шел по тропе, и позади тебя вырастали юные деревья — дуб и береза, ива и остролист, ель и сосна, ольха, вяз, ясень в белых цветках, все стены и крыша мира, обновленные и вовеки обновляющиеся. А теперь прощай, милый бог и сын, и да не коснется тебя опасность. Иди.
Селвер шел, а мрак сгущался все плотнее, и даже его глаза, приспособленные, чтобы видеть ночью, уже не различали ничего, кроме сгустков и изломов черноты. Начал сеяться дождь. Он отошел от Кадаста всего на несколько километров, а надо либо зажечь факел, либо остановиться. Он решил остановиться и ощупью нашел удобное место между корнями гигантского каштана. Он сел, прислонившись к кряжистому стволу, который словно еще хранил частицу солнечного тепла. Мелкие дождевые капли, невидимые в темноте, стучали по листьям вверху, падали на его плечи, шею и голову защищенные густым шелковистым мехом, на землю, на папоротники и кусты вокруг, на все листья в лесу и близко и далеко. Селвер сидел неподвижно и тихо, как серая сова на суку над ним, но он не спал и широко открытыми глазами вглядывался в шелестящий дождем мрак.
У капитана Раджа Любова болела голова. Боль возникала где-то в мышцах правого плеча и нарастающей волной прокатывалась вверх, разрешаясь громовым ударом над правым ухом. Центр речи расположен в коре левого полушария головного мозга, подумал он, но сказать это вслух не смог бы. У него не было сил ни говорить, ни читать, ни спать, ни думать. Кора — дыра. Мигрень — шагрень, о-о-о! Да, конечно, его еще в университете излечили от головных болей, и снова, когда он проходил в армии обязательный профилактический психотерапевтический курс, но, улетая с Земли, он захватил с собой несколько капсул эрготамина — на всякий случай. И уже принял две, а также анальгетик «ангел-цветик», и транквилизатор, и пищеварительную таблетку, чтобы нейтрализовать действие кофеина, нейтрализующего действие эрготамина, однако сверло по-прежнему вгрызалось в череп изнутри над правым ухом под буханье литавр. Ухо, муха, боль, станиоль. Господи помилуй, пойди по мылу… Что делают атшияне, когда у них мигрень? Да не может у них быть мигрени! Они бы еще за неделю сняли напряжение, уйдя в сны. И ты попробуй… попробуй уйти в грезы. Начни, как учил тебя Селвер. Хотя Селвер ничего не знал об электричестве и потому не мог понять принципов энцефалографии, стоило ему услышать об альфа-волнах и о том, когда они возникают, как он сразу сказал: «Ну да — ты ведь об этом?» И на ленте, фиксировавшей то, что происходило в его зеленой головенке, сразу появился типичный альфа-график. И за полчаса он научил Любова, как включать и отключать альфа-ритмы. В сущности, проще простого. Но не сейчас — сейчас мир слишком давит на нас… о-о-о над правым ухом бьет и чутким слухом слышу, как Колесница Времени летит вперед, потому что атшияне сожгли позавчера Лагерь Смита и убили двести человек. Двести семь, если быть точным. Всех до единого, кроме капитана. Не удивительно, что капсулы не могут добраться до источника его головной боли — для этого нужно вернуться на два дня назад, очутиться на острове в трехстах километрах отсюда. За горами, за долами. Пепел, пепел, все рассыпалось пеплом. И в этом пепле — все, что он знал о высокоразумных существах мира, значащегося под номером сорок один. Прах, вздор, хаос неверных сведений и ложных гипотез. Пробыл здесь почти полных пять землет и верил, что атшияне не способны убивать людей — ни его расы, ни их собственной. Он писал длинные доклады, объясняя, почему они не способны убивать людей. И ошибался. Как ошибался!
Чего он не сумел увидеть и понять?
Пора было собираться на совещание в штабе… Любов осторожно поднялся на ноги, стараясь не качнуть головой, чтобы ее правая сторона не отвалилась. С медлительной плавностью человека, плывущего под водой, он подошел к столу, плеснул в стакан порционной водки и выпил ее. Водка встряхнула его, рассеяла, привела в нормальное состояние. Ему стало легче. Он вышел, решил, что не вынесет тряски мотоцикла, и зашагал по длинной и пыльной Главной улице Центрвилла к зданию штаба. Поравнявшись с баром Луау, он с жадностью представил себе еще рюмку водки, но в дверь как раз входил капитан Дэвидсон, и Любов пошел дальше.
Представители с «Шеклтона» уже ждали в конференц-зале. Коммодор Янг, которого он знал, на этот раз захватил с орбиты новых людей. На них не было летной формы, и несколько секунд спустя Любов с некоторой растерянностью сообразил, что это не земляне. Он сразу же подошел познакомиться с ними. Первый, господин Ор, был волосатый таукитянин, темно-серый, коренастый и угрюмый. Второй, господин Лепеннон, был высок, белокож и красив, как большинство хейнитов. Здороваясь, оба посмотрели на Любова с живым интересом, а Лепеннон сказал:
— Я только что прочел ваш доклад о сознательном управлении парадоксальным сном у атшиян, профессор Любов.
Это было приятно. И было приятно услышать свой собственный честно заслуженный титул. По-видимому, они прожили несколько лет на Земле и, возможно, были какими-то специалистами по врасу. Но коммодор, представляя их друг другу, не сказал, кто они и какое положение занимают.
Зал мало-помалу наполнялся. Пришли все, кто чем-либо руководил в колонии. Вслед за Госсе, главным экологом колонии, вошел капитан Сусун, глава отдела развития природных ресурсов планеты — другими словами, лесоразработок. Его капитанский чин, как и капитанский чин Любова, был данью предрассудкам армейского начальства. Вошел капитан Дэвидсон — стройный и красивый. Его худое сильное лицо дышало суровым спокойствием. У всех дверей встали часовые. Армейские спины были бескомпромиссно выпрямлены. Не заседание, а расследование, это ясно. Кто виноват? «Я виноват», — с отчаянием подумал Любов, но посмотрел через стол на капитана Дона Дэвидсона с брезгливостью и презрением.
Коммодор Янг заговорил очень спокойно и тихо:
— Как вам известно, господа, мой корабль сделал остановку тут, на сорок первой планете, только чтобы высадить новых колонистов, а порт назначения «Шеклтона» — восемьдесят восьмая планета Престно, входящая в хейнскую группу. Однако мы не можем игнорировать нападение на один из ваших дальних лагерей, поскольку оно произошло во время нашего пребывания на орбите. Особенно ввиду некоторых новых событий, о которых при нормальном положении вещей вы были бы извещены несколько позже. Дело в том, что статус сорок первой планеты как земной колонии теперь подлежит пересмотру, и резня в вашем лесном лагере может его ускорить. В любом случае мы с вами должны что-то решить немедленно, так как я не могу долго задерживать здесь свой корабль. В первую очередь надо удостовериться, что относящиеся к делу факты известны всем присутствующим. Рапорт капитана Дэвидсона о событиях в Лагере Смита был записан на пленку, и на корабле мы все его прослушали. И вы здесь тоже? Прекрасно. Если у кого-нибудь из вас есть вопросы к капитану Дэвидсону, задавайте их. У меня самого есть вопрос. На следующий день, капитан Дэвидсон, вы вернулись в сожженный лагерь на большом вертолете с восемью солдатами. Получили ли вы разрешение от старшего офицера здесь, в Центре, на этот полет?
Дэвидсон встал.
— Да, получил.
— Уполномочены ли вы были приземлиться и поджечь лес в окрестности бывшего лагеря?
— Нет, не был.
— Однако лес вы подожгли?
— Да, поджег. Я хотел выкурить пискунов, которые убили моих людей.
— У меня все. Господин Лепеннон?
Высокий хейнит откашлялся.
— Капитан Дэвидсон, — начал он, — считаете ли вы, что ваши подчиненные в лагере Смита были в целом всем довольны?
— Да, считаю.
Дэвидсон говорил твердо и прямо. Казалось, его не тревожило положение, в котором он оказался. Конечно, этим флотским и инопланетянам он не подчинен и отчитываться за потерю двухсот человек, а также за самовольно принятые карательные меры должен только перед своим полковником. Однако его полковник присутствует здесь и слушает.
— Они получали хорошее питание и жили в хороших условиях, насколько это возможно во временном лагере? И рабочие часы у них были нормальными?
— Да.
— Дисциплина была исключительно суровой?
— Вовсе нет.
— В таком случае, чем вы объясните этот мятеж?
— Я не понял вопроса.
— Если среди них не было никакого недовольства, почему некоторые ваши подчиненные перебили остальных и подожгли лагерь?
Наступило неловкое молчание.
— Разрешите мне, — сказал Любов. — На землян напали работавшие в лагере местные врасу, атшияне, объединившись со своими лесными соплеменниками. В своем рапорте капитан Дэвидсон называет атшиян «пискунами».
На лице Лепеннона отразилось смущение и озабоченность.
— Благодарю вас, профессор Любов. Я неверно понял ситуацию. Мне представлялось, что слово «пискуны» означает категорию землян, выполняющих неквалифицированную работу в лесных лагерях. Считая, как и мы все, что атшияне, как раса, лишены агрессивности, я не мог предположить, что подразумеваются они. Собственно говоря, я даже не знал, что они вообще сотрудничают с вами в лесных лагерях… Но тогда мне тем более непонятно, чем были вызваны это нападение и мятеж.
— Я не знаю.
— Когда капитан сказал, что его подчиненные были всем довольны, подразумевал ли он и аборигенов? — буркнул таукитянин Ор.
Хейнит тотчас спросил у Дэвидсона тем же озабоченным вежливым голосом:
— А жившие в лагере атшияне тоже были всем довольны?
— Насколько мне известно, да.
— В их положении там или в порученной им работе не было ничего необычного?
Любов ощутил, как возросло внутреннее напряжение полковника Донга, его офицеров, а также командира звездолета — словно завернули винт на один оборот. Дэвидсон сохранял невозмутимое спокойствие.
— Ничего.
Любов понял, что на «Шеклтон» были отосланы только его научные отчеты, а его протесты и даже предписываемые инструкциями ежегодные оценки «приспособления аборигенов к присутствию колонистов» лежат на дне ящика чьего-то стола здесь, в штабе. Эти двое неземлян ничего не знали об эксплуатации атшиян. Они — но не коммодор Янг: он успел несколько раз побывать на планете и, вероятно, видел загоны, в которые запирали пискунов. Да и в любом случае командир корабля, облетающего колонии, не может не знать, как слагаются взаимоотношения землян и врасу. Независимо от того, как он относился к деятельности департамента по развитию колоний, вряд ли что-нибудь могло его удивить. Но таукитянин и хейнит — откуда им знать, что творится на колонизируемых планетах? Разве что случай забрасывал их в такую колонию по пути совсем в другое место. Лепеннон и Ор вообще не собирались спускаться здесь с орбиты. Или, возможно, их не собирались спускать, но, услышав о чрезвычайном происшествии, они настояли на этом. Почему коммодор взял их сюда? По своей воле или по их требованию? Он не сказал, кто они такие, но в них чувствовалась привычка распоряжаться, от них веяло сухим опьяняющим запахом власти. Голова у Любова больше не болела, он испытывал бодрящее возбуждение, его лицо горело.
— Капитан Дэвидсон, — сказал он, — у меня есть несколько вопросов, касающихся вашей позавчерашней стычки с аборигенами. Вы уверены, что среди них был Сэм, или Селвер Теле?
— Да, кажется.
— Вы знаете, что у него с вами личные счеты?
— Не имею ни малейшего представления.
— Нет? Поскольку его жена умерла у вас на квартире сразу после того, как вы учинили над ней насилие, он считает вас виновником ее смерти. И вы не знали этого? Он уже один раз бросился на вас здесь, в Центрвилле. И вы забыли про это? Ну, как бы то ни было, личная ненависть Селвера к капитану Дэвидсону, возможно, в какой-то мере объясняет это беспрецедентное нападение или отчасти дала ему толчок. Вспышки агрессивного поведения у атшиян вовсе не исключены — ни одно из моих исследований не давало материалов для подобного утверждения. Подростки, еще не овладевшие искусством контролировать сновидения и перепевать противника, часто борются между собой или дерутся на кулаках, причем это отнюдь не всегда дружеские состязания. Но Селвер — взрослый мужчина и сновидец. Тем не менее, когда он в первый раз бросился на капитана Дэвидсона, им явно руководило стремление убить. Как, кстати, и капитаном Дэвидсоном. Я был свидетелем их схватки. В то время я счел, что это нападение — исключительный случай, минутное безумие, вызванное горем, тяжелой психической травмой, что оно вряд ли повторится. Я ошибся… Капитан, когда четверо атшиян бросились на вас из засады, как указали вы в своем рапорте, вас в конце концов прижали к земле?
— Да.
— В какой позе?
Спокойное лицо капитана Дэвидсона напряглось, и Любова кольнула невольная жалость, он хотел запутать Дэвидсона в его собственной лжи и вынудить хотя бы раз сказать правду, но вовсе не унижать его публично. Обвинения в изнасиловании и убийстве только поддерживали внутреннее убеждение Дэвидсона, что он — истинный мужчина, но теперь это лестное представление о себе оказывалось под угрозой. Любов вынудил его вспомнить, как он, профессиональный солдат, сильный, хладнокровный, бесстрашный, был брошен на землю врагами ростом с шестилетнего ребенка… Во что обошлась Дэвидсону всплывшая в его памяти картина, как он впервые смотрел на зеленых человечков не сверху вниз, а снизу вверх?
— Я лежал на спине.
— Голова у вас была откинута или повернута?
— Не помню.
— Я пытаюсь установить определенный факт, капитан, который помог бы объяснить, почему Селвер вас не убил, хотя у него были личные счеты с вами и незадолго до этого он участвовал в истреблении двухсот человек. Я подумал, что вы могли случайно принять одну из тех поз, которые заставляют атшиянина сразу же оставить своего противника в покое.
— Не помню.
Любов обвел взглядом сидевших за столом. Все лица выражали любопытство, но некоторые были настороженными.
— Эти умиротворяющие жесты и позы могут опираться на какие-то врожденные инстинкты или представлять собой рудименты реакции бегства, но они получили социальное развитие, усложнились и теперь заучиваются. Для наиболее действенной и совершенной позы покорности надо лечь навзничь, закрыть глаза и повернуть голову так, чтобы подставить противнику ничем не защищенное горло. Я убежден, что ни один атшиянин на этих островах просто физически не способен причинить вред врагу, принявшему эту позу. И прибегнет к иному способу, чтобы дать выход гневу и желанию убить. Когда они вас повалили, капитан, может быть, Селвер запел?
— Что-что?
— Он запел?
— Не помню.
Стена. Непробиваемая. Любов уже хотел пожать плечами и замолчать, но тут таукитянин спросил:
— Что вы имеет в виду, профессор Любов?
Наиболее приятной чертой довольно жесткого таукитянского характера была любознательность, бескорыстное и неутолимое любопытство: таукитяне даже умирали охотно, интересуясь, что будет дальше.
— Видите ли, — ответил Любов, — атшияне заменяют физический поединок ритуальным пением. Это опять-таки широко распространенное в природе явление, и, возможно, оно опирается на какие-то физиологические моменты, хотя у людей трудно предположить «врожденные инстинкты» такого рода. Но как бы то ни было, здесь у всех высших приматов существуют голосовые состязания между двумя самцами — они воют или свистят. В конце концов доминирующий самец может дать противнику оплеуху, но чаще всего они просто около часа стараются переорать друг друга. Атшияне сами усматривают в этом аналогию со своими певческими состязаниями, которые также бывают только между мужчинами, однако, как они сами отмечают, у них такое состязание не только дает выход агрессивным побуждениям, но и представляет собой вид искусства. Победа остается за более умелым певцом. И я подумал, не пел ли Селвер над капитаном Дэвидсоном, если же пел, то потому ли, что не мог убить, или потому, что предпочел бескровную победу? Эти вопросы неожиданно приобрели большую важность.
— Профессор Любов, — сказал Лепеннон, — насколько эффективны эти приемы для разрядки агрессивности? Они универсальны?
— У взрослых — да. Так говорили все те, у кого я собирал сведения, и мои личные наблюдения полностью это подтверждали… До позавчерашнего дня. Изнасилование, избиения и убийства им практически неизвестны. Конечно, не исключаются несчастные случаи. И тяжелые мании. Но последние — редкость.
— А как они поступают с опасными маньяками?
— Изолируют. В буквальном смысле слова. На уединенных островах.
— Но атшияне не вегетарианцы, они охотятся на животных?
— Да. Мясо принадлежит к основным продуктам их питания.
— Поразительно! — воскликнул Лепеннон, и его белая кожа стала еще белее от волнения. — Человеческое общество с надежным антивоенным тормозом? А какой ценой это покупается, профессор Любов?
— Точного ответа я дать не могу. Пожалуй, ценой отказа от изменений. Их общество статично, устойчиво, однородно. У них нет истории. Полнейшая гомогенность и ни малейшего прогресса. Можно сказать, что подобно лесу, дающему им приют, они достигли оптимального равновесия. Но это вовсе не значит, что они лишены способности к адаптации.
— Господа, все это очень интересно, но лишь в довольно узком смысле, и не имеет прямого отношения к тому, что мы пытаемся тут установить.
— Извините, полковник Донг, но, возможно, это и есть объяснение. Итак, профессор Любов?
— Возникает вопрос, не доказывают ли они сейчас эту свою способность. Приспосабливая свое поведение к нам. К колонии землян. На протяжении четырех лет они вели себя с нами так же, как друг с другом. Несмотря на физические различия, они признали в нас членов своего вида, то есть людей. Однако мы вели себя не так, как должны себя вести им подобные. Мы полностью игнорировали систему отношений, права и обязанности, сопряженные с отсутствием насилия. Мы убивали, изгоняли и порабощали людей этой планеты, уничтожали их общины и рубили их леса. Не будет ничего удивительного, если они решили, что нас нельзя считать людьми.
— А значит, можно убивать, как животных. Да-да, конечно, — сказал таукитянин, наслаждаясь логичностью этого построения, но лицо Лепеннона застыло, словно вырубленное из белого мрамора.
— Порабощали? — переспросил хейнит.
— Капитан Любов излагает свои личные теории и мнения, — поспешно вмешался полковник Донг, — которые, должен сказать прямо, мне представляются ошибочными, и мы с ним уже обсуждали их прежде, но к теме нашего совещания они отношения не имеют. Мы никого не порабощаем. Некоторые аборигены играют полезную роль в наших начинаниях. Добровольный автохтонный корпус является составной частью всех здешних поселений, кроме временных лагерей. У нас не хватает людей для осуществления наших целей, мы постоянно нуждаемся в рабочих руках и используем все, какие удается найти, но отнюдь не в формах, которые подпадали бы под понятие рабства. Разумеется, нет.
Лепеннон хотел что-то сказать, но промолчал, уступая черед таукитянину, однако тот спросил только:
— Какова численность обеих рас?
Ему ответил Госсе:
— Землян в настоящее время здесь находится две тысячи шестьсот сорок один человек. Любов и я оцениваем численность местных врасу очень приблизительно в три миллиона.
— Вам следовало бы учесть эти статистические данные, прежде чем вы начали менять местные обычаи! — заметил Ор с неприятным, но вполне искренним смехом.
— Мы достаточно вооружены и оснащены, чтобы противостоять любым агрессивным действиям со стороны аборигенов, — вмешался полковник. — Однако специалисты первой обзорной экспедиции и наши собственные — и в первую очередь капитан Любов — в полном согласии между собой внушали нам, будто новотаитяне — примитивные, безобидные и миролюбивые существа. Как выяснилось теперь, эти сведения были явно ошибочными…
— Явно! — перебил Ор. — Считаете ли вы, полковник, что люди как вид — примитивные, безобидные и миролюбивые существа? Конечно, нет. Но вы ведь знали, что врасу на этой планете — люди? Точно такие же, как вы, как я или Лепеннон, поскольку все мы восходим к одной хейнитской расе?
— Я знаю о существовании такой гипотезы…
— Полковник, это исторический факт!
— Я не обязан признавать это фактом! — огрызнулся старик полковник. — И мне не нравится, когда мне навязывают чужие мнения. Я знаю другой факт: пискуны ростом в метр, они покрыты зеленым мехом, они не спят и они не люди в том смысле, в каком я понимаю это слово!
— Капитан Дэвидсон, — спросил таукитянин, — по-вашему, местные врасу — люди или нет?
— Не знаю.
— Но вы совершили половой акт с аборигенкой — с женой этого Селвера. Значит вы считали ее женщиной, а не животным? А остальные? — Он обвел взглядом полиловевшего полковника, нахмурившихся майоров, взбешенных капитанов и растерянных специалистов. Его лицо выразило брезгливое презрение. — Ход ваших мыслей нелогичен, — закончил он.
По его понятиям это было грубейшее оскорбление.
Командир «Шеклтона» наконец вынырнул из омута общего смущенного молчания.
— Итак, господа, трагические события в Лагере Смита, вне всякого сомнения, тесно связаны с взаимоотношениями, установившимися между колонией и местным населением, а потому их нельзя рассматривать как малозначительный или случайный эпизод. Именно это мы и должны были установить, поскольку в нашем распоряжении есть средство, которое поможет вам выйти из затруднений. Цель нашего полета вовсе не исчерпывается доставкой сюда двух сотен невест, хотя я и знаю, как вы их ждали. На Престно возникли некоторые сложности, и нам поручено доставить тамошнему правительству анзибль. Другими словами, АМС — аппарат мгновенной связи.
— Что? — воскликнул Серенг, глава инженерной службы.
Все земляне растерянно уставились на коммодора Янга.
— У нас на борту находится ранняя его модель, которая обошлась, грубо говоря, в годовой доход целой планеты. Но с того момента, когда мы покинули Землю, прошло двадцать семь землет, и теперь их научились изготовлять гораздо дешевле. Ими оснащаются все корабли космофлота, и автоматический корабль или корабль с командой, который доставил бы его вам при нормальном положении вещей, уже находится в полете. Точнее говоря, если я ничего не спутал, это корабль с командой, и он должен прибыть сюда через девять и четыре десятых земгода.
— Откуда вы знаете? — спросил кто-то, невольно подыграв коммодору, который ответил с улыбкой:
— Из переговоров по нашему анзиблю. Господин Ор, это изобретение ваших сопланетян, так не объясните ли вы его устройство присутствующим?
Таукитянин не смягчился.
— Пытаться объяснять им принцип действия анзибля бессмысленно, — сказал он. — Назначение же его можно изложить в двух словах: мгновенная передача сведений на любое расстояние. Один его элемент должен находиться на астрономическом теле, имеющем значительную массу, второй — в любой точке космоса. С момента выхода на орбиту «Шеклтон» ежедневно обменивается информацией с Землей, находящейся на расстоянии в двадцать семь световых лет. Для передачи вопроса и получения ответа уже не требуется пятидесяти четырех лет, как при использовании электромагнитных аппаратов. Передача происходит мгновенно, и разрыва во времени между мирами больше не существует.
— Едва мы вошли в пространство-время этой планеты, мы, так сказать, позвонили домой, — мягко продолжал коммодор. — И нам сообщили, что произошло за двадцать семь лет нашего полета. Разрыв во времени по-прежнему остается для материальных тел, но не для связи. Вы, конечно, понимаете, что АМС для нас, как космических видов, важен не меньше, чем была важна речь на более ранней ступени нашей эволюции. Он тоже создает возможность для возникновения общества.
— Господин Ор и я покинули Землю двадцать семь лет назад в качестве представителей правительств Тау Второй и Хейна, — сказал Лепеннон. Голос его оставался кротким и вежливым, но из него исчезла всякая теплота. — В то время обсуждалось создание союза или лиги цивилизованных миров, которое стало возможным с появлением мгновенной связи. Сейчас Лига Миров существует. Она существует уже восемнадцать лет. Господин Ор и я являемся теперь эмиссарами Совета Лиги и потому обладаем определенными полномочиями и властью, которых не имели, когда улетали с Земли.
Эта троица с космолета твердит о том, будто существует аппарат мгновенной связи, будто существует межзвездное надправительство… Хотите — верьте, хотите — нет. Они сговорились и лгут. Вот какая мысль возникла в мозгу у Любова. Он взвесил ее и решил, что она достаточно логична, но продиктована безотчетной подозрительностью, психическим защитным механизмом, и отбросил ее. Однако среди штабных, натренированных мыслить по заданным схемам, среди этих специалистов по самозащите найдется немало таких, кто уверует в это подозрение столь же безоговорочно, как он его отбросил. Они не могут не прийти к выводу, что человек, вдруг претендующий на совершенно новую форму власти, должен быть или лжецом, или заговорщиком. Они бессильны что-либо изменить в своем мировосприятии, как и он сам, Любов, натренированный сохранять свою беспристрастность и гибкость мышления, хочет он того или нет.
— Должны ли мы поверить всему… всему этому, только полагаясь на ваше слово? — произнес полковник Донг с достоинством, но жалобно: его мыслительные процессы протекали недостаточно четко, и ему было ясно, что не следует верить ни Лепеннону, ни Ору, ни Янгу, но тем не менее он поверил им и перепугался.
— Нет, — ответил таукитянин. — С этим покончено. Прежде колониям вроде вашей приходилось полагаться на сведения, доставаемые космолетами, и устаревшую радиоинформацию. Но теперь ивы можете сразу получить все необходимые подтверждения. Мы намерены передать вам анзибль, предназначавшийся для Престно. Лига уполномочила нас на это — разумеется, через анзибль. Ваша колония находится в тяжелом положении. В гораздо более тяжелом, чем можно было заключить по вашим рапортам. Ваши рапорты очень неполны — то ли из-за глупого неведения, то ли из-за сознательной цензуры. Однако теперь вы получили анзибль и можете прямо снестись с вашим земным руководством, чтобы запросить инструкции. Ввиду глубоких изменений, которые произошли в организации управления Землей после нашего отлета, я рекомендовал бы вам сделать это безотлагательно. Теперь нет никаких оправданий ни для безоговорочного следования устаревшим инструкциям, ни для невежества, ни для безответственной автономии.
Стоит таукитянину оскорбиться, и он уже не в силах совладать с собой. Господин Ор позволяет себе лишнее, и коммодор Янг должен был его одернуть. Но есть ли у него такое право? Какими полномочиями наделен «эмиссар Совета Лиги Миров»? Кто здесь главный? Любову вдруг стало страшно, и его виски словно стянул железный обруч. Возвращалась головная боль. Он взглянул на сидящего напротив Лепеннона, на переплетенные длинные белые пальцы его рук, которые спокойно лежали, отражаясь в полированной поверхности стола. Мраморная белизна кожи была скорее неприятна Любову, воспитанному в земных эстетических понятиях, но сила и безмятежность этих рук ему нравились. У хейнитов цивилизация в крови, думал он, ведь они приобщились к ней так давно. Они вели социально-интеллектуальную жизнь с грацией охотящейся в саду кошки, с неколебимой уверенностью ласточки, летящей через море вслед за летом. Они достигли всего. Им не надо было притворяться или фальшивить. Они были тем, чем были. Никто не укладывался в параметры человека так безупречно. За исключением зеленых человечков? Измельчавших, переприспособившихся, застывших в своем развитии пискунов, которые так абсолютно, так честно, так безмятежно были тем, чем были…
Бентон, один из офицеров, спросил Лепеннона, находятся ли они на планете в качестве наблюдателей Лиги… (он запнулся) Лиги Миров или уполномочены…
Лепеннон вежливо вывел его из затруднения:
— Мы просто наблюдатели и не имеем полномочий распоряжаться. Вы по-прежнему ответственны только перед Землей.
— Следовательно, ничто, в сущности не изменилось! — с облегчением сказал полковник Донг.
— Вы забываете про анзибль, — перебил Ор. — Сразу после совещания я научу вас пользоваться им. И вы сможете проконсультироваться с вашим департаментом.
Заговорил Янг.
— Поскольку решение вашей проблемы не терпит отлагательств, а Земля теперь стала членом Лиги и Колониальный кодекс за последние годы мог значительно измениться, совет господина Ора весьма разумен и своевремен. Мы должны быть очень благодарны господину Ору и господину Лепеннону за их решение предоставить земной колонии анзибль, предназначенный для Престно. Это было их решение. Я же мог только от всего сердца с ним согласиться. Теперь остается еще один вопрос, решить который должен я, опираясь на ваше мнение. Если вы считаете, что колонии угрожают новые нападения все большего числа аборигенов, я могу задержать мой корабль здесь еще недели на две для пополнения вашего оборонительного оружия. Кроме того, я могу эвакуировать женщин. Детей в колонии пока еще нет, не так ли?
— Да, — сказал Госсе. — А женщин тут теперь четыреста восемьдесят две.
— Что же, у меня есть место для трехсот восьмидесяти пассажиров. Еще сто как-нибудь разместим. Лишняя масса замедлит возвращение домой примерно на год, но и только. К сожалению, ничего больше я вам предложить не могу. Мы должны лететь дальше, на Престно, ближайшую к вам планету, расстояние до которой, как вы знаете, чуть меньше двух световых лет. На обратном пути к Земле мы опять побываем здесь, но это будет не раньше, чем через три с половиной земгода. Вы столько продержитесь?
— Конечно, сказал полковник, и остальные поддержали его. — Мы предупреждены, и больше нас врасплох не застанут.
— А аборигены? — сказал таукитянин. — Они смогут продержаться еще три с половиной года?
— Да, — сказал полковник.
— Нет, — сказал Любов. Он все это время следил за выражением лица Дэвидсона, и в нем нарастало что-то похожее на панику.
— Полковник? — вежливо осведомился Лепеннон.
— Мы здесь уже четыре года, и аборигены благоденствуют. Места хватает для всех нас с избытком — как вам известно, планета очень мало населена, и ее никогда не открыли бы для колонизации, если бы дело обстояло иначе. Ну, а если им снова взбредет в голову напасть, они нас больше врасплох не застанут. Нас неверно информировали относительно характера этих аборигенов, но мы прекрасно вооружены и сумеем защититься, хотя никаких карательных мер не планируем. Колониальный кодекс абсолютно запрещает что-либо подобное, и, пока я не узнаю, какие новые правила ввело новое правительство, мы будем строго соблюдать прежние правила, как всегда их соблюдали, а в них прямо указано на недопустимость широких карательных действий или геноцида. Просьб о помощи мы посылать не будем: в конце-то концов колония, удаленная от родной планеты на двадцать семь световых лет, должна рассчитывать главным образом на собственные ресурсы и вообще полагаться только на себя, и я не вижу, как АМС может что-либо изменить в этом отношении, поскольку корабли, люди и грузы, как и раньше, перемещаются в космосе со скоростью, всего лишь близкой к световой. Мы будем по-прежнему отправлять на Землю лесоматериалы и сами о себе заботиться. Женщинам никакой опасности не грозит.
— Профессор Любов? — сказал Лепеннон.
— Мы здесь четыре года, и я не уверен, что местная человеческая культура сможет выдержать еще четыре. Что касается общей экологии планеты, полагаю, Госсе подтвердит мои слова, если я скажу, что мы невосстановимо погубили экологические системы на одном большом острове, нанесли им огромный ущерб здесь, на Сорноле, который можно считать почти материком, и, если лесоразработки будут продолжаться нынешними темпами, еще до конца десятилетия почти наверное превратим в пустыню все крупные обитаемые острова. Ни штаб колонии, ни Лесное бюро в этом не виноваты: они просто следовали «плану развития», который был составлен на Земле на основании далеко не достаточных сведений о планете, ее экологических системах и аборигенах.
— Мистер Госсе? — произнес вежливый голос.
— Ну, Радж, вы, пожалуй, преувеличиваете. Бесспорно, Свалку — остров, где вопреки моим рекомендациям лесоразработки велись слишком интенсивно, — приходится сбросить со счетов. Если на определенной площади лес вырубается свыше определенного процента, фибровник отмирает, а именно корневая система этого растения связывает почву на расчищенной земле, без чего почва превращается в пыль и стремительно уносится ветрами и ливнями. Однако я не могу согласиться с тем, что данные нам установки неверны — надо лишь строго им следовать. Они опираются на тщательное изучение планеты. И здесь, на Центральном острове, мы, точно следуя плану, добились успеха — эрозия незначительна, а расчищенная земля очень плодородна. Разработка леса вовсе не означает создания пустыни — ну, разве с точки зрения белки. Мы не знаем точно, как экосистемы здешних первобытных лесов приспособятся к новой комбинации леса, степи и пахотной земли, предусмотренной планом развития, но мы знаем, что во многих случаях шансы на адаптацию и выживание очень велики.
— Именно это утверждало экологическое бюро, когда речь шла об Аляске в период первого пищевого кризиса, — перебил Любов. Горло у него сжала судорога и голос звучал пронзительно и хрипло. А он-то надеялся, что Госсе его поддержит! — Сколько ситкинских елей довелось вам увидеть за вашу жизнь, Госсе? Сколько белых сов? Или волков? Или эскимосов? После пятнадцати лет осуществления «программы развития» сохранилось около трех процентов исконных аляскинских видов, как растений, так и животных. А сейчас их число равно нулю. Лесная экология очень хрупка. Если лес гибнет, с ним гибнет и его фауна. Атшияне называют лес тем же словом, которое на их языке означает также мир, вселенную. Коммодор Янг, я официально ставлю вас в известность, что если колонии непосредственная опасность пока не грозит, она грозит всей планете…
— Капитан Любов! — перебил старый полковник. — Офицеры специальных служб не могут обращаться с подобными заявлениями к офицерам других служб, но только к руководству колонии, которое одно правомочно их рассматривать, и я не потерплю дальнейших попыток давать рекомендации без предварительного согласования.
Любов, застигнутый врасплох собственной вспышкой, извинился и попытался принять спокойный вид. Если бы он не потерял контроля над собой! Если бы у него не сорвался голос! Если бы у него хватило выдержки… А полковник тем временем продолжал:
— Нам представляется, что вы допустили серьезные ошибки в оценке миролюбия и отсутствия агрессивности у здешних аборигенов, и мы не предвидели и не предотвратили страшную трагедию в Лагере Смита именно потому, что положились на ваше мнение как мнение специалиста, капитан Любов. Поэтому я думаю, что нам придется подождать, пока другие специалисты по врасу не смогут изучить их глубже, поскольку факты свидетельствуют, что ваши заключения содержали существеннейшие ошибки.
Любов принял это молча. Пусть Янг и инопланетяне посмотрят, как они сваливают вину друг на друга. Тем лучше! Чем больше они будут препираться, тем вероятнее, что эти эмиссары проведут инспекцию, возьмут их под контроль. И ведь он действительно виноват, он действительно ошибся! «К черту самолюбие, лишь бы уберечь лесных людей!» — подумал Любов и с такой силой ощутил всю глубину своего унижения и самопожертвования, что у него на глаза навернулись слезы.
Тут он заметил, что Дэвидсон внимательно на него поглядывает.
Он выпрямился, лицо у него горело, в висках стучала кровь. Он не станет терпеть насмешек этой скотины Дэвидсона. Неужели Ор и Лепеннон не видят, что такое Дэвидсон и какой он здесь пользуется властью, тогда как его, Любова, власть — одна фикция, исчерпывающаяся правом «давать рекомендации»? Если все ограничится установкой этого их сверхрадио, трагедия в Лагере Смита почти наверняка станет предлогом для систематического истребления аборигенов. С помощью бактериологических средств, скорее всего. Через три с половиной года «Шеклтон» вернется на Новое Таити и найдет тут процветающую колонию и никаких трудностей с пискунами. Абсолютно никаких. Эпидемия — такая жалость! Мы приняли все меры, требуемые Колониальным кодексом, но, вероятно, произошла мутация — ни малейшей резистентности, но тем не менее мы сумели спасти часть их, перевезя на Новофолклендские острова в южном полушарии, где они прекрасно себя чувствуют — все шестьдесят два аборигена…
Совещание закончилось. Любов встал и перегнулся через стол к Лепеннону.
— Сообщите Лиге, что необходимо спасти леса, лесных людей, — сказал он еле слышно, потому что судорога сжимала его горло. — Вы должны это сделать, должны!
Хейнит посмотрел ему в глаза. Его взгляд был ласковым, сдержанным, бездонным. Он ничего не ответил.
Рассказать кому-нибудь — не поверят! Они все свихнулись. Эта проклятая планета им всем мозги набекрень сдвинула, одурманила, вот они и дрыхнут наяву, не хуже пискунов. Да если бы ему самому еще раз прокрутили то, чего он насмотрелся на этом «совещании» и на инструктаже после, он все равно не поверил бы. Командир корабля Звездного флота лижет сапоги двум гуманоидам! Инженеры и техники визжат и пускают слюни из-за дурацкого радио, а волосатый таукитец измывается над ними и бахвалится, словно земная наука давным-давно не предсказала появления АМС! Гуманоиды свистнули идею, использовали ее и назвали свою штуковину анзиблем, чтобы никто не сообразил, что это всего навсего АМС. Но хуже всего было это их совещание, когда псих Любов вопил и бредил, а полковник Донг не заткнул ему пасть, позволил оскорблять Дэвидсона, и весь штаб, и всю колонию, а эти две инопланетные морды сидят и ухмыляются — плюгавая серая макака и долговязая бледная немочь, сидят и потешаются над людьми!
Хуже некуда. Но и когда «Шеклтон» улетел, лучше не стало. Ну ладно, пусть его отправили на Новую Яву в распоряжение майора Мухамеда, он не в претензии. Полковник должен был наложить на него дисциплинарное взыскание. В душе-то старик Динг-Донг наверняка одобряет, что он прошелся с огоньком по острову Смита и дал урок пискунам, но сделал он это по собственной инициативе, а дисциплина есть дисциплина, и полковник обязан был призвать его к порядку. Что поделаешь, играть надо по правилам. Но вот какое отношение к правилам имеет то, что вякает их телевизор-переросток, который они называют анзиблем? Этот их новый идол в штаб-квартире, на который они не намолятся?
Инструкция из Карачи, от департамента развития колоний. «Не допускать контактов между землянами и атшиянами, кроме тех, инициаторами которых будут атшияне». Проще говоря, с этих пор держись подальше от пискуньих нор, а рабочую силу ищи, где хочешь! «Использование добровольного труда не рекомендуется, использование принудительного труда запрещается». Опять двадцать пять! А как тогда вести лесоразработки, об этом они подумали? Нужны Земле эти бревна и доски или нет? Небось, все еще шлют робогрузовозы на Новое Таити по четыре в год, и каждый везет на Землю первоклассные пиломатериалы на тридцать миллионов неодолларов. Естественно, департаменту эти миллиончики очень даже кстати. Там сидят деловые люди. И инструкции идут не от них, это всякому дураку ясно.
«Колониальный статус сорок первой планеты пересматривается». Новым Таити ее уже больше не называют, скажите пожалуйста!
«До вынесения окончательного решения колонисты должны соблюдать предельную осторожность в отношениях с местными обитателями… Использование какого бы то ни было оружия, кроме мелкокалиберных пистолетов, предназначенных для самозащиты, категорически запрещается». Прямо как на Земле, только там и пистолеты давно запрещены. Но за каким, спрашивается, чертом человек пролетает расстояние в двадцать семь световых лет, если на неосвоенной планете у него отбирают автоматы, и огненный студень, и бомбы-лягушки? Нет-нет! Сидите себе, посиживайте, пай-мальчики, а пискуны пусть спокойненько плюют тебе в лицо, и распевают над тобой песни, и втыкают нож тебе в брюхо, и жгут твой лагерь! Но ты пальцем не тронь зеленых дусиков. И думать не смей!
«Всемерно рекомендуется политика воздержания от контактов, какие бы то ни было агрессивные или карательные действия строго запрещаются».
Вот она, суть всех этих «анзиблограмм», и любой дурак сообразил бы, что шлет их не колониальный департамент. Не могли же они там настолько измениться за тридцать лет! Это все были практичные люди, они трезво смотрели на вещи и знали, какова жизнь на неосвоенных планетах. Всякому, кто не спятил от геошока, должно быть ясно, что это фальшивки. Может, они прямо заложены в аппарат — набор ответов на наиболее вероятные вопросы, и выдает их аналитическое устройство. Инженеры, правда, вякают, что они бы такое сразу обнаружили. Может, и так. Тогда, значит, эта штука и в самом деле дает мгновенную связь с другой планетой, да только не с Землей. Вот это уж точно! Во второй передатчик ответы вкладывают не люди, а инопланетяне, гуманоиды. Скорее всего таукитцы: аппарат сконструировали они и вообще соображать, подлецы, умеют.
Как раз из тех, кто наверняка замышляет прибрать к рукам всю Галактику. Хейниты, конечно, с ними стакнулись: розовые слюнки в анзиблограммах так и отдают хейнитами. Какая их конечная цель — отгадать, сидя здесь, не просто. Может, рассчитывают ослабить Землю, втянув ее в эту аферу с Лигой Миров. Ну, а что они затеяли тут, на Новом Таити, понять легко: предоставят разделаться с людьми пискунам и концы в воду. Свяжут людей по рукам и ногам анзибельными фальшивками, и пусть их режут все кому не лень. Гуманоиды помогают гуманоидам — крысы помогают крысам.
А полковник Донг все это кушает. И намерен выполнять приказы. Так прямо и заявил: «Я намерен выполнять приказы Земли, и, черт побери, Дон, вы будете выполнять мои приказы, а на Новой Яве — приказы майора Мухамеда». Дурак он старый, Динг-Донг, но Дэвидсон ему нравится, а он — Дэвидсону. Какие там еще приказы, когда надо спасать человечество от заговора гуманоидов! Но старика все-таки жаль! Дурак, но мужественный и верный долгу. Не прирожденный предатель, вроде языкатого плаксы и ханжи Любова. Вот пусть пискуны его первым и прикончат, умника Раджа Любова, прихвостня гуманоидов.
Некоторые люди, особенно среди азиев и хиндазиев, так и рождаются предателями. Не все, конечно, но некоторые. А некоторые люди рождаются спасителями. Ну, так уж они устроены, и никакой особой заслуги в этом нет — как в евроафрском происхождении или в крепком телосложении. Он так на это и смотрит. Если в его силах будет спасти мужчин и женщин Нового Таити, он их спасет, а если нет — он, во всяком случае, сделает, что сможет, и говорить больше не о чем.
А, да — женщины! Это, конечно, обидно. Вывезли с Новой Явы всех до единой и больше из Центрвилла не шлют никого. «Пока еще опасно», — ничего умнее в штабе не придумали! А каково ребятам в трех дальних лагерях, это они учитывают? Пискуний не тронь, баб всех забрали в Центрвилл — на что они, собственно, рассчитывают? Ясное дело, ребята, озлятся. Ну, да долго это не протянется. Такая идиотская ситуация стабильной быть не может. Если теперь, после отлета «Шеклтона», они не вернутся понемножку в прежнюю колею капитану Д. Дэвидсону придется легонько их подтолкнуть. Ладно, он готов потрудиться сверх положенного, лишь бы все пришло в норму.
В то утро, когда он улетел с Центрального, они отпустили всех рабочих пискунов — иди, гуляй! Закатили благородную речугу на ломаном наречии, открыли ворота загона и выпустили всех ручных пискунов — всех до единого: носильщиков, землекопов, поваров, мусорщиков, домашних слуг и служанок, ну, всю ораву. И хоть бы один остался! А ведь некоторые служили у своих хозяев с самого основания колонии, четыре земгода! Но они о верности и понятия не имеют! Собака или там шимпанзе хозяина бы не бросили. А эти еще и до собак не развились, остались на одном уровне с крысами и змеями: умишка только на то и хватает, чтобы обернуться и тяпнуть тебя, едва выпустишь их из клетки. Динг-Донг совсем спятил — выпустил пискунов прямо рядом с городом. Надо было свезти их всех на Свалку: пусть бы передохли там с голоду. Но эти два гуманоида и их говорящий ящик здорово напугали Донга. И если дикие пискуны на Центральном задумали устроить резню, как в Лагере Смита, у них теперь хоть отбавляй полезных помощников, которые знают город, знают порядки в нем, знают, где находится арсенал, где выставляются часовые и все прочее. Ну, если Центрвилл спалят, пусть штаб себе спасибо скажет. Собственно говоря, ничего другого они и не заслуживают. За то, что позволили предателям задурить себе голову, за то, что слушали гуманоидов и пренебрегали советами людей, которые знают, что такое пискуны на самом деле.
Никто из штабных молодчиков не слетал, как он, в лагерь, не поглядел на золу, на разбитые машины, на обгоревшие трупы. А труп Ока — там, где они перебили команду лесорубов… у него из обоих глаз торчали стрелы, будто какое-то жуткое насекомое высунуло усики и нюхает воздух. А, черт! Так и мерещится, так и мерещится!
Хоть одно хорошо: что бы там ни требовали фальшивки, а у ребят на Центральном будет для защиты кое-что получше «мелкокалиберных пистолетов». У них есть огнеметы и автоматы. Шестнадцать малых вертолетов вооружены пулеметами, и с них удобно бросать банки с огненным студнем. А пять больших вертолетов несут полное боевое вооружение. Ну, да оно им и не понадобится. Достаточно подняться на малом вертолете над расчищенными районами, отыскать там ораву пискунов с их чертовыми луками и стрелами да забросать банками со студнем, а потом любоваться сверху, как они мечутся и горят. Вот это дело! Представишь себе их, и в животе теплеет, словно о бабе думаешь или вспоминаешь, как этот пискун, Сэм, бросился на тебя, а ты ему четырьмя ударами всю морду разворотил. А все эйдетическая память да воображение поярче, чем у некоторых, — никакой его заслуги тут нет, просто так уж он устроен.
По правде сказать, мужчина только тогда по-настоящему и мужчина, когда он переспал с бабой или убил другого мужчину. Конечно, это он не сам придумал, а в какой-то старинной книжке вычитал, но что правда, то правда. Вот почему ему нравится рисовать в воображении такие картины. Даже хотя пискуны — и не люди вовсе.
Новой Явой назывался самый южный из пяти больших островов, расположенный лишь чуть севернее экватора. Климат там был более жаркий, чем на Центральном и на острове Смита, где температура круглый год держалась приятно умеренная. Более жаркий и гораздо более влажный. В период дождей на Новом Таити они выпадали повсюду, но на северных островах с неба тихо сеялись мельчайшие капли, и ты не ощущал ни сырости, ни холода. А здесь дождь лил как из ведра, и на остров постоянно обрушивались тропические бури, когда не то что работать, а носа на улицу высунуть невозможно. Только надежная крыша спасает от дождя — ну, и лес. До того он тут густ, проклятый, что никакой ураган его не берет. Конечно, со всех листьев капает вода, и оглянуться не успеешь, как ты уже насквозь мокрый, но если зайти в лес поглубже, то и в самый разгар бури даже ветерка не почувствуешь, а чуть выйдешь на опушку — блям! Ветер собьет тебя с ног, облепит рыжей жидкой глиной, в которую ливень превратил всю расчищенную землю, и ты опрометью бросаешься назад в лес, где темно, душно и ничего не стоит заблудиться.
Ну, и здешний командующий, майор Мухамед — сукин сын, законник! Все только по инструкции: просеки шириной точно в километр, чуть бревна вывезут — сажай фибровник, отпуск на Центральный получай строго по расписанию, галлюциногены выдаются ограниченно, употребление их в служебные часы карается, и так далее, и тому подобное. Только одно в нем хорошо: не бегает по каждому поводу радировать в Центр. Новая Ява — его лагерь, и он командует им на свой лад. Приказы из штаб-квартиры выполняет: пискунов отпустил и все оружие, кроме детских пукалок, сразу запер, едва пришло распоряжение. Но предпочитает обходиться без приказов, а уж без советов и подавно — и от Центра, и от кого другого. Из этих, из ханжей: всегда уверен, что он прав. Самая главная его слабость.
Когда Дэвидсон служил в штабе, ему иногда приходилось заглядывать в личные дела офицеров. Его редкостная память хранила все подобные сведения, и он, например, вспомнил, что коэффициент умственного развития у Мухамеда равнялся 107, а его собственный, между прочим — 118. Разница в 11 пунктов, но, конечно, старику Му он этого сказать не может, а сам Му в жизни не расчухает, и заставить его слушать нет никакой возможности. Воображает, будто в чем угодно разбирается лучше Дэвидсона, вот так-то.
Собственно говоря, они все здесь поначалу были колючими. Никто на Новой Яве ничего толком про бойню в Лагере Смита не знал — слышали только, что тамошний командующий за час до нападения улетел на Центральный, а потому единственный из всех остался в живых. Ну, если так на это поглядеть, действительно выходит скверно. И можно понять, почему они сперва на него косились, словно он несчастье приносит, а то и вовсе как на иуду. Но когда узнали его поближе, переменили мнение. Поняли, что он не дезертир и не предатель, а наоборот, всего себя отдает, чтобы уберечь колонию на Новом Таити от предательства. И поняли, что сделать планету безопасной для земного образа жизни можно, только избавившись от пискунов.
Втолковать все это лесорубам было не так уж и трудно. Они этих зеленых крыс никогда особенно не обожали: весь день заставляй их работать да еще всю ночь сторожи! Ну, а теперь они поняли, что пискуны — не просто пакостные твари, но и опасные. Когда он рассказал им, что увидел на острове Смита, когда объяснил, как два гуманоида на корабле космофлота обдурили штабных, когда втолковал им, что уничтожение землян на Новом Таити — всего лишь малая часть заговора инопланетян против Земли, когда он напомнил им бесстрастные неумолимые цифры (две с половиной тысячи человек против трех миллионов пискунов), вот тогда они по-настоящему поверили в него.
Даже здешний представитель экологического контроля на его стороне. Не то, что бедняга Кеес, который злился, что ребята стреляют оленей, а потом сам получил заряд в живот от подлых пискунов.
Этот, Атранда, ненавидит пискунов всем нутром. Можно скачать, помешался на них, точно геошок получил или что похуже. До того боится, как бы пискуны не напали на лагерь, что ведет себя хуже всякой бабы. Но хорошо, что можно рассчитывать на местного специала.
Начальника лагеря убеждать смысла нет: сразу видно, что Мухамеда не обломаешь. Косный тип. И настроен против него — из-за того, что произошло в Лагере Смита. Чуть не прямо сказал, что не считает его надежным офицером.
Сукин сын, ханжа, но что он ввел тут такую строгую дисциплину, это хорошо. Вымуштрованных людей, привыкших выполнять приказы, легче прибрать к рукам, чем распущенных умников, и легче превратить в боевой отряд для оборонительных и наступательных действий, когда он возьмет на себя командование. А взять на себя командование придется: Му — неплохой начальник лагеря лесорубов, но солдат никудышный.
Дэвидсон постарался заручиться поддержкой кое-кого из лучших лесорубов и младших офицеров, покрепче привязать их к себе. Он не торопился. Когда он убедился, что им можно по-настоящему доверять, десять человек забрались в полные военных игрушек подвалы клуба, которые старик Му держал под замком, унесли оттуда кое-что, а в воскресенье отправились в лес поиграть.
Дэвидсон еще за несколько недель до этого отыскал там селение пискунов, но приберег удовольствие для своих ребят. Он бы и один справился, только так было лучше. Это сплачивает людей, связывает их узами истинного товарищества. Они просто вошли туда среди бела дня, всех схваченных пискунов вымазали огненным студнем и сожгли, а потом облили крыши нор керосином и зажарили остальных. Тех, кто пытался выбраться, мазали студнем. Вот тут-то и был самый смак: ждать у крысиных нор, пока крысы не полезут наружу, дать им минутку — пусть думают, будто спаслись, а потом подпалить снизу, чтобы горели как факелы. Зеленая шерсть трещала — обхохочешься.
Вообще-то говоря, это было немногим сложнее, чем охотиться на настоящих крыс — чуть ли не единственных диких неохраняемых животных, сохранившихся на матушке-Земле, и все-таки интереснее: пискуны ведь куда крупнее, и к тому же знаешь, что они могут на тебя кинуться, хотя на этот раз сопротивляться никто и не пробовал. А некоторые вместо того, чтобы бежать, даже ложились на спину и закрывали глаза. Прямо тошнит! Ребята тоже так думали, а одного и вправду стошнило, когда он сжег такого лежачего.
И хоть отпусков ни у кого давно не было, ребята ни одной самки в живых не оставили. Заранее все обговорили и решили, что это уж слишком смахивает на извращение. Пусть у них и есть сходство с женщинами, но они нелюди, и лучше просто полюбоваться, как они горят, а самому остаться чистым. Они все с этим согласились, и никто от своего решения не отступил.
А в лагере ни один не проговорился: даже закадычным дружкам не похвастал. Надежные ребята! Мухамед про эту воскресную экскурсию ничего не узнал. Ну, и пусть себе думает, что его подчиненные все как на подбор пай-мальчики, валят себе лес, а пискунов за километр обходят. Вот так-то. И не надо ему ничего знать, пока не придет решительный день.
Потому что пискуны нападут. Обязательно. Где-нибудь. Может, тут, а может, на какой-нибудь из лагерей на Кинге или на Центральном. Дэвидсон знал это твердо. Единственный офицер во всей колонии, который знал это с самого начала. Никакой его заслуги, просто он знает, что прав. Остальные ему не верили — никто, кроме здешних ребят, которых у него было время убедить. Но и все прочие рано или поздно удостоверятся, что он не ошибся.
И он не ошибся.
Столкнувшись лицом к лицу с Селвером, он испытал настоящий шок. И в вертолете на обратном пути в Центрвилл из селения среди холмов Любов пытался понять, почему это было так, пытался проанализировать, какой нерв вдруг сдал. Ведь, как правило, случайная встреча с другом ужаса не вызывает.
Не так-то легко было добиться, чтобы Старшая Хозяйка его пригласила. Все лето он вел исследования в Тунтаре. Он нашел там немало отличных помощников, которые охотно и подробно отвечали на его вопросы, наладил хорошие отношения с Мужским Домом, а Старшая Хозяйка позволяла ему не только беспрепятственно наблюдать жизнь общины, но и принимать в ней участие. Добиться от нее приглашения через посредство бывших рабов, которые оставались в окрестностях Центрвилла, удалось не скоро, но в конце концов она согласилась, так что он отправился туда «по инициативе атшиян», как предписывали новые инструкции. Собственно, если бы он их нарушил, полковник особенно возражать не стал бы, но этого требовала его совесть. А Донг очень хотел, чтобы он отправился туда. Его тревожила «пискунья угроза», и он поручил Любову оценить ситуацию, «посмотреть, как они реагируют на нас теперь, когда мы совершенно не вмешиваемся в их жизнь». Он явно надеялся получить успокоительные сведения, но Любов не мог решить, успокоит ли его доклад полковника Донга или нет.
В радиусе двадцати километров вокруг Центрвилла лес был вырублен полностью и пни все уже сгнили. Теперь это была унылая плоская равнина, заросшая фибровником, который под дождем выглядел лохматым и серым. Под защитой его волосатых листьев набирали силу ростки сумаха, карликовых осин и разного кустарника, чтобы потом в свою очередь защищать ростки деревьев. Если эту равнину не трогать, на ней в здешнем мягком дождливом климате за тридцать лет поднимется новый лес, который через сто лет станет таким же могучим, как прежде. Если ее не трогать…
Внезапно внизу снова возник лес — в пространстве, а не во времени: бесконечная разнообразная зелень листьев укрывала полны холмов Северного Сорноля.
Как и большинство землян на Земле, Любов никогда в жизни не гулял под дикими деревьями, никогда не видел леса, а только парки и городские скверы. В первые месяцы на Атши лес угнетал его, вызывал тревожную неуверенность — этот бесконечный трехмерный лабиринт стволов, ветвей и листьев, окутанный вечным буровато-зеленоватым сумраком, вызывал у него ощущение удушья. Бесчисленное множество соперничающих жизней, которые, толкая друг друга, устремлялись вширь и вверх к свету, тишина, слагающаяся из мириад еле слышных, ничего не значащих звуков, абсолютное растительное равнодушие к присутствию разума — все это тяготило его, и, подобно остальным землянам, он предпочитал расчистки или открытый морской берег. Но мало-помалу лес начал ему нравиться. Госсе поддразнивал его, называл господином Гиббоном. Любов и правда чем-то напоминал гиббона: круглое смуглое лицо, длинные руки, преждевременно поседевшие волосы. Только гиббоны давно вымерли. Но нравился ему лес или нет, как специалист по врасу он обязан был уходить туда в поисках врасу. И теперь, четыре года спустя, он чувствовал себя среди деревьев как дома — пожалуй даже, нигде ему не было так легко и спокойно.
Теперь ему нравились и названия, которые атшияне давали своим островам и селениям, звучные двухсложные слова: Сорноль, Тунтар, Эшрет, Эшсен (на его месте вырос Центрвилл), Эндтор, Абтан, а главное — Атши, слово, обозначавшее и «лес», и «мир». Точно так же слово «земля» на земных языках обозначало и почву, и планету — два смысла и единый смысл. Но для атшиян почва, земля не была тем, куда возвращаются умершие и чем живут живые — основой их мира была не земля, а лес. Землянин был прахом, красной глиной. Атшиянин был веткой и корнем. Они не вырезали своих изображений из камня — только из дерева.
Он посадил вертолет на полянке севернее Тунтара и направился туда мимо Женского Дома. Его обдало острыми запахами атшийского селения — древесный дым, копченая рыба, ароматические травы, пот другой расы. Воздух подземного жилища, куда землянин мог заползти лишь с трудом, представлял собой невероятную смесь углекислого газа и разнообразной вони. Любов провел немало интеллектуально упоительных часов, скорчившись в три погибели и задыхаясь в смрадном полумраке Мужского Дома Тунтара. На этот раз вряд ли можно было надеяться, что его пригласят туда.
Разумеется, тунтарцы знают о том, что произошло в Лагере Смита полтора месяца назад. И конечно, узнали об этом почти немедленно — вести облетают острова с поразительной быстротой, хотя и не настолько быстро, чтобы можно было всерьез говорить о «таинственной телепатической силе», в которую так охотно верили лесорубы. Знают они и о том, что тысяча двести рабов в Центрвилле были освобождены вскоре после резни в Лагере Смита, и Любов согласился с опасениями полковника Донга, что аборигены сочтут второе событие следствием первого. Это действительно, как выразился полковник Донг, «могло создать неверное впечатление». Но что за важность! Важно другое — рабов освободили. Исправить причиненное зло было невозможно, но оно хотя бы осталось в прошлом. Можно начать заново: аборигенов уже не будет угнетать тягостное недоумение, почему «ловеки» обходятся с людьми, как с животными, а он освободится от жесткой необходимости подыскивать никого не убеждающие объяснения и от грызущего ощущения непоправимой вины.
Зная, как они ценят откровенность и прямоту, когда дело касается чего-либо страшного или неприятного, он ждал, что тунтарцы будут обсуждать с ним случившееся — торжествуя или виновато, радуясь или растерянно. Но никто не говорил с ним об этом. С ним вообще почти никто не говорил.
Он прилетел в Тунтар под вечер, что в земном городе соответствовало бы утренней заре. Вопреки убеждению колонистов, которые, как это часто бывает, предпочитали выдумки реальным фактам, атшияне спали, и спали по-настоящему, но физиологический спад у них наступал днем, между полуднем и четырьмя часами, а не между двумя и пятью часами ночи, как у землян. Кроме того, в их суточном цикле были два пика повышения температуры и повышенной жизнедеятельности — в рассветных и в вечерних сумерках. Большинство взрослых спало по пять-шесть часов в сутки, но с перерывами, а опытные сновидцы обходились двумя часами сна. Вот почему люди, считавшие краткие периоды как обычного, так и парадоксального сна всего лишь «ленью», утверждали, будто аборигены вообще никогда не спят. Думать так было гораздо проще, чем разбираться, что происходит на самом деле. И в эту пору Тунтар только-только оживлялся после предвечерней дремоты.
Любов заметил, что среди встречных он многих видит впервые. Они оглядывались на него, но ни один к нему не подошел. Это были просто тени, мелькавшие на других тропинках в полутьме под могучими дубами. Наконец он увидел знакомое лицо — по его тропинке шла Шеррар, двоюродная сестра Старшей Хозяйки, бестолковая старушонка, которая в селении ничего не значила. Она вежливо с ним поздоровалась, но не смогла — или не захотела — внятно ответить на его расспросы о Старшей Хозяйке и двух его обычных собеседниках: Эгате, хранителе сада, и Тубабе, Сновидце. Старшая Хозяйка сейчас очень занята, и про какого Эгата он спрашивает? Наверное, про Гебана? Ну, а Тубаб, может, тут, а может, и не тут. Она буквально вцепилась в Любова, и никто больше к нему не подходил. Всю дорогу через поля и рощи Тунтара она ковыляла рядом с ним, все время на что-то жалуясь, а когда они приблизились к Мужскому Дому, сказала:
— Там все заняты.
— Ушли в сны?
— Откуда мне знать? Иди-ка, Любов, иди посмотри… — Она знала, что он всегда просит что-нибудь ему показать, но не могла придумать, чем бы его заинтересовать, чтобы увести отсюда. — Иди посмотри сети для рыбы, — закончила она неуверенно.
Проходившая мимо девушка, одна из молодых охотниц, посмотрела на него — это был хмурый взгляд, полный враждебности. Так на него еще никто из атшиян не смотрел, кроме разве что малышей, испугавшихся его роста и безволосого лица. Но девушка не была испугана.
— Ну хорошо, пойдем, — сказал он Шеррар.
Иного выхода, кроме мягкости и уступчивости, у него нет, решил он. Если у атшиян действительно вдруг возникло чувство групповой враждебности, он должен смириться с этим и просто попытаться показать им, что он по-прежнему их верный и надежный друг.
Но как могли столь мгновенно измениться их мироощущение, их мышление, которые так долго оставались стабильными? И почему? В Лагере Смита воздействие было прямым и нестерпимым: жестокость Дэвидсона способна вынудить к сопротивлению даже атшиян. Но это селение, Тунтар, земляне никогда не трогали, его обитателей не уводили в рабство, их лес не выжигали и не рубили. Правда, здесь бывал он, Любов — антропологу редко удается не бросить собственную тень на картину, которую он рисует, — но с тех пор прошло больше двух месяцев. Они знают, что случилось в Лагере Смита, у них поселились беженцы, бывшие рабы, которые, конечно, рассказывают о том, чего они натерпелись от землян. Но могут ли известия из дальних мест, слухи и рассказы с такой силой воздействовать на тех, кто узнает о случившемся только из вторых рук, чтобы настолько радикально изменилась самая сущность их натуры? Ведь отсутствие агрессивности заложено в атшиянах очень глубоко: и в их культуре, и в структуре их общества, и в их подсознании, которое они называют «явью снов», и, может быть, даже в их физиологии. То, что зверской жестокостью можно спровоцировать атшиянина на попытку убить, он знает: он был свидетелем этого — один раз. В то, что столь же невыносимая жестокость может оказать такое же воздействие на разрушенную общину, он вынужден поверить — это произошло в Лагере Смита. Но чтобы рассказы и слухи, пусть даже самые страшные и потрясающие, могли возмутить нормальную общину атшиян до такой степени, что они начали действовать наперекор своим обычаям и мировоззрению, полностью отступив от привычного образа жизни, — в это он поверить не способен. Это психологически несостоятельно. Тут недостает какого-то фактора, о котором он ничего не знает.
В ту секунду, когда Любов поравнялся с входом в Мужской Дом, оттуда появился старый Тубаб, а за ним — Селвер.
Селвер выбрался из входного отверстия, выпрямился и на мгновение зажмурился от приглушенного листвой, затуманенного дождем дневного света. Он поднял голову, и взгляд его темных глаз встретился со взглядом Любова. Не было сказано ни слова. Любова пронизал страх.
И теперь в вертолете на обратном пути, анализируя причину шока, он спрашивал себя: «Откуда этот испуг? Почему Селвер вызвал у меня страх? Безотчетная интуиция или всего лишь ложная аналогия? И то и другое равно иррационально».
Между ними ничто не изменилось. То, что Селвер сделал в Лагере Смита, можно оправдать. Да и в любом случае это ничего не меняло. Дружба между ними слишком глубока, чтобы ее могли разрушить сомнения. Они так увлеченно работали вместе, учили друг друга своему языку — и не только в буквальном смысле. Они разговаривали с абсолютной откровенностью и доверием. А его любовь к Селверу подкреплялась еще и благодарностью, которую испытывает спасший к тому, чью жизнь ему выпала честь спасти.
Собственно говоря, до этой минуты он не отдавал себе отчета, как дорог ему Селвер и как много значит для него эта дружба. Не был ли его страх страхом за себя — опасением, что Селвер, наученный расовой ненависти, отвернется от него, отвергнет его дружбу, что для Селвера он будет уже не «ты», а «один из них»?
Этот первый взгляд длился очень долго, а потом Селвер медленно подошел к Любову и приветливо протянул к нему руки.
У лесных людей прикосновение служило одним из главных средств общения. У землян прикосновение в первую очередь ассоциируется с угрозой, с агрессивными намерениями, а все остальное практически исчерпывается формальным рукопожатием и ласками, подразумевающими тесную близость.
У атшиян же существовала сложнейшая гамма прикосновений, несущих коммуникативный смысл. Ласка, как сигнал и ободрение, была для них не менее необходима, чем для матери и ребенка или для влюбленных, но она заключала в себе социальный элемент, а не просто воплощала материнскую или сексуальную любовь. Ласковые прикосновения входили в систему языка, были упорядочены и формализованы, но при этом могли бесконечно варьироваться. «Они все время лапаются!» — презрительно морщились те колонисты, которые привыкли любую человеческую близость сводить только к эротизму, грабя самих себя, потому что такое восприятие обедняет и отравляет любое духовное наслаждение, любое проявление человеческих чувств: слепой гаденький Купидон торжествует победу над великой матерью всех морей и звезд, всех листьев на всех деревьях, всех человеческих движений — над Венерой-Родительницей…
И Селвер, протянув руки, сначала потряс руку Любова по обычаю землян, а потом поглаживающим движением прижал ладони к его локтям. Он был почти вдвое ниже Любова, что затрудняло жесты и придавало им неуклюжесть, но в прикосновении этих маленьких, хрупких, одетых зеленым мехом рук не было ничего робкого или детского. Наоборот, оно ободряло и успокаивало. И Любо и очень ему обрадовался.
— Селвер, как удачно, что ты здесь! Мне необходимо поговорить с тобой…
— Я сейчас не могу, Любов.
Его голос был мягким и ласковым, но надежда Любова на то, что их дружба осталась прежней, сразу рухнула. Селвер изменился. Он изменился радикально — от самого корня.
— Можно я прилечу еще раз, чтобы поговорить с тобой, Селвер? — настойчиво сказал Любов. — Для меня это очень важно…
— Я сегодня уйду отсюда, — ответил Селвер еще мягче, но отнял ладони от локтей Любова и отвел глаза.
Этот жест в буквальном смысле слова обрывал разговор. Вежливость требовала, чтобы Любов тоже отвернулся. Но это значило бы остаться в пустоте. Старый Тубаб даже не поглядел в его сторону, селение не пожелало его заметить. И вот теперь — Селвер, который был его другом.
— Селвер, эти убийства в Келм-Дева… может быть, ты думаешь, что они встали между нами. Но это не так! Может быть даже, они нас сблизили. А твои соплеменники все освобождены, и значит, эта несправедливость тоже нас больше не разделяет. Но если она стоит между нами, как всегда стояла, так я же… я все тот же, каким был раньше, Селвер.
Атшиянин словно не услышал. Его лицо с большими глубоко посаженными глазами, сильное, изуродованное шрамами, в маске шелковистой короткой шерсти, которая совершенно точно следовала его контурам и все же смазывала их, это лицо хмуро и упрямо отворачивалось от Любова. Вдруг Селвер оглянулся, словно против воли:
— Любов, тебе не надо было сюда прилетать. И уезжай из Центра не позже, чем через две ночи. Я не знаю, какой ты. Лучше бы мне было никогда тебя не встречать.
И он ушел, шагая упруго и грациозно, словно длинноногая кошка, мелькнул зеленым проблеском среди темных дубов Тунтара и исчез. Тубаб медленно пошел за ним следом, так и не взглянув на Любова. Дождь легкой пылью беззвучно сеялся на дубовые листья, на узкие тропки, ведущие к Мужскому Дому и к речке. Только внимательно вслушиваясь, можно было уловить музыку дождя, слишком многоголосую, чтобы ее воспринять, — единый бесконечный аккорд, извлекаемый из струн всего леса.
— Селвер-то бог, — сказала старая Шеррар. — А теперь иди посмотри сети.
Любов отклонил ее приглашение. Остаться было бы невежливо и недипломатично, да и во всяком случае слишком для него тяжело.
Он пытался убедить себя, что Селвер отвернулся не от него — Любова, но от землянина. Но это не составляло никакой разницы и не могло служить утешением.
Он всегда испытывал неприятное удивление, вновь и вновь убеждаясь, насколько он раним и какую боль испытывает от того, что ему причиняют боль. Он стыдился такой подростковой чувствительности — пора бы уже стать более толстокожим.
Он простился со старушкой, чей зеленый мех сверкал и серебрился дождевой пылью, и она с облегчением вздохнула. Нажимая на стартер, он невольно улыбнулся при виде того, как она ковыляет к деревьям, подпрыгивая от торопливости, словно лягушонок, ускользнувший от змеи.
Качество — это важное свойство, но не менее важно и количество — соотношение размеров. У нормального взрослого тот, кто много меньше его, может вызвать высокомерие, презрительную снисходительность, нежность, желание дразнить и мучить, но любая из этих реакций будет нести в себе элемент отношения взрослого к ребенку, а не к другому взрослому. Если к тому же такой малыш покрыт мягким мехом, возникнет реакция, которую Любов мысленно назвал «реакцией на плюшевого мишку». А из-за ласковых прикосновений, входящих в систему общения атшиян, она была вполне естественной, хотя по сути неоправданной. И наконец, неизбежная «реакция на непохожесть» — подсознательное отталкивание от людей, которые выглядят непривычно.
Но помимо всего этого атшияне, как и земляне, порой попросту выглядели смешно. Некоторые действительно немного смахивали на лягушек, сов, мохнатых гусениц. Шеррар была не первой старушкой, спина которой вызывала у Любова улыбку…
«В том-то и беда колонии, — думал он, взлетая и глядя, как Тунтар и его облетевшие плодовые сады тонут в море дубов. — У нас нет старух. Да и стариков тоже, если не считать Донга, но и ему не больше шестидесяти. А ведь старухи — явление особое: они говорят то, что думают. Атшиянами управляют старухи — в той мере, в какой у них вообще существует управление. Интеллектуальная сфера принадлежит мужчинам, сфера практической деятельности — женщинам, а этика рождается из взаимодействия этих двух сфер. В этом есть своя прелесть, и такое устройство себя оправдывает — во всяком случае, у них. Вот бы департамент догадался вместе с этими пышногрудыми соблазнительными девицами прислать еще двух-трех бабушек! Например, та девочка, с которой я ужинал позавчера: и очаровательная любовница и вообще очень мила, но — боже мой! — она найдет, что сказать мужчине интересного и дельного, не раньше, чем через сорок лет»…
И все это время за мыслями о старых женщинах и о молодых женщинах пряталось потрясение, интуитивная догадка, никак не желавшая всплыть на поверхность.
Надо выяснить это для себя до возвращения в штаб.
Селвер… Так что же Селвер?
Да, он, конечно, видит в нем ключевую фигуру. Но почему? Потому ли, что близко его знает, или потому, что в его личности кроется особая сила, которую он, Любов, не оценил — во всяком случае сознательно?
Нет, неправда. Он очень скоро понял исключительность Селвера. Тогда Селвер был «Сэмом», слугой трех офицеров, живших вместе во времянке. Бенсон еще хвастал, какой у них хороший пискун и как отлично они его выдрессировали.
Многие атшияне, и особенно сновидцы из Мужских Домов, не могли приспособить свою двойную систему сна к земной. Если для нормального сна они вынуждены были использовать ночь, это нарушало ритм парадоксального сна, стодвадцатиминутный цикл которого, определявший их жизнь и днем и ночью, никак не укладывался в земной рабочий день. Стоит научиться видеть сны наяву, уравновешивая свою психику не на одном только узком лезвии разума, но на двойной опоре разума и сновидений, стоит обрести такую способность, и она остается у вас навсегда: разучиться уже невозможно, как невозможно разучиться мыслить. А потому очень многие обращенные в рабство мужчины утрачивали ясность сознания, тупели, замыкались в себе, даже впадали в кататоническое состояние. Женщины, растерянные, удрученные, проникались вялым и угрюмым безразличием, которое обычно для тех, кто внезапно лишился свободы. Легче приспосабливались мужчины, так и не ставшие сновидцами или ставшие ими недавно. Они усердно трудились на лесоразработках или из них выходили умелые слуги. К этим последним относился Сэм — добросовестный безликий слуга, повар, прачка, дворецкий и козел отпущения для трех своих хозяев. Он научился быть невидимым и неслышимым. Любов забрал Сэма к себе для получения этнологических сведений и благодаря странному внутреннему сходству между ними сразу же завоевал его доверие. Сэм оказался идеальным источником этнологической информации: он был глубоко осведомлен в обычаях своего народа, понимал их внутренний смысл и легко находил пути, чтобы истолковать их, наставить в них Любова, перекидывая мост между двумя языками, между двумя культурами, между двумя видами рода «человек».
Любов уже два года странствовал, изучал, расспрашивал, наблюдал, но так и не сумел найти ключа к психологии атшиян. Он даже не знал, где искать замок. Он изучал систему сна атшиян и не мог нащупать никакой системы. Он присоединял бесчисленные электроды к бесчисленным пушистым зеленым головам и не находил ни малейшего смысла в привычных бегущих линиях — в кривых, зубцах, альфах, дельтах и тэтах, которые запечатлевались на графиках. Только благодаря Селверу он, наконец, понял смысл атшийского слова «сновидение», означавшего, кроме того, «корень», и получил таким образом из его рук ключ к вратам в царство лесных людей. Именно на энцефалограмме Селвера он впервые осознанно рассматривал необычные импульсы мозга, «уходящего в сон». Эту фазу нельзя было назвать ни сном, ни бодрствованием, и со снами землян она сопоставлялась примерно так же, как Парфенон с глинобитной хижиной — суть одна, но совсем иные сложность, качество и соразмерность.
Ну, так что же? Что же еще?
Селвер легко мог бы уйти в лес. Но он оставался — сначала как слуга, а потом (благодаря одной из немногих привилегий, которые давало Любову его положение специалиста) как научный ассистент — что, впрочем, не мешало запирать его на ночь вместе с остальными пискунами в загоне («помещении для добровольно завербовавшихся автохтонных рабочих»). «Давай я увезу тебя в Тунтар и мы будем продолжать наши занятия там, — предложил Любов, когда в третий раз говорил с Селвером. — Ну, для чего тебе оставаться здесь?» Селвер ответил: «Здесь моя жена Теле». Любов попытался добиться ее освобождения, но она работала в штабной кухне, а командовавшие там сержанты ревниво относились ко всякому вмешательству «начальничков» и «специалов». Любову приходилось соблюдать величайшую осторожность, чтобы они не выместили свою злость на атшиянке. И Теле, и Селвер, казалось, готовы были терпеливо ждать часа, когда они сумеют вместе бежать или вместе получат свободу. Пискуны разного пола содержались в разных половинах загона, полностью изолированных друг от друга (почему — никто толком объяснить не мог), и муж с женой виделись редко. Любову, который жил один, иногда удавалось устраивать им свидание у себя в коттедже на северной окраине поселка. Когда Теле возвращалась после одного такого свидания в штаб, она попалась на глаза Дэвидсону и, по-видимому, привлекла его внимание хрупкостью и пугливой грациозностью. Вечером он затребовал ее в свой коттедж и изнасиловал.
Возможно, ее убила физическая травма, а может быть, она оборвала свою жизнь силой самовнушения — на это бывали способны и некоторые земляне. В любом случае ее убил Дэвидсон. Подобные убийства случались и раньше. Но так, как поступил Селвер на второй день после ее смерти, не поступал еще ни один атшиянин.
Любов застал только самый конец. Он снова вспомнил крики, вспомнил, как опрометью бежал по Главной улице под палящим солнцем, вспомнил пыль, плотное людское кольцо… Драка длилась минут пять — долгое время, если дерутся насмерть. Когда Любов подбежал к ним, Селвер, ослепленный собственной кровью, был уже игрушкой в руках Дэвидсона, но все-таки он встал и снова бросился на капитана — не в яростном безумии, но с холодным бесстрашием полного отчаяния. Он падал и вставал, падал и вставал. И, напуганный этим страшным упорством, обезумел от ярости Дэвидсон — швырнув Селвера на землю ударом в скулу, он шагнул вперед и поднял ногу в тяжелом башмаке, чтобы размозжить ему голову. И вот в эту секунду в круг ворвался Любов. Он остановил Дэвидсона — десять человек, с интересом наблюдавшие за дракой, успели устать от этого избиения и поддержали Любова. С тех пор он возненавидел Дэвидсона, а Дэвидсон возненавидел его, потому что он встал между убийцей и смертью убийцы.
Ибо убийство — это всегда самоубийство, но в отличие от всех тех, кто кончает самоубийством, убийца всегда стремится убивать себя снова, и снова, и снова.
Любов подхватил Селвера на руки, почти не чувствуя его веса. Изуродованное лицо прижалось к его плечу, и кровь промочила рубашку насквозь. Он унес Селвера к себе в коттедж, перебинтовал его сломанную руку, обработал, как умел, раны на лице, уложил в собственную постель и ночь за ночью пытался разговаривать с ним, пытался разрушить стену горя и стыда, которой тот окружил себя. Конечно, все это было прямым нарушением правил и инструкций.
О правилах и инструкциях никто ему не напоминал. Зачем? Он и так знал, что в глазах офицеров колонии окончательно теряет всякое право на уважение.
До этого случая он старался не восстанавливать против, себя штаб и протестовал только против явных жестокостей по отношению к аборигенам, стараясь убеждать, а не требовать, чтобы не утратить хотя бы той жалкой власти и влияния, какие были сопряжены с его должностью. Воспрепятствовать эксплуатации атшиян он не мог. Положение было гораздо хуже, чем он представлял себе, отправляясь сюда, когда в его распоряжении были только теоретические сведения. И от него зависело так мало! Его доклады департаменту и комиссии по соблюдению Колониального кодекса могли — после пятидесяти четырех лет пути туда и обратно — возыметь какое-то действие. Земля даже могла решить, что открытие Атши для колонизации было ошибкой. И уж лучше через пятьдесят четыре года, чем никогда! А если он восстановит против себя здешнее начальство, его доклады будут пропускаться только частично или вовсе не пропускаться, и тогда уж надежды не останется никакой.
Но теперь гнев заставил его забыть про тактику осторожности. К черту их всех, раз, по их мнению, заботясь о своем друге, он оскорбляет матушку-Землю и предает колонию! Если к нему прилипнет кличка «пискуний приспешник», ему станет еще труднее защищать атшиян, но он был не в силах поставить теоретическую общую пользу выше спасения Селвера, который без него неминуемо погиб бы. Ценой предательства друга нельзя спасти никого. Дэвидсон, которого вмешательство Любова и синяки, полученные от Селвера, ввергли в совершенно необъяснимую ярость, твердил всем и каждому, что еще прикончит взбесившегося пискуна, и, несомненно, при первом удобном случае привел бы свою угрозу в исполнение. И Любов в течение двух недель не отходил от Селвера ни на минуту, а потом на вертолете увез его на западное побережье, в селение Бротер, где жили его родичи.
За помощь рабу в побеге никаких наказаний предусмотрено не было, поскольку атшияне были рабами не по имени, а лишь на деле — назывались же они Рабочим корпусом аборигенов-добровольцев. Любов не получил даже устного выговора, однако с этого времени кадровые офицеры полностью перестали ему доверять, и даже его коллеги из специальных служб — ксенобиолог, координаторы сельского и лесного хозяйства, экологи — разными способами дали ему понять, что он вел себя неразумно, по-донкихотски или как последний идиот. «Неужели вы рассчитывали, что тут будут одни розы?» — раздраженно спросил Госсе. «Нет, я не думал, что тут будут розы», — отрезал он тогда, а Госсе продолжал: «Не понимаю специалистов по врасу, которые по своей воле едут служить на планеты, открытые для колонизации! Вы же знаете, что народность, которую вы собираетесь изучать, будет ассимилирована, а возможно, и полностью уничтожена. Это объективная реальность. Такова человеческая природа, и уж вы-то должны знать, что изменить ее вам не под силу. Так зачем же ставить себя перед необходимостью наблюдать этот процесс? Любовь к самоистязанию?» А он крикнул: «Я не знаю, что вы называете „человеческой природой“! Может быть, именно она требует описывать то, что мы уничтожаем. И разве экологу много легче?» Госсе пропустил это мимо ушей. «Ну, ладно, составляйте свои описания. Но держитесь в стороне. Зоолог, изучающий крысиное общество, не вмешивается и не спасает своих любимиц, если они подвергаются нападению!» И вот тут он сорвался. Этого он стерпеть уже не мог. «Да, конечно, — ответил он. — Крыса может быть любимицей, но не другом. А Селвер — мой друг. Если на то пошло, он — единственный человек на планете, которого я считаю своим другом!» Это глубоко обидело беднягу Госсе, которому нравилось играть роль опекуна и наставника, и никому никакой пользы не принесло. Тем не менее это была истина. А в истине ты обретаешь свободу… «Я люблю Селвера, уважаю его, я спас его, я страдал вместе с ним, я боюсь его. Селвер — мой друг».
А Селвер-то — бог!
Зеленая старушонка произнесла эти слова так, словно говорила о чем-то общеизвестном, так, как сказала бы, что такой-то — охотник. «Селвер — ша’аб». Но что, собственно, значит «ша’аб»? Многие слова женской речи, повседневного языка атшиян, были заимствованы из мужской речи — языка, одинакового во всех общинах, и эти слова часто не только бывали двухсложными, но и имели двойной смысл. Точно у монет — аверс и реверс. «Ша’аб» значит «бог», или «дух-покровитель», или «могучее существо». Однако у него есть и совсем другое значение, но какое же?
К этому времени Любов уже успел вернуться в свой коттедж, и ему достаточно было снять с полки словарь, который они с Селвером составили ценой четырех месяцев изнурительной, но удивительно дружной работы. Ну да, конечно: «ша’аб» — переводчик.
Слишком уж укладывается в схему слишком уж противоположный смысл.
Связаны ли эти два значения? Двойной смысл подобных слов довольно часто имел внутреннюю связь, однако не настолько часто, чтобы это можно было считать правилом. Но если бог — переводчик, что же он переводит? Селвер действительно оказался талантливым толмачом, но этот дар нашел применение только благодаря тому, что на планете появился язык, чужой для ее обитателей — обстоятельство новое и непредвиденное. Может быть, ша’аб переводит язык сновидений и философии, мужскую речь на повседневный язык? Но это делают все сновидцы. Или же он — тот, кто способен перенести в реальную жизнь пережитое в сновидении? Тот, кто служит соединительным звеном между явью снов и явью мира? Атшияне считают их двумя равноправными реальностями, но связь между ними, хотя и решающе важная, остается неясной. Звено — тот, кто способен облекать в слова образы подсознания. «Говорить» на этом языке означает действовать. Сделать что-то новое. Изменить что-то или измениться самому — радикально, от корня. Ибо корень — это сновидение.
И такой переводчик — бог. Селвер добавил к речи своих соплеменников новое слово. Он совершил новое действие. Это слово, это действие — убийство. Только богу дано провести такого пришельца, как Смерть, по мосту между явью и явью.
Но научился ли он убивать себе подобных в снах горя и гнева или его научило увиденное наяву поведение чужаков? Говорил ли он на своем языке или на языке капитана Дэвидсона? То, что словно бы коренилось в его собственных страданиях и выражало перемену в его собственном существе, на самом деле могло быть заразой, чумой с другой планеты и нести его соплеменникам не обновление, а гибель.
Вопрос «что я мог бы сделать?» был внутренне чужд Раджу Любову. Он всегда избегал вмешиваться в дела других людей — этого требовали и его характер и каноны его профессии. Как специалист, он должен был установить, что именно они делают, а дальше — пусть как сами знают. Он предпочитал, чтобы просвещали его, а не просвещать самому, предпочитал искать факты, а не Истину с большой буквы. Но даже и тот, кто полностью лишен миссионерских склонностей, если только он не делает вид, будто полностью лишен и эмоций, порой вынужден выбирать между действием и бездействием. Вопрос «что делают они?» внезапно превращается в «что делаем мы?», а затем в «что должен делать я?».
Он знал, что для него настала минута такого выбора, хотя и не отдавал себе ясного отчета, почему и какой ему предложен выбор.
Теперь он больше ничем не мог содействовать спасению атшиян: Лепеннон, Ор и анзибль уже сделали гораздо больше, чем успел бы сделать он за всю свою жизнь. Инструкции, поступавшие с Земли но анзиблю, были абсолютно четкими, и полковник Донг строго их придерживался, хотя руководители лесоразработок и настаивали, что выполнять их не следует. Он был честным и добросовестным офицером, а кроме того, «Шеклтон» вернется и проверит, как выполняются приказы. С появлением анзибля, этой machina ex machina[2], прежней уютной колониальной автономии пришел конец. Теперь донесения на Землю обрели реальное значение, и человек нес ответственность за свои поступки еще при жизни. Отсрочки в пятьдесят четыре года больше не существовало. Колониальный кодекс утратил статичность. Лига Миров может в любой момент принять решение, и колония будет ограничена одним островом, или будет запрещена рубка деревьев, или будет поощряться истребление аборигенов — как знать? Директивные указания Земли пока еще не позволяли догадаться, как функционирует Лига и какой будет ее политика. Донга тревожил избыток возможностей, но Любов ему радовался. В разнообразии заключена жизнь, а где есть жизнь, там есть и надежда — таким было его кредо, бесспорно, весьма скромное.
Колонисты оставили атшиян в покое, а те оставили в покое колонистов. Вполне терпимое положение вещей, и нарушать его без нужды не стоит. А нарушить его, пожалуй, может только страх.
Атшияне, конечно, не доверяют колонистам, прошлое по-прежнему их возмущает, но страха они как будто испытывать не должны. Ну, а паника в Центрвилле, вызванная резней на острове Смита, улеглась, и с тех пор не случилось ничего, что могло бы вновь ее возбудить. Со стороны атшиян больше не было ни одного проявления враждебности, а так как после освобождения рабов все «пискуны» ушли в леса, прекратилось и постоянное подсознательное воздействие ксенофобии. И колонисты мало-помалу расслабляются.
Если сообщить, что в Тунтаре он видел Селвера, это неминуемо встревожит Донга и прочих. Они могут даже попытаться захватить его и предать суду. Колониальный кодекс запрещает привлекать члена одного планетарного сообщества к ответственности по законам другой планеты, однако военный суд такими тонкостями не интересуется. Они вполне способны судить Селвера, признать его виновным и расстрелять. В качестве свидетеля с Новой Явы привезут Дэвидсона. «Ну, нет! — подумал Любов, засовывая словарь на место. — Ну, нет!» — и перестал об этом думать. Так он сделал свой выбор, даже не заметив этого.
На следующий день он представил краткий отчет о своей поездке: обстановка в Тунтаре нормальная, его беспрепятственно допустили туда, ему никто не угрожал. Это был весьма успокоительный отчет, и самый неточный в жизни Любова. В нем не упоминалось ни о чем действительно существенном — ни о том, что Старшая Хозяйка к нему не вышла, а Тубаб с ним не поздоровался, ни о появлении там большого числа чужих, ни о выражении лица молодой охотницы, ни о присутствии Селвера… Бесспорно, это последнее он утаил, но в остальном отчет точно следовал фактам, решил Любов. Он опустил только субъективные впечатления, как и полагается ученому. Пока он писал отчет, голова у него раскалывалась от боли, а когда он представил его в штаб, боль стала невыносимой.
Ночью ему без конца что-то снилось, но утром он не мог вспомнить ни одного сна. На вторую ночь после возвращения из Тунтара, проснувшись от истерических воплей сирены и грохота взрывов, он наконец взглянул правде в глаза: он — единственный человек в Центрвилле, который ожидал этого, он — предатель.
Но даже и теперь он не был до конца уверен, что атшияне действительно напали. Просто в ночном мраке творилось что-то ужасное.
Его коттедж был цел и невредим — возможно, потому, что окружен деревьями, подумал он, выбегая наружу. Центр города горел. Даже бетонный куб штаба внутри весь пылал, точно литейная печь. А там — анзибль, бесценное связующее звено. Пожары полыхали и в той стороне, где находился вертолетный ангар, и на космодроме. Откуда у них взрывчатка? Каким образом сразу вспыхнуло столько пожаров? Все деревянные дома по обеим сторонам Главной улицы горели. Рев огня нарастал, становился все страшнее. Любов побежал туда. Под ногами была вода. От пожарных насосов? И тут же он сообразил, что лопнула водопроводная груба, проложенная до реки Мененд, и вода растекается по земле, пока жуткое воющее пламя пожирает дома. Как они сумели? Куда делась охрана? На космодроме всегда дежурит охрана в джипах… Выстрелы, залпы, автоматная очередь… Вокруг повсюду мелькали маленькие фигуры, но он бежал среди них и почти их не замечал. Поравнявшись с гостиницей, он увидел в дверях девушку. Позади нее плясали огненные языки, но путь на улицу был свободен. И все же она стояла не двигаясь. Он окликнул ее, потом кинулся через двор, оторвал ее руки от косяка, в который она намертво вцепилась, и потащил за собой, повторяя негромко и ласково:
— Иди же, девочка! Ну, иди же!
Она наконец послушалась, но слишком поздно. Стена верхнего этажа, озаренная изнутри огнем, не выдержала напора рушащейся крыши и медленно наклонилась вперед. Угли, головни, пылающие стропила вылетели наружу, точно шрапнель. Падающая балка задела Любова горящим концом и сбила с ног. Он лежал ничком в багровеющем озере грязи и не видел, как на девушку прыгнула маленькая зеленая охотница, опрокинула на спину, перерезала горло. Он ничего не видел.
В эту ночь не была пропета ни одна песня. Только крики и молчание. Когда запылали небесные лодки, Селвер обрадовался и на его глазах выступили слезы, но слов не было. Он молча отвернулся, сжимая тяжелый огнемет, и повел свой отряд назад в город.
Все отряды с запада и с севера вели бывшие рабы вроде него — те, кому приходилось служить ловекам в Центре, так что они знали там все дороги и жилища.
В этих отрядах почти никто прежде не видел селений ловеков, а многие и самих ловеков никогда не видели. Они пришли потому, что их вел Селвер, потому, что их гнали плохие сны, и только Селвер знал, как с этими снами совладать. Сотни и сотни мужчин и женщин ждали в глубокой тишине вокруг города, пока бывшие рабы по двое и по трое делали то, что нужно было сделать сначала — разбили главную водопроводную трубу, перерезали провода, которые несли свет от электростанции, проникли в арсенал и унесли оттуда все необходимое. Первые враги, часовые, были убиты быстро и бесшумно, в темноте, с помощью обычного охотничьего оружия — петли, ножа, лука. Динамит, украденный еще вечером из лесного лагеря в пятнадцати километрах к югу, был заложен в арсенале под штабом, дома облиты огненным веществом и подожжены. Тут завыла сирена, забушевал огонь, и ночь исчезла вместе с тишиной. С грохотом, точно от грома и валящихся деревьев, стреляли почти только ловеки — оружием, захваченным в арсенале, пользовались одни лишь бывшие рабы, а остальные предпочли собственные копья, ножи и луки. Но весь этот шум утонул в оглушительном реве, когда рухнули стены штаба и ангары с небесными лодками. Это взорвался динамит, который заложили и запалили Резван и те, кому пришлось работать в лагерях лесорубов.
В селении в эту ночь было около тысячи семисот ловеков, из них пятьсот самок, так как, по слухам, ловеки свезли сюда всех своих самок. Потому-то Селвер и остальные решили начать, хотя еще не все люди, которые хотели быть с ними, успели добраться до Сорноля. Почти пять тысяч мужчин и женщин пришли через леса в Эндтор на Общую Встречу, а оттуда — в это место, в эту ночь.
Пожары полыхали все сильнее, и воздух стал тяжелым от запаха гари и крови.
Рот Селвера пересох, в горле саднило, он не мог выговорить ни слова и мечтал о глотке воды. Он вел свой отряд по средней тропе селения ловеков, один из них кинулся ему навстречу — в дымном багровом сумраке он казался огромным. Селвер поднял огнемет и оттянул защелку в ту самую секунду, когда ловек поскользнулся в жидкой грязи и рухнул на колени. Но из огнемета не вырвалась шипящая струя пламени — оно все было истрачено на небесные лодки, стоявшие в стороне от ангаров. Селвер уронил тяжелый баллон. Ловек был без оружия, и он был самцом. Селвер попытался сказать: «Не трогайте его, пусть бежит», но у него не хватило голоса, и двое охотников из Абтамских Полян прыгнули вперед, подняв длинные ножи. Большие безволосые руки взметнулись вверх и вяло опустились. Огромный труп бесформенной грудой преградил им дорогу. Тут, где прежде был центр селения, валялось много других мертвецов. По-прежнему с треском рушились горящие стены, ревел огонь, но остальные звуки затихли.
Селвер с трудом разомкнул губы и хрипло испустил клич сбора, завершающий охоту. Те, кто был с ним, подхватили клич громко и пронзительно. Вдали и вблизи в мутной, смрадной, пронизанной огненными сполохами ночной мгле раздались ответные крики. Вместо того, чтобы увести своих людей из селения, Селвер сделал им знак уходить, а сам сошел на полосу грязи между тропой и жилищем, которое сгорело и обрушилось. Он перешагнул через мертвую ловечку и нагнулся над ловеком, прижатым к земле обугленным бревном. В темноте было трудно разглядеть уткнувшееся в грязь лицо.
Это было несправедливо, ненужно! Почему, когда вокруг столько других мертвецов, ему понадобилось нагнуться над этим? И ведь в темноте он мог бы его не узнать! Селвер повернулся и пошел вслед за своим отрядом, потом бросился назад, приподнял бревно со спины Любова, напрягая все силы, сдвинул его, упал на колени и подсунул ладонь под тяжелую голову. Казалось, что так Любову легче лежать — земля уже не касалась его лица. И Селвер, не вставая с колен, застыл в неподвижности.
Он не спал четверо суток, а в сны не уходил еще дольше — он не помнил, насколько дольше. С тех пор, как он ушел из Бротера с теми, кто последовал за ним из Кадаста, он дни и ночи напролет действовал, говорил, обходил селения, составлял планы. В каждом селении он говорил с лесными людьми, объяснял им новое, звал из яви снов в явь мира, готовил то, что произошло в эту ночь, — говорил, без конца говорил и слушал, как говорят другие. И ни минуты молчания, ни минуты одиночества. Они слушали, они услышали и последовали за ним по новой тропе. Они взяли в руки огонь, которого всегда боялись, взяли власть над плохими снами и выпустили на врагов смерть, которой всегда страшились. Все было сделано так, как он говорил. Все произошло так, как он сказал. Мужские Дома и жилища ловеков сожжены, их небесные лодки сожжены или разбиты, их оружие украдено или уничтожено, и все их самки перебиты. Пожары догорали, пропахший дымом ночной мрак стал смоляным. Селвер уже ничего не видел вокруг и посмотрел на восток, не занимается ли заря. Стоя на коленях в жидкой грязи среди мертвецов, он думал: «Это сон, плохой сон. Я думал повести его, но он повел меня».
И во сне он почувствовал, что губы Любова шевельнулись, задели его ладонь. Селвер посмотрел вниз и увидел, что глаза мертвого открылись. В них отразилось гаснущее зарево пожаров. Потом он назвал Селвера по имени.
— Любов, зачем ты остался тут? Я ведь говорил тебе, чтобы ты на эту ночь улетел из города, — так сказал во сне Селвер. Или даже крикнул, словно сердясь на Любова.
— Тебя взяли в плен? — спросил Любов еле слышно, не приподняв головы, но таким обычным голосом, что Селверу на миг стало ясно: это не явь сна, а явь мира, лесная ночь. — Или меня?
— Не тебя и не меня, нас обоих… откуда мне знать? Все машины и аппараты сожжены. Все женщины убиты. Мужчинам мы давали убежать, если они хотели убежать. Я сказал, чтобы твой дом не поджигали, и книги будут целы. Любов, почему ты не такой, как остальные?
— Я такой, как они. Я человек. Как каждый из них. Как ты.
— Нет. Ты не похож…
— Я такой, как они. И ты такой. Послушай, Селвер, остановись. Не продолжай убивать других людей. Ты должен вернуться… к своим… к собственным корням.
— Когда твоих соплеменников здесь больше не будет, плохой сон кончится.
— Теперь же… — сказал Любов и попытался приподнять голову, но у него был перебит позвоночник. Он поглядел снизу вверх на Селвера и открыл рот, чтобы заговорить. Его взгляд скользнул в сторону и уставился в другую явь, а губы остались открытыми и безмолвными. Дыхание присвистнуло у него в горле.
Они звали Селвера по имени, много далеких голосов, звали снова и снова.
— Я не могу остаться с тобой, Любов, — плача, сказал Селвер, не услышал ответа, встал и попробовал убежать. Но сквозь темноту сна он смог двигаться только медленно-медленно, словно по пояс в воде. Впереди шел Дух Ясеня, выше Любова, выше всех других ловеков, высокий, как дерево — шел и не поворачивал к нему белой маски. На ходу Селвер разговаривал с Любовым.
— Мы пойдем назад, — сказал он. — Я пойду назад. Теперь же. Мы пойдем назад теперь же, обещаю тебе, Любов!
Но его друг, такой добрый, тот, кто спас ему жизнь и предал его сон, Любов ничего не ответил. Он шел где-то во мраке совсем рядом, невидимый и неслышимый, как смерть.
Группа тунтарцев наткнулась в темноте на Селвера — он брел, спотыкаясь, плакал и что-то говорил, весь во власти сна. Они увели его с собой в Эндтор.
Там два дня и две ночи он лежал, беспомощный и безумный, в наспех сооруженном Мужском Доме — шалаше на речном берегу. За ним ухаживали старики, а люди все приходили и приходили в Эндтор и снова уходили, возвращались на Место Эшсена, которое одно время называлось Центром, хоронили своих убитых и убитых ловеков — своих было более трехсот, тех больше семисот. Около пятисот ловеков было заперто в бараках загона, который не сожгли, потому что он стоял пустой в стороне. Примерно стольким же ловекам удалось убежать: часть добралась до лагерей лесорубов на юге, которые нападению не подверглись, остальные притаились в лесу или в Вырубленных Землях, и там их продолжали разыскивать. Некоторых убивали, потому что многие молодые охотники и охотницы все еще слышали только голос Селвера, зовущий: «Убивайте их!» Другие отогнали от себя Ночь Убивания, словно кошмар, словно плохой сон, который нужно понять, чтобы он больше никогда не повторился. И, обнаружив в чаще измученного жаждой ослабевшего ловека, они были не в силах его убить. И, может быть, он убивал их. Некоторые ловеки собирались вместе. Такие группы из десяти-двадцати ловеков были вооружены топорами для рубки деревьев и пистолетами, хотя зарядов у них почти не было. Их выслеживали, окружали большими отрядами, а потом захватывали, связывали и уводили назад в Эшсен. За два-три дня их переловили всех, потому что эта область Сорноля кишела лесными людьми: ни один старик не помнил, чтобы столько народу собиралось когда-нибудь в одном месте — даже вполовину, даже в десять раз меньше. И люди все еще продолжали приходить из дальних селений, с других Островов. А некоторые ушли домой. Захваченных ловеков запирали с остальными в загоне, хотя они там уже еле помещались, а жилища были для них слишком низки и тесны. Их поили, два раза в день задавали им корм, а вокруг день и ночь несли стражу двести вооруженных охотников.
Под вечер после Ночи Эшсена с востока, треща, прилетела небесная лодка и пошла вниз, словно собираясь сесть, а потом взмыла вверх, точно хищная птица, промахнувшаяся по добыче, и начала кружиться над разрушенным причалом небесных лодок, над дымящимися развалинами, над Вырубленными Землями. Резван проследил, чтобы все радио были разбиты, и, возможно, небесную лодку с Кушиля или Ризуэла, где находились три небольшие селения ловеков, заставило прилететь сюда именно молчание этих радио. Пленные в загоне выбежали из бараков и что-то кричали лодке всякий раз, когда она, треща, пролетала над ними, и она сбросила в загон что-то на маленьком парашюте, а потом ушла вверх, и ее треск замер.
Теперь на Атши остались всего четыре такие крылатые лодки: три на Кушиле и одна на Ризуэле — все маленькие, поднимающие только четырех ловеков, но с пулеметами и огнеметами, а потому Резван и остальные очень из-за них тревожились, пока Селвер лежал, недосягаемый для них, бродя по загадочным тропам другой яви.
В явь мира он вернулся только на третий день — исхудавший, отупелый, голодный, безмолвный. Он искупался в реке и поел, а потом выслушал Резвана, Старшую Хозяйку из Берре и остальных, кто был избран руководителями. Они рассказали ему, что происходило в мире, пока он был в снах. Выслушав всех, он обвел их взглядом, и они снова увидели, что он — бог. После Ночи Эшсена многих из них, точно болезнь, поразили страх и отвращение, и их охватило сомнение. Их сны были тревожными, полными крови и огня, а весь день их окружали незнакомые люди, сотнями, тысячами сошедшиеся сюда из всех лесов: они собрались тут, не зная друг друга, точно коршуны у падали, и им казалось, что пришел конец всему, что уже никогда ничто не будет прежним, не будет хорошим. Но в присутствии Селвера, они вспомнили, ради чего произошло то, что произошло, их смятение улеглось, и они ждали его слов.
— Время убивать прошло, — сказал он. — Надо, чтобы об этом узнали все. — Он снова обвел их взглядом. — Мне надо поговорить с теми, кто заперт в загоне. Кто у них старшие?
— Индюк, Плосконогий, Мокроглазый, — ответил Резван, бывший раб.
— Значит, Индюк жив? Это хорошо. Помоги мне встать, Греда, у меня вместо костей угри…
Походив немного, он почувствовал себя крепче и час спустя отправился с ними в Эшсен, до которого было два часа ходьбы.
Когда они подошли к загону, Резван влез на лестницу, приставленную к стене, и закричал на ломаном языке, которым ловеки объяснялись с рабами:
— Донг, ходи к воротам, быстро-быстро!
В проходах между приземистыми бетонными бараками бродили несколько ловеков. Они закричали на него и начали швыряться земляными комьями. Он пригнулся и стал ждать. Старый полковник не появился, но из барака, хромая, вышел Госсе, которого они называли Мокроглазым, и крикнул Резвану:
— Полковник Донг болен, он не может выйти.
— Какой-такой болен?
— Болезнь живота. От воды. Что тебе надо?
— Говори-говори! — Резван посмотрел вниз на Селвера и перешел на свой язык. — Владыка-бог, Индюк прячется. С Мокроглазым ты будешь говорить?
— Буду.
— Гос-по-дин Госсе, к калитке! Быстро-быстро!
Калитку приоткрыли ровно настолько, чтобы Госсе сумел протиснуться в узкую щель. Он остался стоять перед ней совсем один, глядя на Селвера и на тех, кто пришел с Селвером, и стараясь не наступать на ногу, поврежденную в Ночь Эшсена. Одет он был в рваную пижаму, выпачканную в грязи и намоченную дождем. Седеющие волосы свисали над ушами и падали на лоб неряшливыми прядями. Хотя он был вдвое выше своих тюремщиков, он старался выпрямиться еще больше и глядел на них твердо, с гневной тоской.
— Что вам надо?
— Нам необходимо поговорить, господин Госсе, — сказал Селвер, которого Любов научил нормальной человеческой речи. — Я Селвер, сын Ясеня из Эшрета. Друг Любова.
— Да, я тебя знаю. О чем ты хочешь говорить?
— О том, что убивать больше никого не будут, если это обещают ваши люди и мои люди. Вас выпустят, если вы соберете здесь ваших людей из лагерей лесорубов на юге Сорноля, на Кушиле и на Ризуэле и все останетесь тут. Вы можете жить здесь, где лес убит и где растет ваша трава с зернами. Рубить деревья вы больше не должны.
Лицо Госсе оживилось.
— Лагерей вы не тронули?
— Нет.
Госсе промолчал. Селвер несколько секунд следил за его лицом, а потом продолжал:
— Я думаю, в мире ваших людей осталось меньше двух тысяч. Ваших женщин не осталось ни одной. В тех лагерях есть оружие, и вы можете убить многих из нас. Но у нас тоже есть ваше оружие, и нас столько, что всех вы убить не сможете. Я думаю, вы сами это знаете и поэтому не попросили, чтобы небесные лодки привезли вам огнеметы, не попытались перебить часовых и бежать. Это было бы бесполезно: нас ведь правда очень много. Будет гораздо лучше, если вы обменяетесь с нами обещанием: тогда вы сможете спокойно дождаться, чтобы прилетела одна из ваших больших лодок, и покинуть на ней мир. Если не ошибаюсь, это будет через три года.
— Да, через три местных года… Откуда ты это знаешь?
— У рабов есть уши, господин Госсе.
Только теперь Госсе посмотрел прямо на него. Потом отвел глаза, передернул плечами, приподнял больную ногу. Снова посмотрел на Селвера и снова отвел глаза.
— Мы уже обещали не причинять вреда никому из ваших людей. Вот почему рабочих распустили по домам. Это оказалось бесполезным. Вы не стали слушать…
— Обещали вы не нам.
— Как мы можем заключать какие бы то ни было соглашения или договоры с теми, у кого нет правительства, нет никакой центральной власти?
— Я не знаю. По-моему, вы не понимаете, что такое обещание. То, о котором вы говорите, было скоро нарушено.
— То есть как? Кем? Когда?
— На Ризуэле… на Новой Яве. Четырнадцать дней назад. Ловеки из лагеря на Ризуэле сожгли селение и убили всех, кто там жил.
— Это ложь! Мы все время поддерживали радиосвязь с Новой Явой до самого нападения. Никто не убивал аборигенов ни там, ни где-нибудь еще!
— Вы говорите ту правду, которую знаете вы, — сказал Селвер. — А я — правду, которую знаю я. Я готов поверить, что вы не знаете об убийствах на Ризуэле, но вы должны поверить моим словам, что убийства были. Остается одно: обещание должно быть дано нам и вместе с нами, и оно не должно быть нарушено. Вам, конечно, надо обсудить все это с полковником Донгом и остальными.
Госсе сделал шаг к калитке, но тут же обернулся и сказал хриплым басом:
— Кто ты такой, Селвер? Ты… это ты организовал нападение? Ты вел своих?
— Да, я.
— Значит, вся эта кровь на твоих руках, — сказал Госсе и с внезапной беспощадной злобой добавил: — И кровь Любова тоже. Он ведь тоже убит. Твой «друг» Любов мертв.
Селвер не понял этого идиоматического выражения. Убийству он научился, но за словами «кровь на твоих руках» для него ничего не стояло. Когда на мгновение его взгляд встретился с белесым ненавидящим взглядом Госсе, он почувствовал страх. Тошнотную боль, смертный холод. И зажмурился, чтобы отогнать их от себя. Наконец он сказал.
— Любов — мой друг, и потому он не мертв.
— Вы — дети, — с ненавистью сказал Госсе. — Дети, дикари. Вы не воспринимаете реальности. Но это не сон, это реальность! Вы убили Любова. Он мертв. Вы убили женщин — женщин! — жгли их заживо, резали как животных!
— Значит, нам надо было оставить их жить? — сказал Селвер с такой же яростью, как Госсе, но негромко и чуть напевно. — Чтобы вы плодились в трупе мира как мухи? И уничтожили нас? Мы убили их, чтобы вы не могли дать потомства. Мне известно, что такое «реалист», господин Госсе. Мы говорили с Любовым о таких словах. Реалист — это человек, который знает и мир и свои сны. А вы — сумасшедшие. На тысячу человек у вас не найдется ни одного, кто умел бы видеть сны так, как их надо видеть. Даже Любов не умел, а он был самый лучший из вас. Вы спите, вы просыпаетесь и забываете свои сны, потом снова спите и снова просыпаетесь — и так с рождения до смерти. И вы думаете, что это — существование, жизнь, реальность! Вы не дети, вы взрослые, но вы сумасшедшие. И потому нам пришлось вас убить, пока вы и нас не сделали сумасшедшими. А теперь идите и поговорите о реальности с другими сумасшедшими. Поговорите долго и хорошо!
Часовые открыли калитку, угрожая копьями сгрудившимся за ней ловекам. Госсе вошел в загон — его широкие плечи сгорбились, словно от дождя.
Селвер чувствовал себя бесконечно усталым. Старшая Хозяйка из Берре и еще одна женщина помогали ему идти — он положил руки им на плечи, чтобы не упасть. Греда, молодой охотник, родич его дерева, начал шутить с ним. Он отвечал, смеялся. Казалось, они бредут назад в Эндтор уже несколько дней.
От усталости он не мог есть, только выпил немного горячего варева и лег у Мужского костра. Эндтор был не селением, а временным лагерем на берегу большой реки, куда приходили ловить рыбу люди из всех селений, которых было много в окрестных лесах, пока не появились ловеки. Мужского Дома там не построили. Два очага из черного камня и травянистый косогор над рекой, где удобно ставить палатки из шкур и камышовых плетенок, — вот и весь Эндтор. Река Мененд, Старшая река Сорноля, без умолку говорила там и в яви мира, и в яви сна.
У костра сидело много стариков. Одних он знал хорошо: они были из Бротера, из Тунтара и из его родного сожженного Эшрета, а других он вовсе не знал, хотя по их глазам и движениям, по их голосам понял, что все это — Владыки-Сновидцы. Пожалуй, столько сновидцев еще никогда не собиралось в одном месте. Он вытянулся во всю длину, положил ладонь под подбородок и, глядя в огонь, сказал:
— Я назвал ловеков сумасшедшими. Не сумасшедший ли я сам?
— Ты не разбираешь, где одна явь, а где другая, — ответил старый Тубаб, подбрасывая в костер сосновый сук, — потому что ты слишком долго не видел снов и не уходил в сны. А за это расплачиваются тоже очень долго.
— Яды, которые глотают ловеки, действуют примерно так же, как воздержание от сна и от снов, — заметил Хебен, который был рабом в Центрвилле и в Лагере Смита. — Ловеки глотают отраву, чтобы уходить в сны. После того как они ее проглотят, лица у них становятся, как у сновидцев. Но они не умеют ни вызывать снов, ни управлять ими, ни плести и лепить, ни выходить из снов. Я видел, как сны подчиняли их, вели за собой. Они ничего не знают о том, что внутри их. Вот и человек, много дней не уходивший в сны, становится таким же. Будь он мудрейшим в своем Доме, все равно он еще долго потом будет иногда становиться сумасшедшим. Он будет подчинен, будет рабом. Он не будет понимать себя.
Глубокий старец, говоривший, как уроженец южного Сорноля, положил руку на плечо Селвера и, ласково его поглаживая, сказал:
— Милый молодой бог, пой, это принесет тебе облегчение.
— Не могу. Спой для меня.
Старик запел, остальные начали ему подтягивать. Их пронзительные жиденькие голоса, почти лишенные мелодичности, шелестели, точно ветер в камышах Эндтора. Они пели одну из песен Ясеня об изящных резных листьях — как осенью они становятся желтыми, а ягоды краснеют, а потом первый ночной иней серебрит их.
Селвер слушал песню Ясеня, и рядом с ним лежал Любов. Лежа, он не казался таким чудовищно высоким и широкоплечим. Позади него на фоне звезд чернели развалины выжженного огнем дома. «Я такой же, как ты», — сказал он, не глядя на Селвера, тем голосом сна, который пытается обнажить собственную неправду. Сердце Селвера давила тоска, он горевал по своему другу. «У меня болит голова», — сказал Любов обычным голосом и потер шею, как всегда ее тер, и Селвер протянул руку, чтобы коснуться его и утешить. Но в яви мира он был тенью и отблесками огня, а старики пели песню Ясеня — о белых цветках на черных ветках среди резных листьев.
На следующий день ловеки, запертые в загоне, послали за Селвером. Он пришел в Эшсен после полудня и встретился с ними в стороне от загона, под развесистым дубом — лесные люди чувствовали себя неуверенно под бескрайним открытым небом. Эшсен был дубовой рощей, и этот дуб — самый большой из немногих, которые колонисты сохранили, — стоял на косогоре за коттеджем Любова, одним из немногих пощаженных огнем. С Селвером под дуб пришли Резван, Старшая Хозяйка из Берре, Греда из Канаста и еще девять человек, пожелавших участвовать в переговорах. Их охранял отряд лучников на случай, если ловеки тайком принесут оружие. Но лучники укрылись за кустами и среди развалин вокруг, чтобы ловеки не подумали, будто им угрожают. С Госсе и полковником Донгом пришли трое ловеков, которые назывались «офицерами», и еще двое из лесных лагерей. При виде одного из них — Бентона — бывшие рабы стиснули зубы. Бентон имел обыкновение наказывать «ленивых пискунов», подвергая их стерилизации на глазах у остальных.
Полковник исхудал, его кожа, обычно желтовато-коричневая, казалась грязно-серой. Значит, он действительно болел.
— Начать необходимо с того… — сказал он, когда они расположились под дубом (ловеки остались стоять, а лесные люди опустились на корточки или сели на мягкий влажный ковер из прелых дубовых листьев). — Начать необходимо с того, чтобы вы в рабочем порядке определили суть ваших условий и какие они содержат гарантии безопасности для моих подчиненных.
Воцарилось молчание.
— Вы ведь понимаете наш язык? Если не все, то некоторые?
— Да. Но вашего вопроса я не понял, господин Донг.
— Потрудитесь называть меня полковником Донгом!
— В таком случае потрудитесь называть меня полковником Селвером! — В голосе Селвера появилась напевность. Он вскочил на ноги, готовый к состязанию, и в его голове ручьями заструились мотивы.
Однако старый ловек продолжал стоять, огромный, грузный, сердитый, и не собирался принимать вызова.
— Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления от низкорослых гуманоидов, — сказал он. Но губы его дрожали. Он был стар, растерян, унижен.
И предвкушение радости победы угасло в Селвере. В мире больше не оставалось радости, в нем была только смерть. Он снова сел.
— У меня не было намерения оскорбить вас, полковник Донг, — сказал он безучастно. — Не будете ли вы так добры, чтобы повторить ваш вопрос?
— Я хочу выслушать ваши условия, а затем вы выслушаете наши, и больше ничего.
Селвер повторил то, о чем накануне говорил с Госсе.
Донг слушал с явным нетерпением.
— Да-да. Но вам неизвестно, что в нашем распоряжении уже три дня есть действующий радиоприемник.
Селвер знал об этом: Резван немедленно проверил, не оружие ли сбросил на парашюте вертолет. Часовые сообщили, что это было радио, и он позволил, чтобы оно осталось у ловеков. Теперь Селвер просто кивнул.
— Мы поддерживаем постоянную связь с двумя лагерями на острове Кинга и с лагерем на Новой Яве, — продолжал полковник. — И если бы мы решили прорваться на свободу, то могли бы без труда это осуществить. Вертолеты доставили бы нам оружие и прикрывали бы наше отступление. Нам достаточно одного огнемета, чтобы проложить себе выход за ограду, а в случае нужды вертолеты могли бы сбросить тяжелые бомбы. Вы, впрочем, ни разу не видели их в действии.
— Если вы прорветесь за ограду, куда вы пойдете дальше?
— Будем придерживаться сути и не затемнять ее побочными или ложными факторами, а суть сводится к тому, что в нашем распоряжении, хотя вы, бесспорно, далеко превосходите нас численностью, остаются четыре лагерных вертолета, которые вам уже не удастся сжечь, потому что теперь их бдительно охраняют круглые сутки, а также достаточное число огнеметов. Таково реальное положение вещей: особого преимущества нет ни у вас, ни у нас, и мы можем вести переговоры с позиций обоюдного равенства. Разумеется, это временная ситуация. Мы уполномочены в случае необходимости принимать оборонительные полицейские меры, чтобы предотвратить разрастание войны. Кроме того, мы опираемся на огневую мощь Межзвездного флота Земли, который способен разнести в пыль всю вашу планету. Но подобные идеи вам недоступны, а потому я скажу проще: в настоящий момент мы готовы вести с вами переговоры на основе полного равенства.
У Селвера не хватало терпения слушать его. Он знал, что эта раздражительность — симптом тяжелого душевного состояния, но был не в силах ее сдержать.
— Так говорите же!
— Ну, во-первых, я хочу со всей ясностью указать, что, получив передатчик, мы сразу же предупредили людей в лагерях, чтобы они не доставляли нам оружия и не предпринимали никаких попыток вывезти нас на вертолетах или освободить, и тем более не допускали никаких ответных действий…
— Это было разумно. Что дальше?
Полковник Донг начал было гневную отповедь, но тут же смолк, и лицо у него совсем побледнело.
— Я хотел бы сесть…
Мимо кучи ловеков Селвер поднялся по косогору, вошел в пустой двухкомнатный коттедж и взял складной стул, стоявший у письменного стола. Перед тем, как покинуть окутанную тишиной комнату, он наклонился и прижался щекой к исцарапанной деревянной крышке стола, за которым всегда сидел Любов, когда он работал с ним или один. Бумаги Любова еще лежали там. Селвер слегка их погладил. Потом спустился к дубу и поставил стул на промоченную дождем землю. Старый полковник сел, кусая губы и щуря от боли миндалевидные глаза.
— Господин Госсе, может быть, вы будете говорить за полковника? — сказал Селвер. — Он плохо себя чувствует.
— Говорить буду я, — объявил Бентон, выступая вперед, но Донг покачал головой и хрипло пробормотал:
— Пусть Госсе.
Теперь, когда полковник сам не говорил, а только слушал, дело пошло быстрее. Ловеки принимают условия Селвера. Когда будут даны взаимные обещания поддерживать мир, они отзовут остальных своих людей и будут жить все в одном месте — на расчистке в центре Сорноля, в хорошо орошаемом районе, занимающем площадь около четырех с половиной тысяч квадратных километров. Они обязуются не заходить на Вырубленные Земли.
Спор завязался из-за четырех оставшихся вертолетов. Ловеки утверждали, что они им нужны, чтобы перевезти своих людей с других островов на Сорноль. Но машины могли брать только по четыре человека, а каждый полет продолжался несколько часов. Селвер подумал, что пешком ловеки доберутся до Сорноля гораздо быстрее, и предложил перевезти их через проливы на лодках, но оказалось, что ловеки никогда далеко пешком не ходят. Ну хорошо: они могут использовать вертолеты для «операции вывоза», как они выражаются. После этого они их сломают. Сердитый отказ. Свои машины они оберегали ревнивее, чем самих себя. Селвер уступил: они могут оставить вертолеты, если будут летать на них только над Вырубленными Землями и если все оружие будет с них снято и уничтожено. Тут они заспорили, но друг с другом, а Селвер ждал и время от времени повторял свои окончательные условия, потому что в этом он не считал возможным уступить.
— Ну, какая разница, Бентон? — дрожащим от слабости и гнева голосом сказал, наконец, старый полковник. — Неужели вы не понимаете, что использовать это проклятое оружие мы все равно не сможем? Туземцев три миллиона, и они рассеяны по всем этим лесным островам — ни городов, ни важных коммуникаций, ни центрального руководства. Уничтожить с помощью бомб систему партизанского типа невозможно — это было доказано еще в двадцатом веке, когда тот полуостров, откуда я родом, более тридцати лет успешно отражал притязания колониальных держав. А до возвращения корабля у нас вообще нет никакой возможности доказать наше превосходство. Если мы сохраним мелкокалиберное оружие для охоты и обороны, то без остального как-нибудь обойдемся!
Он был их Старший, и в конце концов его мнение взяло верх, как это было бы и в Мужском Доме. Бентон рассердился. Госсе заговорил было о том, что произойдет, если перемирие будет нарушено, но Селвер его перебил:
— Это то, что может быть, а мы еще не кончили с тем, что есть. Ваш Большой Корабль должен вернуться через три года, то есть через три с половиной года по вашему счету. До этого времени вы тут свободны. Вам будет не очень тяжело. Из Центрвилла мы больше ничего не возьмем, кроме работы Любова, которую я хочу сохранить. У вас остались почти все ваши орудия для рубки деревьев и для копания, а если вам мало, то на вашей территории находятся железные рудники Пельделя. Все это, по-моему, ясно. Остается узнать одно: когда корабль вернется, что они решат сделать с вами и с нами?
— Мы не знаем, — ответил Госсе, а Донг пояснил:
— Если бы вы не разломали в первую очередь анзибельный передатчик, мы могли бы получить такую информацию и, разумеется, наши сообщения повлияли бы на окончательное решение касательно статуса этой колонии, каковое мы и начали бы проводить в жизнь еще до возвращения корабля с Престно. Но из-за вашего бессмысленного вандализма, из-за вашего невежества в отношении ваших же интересов у нас не осталось даже радиопередатчика с радиусом действия больше нескольких сотен километров.
— Что такое анзибль? — Это слово, уже несколько раз повторявшееся во время переговоров, было для Селвера новым.
— АМС, — угрюмо ответил полковник.
— Нечто вроде радио, — высокомерно сказал Госсе. — Он позволяет нам осуществлять мгновенную связь с нашей планетой.
— Без задержки в двадцать семь лет?
Госсе уставился на Селвера.
— Верно. Совершенно верно. Ты многому научился от Любова, а?
— Что есть, то есть, — вмешался Бентон. — Любовский зелененький приятель! Разнюхал все, что мог, и даже сверх того. Например, что надо взорвать в первую очередь, где выставляются часовые и как пробраться в арсенал. Они наверняка поддерживали связь до последней минуты перед нападением.
Госсе неуверенно нахмурился.
— Радж погиб. Все это сейчас не имеет значения, Бентон. Нам необходимо установить…
— Вы, кажется, намекаете, Бентон, что капитан Любов вел подрывную деятельность и предал колонию? — яростно сказал Донг и прижал ладони к животу. — Среди моих людей не было ни шпионов, ни предателей, они были специально отобраны на Земле, и я всегда знаю тех, с кем должен работать.
— Я не намекаю, полковник. Я прямо говорю, что пискунов подстрекал Любов и что если бы с прибытием сюда корабля Земфлота инструкции не были изменены, ничего подобного произойти не могло бы!
Госсе и Донг заговорили разом.
— Вы все очень больны, — сказал Селвер, встал и отряхнулся, потому что влажные бурые листья прилипали к его пушистому короткому меху, точно к шелку. — Мне очень жаль, что мы вынуждены запирать вас в загоне. Это плохое место для душевного здоровья. Пожалуйста, поскорее доставьте сюда остальных ваших людей. Потом, после того как большое оружие будет уничтожено и мы обменяемся обещаниями, вы получите полную свободу. Когда я сегодня уйду отсюда, ворота загона будут открыты. Что-нибудь еще?
Ни один из них ничего не сказал. Они молча смотрели на него сверху вниз. Семь больших людей со светлой или коричневой безволосой кожей, одетые в ткани, темноглазые, с угрюмыми лицами, и двенадцать маленьких людей, зеленых или коричневато-зеленых, с большими глазами сумеречных существ и лицами сновидцев, а между обеими группами — Селвер, переводчик, слабый, изуродованный, держащий все их судьбы в своих пустых руках. На бурую землю, чуть шурша, падал дождь.
— Тогда прощайте, — сказал Селвер и увел своих людей.
— А они не такие уж глупые, — сказала Старшая Хозяйка из Берре, когда они с Селвером шли назад в Эндтор. — Я думала, такие великаны обязательно должны быть глупыми, но они увидели, что ты — бог, я это поняла по их лицам под конец разговора. А как ты хорошо лопочешь по-ихнему! И они очень безобразные. Неужели у них даже младенцы без шерсти?
— Надеюсь, этого мы никогда не узнаем.
— Брр! Только представить, что кормишь такого младенца. Словно дать грудь рыбе!
— Они все сумасшедшие, — удрученно сказал старый Тубаб. — Любов, когда прилетал в Тунтар, таким не был. Он ничего не знал, но он был разумен. А эти… они спорят, и презирают своего старика, и ненавидят друг друга. Вот так! — и он сморщил опушенное серым мехом лицо, чтобы показать, как выглядели земляне, чьих слов он, разумеется, не понимал. — А ты им это и сказал, Селвер? Что они сумасшедшие?
— Я сказал им, что они больны. Но ведь они были побеждены, и испытывали боль, и были заперты в этой каменной клетке. После такого кто угодно может заболеть и нуждаться в исцелении.
— А исцелить их некому, — сказала Старшая Хозяйка из Берре. — Все их женщины убиты. Им, конечно, плохо. Но какие же они безобразные! Огромные голые пауки — вот кто они такие! Фу!
— Они люди, люди, такие же, как мы. Люди! — сказал Селвер, и голос у него стал тонким и режущим, как лезвие ножа.
— Милый мой владыка бог, я же знаю это! Просто они с виду похожи на пауков, — сказала старуха, поглаживая его по щеке. — Вот что, люди, Селвер совсем измучился, расхаживая из Эндтора в Эшсен и обратно. Давайте сядем и передохнем.
— Только не здесь! — сказал Селвер. Они все еще были на Вырубленных Землях, среди пней и травянистых косогоров, под бескрайним голубым небом. — Вот вернемся под деревья… — Он споткнулся, и те, кто не были богами, поддержали его и помогли ему идти дальше.
Диктофон майора Мухамеда пришелся Дэвидсону очень кстати. Кто-то ведь должен запечатлеть события на Новом Таити — историю того, как трусливо и подло была отдана на гибель земная колония. Пусть корабли, когда они прилетят с Земли, узнают истинную правду. Пусть будущие поколения узнают, на какое предательство, малодушие и глупость способны люди — но также и на какую беззаветную доблесть в самых отчаянных обстоятельствах. В свободные минуты (да, всего лишь минуты с тех пор, как ему пришлось взять на себя командование) он записал всю историю Бойни в Лагере Смита и довел изложение событий до нынешней ситуации на Новой Яве. И на Кинге, и на Центральном тоже — в той мере, в какой удавалось извлекать крупицы фактов из тех истерических воплей, которыми штаб кормил его с Центрального вместо четкой и надежной информации.
Полностью о том, что на самом деле произошло в Центрвилле, никто никогда знать не будет, кроме пискунов, потому что люди там всячески пытаются замаскировать свое предательство и ошибки. Но общая картина все-таки достаточно ясна. Организованную шайку пискунов, которых привел Селвер, впустили в арсенал и в ангары, снабдили динамитом, гранатами, автоматами и огнеметами и науськали уничтожить город, а людей перебить. Здание штаба было взорвано первым — вот вам и доказательство, что действовали изнутри. Само собой, Любов участвовал в заговоре, и его зелененькие приятели, конечно, показали, на какую благодарность они способны — перерезали ему глотку наравне с прочими. То есть Госсе и Бентон утверждали, будто утром после бойни видели его труп. Но только можно ли им там верить? Хочешь не хочешь, а дело ясное: каждый человек, который уцелел на Центральном после этой ночи, — уже предатель. Предатель своей расы.
Вот они клянутся, будто женщины убиты все. Плохо, конечно, но куда хуже, что верить этому нельзя. Пискунам ничего не стоило увести пленных в леса, а поймать перепуганную девчонку на окраине горящего города легче легкого. И уж зеленая нечисть, само собой, не упустила бы случая захватить женщин, чтобы поизмываться над ними всласть, верно? Одному богу известно, сколько еще женщин томятся в пискуньих норах, в этих вонючих подземных ямах, связанные, беспомощные, а поганые волосатые мартышки щупают их, лапают, подвергают всяким надругательствам! Даже подумать невозможно! Но, черт побери, иногда приходится думать и о том, о чем думать невозможно!
Вертолет с Кинга сбросил пленникам в Центре радиопередатчик на следующий же день после бойни, и Мухамед записывал все свои переговоры с ними там. Самым немыслимым был разговор с полковником Донгом. Проигрывая запись первый раз, он не выдержал, сорвал ее с катушки и сжег. Зря, конечно. Надо было сохранить ее как доказательство полнейшей негодности командования и на Центральном, и на Новой Яве. Но кто бы выдержал — с такой горячей кровью, как у него! Он просто не мог сидеть и слушать, как полковник и майор обсуждают полную капитуляцию, сдаются на милость пискунов, соглашаются не принимать ответных мер, не защищаться, соглашаются уничтожить все боевое оружие и как-нибудь устроиться на клочке земли, отведенном для них пискунами, — в резервации, дарованной великодушными победителями, пакостными зелеными тварями! Поверить невозможно! В буквальном смысле слова невозможно.
Не исключено, что старички Динг-Донг и Му не имели предательских намерений, а просто спятили, пали духом. Все эта проклятая планета! Надо быть по-настоящему сильной личностью, чтобы не поддаться ей. Что-то в здешнем воздухе — может, пыльца этих чертовых деревьев — действует вроде наркотика, так что обычные люди перестают отдавать себе отчет в окружающем и балдеют, точно пискуны. Ну, а при таком численном превосходстве пискунам ничего не стоит с ними справиться.
Жаль, конечно, что Мухамеда пришлось убрать, но он ни за что не принял бы его планов, тут сомнений быть не может. Всякий согласился бы, кто прослушал бы эту невероятную запись. А потому лучше было пристрелить его. Во всяком случае, теперь он чист и его имя не покроется позором, как имена Донга и всех офицеров, которые остались в живых на Центральном.
Последнее время Донг к передатчику что-то не подходит, все больше Юю Серенг из инженерного отдела. Прежде они с Юю частенько проводили свободное время вместе, и он его даже другом считал, но теперь больше никому доверять нельзя. А кроме того, Юю тоже из азиев. Как подумаешь, странно получается, что их столько уцелело после Центрвиллской бойни! Из тех, с кем он разговаривал, не азий только Госсе. Здесь на Яве пятьдесят пять верных ребят, оставшихся после реорганизации, почти все евроафры, вроде него самого, ну, еще афры и афроазии, но чистых азиев — ни единого! Что ни говори, а кровь — она сказывается. Если у тебя в жилах нет настоящей крови, как ни крути, человек ты неполноценный. Конечно, он все равно спасет желтомазых подонков на Центральном, но это объясняет, почему они поджали хвосты в трудную минуту.
— Да пойми же, наконец, Дон, в какое положение ты всех нас ставишь! — сказал Юю своим глухим голосом. — Мы заключили с пискунами перемирие по всем правилам. Кроме того, у нас есть прямой приказ Земли не трогать врасу и не наносить ответного удара. И как, черт побери, мы его нанесли бы? Даже теперь, когда остров Кинга и лагерь на юге Центрального полностью эвакуированы, нас тут все-таки меньше двух тысяч, а у тебя на Яве всего человек шестьдесят пять, верно? Неужели ты всерьез веришь, Дон, что две тысячи человек способны справиться с тремя миллионами разумных врагов?
— Юю, да на это и пятидесяти человек хватит! Были бы желание, уменье и оружие.
— Бред! Но в любом случае, Дон, мы заключили перемирие. И если оно будет нарушено, нам конец. Только благодаря ему мы и держимся. Может быть, когда они вернутся с Престно и увидят, что произошло, они решат покончить с пискунами. Этого мы не знаем. А пока похоже, что пискуны намерены соблюдать перемирие — в конце-то концов это они его предложили! — а нам ничего другого не остается. Их столько, что они нас голыми руками могут уничтожить, как произошло в Центрвилле. Они туда тысячами нагрянули. Неужели ты этого не можешь понять, Дон?
— Послушай, Юю, я, конечно, понимаю. Если вы боитесь использовать ваши три вертолета, так отправьте их сюда с ребятами, которые думают, как мы здесь, на Новой Яве. Раз уж мне придется в одиночку вас освобождать, то лишние вертолеты не помешают.
— Ты нас не освободишь, ты нас спалишь, идиот проклятый! Отошли свой вертолет на Центральный немедленно! Это приказ полковника лично тебе, как исполняющему обязанности начальника лагеря. Используй его для переброски своих людей. Понадобится не больше двенадцати полетов, и вы свободно уложитесь в четыре здешних дневных периода. А теперь выполняй приказ!
Щелк — и выключил приемник. Побоялся с ним спорить!
Но ведь с них станется послать свои три вертолета на Новую Яву, чтобы разбомбить или сжечь лагерь, поскольку формально он не подчиняется приказу, а старик Донг не терпит самостоятельности! Достаточно вспомнить, как он уже с ним разделался за пустяковые карательные меры на Смите. Не простил ему инициативы! Старик Динг-Донг, как большинство офицеров, любит безоговорочную покорность. Беда только в том, что такие в конце концов сами становятся покорными.
И тут Дэвидсон испытал подлинное душевное потрясение, вдруг сообразив, что вертолетов ему опасаться нечего. Донг, Серенг, Госсе, даже Бентон трусят послать их! Пискуны приказали, чтобы люди не смели пользоваться вертолетами за пределами своей резервации и они подчинились!
Черт! Его чуть наизнанку не вывернуло. Пора действовать! Они и так уже почти две недели прождали неведомо чего. Оборону лагеря он наладил: частокол укрепили и довели до такой высоты, что ни одна зеленая мартышка через него не перелезет, а Эйби — молодец мальчишка! — изготовил полсотни отличных мин и заложил их в стометровом поясе вокруг лагеря. Теперь настало время показать пискунам, что на Новой Яве они имеют дело с настоящими людьми, настоящими мужчинами, а не со стадом овец, как на Центральном. Он поднял вертолет и провел отряд пехоты к пискуньим норам на юг от лагеря. Он научился распознавать такие места с воздуха по плодовым садам и по скоплениям деревьев определенных видов, хотя и не высаженных аккуратными рядами, как у людей. Просто жуть брала, сколько тут обнаружилось таких мест, едва он нашел способ определять их с воздуха. Лес кишмя кишел этой пакостью. Карательный отряд выжег к черту эти норы, а когда он с парой ребят летел обратно, то обнаружил еще норы — меньше чем в четырех километрах от лагеря! И на них, чтобы четко и ясно поставить свою подпись — пусть читает, кто захочет, — он сбросил бомбочку. Простенькую зажигалочку, но и от нее зеленый мех клочьями полетел. В лесу она оставила здоровую прореху, и края прорехи были охвачены огнем.
Собственно говоря, это и есть оружие для массированного ответного удара. Лесные пожары. Хватит одного рейда на одном вертолете с зажигалочками и огненным студнем, чтобы выжечь целый остров. Придется, правда, подождать месяц-другой, до конца сезона дождей. А какой сжечь — Кинга, Смита или Центральный? Начать, пожалуй, стоит с Кинга — так, маленькое предупреждение, поскольку людей там больше нет. А потом Центральный, если они и дальше будут брыкаться.
— Что вы затеяли? — донесся голос из приемника, и Дэвидсон ухмыльнулся: ну, словно старуха верещит, которую малость пощекотали. — Вы отдаете себе отчет в том, что делаете, Дэвидсон?!
— Ага!
— Вы что, рассчитываете запугать пискунов?
На этот раз не Юю. Должно быть, умник Госсе, а может, и не он, но какая разница? Все они только блеют, овцы поганые.
— Вот именно, — ответил он с мягкой такой иронией.
— По-вашему, если вы будете жечь их поселки, они сдадутся на вашу милость — все три миллиона? Так?
— Может, и так.
— Послушайте, Дэвидсон, — сказал передатчик, и в нем что-то захрипело, зашелестело. Ну да, понятно: пользуются аварийной аппаратурой, потому что большой передатчик сгорел вместе с их хваленым анзиблем, туда ему и дорога! — Послушайте, Дэвидсон, не могли бы мы поговорить с кем-нибудь еще?
— Нет, тут все по горло заняты. Да, кстати, живется нам тут неплохо, но не мешало бы разжиться сладеньким — фруктовыми коктейлями, персиками, ну и прочей ерундой. Кое-кому из ребят очень этого не хватает. Кроме того, мы не получили в срок марихуану, потому что вы там прозевали город. Так если я пошлю вертолет, не сможете вы уделить нам ящик-другой сластей и травки?
Молчание, а потом:
— Хорошо. Высылайте вертолет.
— Чудненько. Уложите ящики в сетку, и ребята ее подцепят, чтобы не приземляться, — сказал он и ухмыльнулся.
Из Центра что-то залопотали, и вдруг прорезался голос старика Донга. В первый раз полковник сам к нему обратился. Пыхтит, старая перечница, и еле пищит, сквозь помехи и не разобрать толком, что он там бормочет.
— Слушайте, капитан, я хочу знать, отдаете ли вы себе отчет, на какие меры вы толкаете меня своими действиями на Новой Яве, если вы и впредь не будете выполнять мои приказы? Я пытаюсь говорить с вами как с разумным и лояльным офицером. Для обеспечения безопасности моих подчиненных здесь, на Центральном острове, я буду вынужден поставить аборигенов в известность, что мы слагаем с себя всякую ответственность за ваши действия.
— Совершенно справедливо, господин полковник.
— Я пытаюсь объяснить вам, что мы вынуждены будем сообщить им о своем бессилии воспрепятствовать нарушениям перемирия на Новой Яве. У вас там шестьдесят шесть человек, и они нужны мне здесь, чтобы мы могли сохранить колонию до возвращения «Шеклтона». Ваши действия — это самоубийство, а за жизнь тех, кто находится там с вами, отвечаю я.
— Нет, господин полковник, не вы, а я. Так что успокойтесь. Но только, когда джунгли вспыхнут, быстренько переберитесь на середину Вырубки. Мы вовсе не хотим поджарить вас заодно с пискунами.
— Слушайте, Дэвидсон! Я приказываю вам немедленно передать командование лейтенанту Темба и явиться ко мне сюда, — сказал далекий писклявый голос, и Дэвидсон неожиданно для себя выключил приемник. Его мутило.
Совсем спятили: все еще играют в солдат и не желают взглянуть правде в глаза! Но с другой стороны, мало кто способен бескомпромиссно принять действительность, если дела идут скверно.
И конечно, после того, как он разорил десяток-другой нор, местные пискуны только затаились. Он с самого начала знал, что разговор с ними должен быть короткий: нагони на них страху и потом не давай спуску. Тогда они прекрасно разберутся, кто тут главный, и подожмут хвосты раз и навсегда. Теперь в радиусе тридцати километров от лагеря все норы были вроде бы покинуты, но он все равно каждые два-три дня посылал отряды выжигать их.
А у ребят начали сдавать нервишки. До сих пор он не давал им сидеть сложа руки — из оставшихся в живых отборных пятидесяти пяти человек сорок восемь были лесорубами, так пусть и занимаются привычным делом, валят лес. Но они знали, что прибывающие с Земли робогрузовозы уже не смогут спуститься на планету и будут вертеться на орбите в ожидании сигнала, который нечем подать. А что за радость валить лес неизвестно для чего? Это ведь не легкая работа. Лучше уж просто его сжигать. Он разбил своих людей на взводы, и они отрабатывали способы поджога. Пока еще лили дожди, и толком у них ничего не получалось, но все-таки они не кисли зря. Эх, были бы у него те три вертолета! Вот тогда бы дела пошли по-настоящему. Он взвешивал мысль о рейде на Центр, чтобы освободить вертолеты, но пока не говорил про это даже Эйби и Темба, самым надежным из всех. Кое-кто из ребят побоится участвовать в вооруженном налете на собственный штаб. Они все еще к месту и не к месту повторяют: «Вот когда мы вернемся к остальным…» И не знают, что эти «остальные» бросили их, предали, продались пискунам, лишь бы спасти свою шкуру. Этого он им не сказал — они могли бы и не выдержать.
Просто в один прекрасный день он, Эйби, Темба и еще кто-нибудь из надежных парней отправятся через пролив, а там трое спрыгнут с автоматами, захватят по вертолету и отправятся домой — тру-ля-ля, тру-ля-ля, и отправятся домой. С четырьмя отличными взбивалками для яиц. Не взобьешь яиц — омлета не сделаешь!
Дэвидсон громко захохотал в темноте своего коттеджа.
Может, он и не будет особенно торопиться с этим планом: слишком уж приятно его обдумывать.
Прошло еще две недели, и они покончили со всеми крысиными норами на расстоянии дня пути от лагеря: лес теперь стоял чистенький и аккуратный. Никаких поганых тварей, никаких дымков над вершинами деревьев. Никто не прыгает перед тобой из кустов и не плюхается на спину с закрытыми глазами — еще дави их! Никаких тебе зеленых мартышек. Чащоба деревьев и десяток пожарищ. Только вот ребята, того гляди, на стенку полезут. Пора отправляться за вертолетами.
И как-то вечером он сообщил свой план Эйби, Темба и Поусту.
Они с минуту молчали, а потом Эйби спросил:
— А как насчет горючего, капитан?
— Горючего хватит.
— На один вертолет. А четыре за неделю весь запас сожгут.
— То есть как? Что же, у нас для нашего только месячный запас остался?
Эйби кивнул.
— Ну, значит, нужно будет заодно захватить и горючее.
— А каким образом?
— Вот вы это и обмозгуйте.
Сидят и глядят на тебя ошалело. Просто зло берет. Все за них делай! Конечно, он прирожденный руководитель, но ему нравятся парни, которые и сами умеют соображать!
— Ну-ка, Эйби, это по твоей части, — сказал он и вышел покурить.
Никакого терпения не хватит, до того все хвосты поджимают. Не могут посмотреть в глаза фактам, и все тут.
С марихуаной у них стало туговато, и он уже два дня ни одной сигареты не выкурил. Ну, да ему это нипочем. Небо было затянуто тучами, сырая теплая мгла пахла весной. Мимо прошел Джинини, скользя, точно конькобежец или даже гусеничный робот, потом таким же неторопливым скользящим движением повернулся к крыльцу коттеджа и уставился на Дэвидсона в смутном свете, падавшем из открытой двери. Джинини, широкоплечий великан, работал на роботопиле.
— Источник моей энергии подключен к Великому Генератору, и отключить меня невозможно, — сказал он ровным голосом, не сводя глаз с Дэвидсона.
— Марш в казарму отсыпаться! — скомандовал Дэвидсон тем резким, как удар хлыста, голосом, которого еще никто никогда не ослушивался, и секунду спустя Джинини заскользил дальше, грузный, но тяжеловесно изящный.
Последнее время ребята слишком уж налегают на галлюциногены. Этого добра хватает, но что хорошо для отдыхающего лесоруба, не очень-то годится для солдат крохотного отряда, брошенного всеми на враждебной планете. У них нет времени накачиваться и шалеть. Придется убрать эту дрянь под замок. Правда, как бы кое-кто из ребят не дал трещины… Ну и пусть! Яйцо не треснет — омлета не собьешь! Может, отправить их на Центральный в обмен на горючее? Вы мне — две-три цистерны с горючим, а я вам за них — двух-трех тепленьких лунатиков, дисциплинированных солдатиков, отличных лесорубов и совсем под стать вам: тоже попрятались в снах и знать ничего не желают…
Он ухмыльнулся и решил, что стоит обсудить этот план с Эйби и остальными, как вдруг часовой пронзительно завопил с дымовой трубы лесопилки:
— Идут! Они идут!
С западного поста тоже донеслись крики. Раздался выстрел.
И они-таки пришли! Черт, рассказать кому-нибудь, так не поверят! Тысячами лезут, буквально тысячами! И ведь ни звука, ни шороха, пока не завопил часовой, а потом выстрел, а потом взрыв… Мина взорвалась! И еще, и еще! А тут один за другим вспыхнули сотни факелов, и огненными дугами взлетели в темном сыром воздухе, точно ракеты, а с частокола со всех сторон посыпались пискуны, волна за волной, захлестывая лагерь, все перед собой сметая — тысячи их, тысячи! Словно полчища крыс, как тогда в Кливленде, штат Огайо, во время последнего голода, когда он был совсем малышом. Что-то выгнало крыс из их нор, и они среди бела дня полезли через забор — живое мохнатое одеяло, блестящие глазки, когтистые лапы… Он заорал и побежал к матери… А может, ему это тогда просто приснилось? Спокойнее, спокойнее, не теряй головы! Скорее в бывший пискуний загон, к вертолету. Там еще темно… А, черт! Замок на воротах. Пришлось его повесить на случай, если какой-нибудь слабак вздумает выбрать ночку потемнее и смыться к папаше Динг-Донгу. Скорее найти ключ… никак его в замок не вставишь… не повернешь толком. Ничего, ничего, только не теряй головы… А теперь еще надо бежать к вертолету, отпирать его. Откуда-то взялись рядом Поуст и Эйби. Ну вот, наконец затрещал мотор, завертелся винт, взбивая яйца, заглушая все жуткие звуки, писк, визг, пронзительное пение. А они взмыли в небо, и ад провалился вниз — горящий загон, полный крыс…
— Чтобы быстро и правильно оценить обстановку, нужна голова на плечах, — сказал Дэвидсон. — Вы, ребята, и думали быстро, и действовали быстро. Молодцы! А где Темба?
— Лежит с копьем в брюхе, — ответил Поуст.
Эйби, вертолетчику, словно бы не терпелось самому вести вертолет, и Дэвидсон уступил ему место, а сам перебрался на заднее сиденье и расслабился. Под ним в густой непроглядной темноте черной полосой тянулся лес.
— Ты куда это взял курс, Эйби?
— На Центральный.
— Нет! На Центральный мы не полетим!
— А куда же мы полетим? — спросил Эйби, хихикнув словно девка. — В Нью-Йорк? В Карачи?
— Пока поднимись повыше, Эйби, и иди в обход лагеря. Только широким кругом, так, чтобы внизу слышно не было.
— Капитан, лагеря больше нет, — сказал Поуст, старший лесоруб, коренастый спокойный человек.
— Когда пискуны кончат жечь лагерь, мы спустимся и сожжем пискунов. Их там четыре тысячи — все в одном месте. А у нас на хвосте установлено шесть огнеметов. Дадим пискунам минут двадцать и угостим их банками со студнем, а тех, кто побежит, прикончим огнеметами.
— Черт! — выругался Эйби. — Там ведь наши ребята! Может, пискуны их взяли в плен, мы же не знаем. Нет уж! Я не полечу назад жечь людей! — И он не повернул вертолета.
Дэвидсон прижал пистолет к затылку Эйби и сказал:
— Мы полетим назад, а потому возьми себя в руки, детка. Мне с тобой возиться некогда.
— Горючего в баке хватит, чтобы добраться до Центрального, капитан, — сказал вертолетчик, подергивая головой, словно пистолет был мухой и он пытался его отогнать. — И все. Больше нам горючего взять негде.
— Ну, так полетаем на этом. Поворачивай, Эйби.
— Я думаю, нам лучше лететь на Центральный, капитан, — сказал Поуст этим своим спокойным голосом.
Стакнулись, значит! Дэвидсон в ярости перехватил пистолет за ствол и стремительно, как жалящая змея, ударил Поуста рукояткой над ухом. Лесоруб перегнулся пополам и остался сидеть на переднем сиденье, опустив голову между колен, а руками почти упираясь в пол.
— Поворачивай, Эйби! — сказал Дэвидсон голосом, точно удар хлыста, и вертолет по пологой кривой лег на обратный курс.
— Черт, а где лагерь? Я никогда не летал ночью без ориентиров, — пробормотал Эйби таким сиплым и хлюпающим голосом, точно у него вдруг начался насморк.
— Держи на восток и смотри, где горит, — сказал Дэвидсон холодно и невозмутимо.
Все они на поверку оказались слизняками. Даже Темба. Ни один не встал рядом с ним, когда пришел трудный час. Рано или поздно все они сговаривались против него просто потому, что не могли выдержать того, что выдерживал он. Слабаки всегда сговариваются за спиной сильного, и сильный человек должен стоять в одиночку и полагаться только на себя. Так уж устроен мир.
Куда, к черту, провалился лагерь? В этой тьме даже сквозь дождь зарево пожара должно быть видно на десятки километров. А нигде — ничего. Черно-серое небо вверху, чернота внизу. Значит, пожар погас… Его погасили… Неужели люди в лагере отбились от пискунов? После того, как он спасся на вертолете? Эта мысль обожгла его мозг, как струя ледяной воды. Да нет… конечно же нет! Пятьдесят против тысяч? Ну нет! Но, черт побери, зато сколько пискунов подорвалось на минных полях! Все дело в том, что они валом валили. И ничем их нельзя было остановить. Этого он никак предвидеть не мог. И откуда они, собственно, взялись? В лесу вокруг лагеря пискунов уже давным-давно ни одного не осталось. А потом вдруг валом повалили со всех сторон, пробирались по лесам и вдруг полезли из всех своих нор как крысы. Тысячи и тысячи… Так, конечно, их ничем не остановишь! Куда к черту девался лагерь? Эйби только делает вид, будто его ищет, а сам свое гнет.
— Найди лагерь, Эйби, — сказал он ласково.
— Так я же его ищу! — огрызнулся мальчишка.
А Поуст ничего не сказал — так и сидел, перегнувшись, рядом с Эйби.
— Не мог же он сквозь землю провалиться, верно, Эйби? У тебя есть ровно семь минут, чтобы его отыскать.
— Сами ищите! — злобно взвизгнул Эйби.
— Подожду, пока вы с Поустом не образумитесь, детка. Спустись пониже!
Примерно через минуту Эйби сказал:
— Вроде бы река.
Действительно река. И большая расчистка. Но лагерь-то где?
Они пролетели над расчисткой, но так ничего и не увидели.
— Он должен быть здесь, ведь другой большой расчистки на всем острове нет, — сказал Эйби, поворачивая обратно.
Их посадочные прожекторы били вниз, но вне этих двух столбов света ничего нельзя было разобрать. Надо их выключить!
Дэвидсон перегнулся через плечо вертолетчика и выключил прожекторы. Непроницаемая сырая мгла хлестнула их по глазам, точно черное полотенце.
— Что вы делаете — взвизгнул Эйби, включил прожекторы и попытался круто поднять вертолет, но опоздал. Из мрака выдвинулись чудовищные деревья и поймали их.
Застонали лопасти винта, в туннеле прожекторных лучей закружились вихри листьев и веток, но стволы были толстыми и крепкими. Маленькая летающая машина накренилась, дернулась, словно подпрыгнула, высвободилась и боком рухнула в лес. Прожекторы погасли. Сразу наступила тишина.
— Что-то мне скверно, — сказал Дэвидсон.
И снова повторил эти слова. Потом перестал их повторять, потому что говорить их было некому. Тут он сообразил, что вообще не говорил. Мысли мутились. Наверное, стукнулся затылком. Эйби рядом нет. Где же он? А это вертолет. Совсем перекошенный, но он сидит, как сидел. А темнота-то, темнота — хоть глаз выколи.
Дэвидсон начал шарить руками вокруг и нащупал неподвижное, по-прежнему скорченное тело Поуста, зажатое между передним сиденьем и приборной доской. При каждом движении вертолет покачивался, и он, наконец, сообразил, что машина застряла между деревьями, запуталась в ветках, точно воздушный змей. В голове у него немного прояснилось, но им овладело непреодолимое желание как можно скорее выбраться из темной накренившейся кабины. Он переполз на переднее сиденье, спустил ноги наружу и повис на руках. Ноги болтались, но не задевали земли — ничего, кроме веток. Наконец он разжал руки. Плевать, сколько ему падать, но в кабине он не останется! До земли оказалось не больше полутора метров. От толчка заболела голова, но он встал, выпрямился и ему стало легче. Если бы только вокруг не было так темно, так черно! Но у него на поясе есть фонарик — выходя вечером из коттеджа, он всегда брал с собой фонарик. Так где же фонарик? Странно. Отцепился, должно быть. Пожалуй, следует залезть в вертолет и поискать. А может, его взял Эйби? Эйби нарочно разбил вертолет, забрал его фонарик и сбежал. Слизняк, такой же, как все они. В этой чертовой мокрой тьме не видно даже, что у тебя под ногами. Корни всякие, кусты. А кругом — шорохи, чавканье, непонятно какие звуки: дождь шуршит по листьям, твари какие-то шастают, шелестят… Нет, надо слазить в вертолет за фонариком. Только вот как? Хоть на цыпочки встань, не дотянешься.
Вдалеке за деревьями мелькнул огонек и исчез. Значит, Эйби взял его фонарик и пошел на разведку, чтобы сориентироваться. Молодец мальчик!
— Эйби! — позвал он пронзительным шепотом, сделал шаг вперед, стараясь снова увидеть огонек, и наступил на что-то непонятное. Ткнул башмаком, а потом осторожно опустил руку, чтобы пощупать, — очень осторожно, потому что ощупывать то, что не видишь, всегда опасно. Что-то мокрое, скользкое, будто дохлая крыса. Он быстро отдернул руку. Потом снова нагнулся и пощупал в другом месте. Башмак! Шнурки… Значит, у него под ногами валяется Эйби. Выпал из вертолета. Так ему и надо, сукину сыну — на Центральный хотел лететь, иуда!
Дэвидсону стало неприятно от влажного прикосновения невидимой одежды и волос. Он выпрямился. Снова показался свет — неясное сияние за частоколом из ближних и дальних стволов. Оно двигалось. Дэвидсон сунул руку в кобуру. Пистолета там не было. Он вспомнил, что держал его в руке, на случай, если Эйби или Поуст попробуют что-нибудь выкинуть. Но в руке пистолета тоже не было. Значит, валяется в вертолете вместе с фонариком.
Дэвидсон нагнулся и замер, а потом побежал. Он ничего не видел. Стволы толкали его из стороны в сторону, корни цеплялись за ноги… Внезапно он растянулся во весь рост на земле среди затрещавших кустов. Он приподнялся и на четвереньках пополз в кусты, стараясь забраться поглубже. Мокрые ветви царапали ему лицо, хватали за одежду. Но он упрямо полз вперед. Его мозг не воспринимал ничего, кроме сложных запахов гниения и роста, прелых листьев, влажных листьев, трухи, молодых побегов, цветов — запахов ночи, весны и дождя. Ему на лицо упал свет. Он увидел пискунов. И вспомнил, что они делают, если загнать их в угол, вспомнил, что говорил об этом Любов. Он перевернулся на спину, откинул голову, зажмурил глаза и замер. Сердце стучало в груди как сумасшедшее.
Ничего не произошло.
Открыть глаза было очень трудно, но в конце концов он все-таки сумел это сделать. Они стояли вокруг. Их было много — может, десять, а может, и двадцать. Держат эти свои охотничьи копья — просто зубочистки, но наконечники из железа, и такие острые, что вспорют тебе брюхо, оглянуться не успеешь. Он зажмурился и продолжал лежать неподвижно.
И ничего не произошло.
Сердце угомонилось, стало легче думать. Что-то защекотало его внутри, что-то похожее на смех. Черт подери! Он им не по зубам. Свои его предали, человеческий ум бессилен что-нибудь придумать, а он прибегнул к их собственной хитрости — притворился мертвым и сыграл на их инстинкте, который не позволяет убивать тех, кто лежит на спине, закрыв глаза. Стоят вокруг, лопочут между собой, а сделать ничего не могут. Пальцем дотронуться до него боятся. Будто он — бог.
— Дэвидсон!
Пришлось снова открыть глаза. Сосновый факел в руках одного из пискунов все еще горел, но пламя побледнело, а лес был уже не угольно-черным, а белым. Как же так? Ведь прошло от силы десять минут. Правда, еще не совсем рассвело, но ночь кончилась. Он видит листья, ветки, деревья. Видит склоненное над ним лицо. В сером сумраке оно казалось серым. Все в рубцах, но вроде бы человеческое, а глаза — как две черные дыры.
— Дайте я встану, — внезапно сказал Дэвидсон громким хриплым голосом.
Его бил озноб: сколько можно валяться на сырой земле! И чтобы Селвер смотрел на него сверху вниз? Как бы не так!
У Селвера никакого оружия не было, но мартышки вокруг держали наготове не только копья, а и пистолеты. Растащили его запасы в лагере!
Он с трудом поднялся. Одежда леденила плечи и ноги. Ему никак не удавалось унять озноб.
— Ну, кончайте, — сказал он. — Быстро-быстро!
Селвер продолжал молча смотреть на него. Но все-таки снизу вверх, а не сверху вниз!
— Вы хотите, чтобы я вас убил? — спросил он.
Подхватил у Любова его манеру разговаривать: даже голос совсем любовский. Черт знает что!
— Это мое право, ведь так?
— Ну, вы всю ночь пролежали в позе, которая означает, что вы хотели, чтобы мы оставили вас в живых. А теперь вы хотите умереть?
Боль в голове и животе, ненависть к этому поганому уродцу, который разговаривает, точно Любов, и решает, жить ему или умереть — эта боль и эта ненависть душили его, поднимаясь в глотке тошнотным комком. Он трясся от холода и отвращения. Надо взять себя в руки. Внезапно он шагнул вперед и плюнул Селверу в лицо.
А секунду спустя Селвер сделал легкое танцующее движение и тоже плюнул. И засмеялся. И даже не попытался убить его. Дэвидсон вытер с губ холодную слюну.
— Послушайте, капитан Дэвидсон, — сказал пискун все тем же спокойным голоском, от которого Дэвидсона начинало мутить, — мы же с вами оба боги. Вы сумасшедший, и я, возможно, тоже, но мы боги. Никогда больше не будет в лесу встречи, как эта наша встреча. Мы приносим друг другу дары, какие приносят только боги. От вас я получил дар убийства себе подобных. А теперь, насколько это в моих силах, я вручаю вам дар моих соплеменников — дар не убивать. Я думаю, для каждого из нас полученный дар равно тяжел. Однако вам придется нести его одному. Ваши соплеменники в Эшсене сказали мне, что вынесут суждение о вас, и если я приведу вас туда, вы будете убиты. Такой у них закон. И если я хочу подарить вам жизнь, я не могу отвести вас с другими пленными в Эшсен. А оставить вас в лесу на свободе я тоже не могу — вы делаете слишком много плохого. Поэтому мы поступим с вами так, как поступаем с теми из нас, кто сходит с ума. Вас увезут на Рендлеп, где теперь больше никто не живет, и оставят там.
Дэвидсон смотрел на пискуна и не мог отвести глаз. Словно его подчинили какой-то гипнотической власти. Этого он терпеть не станет. Ни у кого нет власти над ним! Никто не может ему ничего сделать.
— Жаль, что я не свернул тебе шею в тот день, когда ты на меня набросился, — сказал он все тем же хриплым голосом.
— Может быть, это было бы самое лучшее, — ответил Селвер. — Но Любов помешал вам. Так же, как теперь он мешает мне убить вас. Больше никого убивать не будут. И рубить деревья — тоже. На Рендлепе не осталось деревьев. Это остров, который вы называете Свалкой. Ваши соплеменники не оставили там ни одного дерева, так что вы не сможете построить лодку и уплыть оттуда. Там почти ничего не растет, и мы должны будем привозить вам пищу и дрова. Убивать на Рендлепе некого. Ни деревьев, ни людей. Прежде там были и деревья, и люди, но теперь от них остались только сны. Мне кажется, раз вы будете жить, то для вас это самое подходящее место. Может быть, вы станете там сновидцем, но скорее всего вы просто пойдете за своим безумием до конца.
— Убейте меня теперь, и хватит издеваться!
— Убить вас? — спросил Селвер, и в рассветном лесу его глаза, глядевшие на Дэвидсона снизу вверх, вдруг засияли светло и страшно. — Я не могу убить вас, Дэвидсон. Вы — бог. Вы должны сами это сделать.
Он повернулся, быстрый, легкий, и через несколько шагов скрылся за серыми деревьями.
По щекам Дэвидсона скользнула петля и легла ему на шею. Маленькие копья надвинулись на него сзади и с боков. Они трусят прикоснуться к нему. Он мог бы вырваться, убежать — они не посмеют его убить. Железные наконечники, узкие, как листья ивы, были отшлифованы и наточены до остроты бритвы. Петля на шее слегка затянулась. И он пошел туда, куда они его вели.
Селвер уже давно не видел Любова. Этот сон был с ним на Ризуэле. Был с ним, когда он в последний раз говорил с Дэвидсоном. А потом исчез и, может быть, спал теперь в могиле мертвого Любова в Эшсене, потому что ни разу не пришел к Селверу в Бротер, где он теперь жил.
Но когда вернулась большая лодка и Селвер отправился в Эшсен, его там встретил Любов. Он был безмолвным, туманным и очень грустным, и в Селвере проснулось прежнее тревожное горе.
Любов оставался с ним тенью в его сознании, даже когда он пришел на встречу с ловеками, которые прилетели на большой лодке. Это были сильные люди, совсем не похожие на ловеков, которых он знал, если не считать его друга, но Любов никогда не был таким сильным.
Он почти забыл язык ловеков и сначала больше слушал. А когда убедился, что они именно такие, отдал им тяжелый ящик, который принес с собой из Бротера.
— Внутри работа Любова, — сказал он, с трудом подбирая нужные слова. — Он знал о нас гораздо больше, чем знают остальные. Он изучил мой язык и знал Мужскую речь, и мы все это записали. Он во многом понял, как мы живем и уходим в сны. Остальные совсем не понимают. Я отдам вам его работу, если вы отвезете ее туда, куда он хотел ее отослать.
Высокий, с белой кожей, которого звали Лепеннон, очень обрадовался, поблагодарил Селвера и сказал, что бумаги обязательно отвезут туда, куда хотел Любов, и будут их очень беречь. Селверу было приятно это услышать. Но ему было больно называть имя друга вслух, потому что лицо Любова, когда он обращался к нему в мыслях, оставалось таким же бесконечно грустным. Он отошел в сторону от ловеков и только наблюдал за ними. Кроме пятерых с корабля сюда пришли Донг, Госсе и еще другие из Эшсена. Новые выглядели чистыми и блестящими, как недавно отшлифованное железо. А прежние отрастили шерсть на лицах и стали чуть-чуть похожи на очень больших атшиян, только с черным мехом. Они все еще носили одежду, но старую, и больше не содержали ее в чистоте. Никто из них не похудел, кроме их Старшего, который так и не выздоровел после Ночи Эшсена, но все они были немного похожи на людей, которые заблудились или сошли с ума.
Встреча произошла на опушке, где по молчаливому соглашению все эти три года ни лесные люди, ни ловеки не строили жилищ и куда даже не заходили. Селвер и его спутники сели в тени большого ясеня, который стоял чуть в стороне от остальных деревьев. Его ягоды пока еще казались маленькими зелеными узелками на тонких веточках, но листья были длинными, легкими, упругими и по-летнему зелеными. Свет под огромным деревом был неяркий, смягченный путаницей теней.
Ловеки советовались между собой, приходили, уходили, а потом один из них, наконец, пришел под ясень. Жесткий ловек с корабля, коммодор. Он присел на корточки напротив Селвера, не попросив разрешения, но и не желая оскорбить. Он сказал:
— Не могли бы мы поговорить немножко?
— Конечно.
— Вы знаете, что мы увезем всех землян. Для этого мы прилетели на двух кораблях. Вашу планету больше не будут использовать для колонизации.
— Эту весть я услышал в Бротере три дня назад, когда вы прилетели.
— Я хотел убедиться, поняли ли вы, что это — навсегда. Мы не вернемся. На вашу планету Лига наложила запрет. Если сказать по-другому, более понятными для вас словами, я обещаю, что, пока существует Лига, никто не прилетит сюда рубить ваши деревья или забирать вашу землю.
— Никто из вас никогда не вернется, — сказал Селвер, не то спрашивая, не то утверждая.
— На протяжении жизни пяти поколений — да. Никто. Потом, возможно, несколько человек все-таки прилетят. Их будет десять-пятнадцать. Во всяком случае, не больше двадцати. Они прилетят, чтобы разговаривать с вами и изучать вашу планету, как делали некоторые люди в колонии.
— Ученые, специалы, — сказал Селвер и задумался. — Вы решаете сразу все вместе, вы, люди, — вновь не то спросил, не то подтвердил он.
— Как так? — Коммодор насторожился.
— Ну, вы говорите, что никто из вас не будет рубить деревья Атши, и вы все перестаете рубить. Но ведь вы живете во многих местах. Если, например, Старшая Хозяйка в Карочи отдаст распоряжение, в соседнем селении его выполнять не будут, а уж о том, чтобы все люди во всем мире сразу его выполнили, и думать нечего…
— Да, потому что у вас нет единого правительства. А у нас оно есть… теперь, и его распоряжения выполняются — всеми и сразу. Но судя по тому, что нам рассказывали здешние колонисты, ваше распоряжение, Селвер, выполнили все и на всех островах сразу. Как вы этого добились?
— Я тогда был богом, — сказал Селвер без всякого выражения.
После того как коммодор ушел, к ясеню неторопливо подошел высокий белый ловек и спросил, можно ли ему сесть в тени дерева. Этот был вежлив и очень умен. Селвер чувствовал себя с ним неловко. Как и Любов, он будет ласковым, он все поймет, а сам останется вне пределов понимания. Потому что самые добрые из них были такими же неприкосновенными, такими же далекими, как самые жестокие. Вот почему присутствие Любова в его сознании причиняло ему страдания, а сны, в которых он видел Теле, свою умершую жену, и прикасался к ней, приносили радость и умиротворение.
— Когда я был тут раньше, — сказал Лепеннон, — я познакомился с этим человеком, с Раджем Любовым. Мне почти не пришлось с ним разговаривать, но я помню его слова, а с тех пор я прочел то, что он писал про вас, про атшиян. Его работу, как сказали вы. И теперь Атши закрыта для колонизации во многом благодаря этой его работе. А освобождение Атши, по-моему, было для Любова целью жизни. И вы, его друг, убедитесь, что смерть не помешала ему достигнуть этой цели, не помешала завершить избранный им путь.
Селвер сидел неподвижно. Неловкость перешла в страх. Сидящий перед ним говорил, как Великий Сновидец. И он ничего не ответил.
— Я хотел бы спросить вас об одной вещи, Селвер. Если этот вопрос вас не оскорбит. Он будет последним… Людей убивали: в Лагере Смита, потом здесь, в Эшсене, и, наконец, в лагере на Новой Яве, где Дэвидсон устроил мятеж. И все. С тех пор ничего подобного больше не случалось… Это правда? Убийств больше не было?
— Я не убивал Дэвидсона.
— Это не имеет значения, — сказал Лепеннон, не поняв ответа.
Селвер имел в виду, что Дэвидсон жив, но Лепеннон решил, будто он сказал, что Дэвидсона убил не он, а кто-то другой. Значит, и ловеки способны ошибаться. Селвер почувствовал облегчение и не стал его поправлять.
— Значит, убийств больше не было?
— Нет. Спросите у них, — ответил Селвер, кивнув в сторону полковника и Госсе.
— Я имел в виду — у вас. Атшияне не убивали атшиян?
Селвер ничего не ответил. Он поглядел на Лепеннона, на странное лицо, белое, как маска Духа Ясеня, и под его взглядом оно изменилось.
— Иногда появляется бог, — сказал Селвер. — Он приносит новый способ делать что-то или что-то новое, что можно сделать. Новый способ пения или новый способ смерти. Он проносит это по мосту между явью снов и явью мира. И когда он это сделает, это сделано. Нельзя взять то, что существует в мире, и отнести его назад в сновидение, запереть в сновидении с помощью стен и притворства. Что есть, то есть. И теперь нет смысла притворяться, что мы не знаем, как убивать друг друга.
Лепеннон положил длинные пальцы на руку Селвера так быстро и ласково, что Селвер принял это, словно к нему прикоснулся не чужой. По ним скользили и скользили золотистые тени листьев ясеня.
— Но вы не должны притворяться, будто у вас есть причины убивать друг друга. Для убийств не может быть причин, — сказал Лепеннон, и лицо у него было таким же тревожным и грустным, как у Любова. — Мы улетим. Через два дня. Мы улетим все. Навсегда. И леса Атши станут такими, какими были прежде.
Любов вышел из теней в сознании Селвера и сказал: «Я буду здесь».
— Любов будет здесь, — сказал Селвер. — И Дэвидсон будет здесь. Они оба. Может быть, когда я умру, люди снова станут такими, какими были до того, как я родился, и до того, как прилетели вы. Но вряд ли.
__________________
Rocannon’s World.
__________________
© 1966 Ursula К. Le Guin.
Перевод на русский язык © 1992 Н. А. Науменко.
__________________
Introduction to 1977 Edition.
__________________
© 1977 Ursula К. Le Guin.
Публикуется с разрешения У. К. Ле Гуин и ее литературных агентов (Virginia Kidd и ЛИА «Александрия»).
Перевод на русский язык © 1992 Н. А. Науменко.
Когда я принялась за свой первый научно-фантастический роман, нашему веку шел седьмой десяток, а мне четвертый. К тому времени я уже написала несколько романов, но никогда еще мне не доводилось придумывать планету. Созидание мира из слов — занятие таинственное. Надеюсь, не будет кощунством сказать, что тот, кому приходилось этим заниматься, всем своим существом понимает, почему Иегова после шести дней Творения взял выходной. Оглядываясь на эту первую мою попытку, сейчас я отчетливо вижу собственную робость, опрометчивость и везение новичка — начинающего демиурга.
Когда меня спрашивают, чем сказочная фантастика отличается от научной, я либо мямлю, либо глубокомысленно вещаю что-то не очень внятное, но заканчиваю свою речь рассуждениями о спектре — до чего же полезная штука спектр! — в пределах которого первое незаметно переходит во второе. По-моему, определения существуют для грамматики, а не для литературы — как урны для праха. Но, бесспорно, сказка и научная фантастика разительно отличаются друг от друга — как красный цвет от синего: у них разные длины волн. Если эти два цвета смешать, на бумаге (я ведь работаю на бумаге) получится фиолетовый, то есть нечто совсем иное. «Мир Роканнона» вне всякого сомнения фиолетовый.
Когда я писала его, о научной фантастике я знала очень мало. Читала я ее довольно много — и в начале сороковых, и в начале шестидесятых — но этим все и исчерпывалось: рассказами и романами, которые я прочла. Правда тогда, в 1964 году, мало кто знал больше. Многие были заметно начитаннее меня, существовали и клубы любителей фантастики, но кроме Джеймса Блиша и Дэймона Найта мало кто задумывался всерьез, что же такое научная фантастика. Как я вскоре обнаружила, в критических отделах некоторых журналов помещались рецензии на новинки и даже статьи. Но «серьезные» журналы не признавали этого жанра, изредка ограничиваясь краткими аннотациями. Его не изучали, его не преподавали. Не существовало школ — во всех смыслах. Не было критериев — только вкусы редакторов. Не выработались эстетические нормы. Все это — Новая Волна, академическое признание, «Кларион»[3], дискуссии, полемика, критические журналы, теоретические труды, заумные термины, увлекательные эксперименты — все это тогда еще только, так сказать, грозило обрушиться на нас, или, по крайней мере, не добралось до моей глуши. Тогда я знала только, что существует категория журналов и книг, которую издатели обозначают аббревиатурой «НФ», и вот в эту-то категорию я и угодила по причине веяний времени и собственного отчаяния.
Так меня начали, наконец, издавать, и считалось, что я пишу научную фантастику. Но… как ее пишут?
Вероятно и тогда существовала парочка-другая руководств «Как писать научную фантастику», но я всегда избегала любых руководств за исключением «Толкового словаря» Фаулера, так как вытерпела в Гарварде спецкурс по Литературному Творчеству и твердо убедилась, что к Литературному Творчеству у меня стойкая аллергия. Как же писать научную фантастику? «А кто ее знает?» — кричит бодрый Демиург и приступает к делу.
Кое-что перед этим наш Деми все-таки узнал. Как и все мы. В частности, он усвоил (если музы — женщины, то Демиург, очевидно, мужчина), что красное это красное, а синее это синее, и, когда требуется либо то, либо другое, смешивать их не надо. А таких непотребных смешений в «Мире Роканнона» немало. Тут и субсветовые, и транссветовые корабли одновременно, и ожерелье Брисингов[4], и крылатые кони, и умственно отсталые ангелы. Сверх того наличествует и весьма полезное приспособление под названием «гермокостюм», который «защищает от вредных веществ, высоких и низких температур, радиации, взрывной волны, и ударов средней силы — пули или меча…» Беда только в том, что надевший его минут через пять скончается от удушья. «Гермокостюм» — отличный пример того, что плавный переход от сказки к научной фантастике невозможен. Берется собирательный сказочный символ неуязвимости — волшебный плащ, шапка-невидимка и прочее, украшается псевдонаучными словечками, снабжается кое-какими описаниями и подается как чудо Техники Будущего. Порой результат бывает великолепен — если за символом стоит нечто по-настоящему глубокое (примером служит Машина Времени Уэллса), если же он используется только для украшения или несет чисто служебные функции, то это мошенничество, которое принижает и символ и науку. Смешивание возможного с вероятным заканчивается, как правило, ничем. «Гермокостюмов» в моих книгах, написанных после «Мира Роканнона», вы уже не найдете. Возможно, их забрали себе те, кто разъезжает в Колесницах Богов.
Подобные вещи знаменуют опрометчивость неофита, прекрасную свободу невежества. Мир — мой, и я могу делать с ним все, что мне угодно! Но, конечно, все обстоит прямо наоборот. Как каждое слово предложения ограничивает выбор последующих слов настолько, что к концу этого предложения выбора практически не остается, так и (заметьте, сказав «как» я вынуждена сказать «так и») каждое слово, предложение, абзац, глава, персонаж, описание, речь, изобретение и событие в романе определяют и ограничивают все дальнейшее в нем… Нет, я не смогу закончить это предложение, как намеревалась, потому что моя параллель не совсем точна. В предложении слова следуют друг за другом хронологически необратимо, тогда как роман, который не задумывается и не читается, как нечто единое, способен двигаться во времени и туда, и сюда. Начало романа определяется его концом не меньше, чем начало это определяет его конец. (Это не подразумевает кольцевой замкнутости. Есть немало замечательных «закольцованных» романов — «Поминки по Финнегану» Д. Джойса, «Радуга земного притяжения» Т. Пинчона, «Далгрен» С. Дилэйни. Но, если бы все романы достигали такой степени замкнутости или хотя бы стремились к ней, читатели взбунтовались бы — и с полным на то правом. Обычный правоверный роман начинается в одном «месте», а заканчивается где-то еще, двигаясь между этими точками определенным образом — по прямой, зигзагом, спиралью, ходом коня, по дуге — обретая таким образом то, чего при всем своем совершенстве не имеет окружность: направление.) Каждая часть задает форму всем другим частям. Поэтому даже в научной фантастике великолепная свобода в изобретении миров, их обитателей, их полов, различных технических устройств примерно с двенадцатой страницы рукописи странным образом ограничивается. Необходимо, чтобы все эти ваши выдумки, даже если вы их не упоминаете, а то и вообще еще не выдумали, согласовывались друг с другом. Иначе начнется безнадежный разнобой. С увеличением свободы, увеличивается, увы, и ответственность.
Теперь о робости, которую я упоминала, о сверхосторожности в исследовании моего «прекрасного нового мира»: хотя я отправила моего главного героя Роканнона в неизвестность незащищенным (ему и гермокостюм не всегда помогает), сама-то я укрылась в самом что ни на есть известном. Например, в использовании скандинавской мифологии. Мне не хватало рожденного опытом мужества, которое призывает: «Ну, смелее вперед! Сотвори, черт побери, свой собственный миф, тем более, что он все равно окажется одним из древних!» Вместо того, чтобы черпать из собственного подсознания, я заимствовала из легенд. Правда, в данном случае особой разницы не было, поскольку скандинавские мифы я слышала еще до того, как научилась читать, а после «Детей Одина» читала много-много раз и обе «Эдды», так что эти мифы оказали огромное влияние на формирование и моего сознания, и моего подсознания (именно поэтому я не терплю Вагнера). По правде сказать, я не жалею, что использовала мифы. Им это уж точно не повредило, но все-таки Один в гермокостюме — порядочная нелепость. Заимствование это кроме того мешало первым пробным попыткам создать собственную мифологию, начавшимся именно с этой книги. Вот почему Роканнон гораздо храбрее меня: он-то знал, что он — не Один, а просто частица меня, и что моя задача — стремиться достичь общей единой почвы мифа, корня, источника, — и обязательно своей собственной дорогой и ничьей другой. Это единственный путь, который туда ведет.
Робость сказалась и на сотворении обитателей моего мира. Эльфы и гномы. Герои и слуги. Патриархальный феодализм. Никогда не существовавший Бронзовый Век мечей и колдовства. Лига Миров. Тогда я еще не знала, что науки в моей фантастике окажутся преимущественно гуманитарными (психология, антропология, история и т. д.), что мне придется искать способы, как использовать все это, и трудиться в поте лица, так как тогда этим почти никто не занимался. Я просто схватилась за то, что подвернулось под руку — за транссветовые звездолеты и Бронзовый Век — и использовала их, особо не задумываясь, потратив всю свою изобретательность на чистую фантастику — на Летающих, крылатых коней и каймиров. Мужества это требовало меньше и какое дарило упоение! Теперь я почти утеряла способность его испытывать. Но утраты в пути неизбежны.
Надеюсь, все вышесказанное не создаст впечатления, будто я придираюсь к этой книге или, хуже того, пытаюсь обезоружить возможную критику, предвосхищая ее — гнуснейший прием в Искусстве Литературной Самозащиты… Мне нравится эта книга. Перефразируя Бильбо, больше половины ее мне нравится вдвое больше, чем она того заслуживает. Безусловно, теперь я бы уже не смогла написать ее, но перечитать могу; и вот, тринадцать лет спустя, я способна мирно судить о том, что в ней не очень удалось, а что, наоборот, получилось неплохо — каймиры, например, и Семли, и кое-какие фразы Кьо, и ущелье, где они устроили привал возле водопада.
И еще книга крепко сбита…
Где быль, а где небыль на этих мирах, затерявшихся в безднах пространства? На безымянных планетах, называемых своими обитателями просто «мир», где нет истории, а прошлое живет только в мифе, и где исследователь, вернувшись через несколько лет, которые отнимает субсветовой полет, обнаруживает, что буйно разросшиеся в сумерках невежества искажения и недомолвки превратили за эти годы дела его собственных рук в деяния божества.
Тот, кто пытается рассказать историю обыкновенного человека — ученого Лиги, который не так уж давно отправился на такую вот малоизученную и безымянную планету, ощущает себя археологом среди тысячелетних развалин; за сплетением листьев, цветов, веток и лиан ему внезапно открывается геометрическая правильность колеса и гладкая поверхность углового камня, а за обыкновенным дверным проемом, освещенным солнцем, его поджидает тьма, а в ней — неожиданное мерцание пламени, блеск драгоценного камня, взмах женской руки.
Где небыль, а где быль, где одна истина и где другая?
История Роканнона — это история возвращения синего драгоценного камня, сверканием которого она пронизана. С него и начнем:
Высокоразумные существа (ВРС) — контакт установлен со следующими видами:
Вид I —
А) Гдемиа (ед.ч. гдем, тж. гдема): высокоразумны, полностью человекоподобны, образ жизни — подземный (пещерный), ночной; рост 120–135 см, кожа светлая, волосы темные. К моменту контакта проживали сообществами городского типа, с четким расслоением, система правления — олигархическая; частичная телепатия в пределах района обитания. Культура ранней стали, ориентированная на технический прогресс. В 252–254 гг. миссия Лиги повысила уровень технологии до С-промышленного. В 254 г. правителям побережья Кириенского моря подарен космический корабль-автомат (запрограммирован на полеты к Новой Южной Джорджии и обратно). Статус — С’.
В) Фииа (ед.ч. фиан, тж. фиа): высокоразумны, полностью человекоподобны, образ жизни — дневной; средний рост — 130 см, у наблюдавшихся индивидов кожа и волосы светлые. При кратковременных контактах обнаружены оседлые сельские и кочевые общины; частичная телепатия в пределах района обитания, имеются некоторые свидетельства телекинеза на небольших расстояниях. По-видимому, атехнологичны, контактов избегают, проявления культуры — минимальны и неопределенны. В настоящее время налогообложение невозможно. Статус — Е?.
Вид II —
Лиуа (ед.ч. лиу): высокоразумны, полностью человекоподобны, образ жизни — дневной; средний рост превышает 170 см, тип поселения — деревня/крепость, общество — кланово-иерархическое, техническое развитие заторможено (уровень эпохи бронзы). Следует отметить социальное расслоение на две псевдо-расы: а) ольгьо (Средние) — светлокожие и темноволосые; Ь) ангья, „повелители“, очень высокие, темнокожие и желтоволосые…»
— Это из них, — сказал Роканнон, переводя взгляд со страницы «Краткого карманного указателя ВРС» на очень высокую темнокожую и желтоволосую женщину, стоявшую посреди длинного зала. В сверкающей короне из волос та застыла перед музейной витриной, рассматривая какой-то экспонат, а вокруг нее суетливо топтались четыре непривлекательных карлика.
— А я и не знал, что на Фомальгауте-II, помимо этих троглей, живет еще столько разных народов, — сказал Кето, хранитель музея.
— Я тоже. А в указателе, в разделе «неподтвержденные данные», перечислены еще несколько видов, с которыми контакт не установлен. Думаю, там нужны более основательные исследования. Ладно, теперь мы хоть знаем, откуда она.
— А мне хотелось бы как-нибудь узнать, и кто она…
Она принадлежала к древнему роду, восходившему к первым королям ангья, но от своих обедневших предков в наследство не получила иного золота, кроме чистого и нетускнеющего золота волос. Когда она, еще босоногой девчонкой, бегала по полям, буйные ветры Кириена превращали пламя ее волос в сверкающую комету, и маленькие фииа при встрече склонялись перед ней.
Она была еще совсем юной, когда Дурхал из Халлана увидел ее, стал ухаживать за ней и увез ее от разрушающихся башен и продуваемых сквозняками залов ее детства в свой высокий замок. Башни Халлана-на-склоне-горы вздымались по-прежнему гордо, но и в нем не было уюта — незастекленные окна, голые каменные полы. В Холодные Времена, проснувшись, можно было обнаружить под каждым окном наметенные за ночь длинные снежные дорожки. Новобрачная вставала босиком прямо на этот снег, заплетала в косы свою огненную гриву и смеялась над юным супругом, глядя на его отражение в серебряном зеркале, висевшем в их комнате. Это зеркало, да еще подвенечное платье его матери, расшитое тысячью крохотных блесток, были всем его богатством. Здесь, в Халлане, некоторые его сородичи, даже менее знатные, имели куда больше — целые шкафы парчовых одеяний, украшенную золотом мебель, серебряную сбрую для крылатых коней, доспехи и мечи с серебряной насечкой, драгоценные камни и украшения — на них молодая жена Дурхала смотрела с особенной завистью, оглядываясь на диадему с самоцветами или на золотую брошь даже тогда, когда хозяйка украшения, почитая ее происхождение и замужество, сторонилась, уступая ей дорогу.
Четвертыми от Престола Халлана сидели во время пиров Дурхал и его жена Семли, так близко к старому Повелителю Халлана, что тот зачастую собственноручно наливал Семли вино и разговаривал об охоте с Дурхалом, своим племянником и наследником, глядя на юную пару с горькой и безнадежной любовью. У ангья Халлана и всех Западных Земель теперь не было будущего: пришли Повелители Звезд — в своих домах, взлетающих на столбах огня, со своим ужасным оружием, сметающим холмы, — и теперь нельзя было идти дорогами предков и продолжать их войны. Повелители Звезд подвергли ангья жестокому унижению, заставив платить пусть и небольшую, но дань — для своей войны, которую они собирались вести с каким-то непонятным врагом где-то в межзвездных безднах, у самого конца времен. «Это будет и ваша война», — говорили они, но уже целое поколение ни один ангья не обнажал свои два меча, не возвращался с геройской добычей; в постыдной праздности сидят они в своих залах для пиров и смотрят, как их мечи ржавеют, как их сыновья вырастают, не нанеся ни единого удара в бою, как их дочери выходят замуж за бедняков, а то и за Средних, потому что для знатного жениха нет приданого.
Лицо Повелителя Халлана омрачалось, когда он смотрел на золотоволосую чету и слышал, как, выпив горького вина, они подшучивают друг над другом и смеются посреди холода и разрушения, воцарившихся в величественной твердыне ангья.
А у Семли лицо каменело, когда она смотрела в зал и видела сверкание драгоценных камней на сидевших куда ниже ее, даже на полукровках и Средних, на их белой коже и в их черных волосах. Сама она ничего не принесла в приданое своему мужу, даже серебряной заколки для волос. Платье с тысячью блесток она спрятала в сундук — если у нее родится дочь, то до дня ее свадьбы.
Дочь и родилась, и они назвали ее Хальдре, а когда пушок на ее маленькой коричневой головке подрос, он засиял тем же самым неподвластным времени золотом, наследием властительных поколений — единственным золотом, которым ей суждено владеть…
Семли не говорила мужу о том, что ее гнетет. Как ни добр был с нею Дурхал, но в своей королевской гордости он презирал зависть и суетные желания, и она страшилась его презрения. Но с Дуроссой, сестрой Дурхала, она однажды заговорила.
— Когда-то моя семья владела великим сокровищем, — сказала она. — Это было ожерелье, все из золота, а посередине — синий драгоценный камень — сеп… Сапфир?
Дуросса, улыбаясь, покачала головой — она тоже на знала правильного названия. Подходили к концу Теплые Времена — так у ангья Севера называлось лето восьмисотдневного года, открывающее после каждого равноденствия новый круг Времен года; Семли такой счет месяцев казался нелепой выдумкой Средних. Да, ее род угасал, но это был действительно старинный и знатный род, а здесь, в Северо-Западном Пограничье, ангья слишком вольно смешивали свою кровь с кровью ольгьо… Они сидели на освещенной солнцем каменной скамье под окном в комнате Дуроссы, высоко в Главной Башне. Рано овдовевшую и бездетную Дуроссу выдали второй раз замуж за Повелителя Халлана, брата ее отца. Поскольку это был кровнородственный брак и притом второй с обеих сторон, она не получила титула Повелительницы Халлана, который, наверное, будет носить Семли; но она сидела вместе со старым Повелителем на Престоле Халлана и правила вместе с ним его владениями. Она была старше своего брата Дурхала, обожала его юную жену и души не чаяла в золотоволосой крошке Хальдре.
— За него отдали, — продолжала Семли, — все сокровища, которые мой предок Лейнен захватил, покорив Южные Феоды — подумать только, богатства целого королевства всего за один драгоценный камень! О, он, конечно, затмил бы здесь, в Халлане, все — даже эти камни размером с яйцо птицы кооб, которые носит твоя кузина Иссар. Ожерелье было так прекрасно, что ему дали собственное имя; его нарекли «Глаз Моря». Его носила моя прабабушка.
— И ты никогда его не видела? — лениво спросила Дуросса, глядя вниз на зеленые склоны гор, где посланцы долгого лета — горячие и беспокойные ветры — блуждали среди лесов, а потом вихрями уносились по белым дорогам к далекому берегу моря.
— Оно исчезло еще до моего рождения.
— Может, его вместе с данью забрали Повелители Звезд?
— Нет, мой отец говорил, что его украли еще до того, как Повелители Звезд пришли в наши края. Он не любил рассказывать о нем, но одна старая женщина из Средних, знавшая множество историй, всегда говорила мне, что про ожерелье можно узнать у фииа.
— Фииа! Как мне хотелось бы их увидеть! — воскликнула Дуросса. — Столько песен и сказаний сложено про них. А почему они никогда не появляются в Западных Землях?
— Наверное, здесь слишком высоко для них и слишком холодно зимой. Они любят солнечный свет долин юга.
— Похожи они на Земляных?
— Земляных я никогда не видела; там, на юге, они избегают нас. Я слышала, что они светлокожие, как Средние, и безобразны на вид… А фииа белокуры и выглядят как дети, только они худые и мудры не по-детски. Ах, если бы они знали, где сейчас ожерелье, кто украл его и где прячет! Представь, Дуросса — я вхожу в Зал Пиршеств Халлана и сажусь рядом с мужем, а на моей шее — богатство целого королевства, и я затмеваю других женщин, как он затмевает всех мужчин!
Дуросса наклонилась над малышкой, которая сидела между матерью и теткой на меховой подстилке, изучая коричневые пальчики своих ног.
— Семли глупая, — заговорила Дуросса нараспев. — Семли, которая сверкает, как падающая звезда, Семли, для мужа которой в мире нет иного золота, кроме золота ее волос…
Но Семли, смотревшая куда-то вдаль — за зеленые летние склоны, в сторону моря — ничего не ответила.
Миновали еще одни Холодные Времена, и Повелители Звезд снова пришли собирать свою дань для войны против конца света (в этот раз переводчиками при них были два карлика из Земляного Народа; и от этого оскорбления ангья едва не восстали), и еще одни Теплые Времена прошли, Хальдре подросла, и эту милую щебетунью Семли принесла однажды утром в залитую солнцем комнату Дуроссы в башне. На Семли был старый синий плащ с капюшоном, закрывавшим ее волосы.
— Присмотри за Хальдре эти несколько дней, Дуросса, — быстро, но спокойно попросила она. — Я собираюсь на юг, в Кириен.
— Повидаться с отцом?
— За моим наследством. Твои родичи из Харгетского Феода уже смеются над Дурхалом. Даже этот полукровка Парна позволяет себе насмехаться над ним — ведь у его жены есть и атласное покрывало для кровати, и серьга с алмазом, и три платья — у этой расплывшейся черноволосой неряхи! — а жена Дурхала должна свое платье штопать…
— Чем гордится Дурхал — своей женой или тем, что на ней надето?
Но Семли уже было не остановить:
— Повелители Халлана беднее всех в своем дворце! Я собираюсь принести своему господину приданое, как и подобает женщине моего происхождения.
— Семли! А Дурхал знает?..
— Мое возвращение будет счастливым — передай ему только это, — сказала, весело рассмеявшись, Семли; она наклонилась и поцеловала дочь, повернулась — Дуросса не успела даже рта открыть — и, словно быстрый ветерок, унеслась по залитому солнцем каменному полу.
Замужние женщины ангья никогда не ездили верхом для развлечения, и Семли после свадьбы еще не покидала Халлана; поэтому теперь, вскочив в высокое седло, она снова почувствовала себя подростком, той буйной девчонкой, которая на полудиких крылатых конях носилась наперегонки с северным ветром над полями Кириена. Чистокровный крылатый, уносивший сейчас ее прочь от высоких холмов Халлана, был не чета тем: лоснящаяся полосатая шкура плотно обтягивала объемистые полые кости, зеленые глаза щурились от встречного ветра, могучие легкие крылья мерно вздымались и опускались с обеих сторон от Семли, то открывая, то закрывая облака вверху и холмы внизу.
На третье утро она добралась до Кириена и снова ступила на камни полуразрушенного двора. Ее отец опять пил всю ночь, и теперь, как и раньше, от солнечного света, который пробивался сквозь обвалившуюся местами кровлю, у него болели глаза, а появление дочери только усилило его раздражение.
— Зачем ты вернулась? — буркнул он, мельком взглянув на нее опухшими глазами. Пламя его волос, пылавшее в молодости, погасло, осталась зола — спутанные седые пряди. — Что, этот юнец из Халлана не женился на тебе, и ты теперь тайком вернулась домой?
— Я жена Дурхала. Я пришла за своим приданым, отец.
Пьяница раздраженно пробормотал что-то, но она так ласково засмеялась над ним, что он, морщась, снова посмотрел на нее.
— Правда ли, отец, что ожерелье «Глаз Моря» украли фииа?
— Откуда я знаю? Давняя история. Оно пропало, кажется, еще до моего рождения. Жаль, что я вообще родился. Если тебе нужно, то у фииа и спрашивай. Иди к ним или возвращайся к своему мужу. Оставь меня в покое. В Кириене нет места для девушек, золота и всего такого прочего. Здесь все кончено — место разорено, дом пуст. Все сыновья Лейнена мертвы, все их сокровища пропали. Иди своей дорогой, девочка.
Серый и раздувшийся, похожий на паутинника, живущего в развалинах, он повернулся и побрел, покачиваясь, к подвалам, где прятался от дневного света.
Ведя за собой полосатого халланского коня, Семли покинула свой родной дом и, спустившись по крутому склону холма, мимо селения Средних, которые отчужденно, но почтительно приветствовали ее, двинулась через поля и пастбища, где разгуливали большие полудикие хэрилоры с подрезанными крыльями, к ярко-зеленой, как разрисованная чаша, долине, залитой до краев солнечным светом. На дне долины лежало селение фииа; она еще спускалась со своим крылатым, а навстречу ей уже выбегали из хижин и садов маленькие хрупкие человечки, смеясь и выкрикивая приветствия тонкими голосками.
— Привет тебе, обвенчанная с Халланом, Госпожа из Кириена, Оседлавшая ветер, Семли Прекрасная!
Они называли ее красивыми прозвищами, и ей было приятно их слушать, а смех совсем не задевал ее — ведь они смеялись всему, что говорили. Она и сама была такой же: ни слова без смеха. Высокая, в своем длинном синем плаще, она стояла посреди водоворота приветствий.
— Привет и вам, Светлые, Любящие Солнце, фииа, друзья людей!
Они повели ее в селение, к одному из своих воздушных домиков, а следом бежали их крошки-дети. У взрослого фиа ничто не указывало на его возраст, ничто не отличало его от других, и когда они, как мотыльки около пламени, быстро сновали вокруг, Семли не могла понять, один и тот же у нее собеседник или нет. Но ей все же казалось, что только один из них говорил с ней все это время, в то время как остальные угощали и гладили ее коня, несли ей воды напиться и блюда фруктов с маленьких деревьев из их садов.
— Нет, не фииа украли ожерелье Повелителей Кириена! — воскликнул маленький человечек. — Зачем фииа золото, госпожа? В Теплые Времена у нас есть солнечный свет, а в Холодные — воспоминания о солнечном свете; еще — желтые плоды, а когда Тепло уходит — желтые листья, и еще с нами золото волос госпожи из Кириена, другого золота у нас нет.
— Тогда, быть может, его украл кто-то из Средних?
Долго звенел вокруг нее тихий смех.
— Как Средний может решиться на такое? О Повелительница Кириена, про то, как было украдено это великое сокровище, не знает никто из смертных — ни Высокие, ни Средние, ни Светлые, никто из Семи Народов. Только память мертвых может рассказать о том, как оно пропало тогда, много лет назад, когда Кирелей Гордый — твой прадед, Семли, — гулял в одиночестве у пещер на морском берегу. Но, быть может, оно отыщется у Ненавидящих Солнце.
— У Земляных?
Снова зазвенел смех, только громче и напряженнее.
— Посиди с нами, Семли, Солнцеволосая, с севера к нам вернувшаяся.
И она сидела за их столом, и они радовались любезности гостьи, а она — приветливости хозяев. Но когда она снова повторила, что если ожерелье было у Земляных, то к ним она и отправится, фииа, окружавшие ее, перестали смеяться, и, один за другим, почти все исчезли. В конце концов с ней остался только один фиа — может быть, именно тот, который говорил с ней перед трапезой.
— Не ходи к Земляным, Семли, — сказал он, и ее сердце на мгновение упало.
Фиа медленно прикрыл рукой глаза, и все вокруг них потемнело. На блюде лежали пепельно-серые плоды, чаши с чистой водой опустели.
— В горах далекой земли разошлись пути фииа и гдемиа. Давным-давно это было, — тихо сказал хрупкий человечек. — А еще раньше мы были одно целое. То, чего нет у нас, есть у них. Того, что у нас есть, у них нет. Подумай, Семли, о солнечном свете, и траве, и деревьях, приносящих плоды; подумай о том, что не все дороги, ведущие вниз, можно пройти в обратную сторону.
— Моя дорога ведет меня не вверх и не вниз, любезный хозяин, но только вперед — к моему наследству. Я пойду туда, где оно находится, и вернусь с ним.
Фиа поклонился, его смех зазвенел и тут же смолк.
За околицей, ответив на слова прощания, она снова села на своего полосатого коня и, поймав послеполуденный ветер, полетела на юго-запад, к пещерам у скалистых берегов Кириенского моря.
Семли пугало, что тех, кто ей нужен, придется разыскивать в глубине темных подземных ходов — ведь говорят, что Земляные никогда не выходят из своих пещер днем и не переносят даже света Большой Звезды и лун. Лететь было далеко, поэтому она сделала остановку и отпустила крылатого поохотиться на древесных крыс; сама она тем временем съела немного черствого хлеба из седельной сумки. От хлеба сильно отдавало кожей, но слабый первоначальный вкус еще чувствовался; он напомнил ей о Халлане, и ее мысли унеслись далеко-далеко от уединенной поляны в чаще южного леса. Ей послышался тихий голос мужа, и она как наяву увидела обращенное к ней его суровое и ясное лицо, освещенное свечами. Семли представила, как она возвращается домой, а на ее плечах лежит сокровище целого королевства; вот она приходит к Дурхалу и говорит: «Я принесла дар, достойный моего мужа, о Повелитель!..»
Она помчалась дальше, но до берега добралась уже в темноте: солнце зашло, Большая Звезда опускалась следом за ним. С запада начал задувать ветер, его порывы налетали то с одной стороны, то с другой, и крылатый конь стал выбиваться из сил. Тогда она позволила ему опуститься прямо на песок. Конь сразу же сложил крылья и, мурлыкая, подобрал под себя толстые легкие лапы. Запахнув поплотнее плащ, Семли осталась возле него, почесывая ему шею; довольный, тот прянул ушами и снова заурчал. От шерсти в ее руку шло приятное тепло, а вокруг, насколько хватало глаз, никого не было — только серое небо в кляксах облаков, серое море и темный песок. Но вот по песку пробежал кто-то невысокий и темный, потом еще один, и еще несколько; присядут, перебегут, остановятся…
Она громко окликнула их. Казалось, что до этого они ее не замечали, но прошло мгновение — и вот они уже возле нее. Они держались подальше от крылатого коня; тот перестал мурлыкать, а его шерсть под рукой Семли слегка поднялась. Она подобрала поводья, радуясь, что у нее есть защитник, и опасаясь, как бы он не показал свой вспыльчивый нрав. Странные существа молча разглядывали ее, их толстые босые ноги тонули в песке. Не было никаких сомнений в том, кто они: одного роста с фииа, во всем остальном они были тенью, темным отражением этого смеющегося народа. Голые, приземистые, неподвижные, волосы черные и прямые, кожа сероватая, на вид слегка влажная, как у личинок, а глаза — как камни.
— Вы и есть Земляные?
— Мы — гдемиа, народ Повелителей Царств Ночи.
Голос оказался неожиданно глубоким и громким, он торжественно прозвучал в продуваемой соленым ветром темноте, но опять, как и с фииа, Семли не могла понять, кто с ней говорит.
— Приветствую вас, Ночные Владыки. Я Семли из Кириена, жена Дурхала из Халлана. Я пришла к вам в поисках своего наследства, ожерелья, названного «Глаз Моря» и потерянного много лет назад.
— Почему ты ищешь его здесь, ангья? Здесь только песок, соль и ночь.
— Потому что под землей ведут счет всем потерям, — Семли была готова к словесному состязанию, — а золото, пришедшее из земли, в землю и уходит. А еще говорят, что вещь иногда возвращается к тому, кто ее сделал.
Она сказала это наугад и попала в цель.
— Да, мы знаем про ожерелье по имени «Глаз Моря». Его сделали в наших пещерах много лет назад и продали потом ангья. А синий камень для него добыли в землях наших сородичей на Востоке. Но это очень давняя история, ангья.
— А могу я услышать ее там, где ее рассказывают?
На какое-то время карлики умолкли, словно сомневаясь. Серый ветер задувал над песками, темнеющими по мере того, как заходила Большая Звезда, шум моря то усиливался, то ослабевал.
Снова раздался глубокий голос:
— Да, госпожа ангья. Ты можешь войти в Чертоги Глубин. Пойдем с нами.
Новая нотка прозвучала в этом голосе, что-то затаенное, но Семли не пожелала прислушаться к ней. Она пошла по песку следом за Земляными, ведя на коротком поводке своего когтистого коня.
У входа в пещеру, у зияющей беззубой пасти, из которой дохнуло вонючим теплом, один из Земляных сказал:
— Воздушному зверю сюда входить нельзя.
— Можно.
— Нет, — сказали карлики.
— Можно. Я не оставлю его здесь, он не мой. Пока я держу поводья, он вас не тронет.
— Нет, — повторили глубокие голоса, но их прервали другие: — Как пожелаешь, — и, поколебавшись, Земляные двинулись дальше. Казалось, что позади них захлопнулась каменная пасть — так темно стало вокруг. Они шли по одному, Семли — последней.
В темноте забрезжил свет; вскоре они добрались до его источника — свисающего с потолка шарика неяркого белого огня. Дальше в туннеле виднелся еще один, и еще… Между ними тянулись выходившие прямо из камня гирлянды длинных черных червяков. Чем дальше они уходили, тем короче становилось расстояние между этими огненными шарами, и теперь весь туннель был залит холодным ярким светом.
Спутники Семли остановились: дальше туннель разделялся на три коридора, входы в которые закрывали двери, сделанные, по-видимому, из железа.
— Здесь мы должны подождать, ангья, — сказали карлики; восемь осталось с ней, а трое других отперли одну дверь и прошли внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась за ними.
Прямая и неподвижная стояла дочь ангья под ровным белым светом ламп, а рядом припал к полу ее крылатый конь: кончик полосатого хвоста подергивался, сложенные огромные крылья вздрагивали, как будто конь порывался взлететь. Восемь Земляных уселись на корточки в туннеле позади Семли и принялись бормотать о чем-то глубокими голосами на своем языке.
Лязгнув, распахнулась средняя дверь.
— Пусть ангья вступит в Царство Ночи! — надменно выкрикнул незнакомый голос. В дверном проеме стоял Земляной, широкое серое тело которого прикрывала какая-то одежда, и делал приглашающие жесты:
— Войди и взгляни на чудеса наших владений, на удивительные дела наших рук — на все, созданное Владыками Ночи!
Семли дернула поводья и, нагнувшись, чтобы не задеть головой рассчитанную на карликов притолоку, молча последовала за ним. За дверью начинался другой, тоже ярко освещенный белым светом туннель, влажные стены которого ослепительно сверкали, но дороги дальше не было: вместо нее вдаль, насколько хватал глаз, тянулись два бруска из отшлифованного железа. На этих брусках стояло что-то вроде телеги с металлическими колесами. Подчиняясь указаниям своего нового проводника, Семли без колебаний и без тени удивления на лице поднялась в эту телегу и уложила крылатого коня рядом с собой. Земляной человек устроился на сиденье впереди нее и завозился с какими-то палками и колесами. Раздалось громкое гудение, заскрежетал металл, и стены туннеля поползли им навстречу. Они двигались все быстрее и быстрее, пока огненные шары вверху не слились в сплошную светлую полосу, а застоявшийся воздух не превратился во встречный ветер, срывающий капюшон с ее волос.
Телега остановилась. Семли поднялась вслед за своим проводником по базальтовым ступенькам в просторное помещение, а потом в еще больший зал, вырытый в скалах древними подземными реками, а может быть, вырубленный самими Земляными; это мрачное место, никогда не знавшее солнца, было залито жутким холодным светом огненных шаров. За решетками, вставленными в стены, поворачивались и поворачивались огромные клинки, разгоняя застоявшийся воздух. Все здесь жужжало и гудело: гигантское замкнутое пространство переполняли скрежет и визг, громкие голоса Земляных, вибрация от вращающихся клинков и колес — и эхо от этих звуков, многократно отражавшееся от стен. Хотя находившиеся здесь Земляные прикрывали свои коренастые тела одеждами, подражая Повелителям Звезд — раздвоенное одеяние вокруг ног, мягкие башмаки, накидки с капюшонами, — на тех немногих женщинах, которых заметила Семли, суетливых подобострастных карлицах, не было ничего. Многие из мужчин были воинами, на боку они носили предметы, похожие на ужасные светометы Повелителей Звезд, но даже Семли смогла понять, что это просто железные палки. Все это сразу бросилось ей в глаза. Не глядя по сторонам, она пошла туда, куда ей показывали. Когда она оказалась перед группой Земляных, черные волосы которых были стянуты железными обручами, ее проводник остановился, поклонился и выкрикнул:
— Высокие Повелители гдемиа!
Их было семеро, и все они смотрели на нее снизу вверх, но при этом бугристые серые лица выражали такое высокомерие, что она едва не рассмеялась.
— О Повелители Царства Мрака, я разыскиваю пропавшее сокровище моей семьи, — сказала она, согнав с лица улыбку. — Я ищу добычу Лейнена — «Глаз Моря».
Ее голос тонул в гуле, стоявшем в гигантском подземелье.
— Наши слуги уже сказали нам об этом, Повелительница Семли.
На этот раз она смогла определить, кто с ней говорит; он был ниже остальных, едва ей по грудь, с властным и каким-то особенно неприятным белым лицом.
— У нас нет той вещи, которую ты ищешь.
— Говорят, что она когда-то была у вас.
— Там, наверху, где солнце слепит глаза, говорят очень многое.
— И ветры разносят слова повсюду. Мой вопрос не о том, как ожерелье ушло от нас и как вернулось к вам, когда-то сделавшим его. Все это было давным-давно, и все обиды давно забыты. Я только хочу отыскать его. Пусть у вас его сейчас нет, но, быть может, вы знаете, где оно?
— Здесь его нет.
— Тогда где-то оно есть.
— Оно там, куда тебе никогда не попасть. Никогда — если мы тебе не поможем.
— Тогда помогите мне. Я прошу об этом как ваша гостья.
— Говорят так: «Ангья берут, фииа дают, гдемиа дают и берут». Если мы сделаем это для тебя, что ты дашь нам?
— Мою благодарность, Владыка Ночи.
Высокая и светлая стояла она среди них и улыбалась. А они разглядывали ее с недобрым удивлением и с какой-то затаенной тоской.
— Послушай, ангья, ты просишь нас о небывалой услуге. Ты и сама не знаешь, сколь она велика. Тебе этого не понять. И народу твоему этого никогда не понять, ведь вам только и надо, что гоняться за ветром, растить урожаи, драться на мечах да кричать. Но кто делает вам острые стальные мечи? Мы, гдемиа! Ваши повелители приходят к нам — и здесь, и в других местах, — покупают свои мечи и уходят, ничего не увидев и не поняв. Но вот ты здесь, так посмотри вокруг, и ты увидишь малую долю наших бесчисленных чудес: огни, которые горят и не гаснут, повозку, которая едет сама собой, машины, которые делают наши одежды, и готовят нам еду, и освежают нам воздух, и служат нам во всем. Знай, что все это превыше твоего разумения. И знай еще вот что: мы, гдемиа, — друзья тех, кого вы называете Повелителями Звезд! Мы приходили с ними в Халлан, в Реохан, в Хул-Оррен — во все ваши замки, помогая им говорить с вами. Владыки, которым вы, гордые ангья, платите дань, — наши друзья. Они оказывают услуги нам, мы оказываем услуги им! А теперь скажи, что значит для нас твоя благодарность?
— На твой вопрос тебе и отвечать, — сказала Семли. — Свой вопрос я задала раньше. Ответь на него, Повелитель.
Некоторое время семеро переговаривались, то вслух, то не открывая рта. Они бросали на нее быстрые взгляды и тут же отводили глаза в сторону, бормотали и снова замолкали. Вокруг них безмолвно росла толпа, постепенно заполнившая всю громадную гудящую пещеру, за исключением маленького пятачка в центре; Семли и не заметила, как оказалась окруженной сотнями взлохмаченных черных голов. Ее конь слишком долго сдерживал страх и раздражение, и теперь его била мелкая дрожь, а его широко раскрытые глаза потускнели, как это бывает у крылатых, которых заставляют летать ночью. Она стала поглаживать его теплую мохнатую морду, тихонько приговаривая:
— Ну не надо, ну успокойся… ты у меня смелый, ты у меня сильный… настоящий владыка ветра…
— Ангья, мы отвезем тебя туда, где лежит сокровище, — к ней снова повернулся тот самый белолицый Земляной в железной короне. — Большее не в наших силах. Тебе придется отправиться с нами туда, где лежит ожерелье, и самой потребовать его назад у тех, кто его сторожит. Воздушный зверь должен остаться здесь. Ты отправишься без него.
— Далеко ли нужно ехать, Повелитель?
Его губы растянулись в подобие улыбки:
— Нужно ехать очень далеко, Повелительница. Но дорога займет только ночь — одну долгую ночь.
— Благодарю вас за вашу любезность. Хорошо ли будут смотреть за моим конем в эту ночь? С ним ничего не должно случиться.
— Он будет спать, пока ты не вернешься. Куда больший крылатый конь будет носить тебя, прежде чем ты снова увидишь своего зверя! Ты не хочешь спросить, куда мы тебя отвезем?
— А можно ли выехать поскорее? Я не хотела бы надолго отлучаться из моего дома.
— Поскорее? Можно.
И снова, когда он поднял на нее взгляд, его серые губы широко растянулись.
Семли вряд ли смогла бы потом пересказать все, что происходило в следующие несколько часов — она ничего не понимала в этой спешке и суете. Вот она держит голову своего коня, пока какой-то Земляной колет его длинной иглой в золотисто-полосатое бедро. Она едва не закричала, но крылатый только дернулся и, заурчав, тут же уснул. Его унесли несколько Земляных — похоже, им потребовалась вся их храбрость, чтобы прикоснуться к теплой шерсти коня. А вот она видит, как игла вонзается уже в ее руку — возможно, чтобы проверить ее храбрость, подумалось ей; в сон ее вроде бы не клонило, но и в этом потом она сомневалась. Ей снова приходилось садиться в телеги, движущиеся по металлическим брускам, и ехать сквозь все новые и новые железные двери и сводчатые пещеры, а один раз телега пересекала гигантскую пещеру, границы которой терялись во мраке, и весь этот мрак кишел бесчисленными стадами хэрилоров. До нее доносилось их воркование и хриплые крики, а передние огни телеги выхватывали из темноты все новых и новых; потом, когда ее глаза привыкли к резкому свету, она разглядела, что все они бескрылые и слепые. И тогда она зажмурилась. Потом были другие тоннели и другие пещеры, новые серые фигуры, каменные лица и громкие надменные голоса, и внезапно все кончилось — ее вывели на открытый воздух. Стояла глубокая ночь; Семли с облегчением взглянула на звезды и на единственную луну — маленькую Хелики, восходившую на западе. Но вокруг по-прежнему были Земляные, теперь они повели ее куда-то вверх — в какую-то другую телегу или в пещеру, она так и не поняла куда. Помещение это оказалось совсем небольшим; вокруг, словно зажженные свечи, перемигивались многочисленные огоньки; после простора сырых пещер и пронизанной светом звезд ночи здесь было очень тесно и светло… И вот ее снова колют иглой и говорят, что ей нужно лечь в странное плоское кресло и что ее к нему привяжут — голову, руки и ноги.
— Я не позволю, — сказала Семли.
Но когда она увидела, что четверо Земляных, которые должны были ее сопровождать, дали себя привязать, то согласилась тоже. Потом все остальные ушли. Раздался громкий рев, и наступила тишина; что-то невыносимо тяжелое и в то же время невидимое навалилось на Семли. А потом тяжести не стало, не стало звуков — не стало ничего.
— Я умерла? — спросила Семли.
— О нет, Повелительница, — произнес чей-то голос, и он ей не понравился.
Открыв глаза, она увидела склонившееся к ней белое лицо, растянутые широкие губы и глаза как камешки. Оков, которые держали ее, больше не было, и она вскочила на ноги. У нее не было тела, не было веса — от нее остался только страх, уносимый куда-то ветром.
— Мы не причиним тебе вреда, — угрюмо сказал кто-то. — Только позволь нам потрогать тебя, Повелительница. Нам хотелось бы потрогать твои волосы. Позволь нам потрогать твои волосы…
Круглая телега, в которой они находились, немного подрагивала. За ее единственным окном стояла темная ночь, а может быть, туман, а может быть — ничто? Одна долгая ночь, сказали они. Очень долгая. Она сидела неподвижно и терпела, пока тяжелые серые руки трогали ее волосы. Потом они стали дотрагиваться до ее ладоней, ног и рук, и кто-то коснулся ее шеи; она сжала зубы и поднялась, и они отступили.
— Мы ведь не сделали тебе больно, Повелительница, — сказали они.
Она покачала головой.
Потом они попросили ее лечь, и она опустилась в кресло, которое само связало ее; и когда за окном вспыхнул золотой свет, она обязательно разрыдалась бы — если бы не потеряла сознания.
— Ладно, — сказал Роканнон. — Теперь мы хоть знаем, откуда она.
— А мне хотелось бы как-нибудь узнать, кто она, — пробормотал хранитель. — Значит, если я правильно понял этих троглей, она хочет получить что-то, находящееся здесь, в Музее?
— Не надо называть их троглями, — одернул его Роканнон; как специалист-этнолог по врасу — Высоко-Разумным Существам — он считал недопустимым употребление подобных словечек. — Они, конечно, не красавцы, но они — Союзники со статусом С. Интересно, почему Комиссия для развития избрала именно их? Даже не установив контакта со всеми видами врасу? Держу пари, что обследование проводила экспедиция из системы Центавра — центаврийцы всегда предпочитают тех, кто ведет ночной образ жизни и обитает в пещерах. Я бы, наверное, выбрал таких, как она — вид II.
— Кажется, троглодиты ее побаиваются?
— А ты сам?
Кето снова посмотрел на высокую женщину, покраснел и рассмеялся.
— Есть немного. Я никогда не встречал такого красивого типа среди врасу — за все восемнадцать лет, что я — провел здесь, на Новой Южной Джорджии. Я вообще никогда и нигде не встречал такой красивой женщины. Она словно богиня.
Краска залила всю его лысую голову — до самой макушки, потому что он был обычным хранителем Музея, застенчивым и не склонным к высокому стилю. Роканнон, соглашаясь, задумчиво кивнул.
— Мне так хотелось бы поговорить с ней без переводчиков, без этих трог… гдемиа. Но тут уж ничего не поделаешь.
Роканнон подошел к их гостье, и, когда она повернула к нему свое прекрасное лицо, низко поклонился ей: он опустился перед ней на одно колено и, закрыв глаза, склонил перед ней голову. Все это он называл своим «многоцелевым интеркультурным реверансом» и проделывал довольно изящно. Когда он снова выпрямился, красавица улыбнулась и что-то сказала.
— Она говорят: привет тебе, Повелитель Звезд, — проворчал кто-то из ее малорослой свиты на пиджин-галакте.
— Привет тебе, Повелительница ангья, — ответил Роканнон. — Чем мы здесь, в Музее, можем служить госпоже?
Ее голос, словно серебристый ветерок, прорвался сквозь ворчание троглодитов.
— Она говорят: пожалуйста, дать ей ожерелье, который сокровище ее родственники-предки, давно-давно.
— Какое ожерелье? — спросил Роканнон, и, поняв его, она указала на центральный экспонат в витрине, расположенной перед ним, на великолепную вещь: цепь из чистого золота, массивную, но очень тонкой работы, в которую посередине был вделан большой ярко-синий сапфир. Брови у Роканнона поползли вверх, а Кето за его плечом пробормотал:
— У нее хороший вкус. Это Фомальгаутское Ожерелье — знаменитая вещь.
Она улыбнулась двум мужчинам и снова заговорила с ними через головы троглодитов.
— Она говорят: о Повелители Звезд, Старший и Младший Жители Дома Сокровищ, это сокровище ее есть. Давно-давно. Спасибо.
— Как мы получили эту вещь, Кето?
— Подожди, сейчас поищу в каталоге. Там должно быть сказано про это. Вот. Оно поступило от этих троглей или троллей — как их там, гдемиа. Так… Склонны к заключению торговых сделок; в связи с этим им разрешено купить корабль-автомат КА-4 — ну, тот, на котором они прибыли. Ожерелье — часть того, что они заплатили. Изготовлено ими самими.
— Держу пари, что сейчас, после того, как их подтянули к Промышленному уровню, такой вещи им уже не сделать.
— Но они, похоже, считают, что вещь принадлежит ей, а не им или нам. Это должно быть очень важно, Роканнон, иначе они не стали бы тратить столько времени, чтобы доставить ее сюда. Ведь объективного времени при полетах с Фомальгаута в Кергелен они теряют довольно много.
— Конечно, несколько лет, — сказал специалист по врасу, которому уже приходилось совершать прыжки от звезды к звезде. — Но это не так уж далеко… Ладно, ни в «Справочнике», ни в «Указателе» нет достаточной информации, чтобы можно было с уверенностью что-либо утверждать. Очевидно, что эти виды не изучены как следует. Может быть, малыши оказывают ей простую любезность. А может, из-за этого проклятого сапфира вот-вот разгорится межвидовая война. Может быть, они исполняют ее желание, потому что считают себя стоящими ниже ее. Или мы просто заблуждаемся, и она — их пленница, просто приманка. Как нам судить об этом?.. Кето, ты можешь отдать ей эту вещь?
— Конечно. Вся эта экзотика формально считается только экспонируемой, а не принадлежащей Музею, потому что подобные казусы время от времени случаются. Мы отказываем редко. Мир превыше всего — пока не пришла Война…
— Тогда я сказал бы — отдай его ей.
Кето улыбнулся.
— Это высокая честь, — ответил он.
Отперев витрину, он вынул золотую цепь; потом, оробев, протянул ее Роканнону, пробормотав:
— Отдай ты.
Так, в первый раз и всего на мгновение, синий драгоценный камень лег в ладонь Роканнона.
Но тогда он не придал этому значения: с пригоршней синего пламени и золота он повернулся к инопланетной красавице. Она не протянула руки, чтобы взять ожерелье, а просто наклонила голову, и украшение, скользнув по ее волосам, оказалось на ней. Словно горящий фитиль оно разбрызгивало искры с золотисто-коричневой шеи. Когда женщина снова подняла глаза, ее лицо выражало столько гордости, восторга и благодарности, что Роканнон застыл, потеряв дар речи, а маленький хранитель торопливо забормотал на своем языке:
— Рады были вам помочь, очень рады…
Она величаво раскланялась с ними, потом, повернувшись, кивнула своим малорослым стражам (или тюремщикам?) и, закутавшись в свой потертый синий плащ, вышла из длинного зала и скрылась из виду. Кето и Роканнон остались на месте, глядя ей вслед.
— У меня такое чувство… — начал было Роканнон.
— Что? — после долгой паузы переспросил Кето охрипшим голосом.
— У меня такое чувство… иногда мне кажется, будто я… когда встречаю этих людей — из миров, о которых мы знаем так мало, иногда… Будто я случайно коснулся краешка легенды, а может быть, трагического мифа, которого я сам не понимаю…
— Да-да, — сказал, откашливаясь, хранитель. — Интересно… Интересно, как ее зовут…
Семли Прекрасная, Семли Золотая, Семли-с-Ожерельем. Перед ее волей склонились и Земляные, и даже сами Повелители Звезд в том ужасном месте, куда Земляные ее перенесли, в городе на краю ночи. Они поклонились ей и вернули ее сокровище, лежавшее среди их собственных, вернули с радостью.
Но она все еще не могла отделаться от чувства, охватившего ее в пещерах, где каменные своды давят на голову, где не понимаешь, кто с тобой говорит и что с тобой делают, где стоит гул голосов, а серые руки тянутся к тебе… — нет, хватит! Она заплатила за ожерелье — и все. Теперь оно принадлежит ей. Цена уплачена, все позади.
Ее крылатый конь выполз из какого-то ящика, его глаза все еще слипались, бока заиндевели, и когда они покинули подземелья гдемиа, он поначалу никак не мог взлететь. Но теперь, похоже, он пришел в себя и, поймав своими крыльями попутный южный ветер, мчался по ясному небу к Халлану.
— Скорее, скорее, — подгоняла его она; с каждым порывом ветра тьма, затопившая ее память, отступала, и она смеялась все громче. — Хочу увидеть Дурхала. Скорее, скорее…
Смеркалось, когда к вечеру второго дня их стремительный полет завершился в Халлане. Крылатый пронесся над лестницей в тысячу ступеней, миновал Мост-над-бездной, под которым лесистый склон обрывался на тысячу футов вниз, и теперь подземелья гдемиа казались ей прошлогодним ночным кошмаром. В золотистом свете вечера она слезла с коня во Дворе Полетов и поднялась по последним ступеням лестницы — между высеченными из камня фигурами героев и двумя стражниками, которые поклонились ей, не отводя глаз от прекрасной вещи, сверкающей на ее шее.
Сразу у входа в Зал она остановила проходившую мимо девушку, очень красивую, и похожую на Дурхала — возможно, близкую родственницу, хотя ее имени вспомнить Семли не удалось.
— Ты знаешь меня, девушка? Я Семли, жена Дурхала. Не могла бы ты сказать Повелительнице Дуроссе, что я вернулась?
Она боялась идти дальше — боялась встретиться с Дурхалом наедине, и поэтому хотела заручиться поддержкой Дуроссы.
Девушка с изумленным лицом пристально смотрела на нее, потом прошептала: «Да, Повелительница» и бросилась в сторону Башни.
Семли осталась ждать в зале с осыпающейся позолотой. Никто не приходил — быть может, они все сейчас сидят за столом в Трапезной? Тишина стала ее тревожить. Подождав еще, Семли направилась было к лестнице, ведущей в Башню. Но по каменному полу уже спешила навстречу ей какая-то старуха и, рыдая, протягивала к ней руки:
— О Семли, Семли!
Она никогда раньше не видела этой седой женщины и испуганно отпрянула.
— Но, Повелительница, кто вы?
— Я Дуросса, Семли.
Она словно оцепенела, а Дуросса обнимала ее, плакала и спрашивала: правда ли, что ее схватили и заколдовали Земляные и все эти долгие годы она провела у них, или это сделали фииа своим волшебством? Потом Дуросса перестала плакать и слегка отступила назад.
— Ты такая же юная, Семли. Такая же, как в тот день, когда ушла. А на шее у тебя ожерелье…
— Я принесла свой дар моему мужу Дурхалу. Где он?
— Дурхал мертв.
Семли застыла.
— Твой муж, мой брат, Дурхал, Повелитель Халлана, был убит в бою семь лет назад. К тому времени тебя не было уже девять лет. Повелители Звезд больше не приходили. Восточные властители, ангья Лога и Хул-Оррена, пошли на нас войной. Дурхал воевал, и его сразило копье какого-то Среднего, потому что мало доспехов прикрывало его тело, а душу — совсем ничего. Он похоронен в полях возле Орренских Болот.
Семли отвернулась.
— Тогда я пойду к нему, — сказала она, кладя руку на золотую цепь, которая сдавила ее шею. — Я отдам ему мой дар.
— Постой, Семли! Дочь Дурхала, твоя дочь — посмотри на нее, вот она, Хальдре Прекрасная!
Это была та девушка, с которой она заговорила и которую послала к Дуроссе, лет девятнадцати или около того, с темно-синими, как у Дурхала, глазами. Она стояла рядом с Дуроссой и, не отводя этих, таких знакомых, глаз, пристально смотрела на женщину, которая была ее матерью и ровесницей — на Семли. Все было одинаковым — возраст, золото волос, красота. Только Семли была немного выше, и на ее груди сиял синий камень.
— Возьми его, возьми. Для Дурхала и Хальдре принесла я его с самого края долгой ночи! — громко выкрикнула Семли и, дернув головой, сорвала с шеи тяжелую цепь; с холодным всплеском, точно в воду, ожерелье упало на каменные плиты.
— Возьми его, Хальдре! — снова крикнула она и, громко рыдая, повернулась и побежала прочь из Халлана — через мост и вниз, по длинным широким ступеням; а потом, словно затравленный дикий зверь, бросилась на восток, в лесную чащу на склоне горы, и пропала.
Так заканчивается первая часть легенды, и все здесь — правда. А теперь — немного сведений из «Справочника по восьмой галактической зоне» Лиги, которые тоже правда.
Тип АЕ — жизнь на углеродной основе. Планета с железным ядром, диаметр — 6600 миль, плотная атмосфера с высоким содержанием кислорода. Период обращения по орбите — 800 земных суток 8 ч. 11 мин. 42 с. Период осевого вращения — 29 ч. 51 мин. 02 с. Среднее расстояние от светила — 3,2 а.е., эксцентриситет орбиты незначителен. Наклон к плоскости эклиптики — 27°20’20″, что вызывает отчетливые сезонные изменения погоды. Гравитация — 0,86 стандартной.
Четыре основных массива суши, Северо-Западный, Юго-Западный, Восточный и Антарктический континенты, занимают 38 % поверхности планеты.
Четыре спутника (типа Пернер, Локлик, Р-2 и Фобос). Удаленный второй компонент Фомальгаута виден как сверхъяркая звезда.
Ближайшая планета Лиги: Новая Южная Джорджия, столица — Кергелен (7,88 св. лет).
История: планета картографирована экспедицией Элиесона в 202 г., обследована автоматическим зондом в 218 г.
Первое географическое обследование — в 235–236 гг., руководитель — Дж. Киолаф. Были проведены аэрофотосъемки основных массивов суши (см. карты 3114-а, Ь, с; 3115-а, Ь). Высадка на поверхность планеты, геологические и биологические исследования и контакты с врасу проводились только на Восточном и Северо-Западном континентах (описание разумных видов — см. ниже).
Миссия для повышения уровня технологии Вида I-А — 252–254 гг., руководитель — Дж. Киолаф (только Северо-Западный континент).
Миссии по контролю и сбору налогов с Видов I-А и II проводились в 254, 258, 262, 266, 270 гг. Фондом восьмой зоны из Кергелена, Н. Ю. Дж.; в 275 г. решением Управления по делам ВРС Лиги Всех Миров планета закрыта до более тщательного исследования ее разумных видов.
Первая этнографическая экспедиция — 321 г., руководитель — Г. Роканнон.
Из-за Южного Хребта беззвучно взметнулось в небо ослепительно-белое дерево. Закричали стражи на башнях Замка Халлана, загремела бронза о бронзу. Но слабые голоса и тревожный звон заглушило страшным ревом, молотом ударил налетевший ветер, заскрипели, раскачиваясь, деревья.
Когда Могиен из Халлана разыскал гостившего у него Повелителя Звезд, тот уже направлялся к Двору Полетов замка.
— Твой корабль был за Южным Хребтом, Повелитель Звезд?
Сильно побледнев, но спокойным, как всегда, голосом тот ответил:
— Там.
— Летим вместе.
Могиен посадил своего гостя на заднее седло крылатого коня, который ждал его уже оседланный во Дворе Полетов. Конь сразу же прянул вниз — над тысячью ступеней, через Мост-над-бездной — и полетел дальше, над лесистыми склонами владений Халлана, как серый лист по ветру.
Пересекая Южный Хребет, всадники увидели сквозь золотой частокол первых солнечных лучей столб синего дыма. Лесной пожар дошел до сырых зарослей на берегу потока, сбегающего со склона, и теперь там угасал.
Внезапно под ними среди холмов раскрылась черная воронка, глубокая яма, заполненная клубящейся черной пылью. По периметру огромного круга аннигиляции, словно длинные мазки, лежали обугленные деревья — верхушками наружу от этой черноты в центре.
Молодой Повелитель Халлана заставил своего серого крылатого парить в восходящем потоке, поднимающемся над исковерканной долиной, и теперь молча смотрел вниз. Со времен его деда и прадеда дошли рассказы о первом появлении Повелителей Звезд, о том, как от их ужасного оружия горели холмы и закипало море, и как под угрозой этого оружия все Повелители Ангьена признали себя их вассалами и согласились платить дань. Сейчас впервые Могиен поверил в эти истории. На мгновение у него перехватило дыхание.
— Твой корабль был…
— Корабль был здесь. Сегодня я должен был встретиться здесь с остальными. Повелитель Могиен, скажи своим людям, чтобы они не подходили к этому месту до тех пор, пока… До окончания сезона дождей в следующие Холодные Времена.
— Колдовство?
— Отрава. Дожди очистят от нее землю.
Голос Повелителя Звезд оставался по-прежнему спокойным, хотя глаз он так и не поднял; внезапно он снова заговорил, но теперь не с Могиеном — его слова летели сквозь полосы лучей утреннего солнца туда, вниз, к этой черной яме. Могиен ничего не понимал, потому что говорил тот на своем языке — языке Повелителей Звезд; здесь его не знал никто — ни в Ангьене, ни в целом мире.
Молодой ангья придержал своего норовистого коня. Позади него Повелитель Звезд глубоко вздохнул и сказал:
— Летим назад, в Халлан. Здесь больше ничего нет…
Их конь лег на крыло и поплыл над дымящимися склонами.
— Повелитель Роханан, если твой народ воюет сейчас среди звезд, то все мечи Халлана придут тебе на помощь!
— Благодарю тебя, Повелитель Могиен, — сказал Повелитель Звезд; он наклонился к луке седла, и встречный ветер трепал его седеющие волосы.
Долгий день подошел к концу. Порывы ночного ветра врывались через окна в его комнату в башне Замка Халлана, раздувая огонь в большом очаге. Холодные Времена были на исходе, и в ветре чувствовалось беспокойство весны. Подняв голову, он вдохнул слабый аромат высохших травяных гобеленов, висевших на стенах, и свежий запах ночных лесов. Он снова передал: «Здесь Роканнон. Это Роканнон. Можете ответить?», потом долго вслушивался в молчание приемника и опять начал передавать на частоте корабля: «Здесь Роканнон…» Осознав, как тихо, почти шепотом, он говорит, он замолчал и выключил питание. Они мертвы, все четырнадцать, все его коллеги и друзья. Они провели на Фомальгауте-II почти половину долгого года этой планеты, пора было обсудить и сравнить их наблюдения. Поэтому Смейт со своими людьми прилетел с Восточного континента, подобрав по дороге группу, работавшую в Антарктике; они вернулись, чтобы встретиться с Роканноном, руководителем Первой этнографической экспедиции, который привел их всех сюда. А теперь они мертвы.
И вся их работа — все заметки, рисунки, записи, все, что могло бы оправдать их смерть — все пропало, развеяно по ветру и исчезло вместе с ними самими.
Роканнон снова включил свою рацию на аварийной частоте, но никого не поймал. Продолжать сейчас передачу значило самому сообщить врагу, что кто-то уцелел… Тишину нарушил стук в дверь; на чужом языке, на котором ему теперь только и придется говорить, он ответил:
— Войдите!
Вошел молодой Повелитель Халлана Могиен; о культуре и нравах вида II Роканнон узнал в основном от него; от него зависела теперь и его судьба. Могиен был очень высок, как, впрочем, и весь его народ, светловолос и темнокож; его красивое лицо дышало суровым спокойствием, сквозь которое иногда, словно молнии, вырывались наружу вспышки гнева, упрямство, восторг. За ним следом появился Рахо, его слуга-ольгьо; он поставил на сундук желтую флягу и два кубка, наполнил их и ушел.
— Я хотел бы выпить с тобой, Повелитель Звезд, — произнес наследный властитель Халлана.
— А мой род с твоим, наши сыновья — друг с другом, Повелитель, — ответил этнолог, который всегда придавал большое значение хорошим манерам; без них ему вряд ли удалось бы уцелеть на девяти различных экзотических планетах.
Он и Могиен подняли свои оправленные в серебро деревянные кубки и выпили.
— Этот говорящий ящик, — глядя на рацию, начал Могиен, — он заговорит снова?
— Только не голосами моих друзей.
На орехово-коричневом лице Могиена не проступило никаких чувств, когда он сказал:
— Повелитель Роханан, то оружие, которое убило их, оно ведь невообразимо.
— У Лиги Всех Миров такое оружие имеется — для предстоящей Войны. Но не против своих миров.
— Так это Война?
— Думаю, что нет. Яддам, которого ты знал, постоянно оставался на корабле; как только он услышал бы об этом по бортовому анзиблю, он сразу же сообщил бы мне по радио. Нас бы обязательно оповестили. Нет, скорее всего это восстание против Лиги. Когда я улетал из Кергелена, такое восстание назревало в мире, называемом Фарадей — считая по солнцу, это было девять лет назад.
— Этот маленький говорящий ящик не может говорить с городом Кергеленом?
— Нет, а если бы и мог, то восемь лет слова будут идти туда, а потом еще восемь лет потребуется, чтобы ответ возвратился сюда, ко мне.
Как обычно, Роканнон говорил вежливо, серьезно и просто, но сейчас его голос немного погрустнел — ведь он говорил о своей судьбе.
— Ты помнишь анзибль, ту машину, которую я показывал тебе на корабле? Она могла мгновенно, не теряя годы, говорить с другими мирами — я думаю, из-за нее и уничтожили корабль. А то, что все мои друзья оказались в это время там — простое совпадение. Без анзибля я ничего не могу сделать.
— Но если твои сородичи, твои друзья, в городе Кергелене позовут тебя через анзибль и не получат ответа, разве они не прилетят, чтобы посмотреть…
Прежде чем Роканнон успел ответить, Могиен уже все понял:
— Через восемь лет…
Когда Роканнон водил Могиена по кораблю своей экспедиции и показывал ему анзибль — аппарат мгновенной связи, он рассказал ему и о ТС-кораблях, новых транссветовых звездолетах, способных моментально преодолевать расстояния между мирами.
— Твоих друзей убил ТС-корабль? — в Могиене проснулся военачальник ангья.
— Нет. Этот корабль был пилотируемым. И враги уже здесь, на этой планете.
Могиен и сам это понял, когда вспомнил, как Роканнон объяснял ему, что живое существо не может перенести полет на ТС-корабле и что их используют только как автоматические бомбардировщики; такой корабль может в одно мгновение появиться, нанести удар и тут же исчезнуть. От всего этого голова шла кругом, но Могиен знал и более поразительную историю, которая тем не менее была правдой: хотя кораблю, на котором прилетел Роканнон, и потребовались многие годы, чтобы преодолеть ночь между мирами, для людей в корабле эти годы показались несколькими часами. В городе Кергелен у звезды Форросуль этот человек, Роканнон, говорил с Семли из Халлана и отдал ей самоцвет «Глаз Моря», и было это почти пятьдесят лет назад. Давно умерла Семли, которая за одну ночь прожила шестнадцать лет, состарилась Хальдре, ее дочь, вырос Могиен, ее внук, — но вот он, Роканнон, и совсем не старый. А все эти годы прошли для него в странствиях между звездами. Это очень странно, но есть и другие истории, куда удивительнее.
— Когда мать моей матери Семли пересекла ночь… — начал Могиен и замолк.
— Никогда и нигде не было женщины столь прекрасной, — сказал Повелитель Звезд, и его печальное лицо на мгновение просветлело.
— Ее сородичи рады видеть у себя властителя, который встретил ее как друг, — ответил Могиен. — Но, Повелитель, я хотел спросить про корабль, на котором она летала. Его ведь не забрали у Земляных? А анзибль там есть? Тогда ты смог бы рассказать про этого врага своим сородичам.
На какое-то время Роканнон лишился дара речи, но быстро пришел в себя.
— Нет, — ответил он, — анзибля там нет. Земляные получили корабль семьдесят лет назад; мгновенной связи тогда еще не было. А позже его установить не могли, потому что вот уже сорок пять лет, как введен запрет на посещение вашей планеты. Благодаря мне. Потому что я вмешался. Потому что, увидев Повелительницу Семли, я обратился к моему народу и спросил: «Что мы делаем в этом мире, о котором ничего не знаем? Почему мы обираем и притесняем его народы? По какому праву?» Но если бы все оставалось без изменений, то каждую пару лет сюда бы кто-нибудь прилетал, и вы не оказались бы брошенными на милость этих захватчиков…
— А что этим захватчикам от нас нужно? — не скрывая любопытства, спросил Могиен.
— Думаю, что им нужна ваша планета. Ваш мир. Ваша земля. Может быть, и вы сами — как рабы. Не знаю.
— Роханан, если у Земляных все еще есть тот корабль и если он полетит в город Кергелен, то ты мог бы отправиться на нем и вернуться к своему народу.
Какое-то время Повелитель Звезд смотрел на Могиена и не отвечал.
— Да, я мог бы… — наконец сказал он поскучневшим голосом.
И опять между ними повисла тишина. Помолчав, Роканнон взволнованно заговорил:
— Это я подставил твой народ под удар. И своих людей привел сюда тоже я — и вот они мертвы. Я не собираюсь убегать в будущее, чтобы через восемь лет узнать о том, что здесь произошло. Послушай, Повелитель Могиен, если бы ты помог мне попасть к Земляным юга, то я, наверное, смог бы получить этот корабль и использовать его здесь, на планете, — например, для разведки. По крайней мере, если мне не удастся перенастроить автоматическое управление, я мог бы отправить корабль в Кергелен с сообщением. Но сам я останусь здесь.
— Предание говорит, что Семли нашла корабль в пещерах гдемиа у Кириенского моря.
— Повелитель Могиен, ты не одолжишь мне крылатого коня?
— И сам с тобой отправлюсь, если пожелаешь.
— С радостью!
— Одинокого гостя у Земляных встречают плохо, — сказал довольный Могиен. Со времен последнего набега два длинных меча, висевших у него на поясе, постоянно просились в дело; даже воспоминание об ужасной черной яме на склоне холма не могло унять этот зуд.
— Пусть сгинут наши враги, не дав жизни сыновьям, — гневно сказал ангья, поднимая заново наполненный кубок.
И Роканнон, друзей которого убили без предупреждения, в невооруженном корабле, ни секунды не колебался:
— Пусть сгинут они, не дав жизни сыновьям, — откликнулся он и выпил с Могиеном — в желтом свете свечей, в высокой Башне Халлана, за окнами которой сияли две луны.
К вечеру второго дня полета Роканнон уже не мог разогнуться, а его лицо обветрилось, но зато он научился правильно сидеть в высоком седле и довольно умело управлять летающим зверем из конюшен Халлана. Сквозь прозрачный воздух медленный закат заливал своим розовым светом небо и землю до самого горизонта. Крылатые кони забрались высоко, чтобы подольше оставаться на солнце — они были похожи на гигантских кошек и, как кошки, любили тепло. Могиен со своего черного охотничьего коня (Роканнон еще подумал: может быть правильнее называть его не конем, а котом?) высматривал внизу место для лагеря, потому что крылатые кони не хотели летать в темноте. Двое Средних парили поодаль на меньших конях белой масти, крылья которых порозовели в лучах заходившего гигантского Фомальгаута.
— Повелитель Звезд, гляди!
Увидев, на что показывает Могиен, конь Роканнона дернулся и зарычал. Далеко впереди и ниже что-то маленькое и черное двигалось им наперерез; сквозь тишину вечера до них донесся слабый стрекочущий звук. Роканнон сразу же махнул рукой вниз: надо садиться. На лесной поляне, куда они опустились, Могиен спросил:
— Повелитель Звезд, это был корабль, подобный твоему?
— Нет. Это корабль для полетов по планете — вертолет. Его могли привезти сюда только на корабле гораздо большем, чем мой — на звездном фрегате или на транспортнике. Они, похоже, прибыли сюда в полном оснащении. И они должны были вылететь еще до того, как стартовали мы. И вообще, что они делают здесь — с бомбардировщиками и вертолетами?.. Они могли бы расстрелять нас прямо с воздуха и даже на большом расстоянии. Нужно их остерегаться, Повелитель Могиен.
— Эта вещь летит из тех краев, где живут Земляные. Плохо, если нас опередили.
Роканнона душил гнев, вызванный этой кляксой на заходящем солнце, этим тараканом, пачкающим чистоту мира, и он только кивнул. Кто бы ни были эти люди, разбомбившие явно безоружный корабль экспедиции, похоже, что они решили исследовать планету и завладеть ею — или как колонией, или для каких-то военных целей. Высокоразумных существ планеты — а здесь не меньше трех видов, и все три на низком техническом уровне — они будут игнорировать, а может быть поработят или истребят, смотря по обстоятельствам. Агрессоры обычно принимают во внимание только технику.
Похоже, что и у Лиги, подумал Роканнон, наблюдая за тем, как Средние расседлывают крылатых коней, чтобы отпустить их на ночную охоту, такой же изъян. Техника и только техника. Две экспедиции, побывавшие здесь в прошлом веке, сразу же начали подтягивать один из видов к предатомному технологическому уровню, даже не исследовав другие континенты и не вступив в контакт со всеми видами врасу. Он эту деятельность приостановил и даже организовал этнографическую экспедицию, с помощью которой рассчитывал кое-что узнать о планете, но никаких иллюзий не питал. Результаты его исследований используют только для того, чтобы правильнее выбрать вид или культуру, которые могут добиться наибольших технических успехов. Именно так Лига Всех Миров и готовилась к грядущей Войне. Сотню миров уже вооружили и подготовили, тысячу — учили пользоваться сталью и колесом, трактором и реактором…
Но он-то был специалистом по врасу! Он не обучал, а изучал, и поэтому видел все несколько иначе. И опыт, накопленный им за годы исследований на нескольких считавшихся отсталыми планетах, заставлял его теперь сомневаться: так ли уж мудро делать ставку только на оружие и на использование машин? Но политику Лиги определяют агрессивные, техноцентричные гуманоидные виды с Земли, из систем Альфы Центавра и Тау Кита, и они пренебрегают некоторыми способностями и возможностями разумных существ, оценивают их потенциал, исходя из слишком узких критериев.
На этот безымянный мир, имеющий только условное обозначение — Фомальгаут-II, вряд ли обратят особое внимание, потому что первая экспедиция Лиги не обнаружила здесь ни одного вида, превзошедшего уровень рычага и кузницы. В других мирах и у других врасу можно было добиться более быстрого прогресса и рассчитывать на их помощь к тому времени, когда вернется внегалактический Враг. Война неизбежна, тут нет сомнений. Он вспомнил, как Могиен предложил ему помощь: мечи Халлана против флота субсветовых бомбардировщиков. Но вдруг окажется, что эти субсветовые и даже ТС-бомбардировщики — все равно что бронзовые мечи по сравнению с оружием Врага? Что если оружие Врага имеет не физическую, а психическую природу? Тогда, быть может, стоило бы получше изучить различные формы, которые принимает разум, и их возможности? Политика Лиги слишком шаблонна; она приводит к большим издержкам, а теперь, очевидно, привела и к мятежу. Если из туч, сгущавшихся над Фарадеем десять лет назад, наконец грянула гроза, то это означает, что подросший союзник Лиги, которого научили владеть оружием и вооружили, стремится теперь урвать кусок для своей собственной звездной империи.
Роканнон, Могиен и двое темноволосых слуг съели по несколько ломтей грубого, но вкусного хлеба, испеченного в Халлане, выпили желтого васкана из кожаной фляги и стали укладываться спать. Их маленький костер окружали высокие деревья, темные ветви которых клонились под тяжестью черных остроконечных, еще не раскрывшихся шишек. Ночью заморосил холодный мелкий дождик. Роканнон натянул на голову легкое одеяло из пуха хэрилоров и проспал под шорох дождя всю долгую ночь. Крылатые кони вернулись на заре, а восход солнца крылатый отряд встретил уже в воздухе, мчась по ветру к светлым берегам залива, возле которого жили Земляные.
Около полудня они приземлились на сыром глинистом склоне; Роканнон и двое слуг, Рахо и Яхан, не находя вокруг никаких признаков жизни, стали озадаченно оглядываться. Но Могиен с непререкаемой уверенностью своей касты сказал:
— Они придут.
И они пришли: шестеро приземистых гуманоидов, которых Роканнон видел в музее много лет назад; Роканнону они были по грудь, а Могиену по пояс. Они были голые и такого же беловато-серого цвета, как и их земли — настоящий Земляной народ. Когда они заговорили, стало жутко — не поймешь, кто из них говорит; казалось, что говорят сразу все, но одним и тем же резким голосом. «Частичная телепатия в пределах района обитания», — вспомнил Роканнон информацию «Указателя ВРС» и с растущим уважением посмотрел на уродливых карликов, обладателей такого редкого дара. Но три его высоких спутника ничего подобного не выказывали, скорее наоборот: вид у них был суровый.
— Чего хотят ангья и те, кто служит им, в землях Повелителей Ночи? — спросил (или спросили) на Общем Языке — диалекте ангья, которым пользовались все виды, — один из Земляных (или все они вместе).
— Я повелитель Халлана, — сказал Могиен, выглядевший здесь великаном. — Рядом со мной стоит Роханан, хозяин звезд и путей через ночь, служитель Лиги Всех Миров, гость и друг Рода Халлана. Ему надлежит выказывать высочайшее уважение! Отведите нас к тем, кто достоин с нами говорить. Ибо есть слова, которые надлежит сказать, потому что не долго осталось ждать снега, который пойдет в Теплые Времена, ветров, которые задуют в обратную сторону, и деревьев, которые станут расти корнями вверх!
Манера, в которой говорил ангья, не отличалась избытком такта, но слушать его для Роканнона было истинным наслаждением.
Земляные безмолвно застыли, борясь с сомнениями.
— Истинно ли все это? — наконец спросил (или спросили) кто-то из них.
— Да, а еще море обратится в дерево, и у камней вырастут ноги! Отведите нас к вашим правителям, которые знают, что такое Повелитель Звезд, и не медлите понапрасну!
Снова повисло молчание. Стоя среди маленьких троглодитов, Роканнон не мог отделаться от ощущения, что незримые мотыльки вьются около его ушей, задевая их крыльями. Наконец безмолвный разговор завершился.
— Пойдемте, — громко сказали Земляные, направляясь куда-то по липкой глине.
Отойдя немного, они собрались в кружок, наклонились и, выпрямившись, расступились: открылась яма, из которой выглядывала лестница — вход в Царство Ночи.
Средние остались ждать с крылатыми конями на поверхности, а Могиен и Роканнон спустились по лестнице в подземный мир — мир пересекающихся и расходящихся туннелей, прорытых в глине и грубо оштукатуренных, где горели электрические огни и пахло потом и отбросами. Позади еле слышно шлепали босыми ногами Земляные; они привели их в тускло освещенную круглую комнату, похожую на пузырь в толще скал, и оставили там одних.
Они стали ждать. Ничего не происходило, и они ждали дальше.
И угораздило же Лигу выбрать себе таких союзников! Правдоподобное объяснение этому Роканнон придумал: первые исследователи прилетели сюда из системы Альфы Центавра; для них, уроженцев холодной планеты, потоки тепла и света, которые обрушивало гигантское солнце спектрального класса А-3, были почти непереносимы, и пещеры гдемиа пришлись им как нельзя кстати. И те, кто живет под землей, показались им самыми здравомыслящими в этом мире. А для Роканнона горячее белое солнце и светлые лунные (точнее, четырехлунные) ночи, резкие перемены погоды и непрекращающиеся ветры, плотная атмосфера и слабая гравитация, создавшие здесь столько летающих видов, были не просто приемлемы, но даже приятны. Но именно из-за этого, подумалось ему, он слишком пристрастен, ему труднее, чем центаврийцам, объективно оценивать этот пещерный народ. Они сообразительны. Вдобавок они владеют телепатией (а эта способность встречается гораздо реже и изучена куда хуже, чем электричество), но первые экспедиции не обратили на нее особого внимания. Они дали гдемиа генератор и звездолет-автомат, научили кое-какой математике, одобрительно похлопали по спине — и отбыли восвояси. А чего эти человечки добились с тех пор? Он спросил об этом Могиена.
Молодой повелитель, видевший в своей жизни только свечи и смоляные факелы, без малейшего интереса взглянул на электрическую лампочку над головой.
— У них всегда хорошо выходили разные вещи, — как всегда высокомерно обронил он.
— А что-нибудь новое за последнее время они сделали?
— У Земляных мы покупаем наши стальные мечи. Еще во времена моего деда у них были кузнецы, умевшие обрабатывать сталь, а что было раньше — мне неизвестно. Мой народ давно живет рядом с Земляными, позволяя им рыть подземные ходы даже под нашими пограничными владениями; за их мечи мы платим серебром. Говорят, что они богаты, но от набегов их охраняет древний Запрет. Ты ведь и сам знаешь, как ужасны войны между разными племенами. Даже когда мой дед Дурхал разыскивал здесь свою жену, думая, что они захватили ее, он не нарушил Запрета, чтобы развязать им языки. Они избегают лжи, но и правды стараются не говорить. Мы не питаем к ним особой приязни, да и они к нам тоже — наверное, еще помнят те времена, когда Запрета не было. И храбрости в них нет.
Позади них загрохотал могучий голос:
— Склонитесь перед величием Повелителей Ночи!
Руки Могиена тут же легли на рукояти мечей, а Роканнон схватился за свой лазерный пистолет, но, повернувшись, он сразу понял, что звук исходит из утопленного в вогнутую стену громкоговорителя, и шепнул Могиену:
— Не отвечай.
— Говорите, чужестранцы, пришедшие в Подземелья Владык Ночи!
Пугающий рев не произвел на Могиена ни малейшего впечатления, он и глазом не моргнул, только высокие дуги его бровей недоуменно поднялись. Немного погодя он спросил:
— Повелитель Роханан, ты уже три дня провел в полете; понравилось ли тебе мчаться на крылатом коне?
— Говорите, и вас услышат!
— О да. А полосатый конь быстр, как западный ветер в Теплые Времена, — ответил Роканнон, ввернув комплимент, услышанный за столом в Трапезной.
— Он очень хороших кровей.
— Говорите! Вас слушают!
И они стали обсуждать конские стати, не обращая внимания на бушующую стену. В конце концов в туннеле появились двое Земляных и бесстрастно пригласили:
— Пойдемте.
Они провели чужестранцев сквозь лабиринт коридоров к аккуратной электродрезине, похожей на большую игрушку; на ней они проехали несколько миль. Глинистые туннели вскоре кончились, и они оказались в известняковых пещерах. Конечная остановка находилась у входа в залитый резким светом зал, в дальней части которого на возвышении их ожидали трое троглодитов. При первом взгляде на них этнолог в Роканноне был посрамлен: все трое показались ему совершенно неотличимыми друг от друга. Как когда-то китайцы голландцам, как русские — центаврийцам… Потом он заметил, что Земляной, стоящий посередине, все-таки отличается от остальных: морщинистое белое лицо несло на себе печать власти, а его голову венчала железная корона.
— Что Повелитель Звезд ищет в Подземельях Могущественных?
Правильность Общего Языка вполне устраивала Роканнона, и он ответил на нем:
— Я надеялся прийти в эти подземелья как гость, чтобы изучить обычаи Владык Ночи и увидеть удивительные дела их рук. Я надеюсь, что смогу еще это сделать. Но сейчас затеваются злые дела, и я пришел к вам в спешке и в нужде. Я служитель Лиги Всех Миров. Я прошу отвести меня к звездному кораблю, который вы получили как знак доверия Лиги к вам.
Все трое бесстрастно смотрели на него. Возвышение, на котором они стояли, скрадывало разницу в росте, и глаза Роканнона оказались на одном уровне с похожими на камни глазами Земляных, застывшими на широких лицах без всяких следов возраста; Роканнон разглядывал их, будучи не в силах оторваться. Стоявший слева заговорил на ломаном пиджин-галакте:
— Нет корабль, — сказал он.
— Корабль есть.
После паузы говоривший неуверенно повторил:
— Нет корабль.
— Говорите на Общем Языке. Я прошу у вас помощи. На вашей планете появились враги Лиги. Если вы впустите этих врагов, планета не долго будет вашей.
— Нет корабль, — снова сказал левый Земляной. Остальные застыли, как сталагмиты.
— Должен ли я сказать другим Повелителям Лиги, что Земляной Народ не оправдал оказанного ему доверия и что он недостоин сражаться, когда придет Война?
Молчание.
— Доверяют либо оба, либо никто, — сказал наконец на Общем Языке средний Земляной в железной короне.
— Разве я попросил бы у вас помощи, если бы не доверял вам? Сделайте для меня хотя бы вот что: пошлите на корабле послание в Кергелен. Не нужно никому лететь на нем и тратить свои годы: корабль долетит сам.
Снова молчание.
— Нет корабль, — опять проскрипел левый.
— Идем, Повелитель Могиен, — сказал Роканнон и повернулся к троим спиной.
— Те, кто предает Повелителей Звезд, — четко и надменно произнес Могиен, — предают и более древние договоры. В прежние времена вы делали для нас мечи. Они еще не заржавели.
И он вышел вместе с Роканноном вслед за их приземистыми серыми провожатыми, которые молча привели их назад к железнодорожной ветке; потом снова была путаница сырых ярко освещенных коридоров, и наконец они выбрались наверх, к свету дня.
Отлетев на несколько миль к западу и покинув владения Земляных, они приземлились в лесу, на берегу протекавшей через него реки, чтобы посовещаться.
Могиена угнетала мысль о том, что он, хозяин, не выполнил желания своего гостя и тем самым сильно подвел его, поэтому обычное самообладание покинуло его.
— Слизняки! — в сердцах бросил он. — Трусливые твари! Никогда не скажут прямо, что они сделали или собираются сделать. Все Малые Народы таковы, даже фииа. Но на слово фииа хоть можно положиться… Так ты думаешь, что Земляные отдали корабль врагу?
— Не знаю, вряд ли.
— Одно я знаю совершенно точно: уж если они и отдадут его, то за двойную цену. Вещи, вещи — ни о чем другом они и думать не могут. А что имел в виду тот старик, когда говорил о доверии?
— Мне кажется, вот что: они считают, что мы, Лига, предали их. Сначала мы их поддерживаем, а потом внезапно бросаем на сорок пять лет: не шлем посланий, не пускаем к себе, твердим, что теперь они должны рассчитывать только на свои силы. И все это из-за меня, хотя они и не знают об этом. После всего этого — на какую помощь я могу надеяться? С врагом-то они, скорее всего, в контакт не вступили. Но даже если они и сговорятся насчет корабля — ничего от этого не изменится. Врагу от него еще меньше проку, чем мне.
Ссутулившись, Роканнон стоял и смотрел в прозрачную реку.
— Роханан, — Могиен в первый раз обратился к нему запросто, как к родственнику, — возле этого леса в замке Кьодор живут мои двоюродные братья; у них тридцать воинов ангья с мечами и три деревни Средних. Они помогут нам наказать Земляных за их наглость…
— Нет, — отрезал Роканнон. — Скажи своим людям, чтобы они не спускали с Земляных глаз — это действительно нужно; враг ведь может их подкупить. Но нарушать из-за меня Запрет и начинать войну не надо. Какой в этом смысл? В такие времена, как сейчас, Могиен, одна человеческая судьба ничего не значит.
— Если она ничего не значит, — подняв темное лицо, задумчиво сказал Могиен, — то и все остальное тоже.
— Повелители, — обратился к ним Яхан, молодой и стройный Средний, — за рекой среди деревьев кто-то есть.
Там, куда он показывал, сквозь темную хвою мелькало что-то яркое.
— Фииа! — уверенно сказал Могиен. — Посмотрите на крылатых.
Уши у коней стояли торчком, и все четверо смотрели в сторону другого берега.
— Могиен, Повелитель Халлана, проходит путями фииа как друг!
Голос Могиена зазвенел над широкой рекой, шумевшей на перекатах, и сразу же на другом берегу, из пронизанного солнечными лучами сумрака под деревьями, появилась маленькая фигурка. Было трудно уследить за ней: из-за игры света и теней ее очертания дрожали и менялись, и казалось, что она пританцовывает. Ее легкие движения совершенно не нарушали солнечную рябь на мелководье, и Роканнону почудилось, что фиа идет прямо по поверхности реки. Полосатый конь поднялся и, мягко ступая своими толстыми ногами с полыми костями, подошел к кромке воды. Когда фиа выбрался на берег, большое животное подставило ему голову, и тот сначала только дотронулся до него, а потом, уже смелее, потрепал полосатые мохнатые уши. Затем фиа подошел к путникам.
— Привет тебе, Могиен, наследник Халлана, Солнцеволосый, Меченосец!
Детскими были мелодичный голосок, а также маленькое и легкое тело, но совсем не детским — лицо.
— И тебе привет, гость Халлана, Повелитель Звезд, Странник! — загадочный взгляд больших и светлых глаз на мгновение остановился на Роканноне.
— Все имена и новости известны фииа, — улыбаясь, сказал Могиен, но маленький человечек не улыбнулся в ответ. Это удивило даже Роканнона, который видел фииа до этого только во время краткого посещения одного из их поселений исследовательской командой.
— О Повелитель Звезд, — произнес дрожащий голосок, — кто это летает на крылатых кораблях, которые прилетают и убивают?
— Убивают? Твоих сородичей?
— Все мое селение, — сказал человечек. — Я был со стадами на холмах, когда услышал в мыслях, как меня зовут. Я пришел, а они сгорали в пламени и кричали. Там было два корабля на вертящихся крыльях. Из них лился огонь. А теперь я остался один и должен говорить вслух. Там, где в моих мыслях был мой народ, теперь только огонь и молчание. Зачем это сделали, о Повелитель?
Он смотрел то на Роканнона, то на Могиена, но те ничего не отвечали. Тогда, согнувшись, словно от страшной боли, он присел и прикрыл руками лицо.
Могиен стоял над ним, сжимая рукояти мечей, и его трясло от гнева.
— Я отомщу тем, кто погубил фииа, клянусь! Роханан, как это может быть? У фииа нет мечей, нет богатств, нет врагов! Взгляни, все его родные мертвы, все, с кем он говорил без слов, все его соплеменники. Одному фиа не выжить. Оставшись один, он умирает. Зачем они погубили его сородичей?
— Чтобы все знали их силу, — сурово ответил Роканнон. — Возьмем его с собой в Халлан, Могиен.
Высокий ангья опустился на колени перед маленькой скорчившейся фигуркой.
— Фиа, друг Высоких, летим со мной. Я не могу говорить в твоих мыслях так, как говорили твои сородичи, но знай, что слова, которые носит ветер, не всегда пустые.
Молча они взобрались на коней; фиа, как ребенок, устроился в высоком седле перед Могиеном, и снова четыре крылатых взвились в воздух. Их подгонял сырой южный ветер, и уже к концу следующего дня под крыльями своего коня Роканнон увидел мраморную лестницу, поднимавшуюся по лесистому склону, Мост-над-бездной, переброшенный через зеленую пропасть, и освещенные вечерней зарей башни Халлана.
Все обитатели замка, собравшиеся вокруг них во Дворе Полетов — и светловолосые повелители, и темноволосые слуги — наперебой рассказывали новости: сожжен Реохан, соседний замок на востоке, все его жители убиты. По описаниям Роканнон понял, что там тоже действовали два вертолета и несколько человек, вооруженных лазерными пистолетами. Воины и крестьяне Реохана были истреблены, не сумев нанести даже удара в ответ. Халланцев переполнял гнев, и они не скрывали этого, но когда они увидели фиа, прилетевшего с их молодым повелителем, и услышали его историю, к их чувствам добавился и какой-то суеверный ужас. Халлан был самой северной крепостью ангья, и поэтому мало кто из его обитателей встречался раньше с фииа, но знал о них каждый: о них рассказывали многие сказания, их защищал древний Запрет. С точки зрения воинов даже самое безжалостное нападение на один из их собственных замков не было чем-то вопиющим, но нападение на фииа не вмещалось ни в какие рамки. Сейчас в них боролись ужас и ярость.
Поздно вечером Роканнон в своей комнате вслушивался в крики, доносившиеся до него из Зала Пиршеств внизу: собравшиеся там ангья Халлана громогласно клялись предать врага истреблению и разрушению, сопровождая клятвы потоками метафор и гипербол. Они были хвастливым народом, эти ангья: хвастливым, мстительным, высокомерным, упрямым. Они не знали письма, а их язык не позволял сказать «я не могу» или «мы не можем» — отсутствовали нужные глагольные формы. В их сказаниях не было богов — только герои.
Неожиданно прорвавшись сквозь эти отдаленные крики, рядом зазвучал чей-то голос, и рука Роканнона отдернулась от регулятора настройки приемника. Наконец-то он нашел частоту радиосвязи врага! Голос тараторил что-то на незнакомом Роканнону языке. Было бы слишком большой удачей, если бы враг говорил на галакте: среди миров Лиги звучат сотни тысяч языков, а ведь есть еще и недавно открытые планеты, вроде этой, и пока не обнаруженные… Голос начал зачитывать ряд чисел, которые Роканнон понял, потому что они произносились на таукитянском; математические достижения этой цивилизации привели к тому, что вместе с их математикой вся Лига переняла и их числительные. Он напряженно вслушивался, но уловил только ряд чисел, больше ничего.
Так же внезапно голос пропал, оставив после себя только потрескивание атмосферных разрядов.
Роканнон посмотрел на маленького фиа, который попросил разрешения остаться у него и молча сидел теперь, скрестив ноги, на полу у окна, в другом конце комнаты.
— Это был враг, Кьо.
Лицо фиа было по-прежнему спокойным.
— Кьо, — спросил Роканнон (к фиа обычно обращались по названию его селения, потому что никто толком не знал, имеют ли отдельные представители этого вида собственные имена), — Кьо, если бы ты попытался, смог бы ты услышать врагов в своих мыслях?
Кратко описывая свое единственное посещение деревни фииа, Роканнон отметил тогда, что представители вида I-В редко дают однозначный ответ на прямо поставленный вопрос; он хорошо запомнил их уклончивость, которая пряталась за улыбками. Но Кьо, заброшенный в чуждый для него мир — мир звуковой речи, на вопрос Роканнона ответил.
— Нет, Повелитель, — покорно сказал он.
— А можешь ты слышать в мыслях других твоих соплеменников — из других деревень?
— Немного. Если бы я пожил среди них, тогда, может быть, смог бы… Фииа иногда переходят жить из своих деревень в другие. Говорят даже, что было время, когда фииа и гдемиа говорили в мыслях друг с другом как один народ, но было это очень давно. А еще говорят…
Он остановился.
— Вы и Земляные несомненно один народ, хотя теперь ваши пути разошлись очень сильно. А что еще, Кьо?
— Говорят, что очень давно на юге, там, где высоко и где все серое, жили те, кто мог говорить в мыслях со всеми племенами. Все мысли были слышны им, Старым, Самым Древним… Но мы ушли с гор, ушли туда, где легче, стали жить в долинах и в пещерах и забыли про старые пути.
Роканнон удивился. К югу от Халлана никаких гор на континенте вроде бы не было. Он потянулся за своим «Справочником по восьмой галактической зоне», в котором имелись карты, но его остановил приемник, трещавший до этого на той же самой частоте. Снова раздался голос; более слабый и отдаленный, этот голос то и дело пропадал в шуме помех, но говорил он на галакте.
— Номер Шесть, отвечай. Номер Шесть, отвечай. Говорит Фойер. Отвечай, Номер Шесть.
После бесконечных повторов и пауз он продолжил:
— …Говорит Пятница. Нет, говорит Пятница… Говорит Фойер; вы слышите меня, Номер Шесть? Тэ-Эсы ожидаются завтра, и мне нужны все сведения о покрытии «семь-шесть» и о сетях. Оставьте операцию по устрашению Восточной группировке. Как слышите меня, Номер Шесть? Завтра мы собираемся связаться с Базой по анзиблю. Сразу же сообщите мне информацию о покрытии. Покрытие «семь-шесть». Не нужно…
Голос утонул в нахлынувшей волне свиста и треска, а когда он проступил снова, то различимы были только обрывки слов. Помехи, молчание, куски фраз — все это длилось минут десять, а потом шум прорезал другой голос, более близкий; он быстро говорил на неизвестном языке, уже звучавшем раньше. Он говорил и говорил; Роканнон слушал, не шевелясь, так и не убрав руку с корешка «Справочника». В тени, в другом конце комнаты, застыл и фиа. Голос произнес две пары чисел, потом повторил их; во второй раз Роканнон различил таукитянское слово, означающее «градусы». Он раскрыл свою тетрадь и записал числа, потом, продолжая слушать, взял, наконец, «Справочник» и открыл его на картах Фомальгаута-II.
Числа, которые он записал, были 28, 28 — 121, 40. Если это координаты, широта и долгота… Он стал искать нужную точку на картах, пробуя разные варианты; пару раз кончик карандаша попадал на открытое море. Сочетание 121°40’ западной долготы и 28°28’ северной широты дало ему место немного южнее горной цепи, почти посередине пересекавшей Юго-Западный континент. Он сидел и вглядывался в карту. Голос в приемнике замолк.
— Повелитель Звезд…
— Похоже, они сказали мне, где их искать. Очень похоже. И у них там есть анзибль, — он поднял на Кьо невидящий взгляд, потом снова вернулся к карте. — Если они там… если бы я мог попасть туда и нарушить их планы, если бы я мог передать всего одно сообщение Лиге через их анзибль, если бы я мог…
На Юго-Западном континенте производилась только аэрофотосъемка, поэтому на карте были нанесены лишь контуры берегов, горы и крупнейшие реки. Сотни километров пустоты, неизвестности. И остается только гадать, где они…
— Но я не могу просто так сидеть и ждать…
Сказав это, Роканнон снова поднял глаза и встретил ясный непонимающий взгляд маленького человечка. Какое-то время он молча расхаживал по комнате, меряя шагами каменный пол. Приемник трещал и шипел.
Преимущество у него есть: враг его не ждет. Они думают, что вся планета принадлежит им. Но это единственное его преимущество.
— Мне хотелось бы использовать их оружие против них самих, — сказал он. — Пожалуй, я попытаюсь отыскать их. В землях юга… Эти чужестранцы убили не только твоих соплеменников, Кьо, но и моих. Ты и я — мы оба теперь одиноки, оба говорим на чужом языке. Я был бы рад, если бы ты отправился со мной.
Он и сам не понял, что заставило его сделать это предложение.
Тень улыбки мелькнула по лицу фиа. Он поднял над головой руки ладонями внутрь. Пламя свечей в канделябрах на стенах заколыхалось, задрожало, стало менять форму.
— Было предсказано, что Странник станет выбирать себе спутников, — сказал он. — На время.
— Странник? — удивился Роканнон, но на этот раз фиа ничего не ответил.
Шурша юбками по каменному полу, Повелительница Замка медленно шла через высокий зал. С годами ее сверкающие волосы побелели, а темная кожа стала еще темнее, и ее облик напоминал сейчас чем-то почерневшую икону. Но на красоте, унаследованной ею от предков, это не отразилось. Роканнон поклонился и приветствовал ее согласно обычаю ее народа:
— Привет тебе, Повелительница Халлана, дочь Дурхала, Хальдре Прекрасная!
— Привет тебе, Роханан, мой гость, — ответила она, спокойно глядя на него сверху вниз. Она была значительно выше его — как большинство женщин и все мужчины ангья. — Расскажи мне, зачем ты собираешься на юг?
Она медленно двинулась через зал, и Роканнон присоединился к ней. Вокруг них был разлит полумрак, в котором тонули темный каменный пол и темные гобелены, висящие на высоких стенах; сквозь верхний ряд окон в зал косо падали лучи холодного утреннего света, оставляя в тени черные балки потолка.
— Я собираюсь отыскать моих врагов, Повелительница.
— А когда ты их найдешь…
— Я надеюсь войти в их… их замок и воспользоваться их машиной… ну, дальнеговорителем, чтобы рассказать Лиге, что они здесь, в этом мире. Они прячутся здесь, и вряд ли их сумеют отыскать: ведь миров такое же множество, как песчинок на морском берегу. Но их обязательно нужно отыскать. Немало вреда причинили они здесь, но еще больше зла сделают они в других мирах.
Хальдре кивнула.
— Ты собираешься в путь налегке, всего с несколькими спутниками, так ли это?
— Да, Повелительница. Дорога далека, придется даже пересечь море. Против силы врага нужно бороться не силой, а хитростью.
— Тебе понадобится не только хитрость, Повелитель Звезд, — сказала старая женщина. — Я дам тебе четырех верных Средних, если четырех тебе хватит, двух крылатых коней для поклажи и шестерых под седлом, дам серебряных монет — если дикари в чужих землях потребуют плату за ночлег… А еще я отдаю тебе моего сына Могиена.
— Могиен отправится со мной? Велики твои дары, Повелительница, но этот поистине дороже всех!
Она остановилась, задержав на нем свой ясный, печальный и непреклонный взгляд.
— Я рада, что он приятен тебе, Повелитель Звезд. — Она двинулась дальше, он опять пошел с нею рядом. — Могиен хочет идти с тобой — из любви к тебе и ради приключений; а ты, великий владыка, хочешь, чтобы он сопровождал тебя в твоем опасном странствии. Поэтому, я думаю, он должен последовать за тобой. Но вот что я тебе скажу сейчас, в это утро, в Длинном Зале, чтобы ты запомнил сказанное и не страшился моих упреков, если сам вернешься: я не верю, что он возвратится с тобой.
— Но Повелительница, этого не может быть, он же наследник Халлана…
Замолчав, она дошла до конца комнаты, где на потемневшем от времени гобелене бились крылатые великаны и золотоволосые воины, повернула назад и тогда заговорила снова.
— Халлан найдет других наследников, — сказала она по-прежнему негромко, но голос ее был холоден и полон горечи. — Вы, Повелители Звезд, опять пришли к нам, опять за вами тянутся новые пути и новые войны. Реохан повержен во прах; долго ли будет стоять Халлан? Весь наш мир превратился в песчинку на берегу ночи. Все меняется теперь. Только одно по-прежнему неизменно: мрак, обступивший мой род. Моя мать, которую ты знал, лишилась рассудка и сгинула в лесу; мой отец был убит в бою, а мой муж — из-за угла; и когда я родила сына, мою радость омрачало предчувствие, идущее из глубины души: жизнь его будет коротка. Его самого это не печалит: ранняя смерть не страшит ангья, опоясанного двумя мечами. Мрак и в моей судьбе: мне одной придется править приходящим в упадок владением, жить и жить, и пережить их всех…
Она снова замолчала.
— Может случиться так, что тебе придется платить за свою жизнь или за свой путь и тебе понадобится куда больше серебра, чем я могу тебе дать. Возьми вот это. Не Могиену я даю его, а тебе, Роханан. Мрак, который на нем, — не твой. Разве не было оно твоим в городе на другом берегу ночи? А для нас оно стало тенью и тяжкой ношей. Возьми его назад, Повелитель Звезд, и используй для выкупа или как дар.
Она сняла со своей шеи золотое ожерелье с большим синим камнем, за которое ее мать заплатила жизнью, и протянула его Роканнону. Он взял его почти с ужасом, слыша только мягкий холодный стук золотых звеньев, и поднял глаза на Хальдре. Она смотрела ему в лицо сверху вниз, и ее синие глаза в прозрачном сумраке зала еще сильнее потемнели.
— А теперь, Повелитель Звезд, бери моего сына с собой и иди по своему пути. Пусть сгинут твои враги, не дав жизни сыновьям!
Пламя факелов и дым, суетящиеся тени во Дворе Полетов замка, крики животных и людей, шум и неразбериха — все это провалилось вниз от нескольких взмахов крыльев полосатого коня, на котором сидел Роканнон. Халлан лежал теперь позади них: слабое пятно света в темной складке между холмами; в полной тишине вверх и вниз ходили едва видимые широкие крылья да порывами налетал встречный ветер. Восток сзади порозовел, а Большая Звезда горела, как сверкающий кристалл, предвещая появление солнца, но до рассвета еще было далеко. На планете, которой на один оборот вокруг оси нужно тридцать часов, и день, и ночь, и сумерки были величавы и неторопливы. Точно так же сменялись Времена года; занималась заря весеннего равноденствия, а впереди лежали четыреста дней Теплых Времен — весны и лета.
— Они будут петь о нас песни в своих высоких замках, — сказал Кьо, сидевший за спиной у Роканнона. — Они будут петь о том, как Странник и его товарищи мчались на юг по темному небу перед приходом весны…
Кьо усмехнулся. Под ними проплывали холмы и плодородные равнины Ангьена — словно кто-то разворачивал свиток серого шелка с изображениями пейзажа; становилось все светлее, проступили яркие краски и четкие тени, и наконец позади них взошло величественное солнце.
В полдень они остановились передохнуть на пару часов возле реки, которая текла на юго-запад и указывала им путь к морю. В сумерках они подлетели к маленькому замку, стоявшему у изгиба той же самой реки; как и все замки ангья, он располагался на вершине холма. Их гостеприимно встретили повелитель этих мест и его домочадцы. Они едва находили себе место от любопытства: еще бы, на крылатом коне сидел фиа, а вместе с ним куда-то летели Повелитель Халлана с четырьмя Средними и еще кто-то, говорящий с причудливым акцентом, одетый как повелитель, но не опоясанный мечами и белолицый, как Средний. По правде говоря, эти две касты, ангья и ольгьо, смешивались куда чаще, чем хотелось признавать многим ангья: попадались и светлокожие воины, и золотоволосые слуги; но этот «Странник» не был похож ни на кого. Не желая, чтобы поползли слухи о его присутствии на планете, Роканнон ничего не говорил, а их хозяин не посмел расспрашивать наследника Халлана; если он когда-нибудь и узнал, куда держали путь его странные гости, то лишь из сказаний, разносимых бродячими певцами, много лет спустя.
Точно так же прошел для семерых путешественников следующий день — ветер нес их все дальше и дальше над прекрасной землей. На ночь они остановились в деревне ольгьо возле реки, а на третий день им открылись края, незнакомые даже Могиену. Река поворачивала здесь на юг и разбивалась на многочисленные протоки и заводи, холмы сменялись гладью равнин, а далеко впереди у неба появился слабый зеркальный отблеск. На исходе дня они добрались до замка, одиноко стоявшего на краю белого утеса, за которым начиналась серая песчаная отмель с множеством лагун; еще дальше лежало море.
От ветра и движения гудела голова, все тело одеревенело; кое-как слезая с коня, Роканнон еще подумал, что эта крепость — самая жалкая из всех, что он видел: несколько хижин, словно промокшие цыплята, прятались под стенами невысокого обшарпанного замка. Из переулков то тут, то там выглядывали здешние Средние, бледные и низкорослые.
— Они выглядят так, словно среди их предков были Земляные, — заметил Могиен. — Так, ворота здесь, а место это называется Толен, если, конечно, мы не сбились с пути. Хо! Повелители Толена, гость у ваших ворот!
В замке не раздавалось ни звука.
— Ветер гуляет в воротах Толена, — сказал Кьо.
Вглядевшись, они убедились, что порывы холодного морского ветра продувают замок насквозь, раскачивая створки ворот из обитого бронзой дерева. Кончиком меча Могиен приотворил одну из них. Внутри была промозглая тьма, из которой раздалось только хлопанье крыльев.
— Повелителям Толена не до гостей, — сказал Могиен. — Ладно. Яхан, поговори с этими уродинами и найди нам место для ночлега.
Молодой Средний отправился расспрашивать местных жителей, которые столпились в дальнем конце двора перед замком. Один из них набрался духу и выполз вперед, кланяясь и загребая плечом, словно краб, живущий среди водорослей; он робко заговорил с Яханом. Роканнон лишь отчасти знал диалект ольгьо, на котором говорил старик, и уловил лишь то, что тот оправдывается: мол, в деревне нет подходящего дома для каких-то «педанов». В разговор вступил другой Средний, высокий Рахо. Однако и его угрозы не возымели действия: старик продолжал топтаться на месте, кланяться и бормотать, пока, наконец, к ним не двинулся Могиен. Обычаи запрещали ангья разговаривать со слугами чужих владений, и он просто вытащил из ножен меч, который засиял в его руках холодным блеском. Старик развел руками и, продолжая причитать, побрел куда-то в глубину темнеющих деревенских переулков. Путешественники направились за ним; их кони даже со сложенными крыльями еле-еле пробирались между низкими домишками, крытыми камышом.
— Кьо, что это такое, «педаны»?
Маленький человечек только улыбнулся.
— Яхан, это слово, «педаны», что оно означает?
Молодой Средний, добродушный и искренний парень, смутился:
— Сейчас, Повелитель. Педан — это… это такой… который ходит среди людей…
Роканнон кивнул, довольный даже этими крохами. В те далекие времена, когда он еще не был боевым союзником лиуа, а только прилежным исследователем, он потратил немало сил, чтобы разузнать что-нибудь об их религии, но так и не нашел какой-либо системы в их верованиях, хотя верили они во что угодно. Заговоры и проклятия, чудеса и чудотворцы — все это для них существовало в действительности; но богов в этом сплошь одушевленном мире не было. А от этого слова наконец-то потянуло чем-то сверхъестественным. Тогда он даже не подумал, что слово это относилось к нему.
Все семеро поместились в трех лачугах, но крылатые кони оказались слишком велики для деревенских помещений, и их пришлось привязать снаружи. Защищаясь от пронизывающего морского ветра, животные улеглись вплотную друг к другу, свернулись калачиком. Только полосатый конь Роканнона продолжал скрестись за стеной, жалобно ворча и мяукая, пока, наконец, не вышел Кьо и не успокоил его, почесав ему уши.
— Бедолага, он не знает, что его ждет впереди, — сказал Могиен, сидевший рядом с Роканноном возле горевшего в яме костра, который согревал хижину. — Они ненавидят воду.
— В Халлане ты говорил, что над морем кони не полетят, а у этой деревенщины, конечно же, не найдется лодок, чтобы их перевезти. Как же мы пересечем пролив?
— А твоя картинка этих земель — она с тобой? — спросил Могиен.
Картографии ангья не знали, и карты Географической экспедиции, включенные в «Справочник», произвели на Могиена неизгладимое впечатление. Роканнон достал книгу из старой кожаной сумки, побывавшей вместе с ним на многих планетах; сейчас в сумке лежали те немногие вещи, которые он брал с собой в Халлан — все, что осталось от взорванного корабля: «Справочник» и записные книжки, защитный костюм и лазерный пистолет, медицинский комплект первой помощи и рация, земные карманные шахматы и потрепанная книжка хейнских стихов. Поначалу он и ожерелье с сапфиром хранил вместе с этим скарбом, но прошлой ночью ему вдруг стало нехорошо при мысли, что с этой бесценной вещью может что-нибудь случиться, и он тут же зашил подвеску с сапфиром в маленький мешочек из куска мягкой кожи барилора и надел ожерелье себе на шею, закрыв его рубашкой и плащом; оно теперь выглядело как обычный амулет и если бы потерялось, то только вместе с его головой.
Могиен провел длинным твердым указательным пальцем вдоль контуров двух Западных континентов там, где они соседствовали: южный край Ангьена с его двумя глубокими заливами и широким полуостровом между ними, который опускался еще южнее, а сразу за проливом — северная оконечность Юго-Западного континента; Могиен называл его Фьерном.
— Мы здесь, — сказал Роканнон и, подобрав оставшийся после ужина рыбий позвонок, положил его на краешек полуострова.
— А здесь, если эти рыбоеды, которые забились от страха в свои норы, говорят правду, стоит замок, который называется Пленот, — Могиен положил второй позвонок на полдюйма к востоку от первого и полюбовался им. — Очень похоже на башню, если смотреть на нее сверху. Когда вернусь в Халлан, сразу же разошлю сотню всадников на крылатых конях нарисовать сверху нашу землю, а потом по их картинкам вырежем на каменной плите большое изображение всего Ангьена. Так вот, в Пленоте, похоже, должны быть лодки — не только их собственные, но и здешние, из Толена. Старик сказал Яхану, что эти два захудалых рода уже давно враждуют и что ветер и мрак в Толене оставил последний налет соседа.
— А нам Пленот лодки одолжит?
— Пленот нам ничего не одолжит. Повелитель Пленота — Эртан, он сошел с пути ангья.
В сложной иерархии ангья Эртаном назывался властитель, проклятый всеми остальными, изгой, на которого не распространялись, законы гостеприимства и возмещения ущерба.
— У него всего два крылатых коня, — добавил Могиен, стаскивая с себя на ночь перевязь с мечами. — А еще эти говорят, что его замок построен из дерева.
На следующее утро попутный ветер уже нес отряд к этому деревянному замку. Едва показалась его башня, как стража тоже заметила их: взлетели и закружили над башней сразу оба крылатых, а вскоре стали различимыми и фигурки лучников, высовывающихся из узких окон — Повелитель-Эртан готовил отнюдь не дружескую встречу. Сейчас Роканнон понял назначение глухих крыш над дворами замков ангья, делающих их внутри похожими на темные пещеры: они защищали от нападения с воздуха. Пленот, высившийся над черной галечной отмелью, оказался совсем небольшим — даже деревушки Средних возле него не было, и еще более убогим, чем Толен; и все же, каким бы невзрачным он ни был, не верилось, что шестерым воинам под силу его захватить. Роканнон проверил ножные ремни, державшие его в седле, поудобнее ухватил длинное копье для воздушного боя, которым снабдил его Могиен, и ругнул себя и свою судьбу. Этнологу сорока трех лет здесь было явно не место.
Теперь Роканнон увидел, почему слуги пришли на помощь: пленотец нарушил правила поединка и ударил копьем не противника, а его коня; на черном крыле расплывалось пурпурное пятно. Теряя высоту, крылатый Могиена из последних сил тянул подальше от берега, в сторону дюн. Мимо промчались Средние, которые ловили коней, потерявших хозяев; те уворачивались, пытаясь прорваться к безопасным конюшням замка. Роканнон свернул направо и, пройдя над крышей замка, отогнал коней в сторону. Он увидел, как Рахо набросил на одного из них веревку, и тут его самого что-то ужалило в ногу. Дернувшись, он испугал своего и без того возбужденного коня: поводья были натянуты слишком сильно, поэтому крылатый выгнулся дугой, забился, заметался и встал на дыбы. Роканнон впервые оказался в подобной ситуации: крылатый его не слушался и их носило над замком, а вокруг, словно перевернутый дождь, мелькали стрелы. Средние и Могиен, который пересел на желтого пучеглазого коня, с криками и хохотом пронеслись мимо него. Его крылатый конь сразу перестал брыкаться и полетел следом за ними.
— Повелитель Звезд, держи! — крикнул Яхан, и к Роканнону полетела комета с черным хвостом. Он автоматически вытянул руку и схватил ее: это был горящий смоляной факел. Роканнон присоединился к остальным, и они все вместе закружили теперь над самой башней, стараясь поджечь соломенную крышу и деревянные балки.
— У тебя в левой ноге стрела! — пролетая мимо Роканнона, крикнул Могиен.
Захохотав, Роканнон метнул свой факел прямо в окно, из которого выглядывал лучник.
— Отличный бросок! — воскликнул Могиен, спикировал на крышу башни и тут же взмыл вверх: там, где он только что был, уже занимался огонь.
С охапками дымивших факелов вернулись с дюн Яхан и Рахо и начали разбрасывать их повсюду, где замечали камыш или дерево. Над башней уже поднимался ревущий фонтан искр, и крылатые, взбешенные непрерывными рывками поводьев и жалящими искрами, с хриплым ревом, ударявшим в уши, начали бросаться на крыши замка. Дождь летевших вверх стрел прекратился, и во внешний двор выбежал мужчина, на голове которого было нечто вроде деревянной миски; в руках у него что-то блестело — Роканнон сначала подумал, что зеркало, но потом увидел, что это чаша, наполненная водой. Натянув поводья, Могиен осадил желтого коня, норовившего вернуться в свое стойло, и, пролетая над этим человеком, крикнул:
— Говори быстрей! Мои люди готовят новые факелы!
— Как называется твое владение, Повелитель?
— Халлан!
— Повелитель-Эртан Пленота просит Повелителя Халлана дать ему время, чтобы потушить пожар!
— Согласен, но в обмен на жизни и сокровища толенцев!
— Да будет так! — крикнул человек и, по-прежнему держа на виду чашу с водой, поспешил назад в замок.
Халланцы улетели к дюнам и оттуда наблюдали, как жители Пленота торопливо выстроились в цепочку и начали передавать в ведрах воду из моря. Башня сгорела, но стены и зал им удалось отстоять. Их было всего около двух десятков, в том числе несколько женщин. После того, как пожар потушили, за ворота вышло девять человек; они двинулись мимо галечной отмели в сторону дюн. Впереди шагал высокий худой мужчина с орехового цвета кожей и сверкающими волосами ангья; за ним шли двое воинов в своих похожих на миски шлемах, а еще дальше — шестеро оборванных мужчин и женщин, робко глядевших по сторонам.
Высокий мужчина поднял над головой глиняную чашу, наполненную водой:
— Я Огорен из Пленота, Повелитель-Эртан этого владения.
— Я Могиен, наследник Халлана.
— Жизни толенцев твои, Повелитель, — Огорен кивнул на одетых в лохмотья людей позади себя. — А сокровищ в Толене не было.
— Там были две длинные лодки, Эртан.
— Дракон, летящий с севера, замечает все, — разочарованно сказал тот. — Лодки Толена твои.
— А когда эти лодки снова встанут у причала Толена, ты получишь назад своих крылатых коней, — великодушно пообещал Могиен.
— Честь победы надо мной принадлежит и другому повелителю. Кто он? — спросил Огорен, бросив быстрый взгляд на Роканнона, носившего бронзовые доспехи и другое снаряжение воина ангья, но не имевшего мечей.
Могиен тоже взглянул на своего друга, и Роканнон назвался первым же именем, пришедшим ему в голову, — прозвищем «Странник», которое дал ему Кьо:
— Ольхор.
Огорен с любопытством посмотрел на него, потом поклонился обоим и сказал:
— Чаша наполнена, Повелители.
— Пусть вода не разольется, а договор не нарушится!
Огорен повернулся и вместе со своими людьми зашагал назад, к еще тлеющей башне, даже не взглянув на освобожденных толенцев, топтавшихся на песке. Могиен же бросил им на ходу: «Отведите к себе моего коня, он ранен в крыло», и, вскочив опять на желтого крылатого из Пленота, сразу же взлетел. Следом полетел и Роканнон, бросив напоследок взгляд на кучку печальных людей, которые побрели домой, в свое разоренное владение.
Когда он добрался до Толена, от его воинственного настроения не осталось и следа, и он опять ругал себя. Еще в дюнах, слезая с коня, он обнаружил, что из левой икры у него и в самом деле торчит стрела. Особой боли он не испытывал и поэтому сразу же выдернул ее, не подумав, что наконечник может быть зазубренным, а именно таким он и оказался. Конечно, ангья стрелы не отравляли, но заражение крови ничем не лучше яда. Покоренный неподдельной отвагой своих спутников, он постыдился надевать перед налетом почти невидимый защитный гермокостюм, а теперь, имея при себе броню, которая защищает не только от стрел с бронзовыми наконечниками, но и от лазерного пистолета, он может умереть в этой проклятой лачуге от единственной царапины. И он еще собрался спасать планету, когда даже себя не может уберечь… улыбку маленького фиа.
Сквозь туман бежали невысокие морские волны, тут же пропадавшие под пеленой дождя. Мир лишился всех своих красок. Два крылатых коня, посаженные со связанными крыльями на цепь, хныкали и подвывали на корме, а сквозь дождь и туман над водой неслось меланхоличное эхо из другой лодки.
В Толене они провели много дней, ожидая, пока заживет нога Роканнона, а черный крылатый конь опять сможет летать. И хотя причины для ожидания были веские, в глубине души Могиен сознавал, что на самом деле ему почему-то не хочется отправляться в путь и переправляться через море, которое им нужно переплыть. Он спускался из Толена вниз на берег и бродил в одиночестве по серым пескам между лагун, борясь, по-видимому, с тем же предчувствием, что посетило и его мать, Хальдре. Роканнону же он говорил только, что от вида моря и шума волн у него тяжелеет на душе. Когда черный конь, наконец, окончательно выздоровел, Могиен вдруг решил отослать его с Биеном назад в Халлан, словно желая уберечь от опасности хотя бы одно дорогое ему существо. Кроме того, они оставляли двух вьючных коней и большую часть груза, который на них был, у старого Повелителя Толена и его племянников; все еще еле передвигая ноги, те пытались сейчас подлатать свой разоренный замок. Поэтому на двух лодках с головами драконов на носу вышли в море и плыли теперь сквозь дождь только шестеро путешественников с пятью крылатыми конями; мокрыми были все, а большинство — еще и недовольными.
Лодкой управляли два угрюмых рыбака из Толена. Яхан старался успокоить привязанных коней протяжной и заунывной песней про какого-то давно сгинувшего властителя, а Роканнон и фиа, закутавшись в плащи и надвинув на голову капюшоны, сидели на носу.
— Кьо, однажды ты говорил о горах юга.
— Да-да, — отозвался человечек, взглянув на север, в сторону исчезнувшего берега Ангьена.
— Ты что-нибудь знаешь про тот народ, который живет в землях юга — во Фьерне?
От «Справочника» проку здесь было мало, но, с другой стороны, Роканнон и привел-то сюда свою экспедицию именно для того, чтобы заполнить белые пятна в «Справочнике». Например, там утверждалось, что на планете пять видов высокоразумных существ, но описывались лишь три: ангья/ольгьо, фииа/гдемиа и еще один негуманоидный вид, обнаруженный на большом Восточном континенте, расположенном в другом полушарии. Информация географов по Юго-Западному континенту основывалась только на слухах:
«Неподтвержденные данные. Вид 4?
Крупные гуманоиды; живут, по-видимому, в больших поселениях городского типа (?).
Неподтвержденные данные. Вид 5?
Крылатые сумчатые».
И всего-то; словом, пользы не больше, чем от Кьо, который, по-видимому, был уверен, что Роканнон и сам знает ответы на все вопросы, которые задает, и поэтому ответил сейчас как школьник:
— Во Фьерне живут Древние, разве нет?
Пришлось оставить его в покое, и Роканнон опять стал смотреть на юг — туда, где в тумане пряталась загадочная земля. Рядом подвывали привязанные животные, а холодные капли дождя стекали за воротник.
Однажды ему показалось, что он слышит над головой стрекот вертолета, и он было обрадовался прячущему их туману, но тут же успокоился. Зачем прятаться? Армию, использующую эту планету как базу для ведения межзвездной войны, вряд ли так уж сильно испугают десять человек и пять кошек-переростков, болтающихся под дождем в двух протекающих лодках…
Они продолжали плыть, окруженные дождем и волнами. От воды поднималась туманная мгла. Настала долгая холодная ночь. Потом тьму сменил серый свет, и вокруг опять появились волны, дождь и туман. Мрачные моряки в их лодке неожиданно оживились и заработали рулевым веслом, встревоженно глядя вперед. Внезапно где-то вверху сквозь разрывы в тумане проступила скала, и пока они огибали ее основание, над их парусами нависали глыбы камня и карликовые деревья, прижатые ветром к горному склону.
Яхан, расспросив одного из рыбаков, обратился к Роканнону:
— Он говорит, что нам нужно проплыть мимо устья большой реки; единственное на всю окрестность место, где можно пристать, находится на другом ее берегу.
Пока он говорил, нависающие скалы снова пропали в дымке, а над мачтой закружился сгустившийся туман; по килю ударило новое течение, и лодка заскрипела. Оскалившаяся голова дракона на носу задергалась и закачалась. Лодку окружила непроницаемая белизна, а вода, кипевшая и плескавшаяся за бортами, стала красной и тоже непрозрачной. Моряки перекрикивались друг с другом и с другой лодкой.
— Река разлилась, — пояснил Яхан. — Они хотят повернуть… Держись!
Не успел Роканнон схватить Кьо за руку, как тут же лодка зарыскала, а потом, попав в толчею встречных течений, начала зарываться в воду носом и закружилась в каком-то сумасшедшем танце; моряки из последних сил старались выровнять ее. Сплошной туман закрыл даже воду; воя от страха, крылатые кони бились на привязи и пытались высвободить крылья.
На мгновение показалось, что голова дракона выпрямилась, но тут снова налетел ветер; неуправляемая лодка словно ударилась о стену тумана и сильно накренилась. Парус задел воду и с громким шлепком прилип к ней, потянув за собой лодку, которая легла на правый борт. Красная теплая вода подступила к лицу Роканнона, залила рот и глаза. Не разжимая пальцев, он изо всех сил рванулся вверх, к воздуху. Рядом оказался Кьо, руку которого он так и не выпустил; они забарахтались вдвоем среди буйствующих теплых, как кровь, волн, которые швыряли и вертели их из стороны в сторону, относя все дальше и дальше от перевернутой лодки. Роканнон стал звать на помощь, но его голос тонул в мертвой тишине тумана, стлавшегося над водой. Где здесь берег, далеко ли до него? Он поплыл следом за неясно черневшим в тумане корпусом их лодки, Кьо висел у него на руке.
— Роханан!
В белом хаосе проступила оскаленная голова дракона на носу другой лодки. Могиен был уже в воде, борясь с течением рядом с ними; Роканнон ясно увидел знакомое лицо с высокими дугами бровей, потемневшие от воды желтые волосы. Могиен обмотал веревкой Кьо и сунул ее конец в руки Роканнону. Их втащили в лодку, Могиена — последним.
Вскоре подобрали Яхана и одного из толенских рыбаков. Другой толенец и два крылатых коня утонули, накрытые перевернувшейся лодкой. Тем временем они продвинулись далеко вглубь залива; круговерть ветра и волн, бушевавших у входа в бухту, здесь заметно ослабела. Набитая промокшими молчащими людьми лодка плыла, покачиваясь, по красной воде сквозь клубящийся туман.
— Роханан, ты совсем не мокрый, как же так?
Все еще ошеломленный, Роканнон уставился на свою насквозь промокшую одежду и ничего не понял. Дрожащий от холода Кьо, улыбаясь, ответил вместо него:
— Странник носит вторую кожу.
Наконец до Роканнона дошло, что имел в виду Могиен, и он показал ему «кожу» — свой гермокостюм, который он надел прошлой ночью, окоченев от холода и сырости; сейчас костюм оставлял открытыми только голову и кисти рук. Да, гермокостюм у него остался, а под ним лежал спрятанный на груди «Глаз Моря», но его рация, его карты, его пистолет — все, что связывало Роканнона с его цивилизацией, — все пропало.
— Яхан, ты должен вернуться в Халлан.
Слуга и его хозяин стояли лицом к лицу на берегу южной земли; у их ног в тумане шипел прибой. Яхан промолчал.
Теперь у них было шестеро всадников на трех крылатых коней. Кьо мог лететь с одним Средним, а Роканнон — с другим, но Могиен был слишком тяжел; если подсадить к нему кого-нибудь еще, то любой конь под ним быстро выбился бы из сил. Чтобы поберечь крылатых, третий Средний должен был возвратиться на лодке в Толен. Могиен решил отправить самого молодого — Яхана.
— Я отсылаю тебя назад, Яхан, не за то, что ты чего-то не сделал или сделал не то, что надо. А теперь иди, моряки ждут.
Слуга остался на месте. Позади него моряки затаптывали костер, на котором готовили еду. Тусклые искры тут же гасли в тумане.
— Повелитель Могиен, — прошептал Яхан, — отправь назад Иота.
Лицо Могиена потемнело, и он взялся за рукоять меча.
— Иди, Яхан!
— Не пойду, Повелитель.
Свистнул вылетевший из ножен меч, и Яхан с криком отчаяния отпрыгнул назад, повернулся и исчез в тумане.
— Подождите его немного, — сказал морякам Могиен с невозмутимым лицом. — Потом отправляйтесь в свой путь. А наш путь нам еще нужно найти. Маленький Повелитель, садись на моего коня, пока он не летит.
Кьо сидел съежившись, будто замерз; за все время, что они провели здесь, на берегу Фьерна, он ничего не съел и не произнес ни слова. Могиен усадил его в седло серого коня и повел животное вперед, оставив море за спиной. Роканнон, оглянувшись туда, где исчез Яхан, пошел за ними следом. Он не переставал удивляться Могиену; этот странный человек, ставший его другом, только что, похолодев от ярости, готов был убить одного, а мгновение спустя как ни в чем не бывало вежливо говорит с другим. Надменный и преданный, безжалостный и добрый, Могиен был по-королевски противоречив.
Один из рыбаков сказал им, что к востоку от этой бухточки есть поселок, и они шли теперь на восток сквозь туман, окутавший их со всех сторон сплошным белым саваном. Они могли бы подняться над этой пеленой на крылатых конях, но огромные животные, изнуренные и сердитые после двух дней, проведенных в лодках на привязи, лететь пока не желали. Могиен, Иот и Рахо вели коней, а Роканнон шел позади них, высматривая украдкой Яхана, к которому сильно привязался. Чтобы согреться, он не стал снимать гермокостюм, а только откинул назад шлем-капюшон, который при необходимости мог полностью изолировать его от окружающего мира. Но все равно ему было не по себе — незнакомый берег, да и не видно в тумане ни зги, и поэтому он искал под ногами и по сторонам какой-нибудь сук или палку. Между канавками, оставленными в песке волочащимися крыльями коней, среди пятен соли и клочьев водорослей, он заметил длинную белую палку, отшлифованную морем, и вытащил ее из песка. Вооружившись, он немного успокоился. Пока он возился, его спутники ушли далеко вперед, и он заспешил сквозь туман вдогонку. Неожиданно справа на него надвинулась какая-то фигура. Он сразу сообразил, что его товарищей там быть не может, и, защищаясь, выставил перед собой палку, но тут его схватили сзади и опрокинули на спину. Что-то вроде мокрой кожи с размаху залепило ему рот. Он стал вырываться и получил за это по голове; от удара он потерял сознание.
Когда спустя какое-то время он очнулся, то сквозь боль ощутил, что лежит в песке. Где-то в вышине над ним монотонно переругивались два, как ему показалось, великана. Говорили они на диалекте ольгьо, который он понимал лишь частично.
— Бросим его здесь, — сказал один, а другой отозвался, как эхо:
— Убьем его здесь, у него ничего нет.
Разобрав это, Роканнон повернулся на бок, натянул шлем-капюшон и, соединив его края, полностью закрыл голову и лицо. Один из этих гигантов, всматриваясь, наклонился к нему, и Роканнон увидел, что это всего лишь коренастый Средний, закутанный в меха.
— Возьмем его к Згаме, может, он Згаме понадобится, — сказал другой.
Они поспорили еще, а потом схватили Роканнона за руки и торопливо поволокли куда-то. Он попробовал вырваться, но тело его не слушалось, а мысли путались. Он смутно уловил, что туман вокруг становится темнее, потом были чьи-то голоса, камышовый плетень, обмазанный глиной, и колышущееся пламя факела. Потом — потолок над головой, новые голоса и темнота. Когда он окончательно пришел в себя и смог приподнять голову, то обнаружил, что лежит ничком на каменном полу.
Рядом плясали над очагом высокие языки пламени. На фоне огня четко выделялся частокол голых ног, торчавших из-под краев обтрепанных шкур. Приподняв голову выше, он увидел перед собой лицо мужчины — белокожего и черноволосого Среднего с густой бородой, одетого в меха с зелеными и черными полосками, в квадратной меховой шапке.
— Кто ты такой? — спросил он хриплым басом, свирепо глядя на Роканнона.
— Я… я прошу у этого дома гостеприимства, — с трудом выдавил из себя Роканнон, поднявшись на колени. Встать он пока не мог.
— Ты его уже попробовал, — сказал бородатый, глядя, как пленник ощупывает шишку на затылке. — Еще хочешь?
Вокруг Роканнона задвигались грязные ноги, заколыхались лохмотья; белолицые темноглазые Средние рассматривали его и ухмылялись.
Роканнон кое-как поднялся на ноги и выпрямился. Какое-то время он постоял молча и не шевелясь, пока его не перестало шатать и не утихли молотки, грохотавшие у него под черепом. Потом поднял голову и пристально посмотрел в блестящие черные глаза предводителя Средних.
— Ты Згама, — сказал он.
Оторопев, бородач попятился. Роканнону уже доводилось попадать в подобные ситуации в различных мирах, и он постарался развить достигнутый успех:
— Я Ольхор, Странник. Я прихожу с севера, из-за моря, из земель, лежащих позади солнца. Я прихожу с миром и мирно ухожу. Мимо дома Згамы я иду на юг. Пусть никто не останавливает меня!
— А-а-ах, — вылетело из разинутых ртов белолицых, а он продолжал упорно смотреть на Згаму.
— Я здесь хозяин, — наконец заговорил тот, но в его грубом голосе не было уверенности. — Я здесь никого не пропускаю!
Роканнон не ответил и не отвел взгляда.
До Згамы дошло, что в этом поединке ему не победить: все его люди, вытаращив глаза, уставились на пришельца.
— Не смотри на меня так! — загремел его голос.
Роканнон не шелохнулся. Он понял, что наткнулся на упрямца, который ни за что от своего не отступит, но менять линию поведения было уже поздно.
— Не смотри! — снова заревел Згама и, выхватив из-под меховой накидки меч, размахнулся и обрушил на шею незнакомца такой удар, который должен был обезглавить его.
Но голова осталась на плечах. Роканнон только покачнулся, меч же отскочил, словно от скалы.
— А-а-а-ах! — задохнулись все вокруг костра, а пришелец выпрямился и опять стоял неподвижно, не сводя глаз со Згамы.
Згама растерялся и едва не отпустил этого жуткого пленника. Но природное упрямство пересилило страх.
— Хватайте его, держите ему руки! — заревел он, но никто не двинулся с места. Тогда он сам схватил Роканнона за плечи и повернул. Это придало храбрости остальным. Роканнон не сопротивлялся: гермокостюм защищал от вредных веществ, высоких и Низких температур, радиации, взрывной волны и от ударов средней силы — пуля или меч его не пробивали, но против десяти-пятнадцати пар сильных рук костюм ничем помочь не мог.
— Мимо Дома Згамы, Хозяина Большой Бухты, никто не пройдет! — бушевал от ярости бородач, а его осмелевшие молодчики вязали тем временем Роканнону руки. — Шпион ангьенских желтоголовых! Меня не обманешь! Явился сюда со своими речами и колдовскими штучками, а потом за тобой следом пожалуют с севера и лодки с драконьими головами на носу! Поищите другое место! Я хозяин тех, кто живет без хозяев. Пусть желтоголовые и их прихвостни только попробуют сунуться сюда — они у нас попробуют бронзы! Ишь ты, выполз из моря и просит пустить его к очагу! Ты у меня погреешься, шпион, ты у меня попробуешь жареного мяса. А ну, привяжите его к столбу, вон там!
Эти вопли подбодрили остальных, и они, расталкивая друг друга, бросились к незнакомцу; одни стали привязывать Роканнона к очажной стойке, которая поддерживала над очагом громадный вертел, другие наваливали дрова вокруг его ног.
Потом все затихли. Тяжело ступая, к столбу подошел Згама, зловещий и огромный из-за своих мехов; он вытащил из огня горящую ветку, потряс ею сначала перед глазами Роканнона, а потом сунул в разложенный костер. Костер тут же разгорелся. Пламя сразу охватило одежду — коричневый плащ и куртку из Халлана, и поднялось выше головы, скрыв за собой лицо пленника.
Все стоявшие вокруг при этом тихо ахнули, но кто-то крикнул:
— Смотрите!
Когда пламя опадало, сквозь дым проступала неподвижная фигура незнакомца, ноги которого лизал огонь, а взгляд был устремлен на Згаму. На голой груди лежала золотая цепь с огромным драгоценным камнем, сиявшим, словно открытый глаз.
— Педан, педан, — захныкали женщины, скорчившиеся в темных углах.
Повисла жуткая тишина, которую разорвал вопль Згамы:
— Он сгорит! Ну, гори же! Дэхо, подбрось дров, а то шпион никак не поджарится!
Скачущие языки огня выхватили из темноты фигурку мальчишки, которого Згама подтащил к костру и заставил подкладывать дрова.
— Ну, где там еда? Женщины, несите поесть! Эй ты, Ольхор, ты видишь наше гостеприимство? Видишь, как мы едим?
Прямо на разделочной доске женщина принесла Згаме мяса; он схватил большой кусок с костью и, стоя перед Роканноном, принялся рвать его зубами, не обращая внимания на текущий по бороде сок. Несколько его подручных тоже стали есть, держась, впрочем, в отдалении. А большинство вообще не приближалось к этому краю очага, хотя Згама и их заставил есть, пить и кричать; только некоторые мальчишки, набравшись духу, издалека бросали ветку-другую в костер, но незнакомец не шевелился и молча стоял в огне, красные отблески которого плясали на его странно блестевшей коже.
Наконец костер погас, и все затихло. Мужчины и женщины разбрелись по углам и, завернувшись в свои драные шкуры, улеглись спать прямо на теплой золе. Двое караулили — на коленях меч, в руках фляга.
Глаза у Роканнона закрылись. Скрестив два пальца, он приоткрыл свой шлем-капюшон и снова вдохнул свежий воздух. Сначала тянулась долгая ночь, потом ее сменил такой же долгий рассвет. В сером свете дня, пробившемся сквозь туман, клубящийся в дырках окон, показался Згама; то и дело скользя на пятнах жира и переступая через храпевших, он подошел к своему пленнику и впился в него взглядом. Тот, как и раньше, смотрел на него спокойно и угрожающе, в глазах же Згамы застыл бессильный вызов.
— Гори, гори! — проворчал Згама и ушел.
За стенами дома послышались воркующие крики хэрилоров: этих жирных, покрытых перьями домашних животных ангья разводили на мясо, подрезая им крылья; здесь их пасли, по-видимому, на береговых утесах. Дом опустел, осталось только несколько детей и женщин. К Роканнону женщины не подходили, и даже когда стали жарить в очаге мясо к ужину, держались от него подальше.
Уже тридцать часов провел Роканнон привязанным к столбу, и сейчас его мучили боль и жажда, сильнее всего — жажда. Он мог довольно долго обходиться без еды, да и в цепях сможет, пожалуй, простоять не меньше, несмотря на то, что у него уже сейчас кружилась голова; но без воды больше одного здешнего дня ему еще не выдержать.
Сейчас он был бессилен что-либо предпринять: ни угрозы, ни подкуп не подействуют теперь на Згаму, а только усилят ожесточение этого дикаря.
Ночью, когда перед глазами Роканнона снова заплясало пламя, сквозь которое виднелось белое лицо Згамы, бородатое и мрачное, его мысли унеслись к другому человеку, и перед ним как наяву предстало темное лицо под шапкой сверкающих волос. Да, Могиен стал для него не просто другом, но в каком-то смысле почти сыном. Уходили ночные часы, а костер все горел и горел; мысли Роканнона перекинулись теперь на маленького фиа Кьо, похожего на ребенка и в то же время жутковатого, с которым его связало нечто такое, чего он даже и не пытался понять. Потом он увидел Яхана, поющего о героях, Иота и Рахо, которые чистят скребницами большекрылых коней, ворча и посмеиваясь друг над другом. Увидел он и Хальдре, снимающую с шеи золотую цепочку. Он прожил долгую жизнь, посетил множество миров, многое узнал и многое сделал, но все это так и осталось в прошлом и сейчас не вспоминалось. Огонь подвел черту. Он увидел себя стоящим в длинном зале Халлана, где висят гобелены, на которых люди бьются с великанами, и увидел Яхана, который подает ему чашу с водой.
— Пей, Повелитель Звезд, Пей.
И он выпил.
Отражения Фени и Фели — двух самых крупных лун — дрожали на поверхности воды в чаше; Яхан снова наполнил ее и стал поить Роканнона. Огонь в очаге погас, мерцало только несколько углей. Дом был погружен в темноту, и лишь кое-где лежали пятна и полосы лунного света; в тишине слышалось дыхание спящих, да иногда кто-нибудь ворочался во сне.
Когда Яхан осторожно ослабил цепи, Роканнону пришлось привалиться к столбу: ног под собой он не чувствовал и не мог стоять без опоры на что-нибудь.
— Они караулят ворота всю ночь, — прошептал Яхан ему на ухо, — и сторожа сейчас не спят. Завтра, когда они погонят стадо…
— Нет, завтра ночью. Быстро бежать я не могу. Попробую напугать их. Набрось цепь на крюк, Яхан, чтобы я мог перенести на нее свой вес. Крюк вот здесь, под моими руками.
Рядом кто-то проснулся и, зевая, сел; на мгновение в лунном свете блеснула усмешка на лице Яхана, который тут же нырнул в тень и словно растворился в ней.
На заре Роканнон увидел, как Яхан вместе с другими отправился пасти хэрилоров; от остальных он ничем не отличался — одет в такую же грязную шкуру, черная шевелюра торчала веником. Снова пришел Згама и хмуро уставился на своего пленника. Роканнон понимал, что тот готов отдать половину своих стад и жен, лишь бы отделаться от этого таинственного гостя, но уже ничего не может поделать: подвела собственная жестокость, тюремщик оказался в плену у пленника. Спал Згама в теплой золе и весь перемазался в ней, поэтому обгоревшим выглядел сейчас именно он, а не Роканнон, чье голое тело было чисто-белым. Громко топая, Згама вышел, и дом снова опустел почти на весь день, хотя снаружи у дверей сторожа остались. Роканнон воспользовался этим, чтобы незаметно проделать несколько изометрических упражнений. Когда проходившая мимо женщина застала его за этой разминкой, он вытянулся еще сильнее и, раскачиваясь, стал негромко напевать, словно колдуя. Женщина рухнула на колени и, хныча, выползла из комнаты на четвереньках.
В сумерках за окнами сгустился туман, и хмурые женщины стали кипятить какое-то варево из мяса и водорослей; снаружи раздалось воркование возвращающегося стада, и появился Згама со своими людьми. В их бородах и на шкурах блестели капельки влаги. Все расселись на полу и стали есть. Помещение наполнилось шумом и запахами, над едой поднимался пар. Но лица были угрюмыми, а голоса — сварливыми: повсюду витал страх перед этим жутким незнакомцем, уже который день стоявшим в огне и не сгоравшим.
— Жгите костер, пока он не поджарится! — закричал, вскакивая, Згама и швырнул горящее полено на дрова, лежавшие у ног пленника.
Но никто не сдвинулся с места.
— Я съем твое сердце, Ольхор, когда оно изжарится у тебя между ребер! Я буду носить твой синий камень на кольце в носу!
— Згама дрожал от ярости, взбешенный этим пристальным взглядом, который безмолвно преследовал его уже две ночи. — Я заставлю тебя закрыть глаза!
Выкрикнув это, он схватил с пола тяжелую палку и со свистом обрушил ее на голову Роканнона, тут же отскочив назад, будто сам испугался сделанного. Палка упала в костер и застряла среди горящих поленьев.
Очень медленно Роканнон вытянул вперед правую руку, взялся за эту палку и вытащил ее из костра. Конец палки пылал. Роканнон плавно поднял ее, направив Згаме в глаза, и так же медленно шагнул вперед. Цепи слетели с него. Пламя под его босыми ногами запрыгало и рассыпалось облаком искр.
— Вон! — сказал он, наступая на Згаму, который попятился назад. — Ты здесь не хозяин. Кто не чтит закон, тот раб, кто жесток, тот раб, и кто глуп, тот тоже раб. Ты мой раб, и я прогоняю тебя, как животное. Вон!
Вцепившись в косяки, Згама задержался в дверях, но горящая палка приблизилась к его глазам, и он вывалился во двор. Сторожа в ужасе скорчились на земле. Пылавшие около внешних ворот смоляные факелы рассеивали мглу. Не раздалось ни единого возгласа, слышалось только ворчание хэрилоров в их стойлах да шумело море под обрывом. Згама отступал шаг за шагом, пока наконец не добрался до ворот. В свете факелов его лицо, по мере того как к нему приближалось пламя, все больше напоминало черно-белую маску. Потеряв голову от страха, он схватился за один из столбов, закрыв ворота своим массивным телом, и тогда Роканнон из последних сил с наслаждением ткнул горящим концом палки Згаму прямо в грудь. Згама повалился навзничь, и Роканнон, переступив через него, нырнул в туман, клубящийся за воротами. Он сделал в темноте шагов пятьдесят, споткнулся и упал. Встать он уже не мог.
Погони не было, даже за ворота никто не вышел. Он лежал среди поросших травой дюн, почти не воспринимая окружающего. Прошло довольно много времени, и факелы у ворот то ли сами погасли, то ли их кто-то погасил. Вокруг не было видно ни зги, только трава под ветром нашептывала что-то разными голосами да где-то внизу шумело море.
Когда туман немного разошелся, пропустив свет лун, Яхан отыскал Роканнона у самого края обрыва. С его помощью Роканнон поднялся, сделал шаг, другой… Спотыкаясь, падая и снова вставая, нащупывая нужное направление, когда становилось совсем темно, они пробирались на юго-восток, уходя все дальше от берега. Пару раз они останавливались, чтобы перевести дыхание и осмотреться, и Роканнон тут же валился и засыпал. Яхан поднимал его и вел дальше; наконец, незадолго до рассвета, двигаясь вдоль берега ручья, указывавшего им дорогу, они набрели на ложбину, со дна которой круто уходили вверх высокие деревья. Сумрак под ними сгущался в непроглядную тьму. Они спустились туда, но дальше не пошли. Роканнон остановился и пробормотал на своем языке:
— Дальше я идти не могу.
Яхан нашел подходящее место, где они могли спрятаться — полоску песка, которую сверху прикрывал подмытый берег. Роканнон забрался туда, как зверь в берлогу, и сразу заснул.
Проснулся он часов через пятнадцать, уже в сумерках. Рядом сидел Яхан, собравший за это время немного съедобных зеленых ростков и корешков.
— Теплые Времена только начались, плодов еще нет, — огорченно пояснил он, — а эти недоумки из Замка Недоумков забрали у меня лук. Несколько силков я поставил, но раньше ночи туда вряд ли кто-то попадется.
Роканнон тут же набросился на зелень. Напившись потом из ручья, он улегся и, почувствовав, что снова может думать, спросил:
— Яхан, а как ты там оказался, в этом Замке Недоумков?
Молодой Средний потупился и стал слишком тщательно закапывать в песок несколько несъедобных кончиков корешков.
— Я… Ты же знаешь, Повелитель, я… ослушался своего Повелителя Могиена. И я тогда подумал, что могу пойти к Тем, у кого нет хозяев.
— Ты до того о них слышал?
— Дома иногда рассказывали про края, где ольгьо и слуги, и повелители. А еще, говорят, когда-то давно только мы, Средние, жили в Ангьене; мы охотились в лесах и не имели над собой хозяев. А потом в лодках с драконами на носу с юга приплыли ангья… Ну вот, я наткнулся на это селение, люди Згамы приняли меня за беглеца из какого-то другого места на побережье. Они забрали мой лук, отправили работать и не задавали никаких вопросов. Вот так я и нашел тебя. Но если бы тебя там и не было, то я все равно удрал бы оттуда. У таких недоумков я и повелителем не захотел бы стать!
— Ты знаешь, где наши спутники?
— Нет. А ты будешь их искать, Повелитель?
— Называй меня по имени, Яхан. Да, если есть хоть какая-то возможность их найти, то я буду их искать. Мы не сможем пересечь континент сами — пешком, без одежды и оружия.
Яхан промолчал, разравнивая песок и глядя в чистую воду ручья, убегавшего под тяжелые ветви с темной хвоей.
— Ты не согласен?
— Если мой Повелитель Могиен найдет меня, он тут же меня убьет. Это его право.
Да, обычаи ангья были именно таковы; и уж Могиен-то точно выполнил бы их требования.
— Если ты найдешь нового хозяина, то старый тебя не тронет: это так, Яхан?
Парень кивнул:
— Но ослушнику нового хозяина не найти.
— Как сказать. Попросись на службу ко мне, и я поручусь за тебя перед Могиеном, если мы его отыщем. Я не знаю, что у вас при этом нужно говорить.
— Мы говорим так, — тихо сказал Яхан. — Моему Повелителю я отдаю часы моей жизни и пользу от моей смерти.
— Я их принимаю. А вместе с ними — мою собственную жизнь, к которой ты меня вернул.
Позади них, журча, бежал по склону ручей, а небо тем временем постепенно темнело. В сумерках Роканнон выскользнул из своего гермокостюма и вытянулся во весь рост в ручье, подставив все тело струям холодной воды, смывавшим пот и уносившим усталость, страх и память об огне, который лизал его глаза. Сейчас костюм представлял собой пригоршню прозрачной пленки с едва заметными, тоньше волоса, трубками и проводами внутри да пару матовых кубиков размером с ноготь. Когда Роканнон снова стал надевать его (другой одежды у Роканнона не было, а Яхану пришлось обменять свою, из Халлана, на пару грязных свалявшихся шкур хэрилоров), Яхан следил за этим, не скрывая удивления.
— Повелитель Ольхор, — спросил он наконец, — это… эта кожа… от огня уберегла тебя она? Или… твой камень?
Еще раньше Роканнон спрятал ожерелье в мешочек для амулета, взятый у Яхана, и повесил себе на шею. Он ответил как можно мягче:
— Кожа, конечно, и без всякого колдовства. Это просто очень прочные доспехи.
— А белая палка?
Роканнон взглянул на выброшенный морем кусок дерева с обугленным концом — прошлой ночью Яхан подобрал его в траве у берегового утеса. Это была та самая палка, которую Роканнон нашел на берегу; люди Згамы принесли ее в селение вместе с ним. И Яхан, и они, по-видимому, считали, что он не должен с ней расставаться. Что за маг без посоха?
— Это… — начал он, — это просто трость. Она нужна мне только для ходьбы.
Он потянулся и, поскольку ужина не предвиделось, еще раз напился перед сном из темного, холодного, шумного ручья.
Проснулся он поздно, отдохнувший и голодный. Яхан ночью сильно замерз в их сырой норе и поэтому встал рано, еще на заре, и ушел проверять свои силки. Он вернулся с пучком каких-то трав и с плохими новостями. Он поднялся по заросшему лесом склону хребта, вдоль которого они шли. Хотя они были на той его стороне, что обращена к морю, с гребня он увидел на юге другое обширное водное пространство.
— Неужели эти ублюдки-рыбоеды из Толена высадили нас на острове? — пробормотал Яхан. Холод, голод и сомнения не оставили и следа от его обычного оптимизма.
Роканнон попробовал вспомнить очертания этого берега на утонувших картах. Так, река течет с запада и впадает в море в северной части длинного языка суши, который, в свою очередь, представляет собой только часть горной гряды, протянувшейся вдоль всего побережья; этот язык суши отделен от материка длинным заливом. Залив достаточно широк, поэтому он был четко показан на карте и хорошо ему запомнился. А его длина… Сто километров? Двести?
— Другой берег далеко? — спросил он Яхана.
— Очень далеко. И я не умею плавать, Повелитель, — мрачно ответил тот.
— Мы можем обойти залив. К западу отсюда этот хребет переходит в материк. Скорее всего, Могиен будет искать нас вдоль этого пути.
Решать теперь предстояло ему самому — Яхан и так сделал чрезвычайно много. Но при мысли об этом кружном маршруте через неизвестные и враждебные земли Роканнону становилось не по себе. Яхан утром никого не видел, но пересек несколько тропинок, так что люди в этих лесах, несомненно, есть, иначе дичь не встречалась бы так редко и не была бы такой пугливой.
Но для того, чтобы у Могиена была хоть какая-то возможность их отыскать (если, конечно, он жив, свободен и сохранил своих крылатых коней), они должны двигаться на юг, и желательно по открытой местности. На юге находится цель их путешествия, поэтому наверняка Могиен считает, что они направились именно туда.
— Пошли, — сказал Роканнон, и они двинулись в путь.
Вскоре после полудня они выбрались на гребень хребта и увидели впереди под низко нависшим небом свинцово-серые воды широкого залива, который простирался на восток и на запад насколько хватал глаз. Южный берег был почти неразличим: виднелась только туманная полоска низких темных холмов. Когда они спустились к берегу и направились вдоль него на запад, ветер, гнавший по заливу волны, стал леденить им спины. Яхан взглянул на облака, втянул голову в плечи и уныло сказал:
— Сейчас пойдет снег.
Вскоре действительно повалил снег; весенний ветер нес мокрые хлопья, которые таяли на сырой земле так же быстро, как и на темной воде залива. Гермокостюм защищал Роканнона от холода, но постоянное напряжение и голод изрядно утомили его; Яхан тоже устал и вдобавок к этому очень замерз. Они продолжали брести вперед — другого выбора у них не было, перешли вброд устье небольшой речки, поднялись по ее берегу, поросшему жесткой травой, и наверху, в снежной кутерьме, столкнулись лицом к лицу с человеком.
— Хоуф! — сказал тот, глядя на них с растущим удивлением.
Перед незнакомцем были двое мужчин, идущих сквозь метель: один, с посиневшими губами и дрожащий, был одет в рваные шкуры, на другом же вообще ничего не было.
— Ха, хоуф! — повторил он. Это был высокий, костлявый, сутулый, бородатый мужчина с диковатым взглядом темных глаз. — Ха! Эй, вы, — заговорил он на наречии ольгьо, — вы же замерзнете насмерть!
— Нам пришлось плыть — наша лодка утонула, — тут же начал импровизировать Яхан. — Охотник на пеллиунов, нет ли у тебя поблизости дома, где горит огонь?
— Вы приплыли с южного берега залива?
Мужчина был явно встревожен, и Яхан ответил как можно неопределеннее:
— Мы с востока, — он махнул рукой в сторону залива, — и плыли сюда за шкурами пеллиунов, но все наши товары пошли ко дну вместе с лодкой.
— Ханх, ханх, — человек был все еще встревожен, но добродушие, похоже, взяло в нем верх над страхом. — Пойдемте, у меня есть огонь и еда, — сказал он и, повернувшись, двинулся враскачку сквозь редкий порывистый снегопад.
Роканнон и Яхан направились за ним следом и вскоре вышли к его хижине, стоявшей на косогоре, там, где пологий берег залива переходил в поросший лесом склон хребта. И снаружи, и внутри она ничем не отличалась от зимних хижин Средних, разбросанных по лесам и холмам Ангьена, и Яхан, присев на корточки перед очагам, вздохнул с откровенным облегчением, словно оказался дома. Этот вздох сразу успокоил их хозяина лучше самых подробных объяснений.
— Разведи огонь, парень, — бросил он Яхану. Роканнону он дал домотканый плащ, чтобы тот в него завернулся.
Сбросив свой плащ, он принес глиняную миску с похлебкой и поставил ее разогреваться на угли. Он присел на корточки перед гостями и, выкатив глаза, посмотрел сначала на одного, а потом на другого.
— Снегопад в это Время всегда бывает, а скоро еще сильнее снег пойдет, — начал он. — Для вас места у меня хватит. Трое нас здесь зимует, остальные должны вернуться к ночи или завтра, не позднее; этот снегопад, похоже, наверху, в горах, где они охотились, застиг их. На пеллиунов мы тут охотимся: по моим манкам ты ведь догадался, да, парень?
Он провел рукой по тяжелой деревянной свирели, болтавшейся у него на поясе, и ухмыльнулся. Его лицо было лицом дикаря: свирепым и одновременно глуповатым, но гостеприимен он был по-настоящему. Он накормил их мясной похлебкой, а потом, когда стемнело, сказал, чтобы они ложились спать. Роканнон тут же забрался в нишу, где валялись вонючие шкуры, завернулся в них и уснул, как младенец.
Утром снег все так же шел, а вокруг было белым-бело. Товарищи их хозяина все еще не вернулись.
— Видать, на ночь в селении Тимаш они остались, на той стороне Гребня, — пояснил он. — Они выйдут, когда прояснится.
— Гребень — это что, тот длинный морской залив? — спросил проснувшийся Яхан.
— Нет! Вот этот хребет мы так называем. И селений на том берегу залива нет. А сами вы из каких мест будете? Ты говоришь почти как мы, по-здешнему, а твой дядя не так.
Яхан смущенно взглянул на Роканнона, который, сам того не зная, обзавелся во сне племянником.
— О, он родом издалека. Там, на востоке, они говорят по-другому. А эту воду мы тоже называем заливом. Где бы нам найти человека с лодкой, который перевез бы нас через него?
— Вы хотите идти на юг?
— Придется. Все наши товары пропали, а нищим здесь делать нечего. Лучше сразу отправимся обратно, к себе домой.
— Внизу на берегу есть лодка, совсем недалеко отсюда. Когда кончится снег, ее будет видно. Парень, я тебе вот что скажу: когда ты так спокойно говоришь про путь на юг, у меня кровь стынет в жилах. Я никогда не слыхал про поселения между заливом и большими горами: там никто не живет, кроме Тех, о ком не говорят. Но что в этих старых историях правда? Сейчас и про эти горы никто толком не знает, есть ли они там или нет. А на том берегу залива я был сам — такое про себя немногие сказать могут. Да, сам. Охотился там на холмах. Там, возле воды, пеллиунов — пропасть. А селений нет. И людей нет. Никого. А на ночь там и я бы не остался…
— А мы по южному берегу на восток пойдем, — сказал Яхан как можно равнодушнее, но взгляд выдавал его растерянность: ему все труднее становилось придумывать ответы на новые вопросы.
Но его решение не говорить хозяину правды оказалось верным.
— Вы не с севера приплыли — это хорошо! — неожиданно сказал тот (его звали Пиаи), продолжая точить на камне свой длинный нож, лезвие которого слегка расширялось посередине. — На той стороне залива не живет никто, а на севере люди есть — горемыки, которые попали в рабство к желтоголовым. А у вас про них знают? Там, за морем, в северном краю, живет народ с желтыми головами. Правда-правда. Говорят, что они строят хижины вышиной с дерево, мечи у них серебряные, а еще будто бы они садятся на спину к крылатым коням и летают на них! Пока сам не увижу — не поверю в такое. По всему побережью шкура крылатого коня ценится дорого, но ведь это такой зверь, что на него и охотиться опасно: попробуй, приручи его. Люди много чего наговорят — поди проверь. А я и на шкурах пеллиунов прокормлюсь. Я могу приманить их со всей округи, даже тех, кто в дне полета от меня. Слушай!
Его губы, прятавшиеся в густой бороде, извлекли из свирели тихий звук, похожий на стон, еще один и еще… Вначале еле слышные, эти звуки стали крепнуть; повышаясь и понижаясь, они то дробились на отдельные ноты, то сливались воедино в некотором подобии мелодии. По спине Роканнона пробежал холодок — похожий звериный крик он уже слышал в лесах возле Халлана. Яхан, который знал разные охотничьи приемы, сразу улыбнулся во весь рот и, словно и впрямь находился на охоте и выслеживал дичь, возбужденно закричал:
— Давай! Играй еще! Вон она!..
До самого вечера они рассказывали охотничьи истории, а снаружи в тишине и безветрии продолжал падать снег.
К утру небо прояснилось. Встало солнце, и под его лучами покрытые снегом холмы словно раскалились добела и ослепительно засверкали: казалось, что вернулись Холодные Времена. Перед полуднем пришли, наконец, и два товарища Пиаи со своей добычей — несколькими серыми шкурками пеллиунов. Высокие и чернобровые, как и все эти южные ольгьо, они выглядели еще большими дикарями, чем Пиаи: настороженно косились на чужаков, всячески избегая их.
— Они называют мой народ рабами, — сказал Яхан Роканнону, выбрав минуту, когда в хижине, кроме них, никого не было. — А по мне так лучше служить людям, но быть человеком, чем быть зверем, как эти, и охотиться на зверей.
Роканнон поднял руку, и Яхан тут же умолк: вошел один из южан. Он не сказал ни слова, только бросил на них косой взгляд.
— Пошли, — шепнул Роканнон на языке ольгьо, которым за последние два дня немного овладел. Сейчас он уже жалел, что они засиделись здесь до возвращения двух охотников.
Яхан тоже забеспокоился и стал прощаться с вошедшим Пиаи:
— Мы, пожалуй, пойдем — попробуем обогнуть залив, пока держится такая хорошая погода. Если бы ты нас не приютил, мы бы ни за что не пережили бы эти две холодные ночи. А я не услышал бы, как ты подражаешь крику пеллиуна. Пусть твоя охота всегда будет удачной!
Но Пиаи стоял на месте и ничего не отвечал. Потом, помолчав, он откашлялся, сплюнул в огонь и, повращав глазами, забормотал:
— Вокруг залива? А на лодке переплыть не хотите? Здесь есть лодка. Моя. Я могу ее взять. Мы вас переправим.
— Шесть дней пути это вам сбережет, — добавил Кармик, тот из двух пришедших, что был меньше ростом.
— Это вам сбережет шесть дней пути, — повторил теми же словами Пиаи. — Мы вас переправим на лодке. Можно идти хоть сейчас.
— Хорошо, — взглянув на Роканнона, согласился Яхан; ничего другого сейчас им не оставалось.
— Тогда пойдем, — буркнул Пиаи, даже не предложив им в дорогу чего-нибудь съестного.
Они вышли из хижины: Пиаи — впереди них, двое его друзей — сзади. День был солнечный и ветреный. В тени снег еще лежал, но на открытых местах все уже растаяло; там и сям блестели ручьи, под ногами хлюпало. Они двинулись по берегу на запад и шли довольно долго. Солнце уже садилось, когда перед ними открылась маленькая бухточка, заросшая камышом; там, среди торчащих из воды камней, плавала двухвесельная лодка. Закат окрасил небо на западе и воду в красный цвет, над красной полоской зари мерцала маленькая луна Хелики, которая сейчас прибывала, а на темнеющем востоке блестела опаловая капля Большой Звезды — удаленного второго компонента Фомальгаута. Под сверкающим небом и над сверкающей водой вдаль убегали непроницаемо-темные холмистые берега.
— Лодка — вот, — сказал Пиаи, останавливаясь. Он повернулся, и на его лицо упали красные лучи заката. Двое других придвинулись к Роканнону и Яхану и встали у них по бокам.
— На обратном пути вам придется плыть уже в темноте, — сказал Яхан Кармику.
— Большая Звезда на небе, ночь будет светлой… А теперь, парень, как насчет того, чтобы заплатить нам за то, что мы вас переправим на тот берег?
Яхан только ахнул.
— Пиаи знает — у нас ничего нет. Даже этот плащ — его подарок, — вступил в разговор Роканнон. Он сразу понял, откуда дует ветер, и уже не беспокоился, что акцент его выдаст.
— Мы бедные охотники. Мы не можем делать подарки, — продолжал стоять на своем Кармик. Говорил он тихо, но взгляд его не обещал ничего хорошего, да и выглядел он при этом куда расчетливее, чем Пиаи и третий охотник.
— У нас ничего нет, — снова сказал Роканнон. — Нам нечем заплатить за переправу. Оставьте нас здесь.
В разговор вступил было Яхан, повторивший просьбу Роканнона, но Кармик оборвал его:
— Ты носишь на шее мешочек, чужеземец, — сказал он Роканнону. — Что в нем?
— Моя душа, — тут же ответил тот.
Замолчав, все уставились теперь на Роканнона, даже Яхан. Но положение у того сейчас было невыгодным, и пауза долго не продлилась. Кармик взялся за рукоять своего широкого охотничьего ножа и подошел ближе; Пиаи и третий последовали его примеру.
— Это ты был в доме Згамы, — начал Кармик. — В селении Тимаш рассказывали про это длинную историю. Про то, как голый человек стоял в огне, а потом обжег Згаму белой палкой и ушел из поселка; говорят, что на шее этот человек носил золотую цепь с большим драгоценным камнем. Еще они говорили про колдовство и какие-то заклинания. Я думаю, что все они дураки. А может, тебя и впрямь ничто не берет. Но вот этого…
Одним молниеносным движением он схватил Яхана за длинные волосы и, отогнув его голову назад и вбок, приставил ему к горлу нож.
— Ну что, мальчишка, скажешь этому чужеземцу, с которым ты ходишь, чтобы он заплатил за постой, а?
Все застыли. Отблески зари на воде почти погасли, а на востоке все ярче разгоралась Большая Звезда; с залива задул холодный ветер.
— Мы парню плохого не сделаем, — забормотал Пиаи; его свирепое лицо при этом искривилось, а брови нахмурились. — Мы сделаем, как я сказал, мы переправим вас через залив — только заплатите нам. Ты не сказал, что у тебя есть золото, чтобы платить. Ты сказал, что вы потеряли все ваше золото. Ты спал под моей крышей. Отдай нам эту вещь, и мы переправим вас.
— Я отдам ее — на той стороне, — сказал Роканнон, показав на другой берег залива.
— Нет, — опять вмешался Кармик.
Яхан беспомощно застыл в его руках и не пытался даже двинуться. Роканнон видел, как вздрагивает проступившая на шее Яхана артерия, над которой повисло лезвие ножа.
— Я сказал: на той стороне, — непреклонно повторил Роканнон и выставил вперед свой принесенный морем посох, слегка наклонив его, чтобы все вспомнили про белую палку. — Переправьте нас, тогда я отдам вам эту вещь. Это говорю вам я. Но только тронь его, и ты сразу же умрешь — прямо здесь. Это тоже говорю вам я!
— Кармик, он педан, — зашептал Пиаи. — Делай, что он говорит. Они были в моем доме, целых две ночи. Отпусти мальчишку. Он же обещает отдать ту вещь, которую ты хочешь…
Кармик бросил взгляд на Пиаи и опять хмуро уставился на Роканнона; в конце концов он сдался:
— Выбрось эту белую палку. Тогда мы отвезем вас на другой берег.
— Сначала отпусти мальчишку, — сказал ему Роканнон, и тот разжал руку, державшую Яхана.
Тогда Роканнон расхохотался Кармику в лицо и зашвырнул палку подальше; покувыркавшись, она упала в воду.
Трое охотников, достав свои ножи, повели их к лодке; чтобы сесть в нее, пришлось сначала брести по воде, подернутой тускло-красной рябью, а потом забираться на скользкие камни. Пиаи и третий охотник взялись за весла, а Кармик с ножом в руке устроился позади.
— Неужели ты отдашь ему камень? — зашептал Яхан на Общем Языке, которым эти ольгьо с полуострова не пользовались.
Роканнон кивнул.
Голос Яхана охрип и задрожал:
— Повелитель, прыгай из лодки и уплывай с ним. Возле южного берега. Они отпустят меня, когда он от них уйдет…
— Как же. Перережут тебе горло и все. Тс-с…
— Кармик, они колдуют, — заговорил третий ольгьо, — хотят, наверное, потопить лодку…
— Гребите, протухшее рыбье отродье! Эй, вы, замолчите, а не то перережу мальчишке шею.
Роканнон сидел рядом с гребцами и смотрел по сторонам; вода темнела, становясь туманно-серой, а берега тем временем терялись в ночи. Ножи охотников ему не опасны, но помешать им убить Яхана он вряд ли сможет… Он мог бы довольно легко уплыть от них, но Яхан плавать не умел. Да, так и так выбора у них нет. Ладно, по крайней мере, они получат то, за что заплатят.
Еле различимые холмы южного берега медленно проступали из темноты. Тусклые серые тени протянулись на запад, а на таком же сером небе загорелось несколько звезд. Далекая Большая Звезда сияла, как настоящее солнце, и была сейчас даже ярче убывавшей Хелики. До них донесся слабый шелест волн, набегающих на берег.
— Бросайте весла, — приказал Кармик и повернулся к Роканнону. — Теперь отдавай эту вещь.
— Ближе к берегу, — невозмутимо сказал Роканнон.
— Я и отсюда могу добраться, Повелитель, — прерывисто зашептал Яхан. — Там, впереди, торчат камыши…
Еще несколько взмахов весел: лодка немного продвинулась вперед и снова остановилась.
— Прыгай следом за мной, — сказал Роканнон Яхану.
Он медленно поднялся и встал на поперечную скамью. Раскрыв на шее свой костюм, который он носил уже так долго, Роканнон разорвал кожаный шнурок и бросил мешочек с сапфиром и цепью на дно лодки; потом он снова соединил края гермокостюма и сразу прыгнул за борт.
Через пару минут он и Яхан стояли уже среди камней на берегу, наблюдая за тем, как тает вдали лодка — чернеющая клякса на мерцающей серой поверхности воды.
— Чтоб они сгнили, чтоб у них черви в кишках завелись, а их кости превратились в грязь, — выкрикнул Яхан и захлебнулся слезами. Он был сильно испуган, но потерять самообладание заставило его совсем другое. Увидеть собственными глазами, как Повелитель выбрасывает бесценное сокровище… И ради чего? Чтобы спасти жизнь Среднего, его жизнь… Все это было для Яхана мировой катастрофой и накладывало на него невыносимую ответственность.
— Это неправильно, Повелитель! — крикнул он. — Нельзя было так делать!
— Выкупить твою жизнь ценой какого-то камешка? Перестань, Яхан, возьми себя в руки. Ты замерзнешь, если мы сейчас же не разведем костер. Где твои палочки для добывания огня? Там наверху полно хвороста. Давай, поторапливайся!
Они двинулись в путь на рассвете и еще в сумерках взобрались на гребень береговой гряды холмов; там, наверху, перед ними открылось освещенное восходящим солнцем нагорье; оно тянулось до самого горизонта, прочерченное кое-где длинными тенями от кустарника. Пиаи говорил, что к югу от залива никто не живет, и он, похоже, был прав. По крайней мере их здесь видно издалека, Могиену не составит труда их отыскать. И они пошли на юг.
Было ясно и холодно. Всю одежду, которая у них была, надел Яхан, Роканнон шел в своем гермокостюме. То и дело им приходилось пересекать ручьи, по извилистым ложбинам стекавшие вниз, к заливу, и жажды они пока не испытывали. С едой дела обстояли хуже: в первые два дня пути они питались корнями пейи да мясом похожих на кроликов зверьков, которым короткие крылья не позволяли высоко взлетать; Яхан ухитрился сбить двух из них палкой прямо в воздухе и тут же зажарил на костре из мелких прутиков. Больше никакой живности им не попадалось. Пропали последние деревья, исчезли тропинки; лишь поросшее травой нагорье простиралось в безмолвии до самого горизонта.
Подавленные этим необозримым простором, два человека молча сидели возле своего крохотного костра под темнеющим небом. Оттуда, с большой высоты, вниз неслись приглушенные размеренные крики — как удары пульса в ночи. Кричали барилоры — дикие родичи одомашненных хэрилоров, громадные стаи которых начали свой весенний перелет на север. Казалось, что чья-то невидимая ладонь движется по небу и стирает звезды на своем пути, но при этом звучал только один голос, один крик, краткий, словно его задувало ветром.
— С какой звезды ты пришел, Ольхор? — глядя вверх тихо спросил Яхан.
— Я родился в мире, который народ моей матери называет Хейном, а народ моего отца — Давенантом. Его солнце вы называете Зимней Короной. Но покинул его я давным-давно…
— Разве вы, Звездные, не один народ?
— У нас их сотни и сотни. По крови я до последней капельки принадлежу к расе моей матери; мой отец был землянином, он только усыновил меня. Так у нас принято поступать, когда женятся люди разных видов, которые не могут иметь общих детей. Ну, как если бы кто-нибудь из вашего племени женился на женщине из фииа.
— Этого не может быть, — решительно сказал Яхан.
— Я знаю. Но земляне и хейниты похожи друг на друга, как ты и я. А миров, где живет столько же разных народов, сколько у вас здесь, немного. Гораздо чаще бывает так, что на планете есть только один похожий на нас народ, а все остальные живые существа — обычные животные.
— Как много миров ты видел! — мечтательно произнес Яхан, пытаясь представить себе все это.
— Слишком много, — отозвался Роканнон. — Если считать по-вашему, то мне сорок лет, но при этом я родился сто сорок лет назад. Сто лет ушло на полеты от мира к миру, но эти годы я не прожил. Если я вернусь на Давенант или на Землю, то не найду там никого из тех мужчин и женщин, которых когда-то знал: все они уже сто лет как умерли. Поэтому я могу только идти вперед или остановиться где-нибудь… Что это?
Казалось, что даже шелестевшая под ветром трава затихла, ощутив чье-то присутствие. За краем освещенного костром участка что-то двигалось — то ли огромная тень, то ли сама ночная тьма. Роканнон застыл на коленях, а Яхан отскочил от огня.
Но больше ничего не происходило. В сером свете звезд снова зашелестела под ветром трава, и никакие тени на фоне звездного неба над горизонтом больше не появлялись.
— Что это было? — спросил Роканнон, когда они снова сели у костра.
Яхан покачал головой.
— Пиаи говорил, что здесь есть… что-то такое…
Они решили караулить по очереди, и поэтому поспать как следует им так и не удалось. Когда наконец начало светать, оба очень устали. Они поискали следы или какие-нибудь отметины там, где им ночью привиделась тень, но молодая трава даже не была примята. Тогда они затоптали свой костер и двинулись дальше на юг, сверяя направление с солнцем.
Они рассчитывали, что вскоре опять пересекут какую-нибудь речку, но не тут-то было. То ли реки текли здесь с юга на север, то ли их просто не было.
Равнина (Роканнону хотелось назвать ее пампасами), до сих пор казавшаяся неизменной, теперь на глазах становилась все суше и серее. Этим утром они уже не увидели привычных кустов пейи; вокруг была только жесткая серо-зеленая трава.
В полдень Роканнон остановился.
— Плохи наши дела, Яхан, — сказал он.
Яхан потер шею и, оглядевшись кругом, повернулся к Роканнону; его юное лицо сейчас потемнело от усталости.
— Если ты хочешь идти дальше, Повелитель, то пойду и я.
— Без воды и пищи нам далеко не уйти. Надо украсть лодку на берегу и вернуться в Халлан. Да, плохи наши дела. Пойдем.
Роканнон повернулся и побрел на север. Яхан пошел рядом с ним. Все ярче разгоралась синева высокого весеннего неба, а трава, которой не было конца, все шелестела и шелестела под ветром. Роканнон шел ровной походкой, но чуть понурившись, ведь каждый шаг приближал его окончательное поражение и изгнание. Он даже не оглянулся, когда Яхан замер на месте.
— Кони! Крылатые!
Тогда Роканнон тоже посмотрел вверх и увидел их, трех гигантских грифонов с кошачьими головами и черными крыльями, которые, выпустив когти, кругами опускались к ним из горячей синевы неба.
Лапы крылатого коня еще не коснулись земли, а Могиен уже соскочил с него и, подбежав к Роканнону, бросился обнимать его, как брата. Его голос звенел от радости и облегчения.
— Повелитель Звезд, клянусь копьем Хендина! Почему ты бредешь через эту пустыню совершенно голый? И почему ты, уйдя так далеко на юг, идешь теперь на север? Ты не…
Могиен встретился взглядом с Яханом и умолк.
Роканнон поспешно сказал:
— Яхан теперь мой раб.
Могиен ничего не ответил; было видно, что он борется с собой. Наконец он ухмыльнулся и, не удержавшись, громко расхохотался.
— Так значит, ты изучал наши обычаи, чтобы потом воровать моих слуг, а, Роханан? А твою одежду кто украл?
— Кроме своей кожи, у Ольхора есть еще одна, — сказал Кьо, словно порхавший над травой. — Привет тебе, Повелитель Огня! Прошлой ночью я услышал тебя в моих мыслях.
— Кьо привел нас к тебе, — подтвердил Могиен. — На берег Фьерна мы ступили десять дней назад, и за все это время он не сказал ни единого слова. Но прошлой ночью, когда мы были на берегу залива, — тогда как раз восходила Лиока, — он вдруг вслушался в лунный свет и сказал: «Там!» Пришел день, и мы полетели туда, куда он показал; так мы нашли тебя.
— А где Иот? — спросил Роканнон, видя, что возле крылатых, держа их поводья, стоит один только Рахо.
— Погиб, — с непроницаемым лицом ответил Могиен. — В тумане на берегу на нас набросились ольгьо. И хотя из оружия у них были только камни, этих южан было слишком много. Иота убили, а ты пропал. Мы прятались в пещере среди береговых утесов до тех пор, пока кони не смогли снова подняться в воздух. Рахо пошел вперед и услышал рассказ о чужеземце с синим камнем на шее, который стоял в горящем костре и не сгорел. И когда крылатые взлетели, мы направились к селению Згамы. Не найдя тебя там, мы подожгли эти драные крыши и разогнали их стада по лесам. А потом мы начали искать тебя на берегах залива.
— Постой, Могиен, — прервал его рассказ Роканнон. — Камень… «Глаз Моря»… Я… Мне пришлось заплатить им за наши жизни. Я отдал его.
— Его? — блеснув глазами, воскликнул Могиен. — Ты отдал драгоценность Семли? И не за свою жизнь — кто же сможет тебе хоть что-нибудь сделать? — а за эту никчемную жизнь, за этого ослушавшегося получеловека! Дешево же ты ценишь мое родовое сокровище! Ладно, бери его назад — эту вещь не так-то легко потерять.
Снова расхохотавшись, он подбросил в воздух что-то блестящее, поймал и кинул потом эту вещь Роканнону; а тот, потеряв дар речи, стоял и смотрел на синий камень и на золотую цепь, словно обжигавшие ему руку.
— Вчера мы встретили трех ольгьо, правда один из них был уже мертв. Произошло это еще на том берегу залива. Мы остановились, чтобы разузнать у них о голом путешественнике, с которым мог быть его никчемный слуга. Один из этих Средних тут же пал ниц и стал рассказывать нам всю их историю, тогда я забрал драгоценность у другого. Он не хотел отдавать ее добром, и мне пришлось прихватить и его жизнь. Так мы узнали, что ты переправился через залив, а Кьо привел нас прямо к тебе. Но почему ты повернул на север, Роханан?
— Чтобы… чтобы найти воду.
— К западу от нас есть речка, — вмешался Рахо. — Я увидел ее перед тем, как мы заметили вас.
— Летим туда, — попросил Роканнон. — Мы с Яханом не пили со вчерашней ночи.
Они расселись по крылатым — Яхан вместе с Рахо, Кьо — на свое старое место за спиной Роканнона. Колышущаяся под ветром трава провалилась под ними вниз, и они помчались на юго-запад между бескрайней равниной и солнцем.
Привал они сделали возле чистой и медленной речки, которая петляла среди лугов, на которых не было ни единого цветка. Роканнон смог наконец-то снять с себя гермокостюм и переодеться — Могиен дал ему запасные рубашку и плащ. С едой у них было негусто — сухари, взятые еще в Толене, корни пейи да мясо четырех короткокрылых, похожих на кроликов зверьков, которых подстрелили Рахо и Яхан. Снова взяв в руки лук, Яхан едва не заплакал от радости. В этих местах животные были совершенно непуганые: они прямо-таки летели на выстрел и сами лезли в пасть к крылатым коням. И даже килары — крошечные зеленые, фиолетовые и желтые сумчатые, похожие на насекомых с прозрачными крылышками, ничего не боялись и, жужжа, носились прямо над головами, а в их круглых золотых глазах светилось самое настоящее любопытство; они то и дело опускались на руки и колени и тут же взмывали вверх и улетали. Все выглядело так, словно в этом бескрайнем море травы, кроме неразумных тварей, никого нет. И Могиен тоже подтвердил, что во время их полета над равниной они не встретили ни единой живой души.
— Мы, похоже, кого-то видели прошлой ночью возле нашего костра, — поколебавшись, сказал Роканнон; он и сам не знал сейчас, кто или что это было.
При этих словах Кьо отвернулся от костра, на котором жарилось мясо, и взглянул на Роканнона; Могиен же, стягивавший с себя перевязь с двумя мечами, не сказал ничего.
С первыми лучами зари они собрались и двинулись в путь; весь день они мчались, подгоняемые ветром, между равниной и солнцем. Лететь было куда приятнее, чем идти пешком, и Роканнон сейчас просто отдыхал. Таким же был и следующий день; перед самым вечером, когда они уже выискивали внизу среди трав какой-нибудь ручей, Яхан повернулся в седле и прокричал сквозь ветер:
— Ольхор! Смотри!
Далеко впереди, на юге, над ровным горизонтом собрались смутные серые складки.
— Горы! — вырвалось у Роканнона, и тут же он услышал, как Кьо позади него тихо охнул, словно испугавшись.
На следующий день равнина под ними стала подниматься все заметнее и наконец превратилась в череду пологих холмов, похожих на застывшие морские волны. Над головами то и дело проплывали на север кучевые облака, а пологий склон впереди, изрезанный ущельями, вздыбился и потемнел. К вечеру очертания гор обрели четкость, и когда равнину затопила ночная тьма, далекие пики на юге еще долго отливали золотом. Потом потемнели и они. Из-за гор выплыла Лиока и заспешила вверх, похожая на большую желтую звезду. К тому времени на небе уже сияли Фени и Фели — они размеренно ползли с востока на запад. Последней взошла Хелики, отправившись в погоню за своими тремя сестрами; она разгоралась и гасла каждые полчаса, снова разгоралась и снова гасла. Роканнон лежал на спине и сквозь высокие черные стебли травы следил за этим сложным и плавным лунным танцем.
Утром, когда он и Кьо садились на полосатого коня, Яхан остановился возле них и предупредил:
— Будь сегодня повнимательнее с конем, Ольхор.
Словно соглашаясь с этими словами, крылатый кашлянул и заворчал; ему стал вторить и серый конь Могиена.
— Что их беспокоит?
— Голод! — ответил Рахо, подбирая поводья своего белого коня. — Они отъелись на хэрилорах Згамы, но это было уже давно; крупная дичь на этой равнине не попадается, а летающие кролики им только на один глоток. Запахни свой плащ, Повелитель Ольхор, чтобы его не раздувало ветром, а то, неровен час, вцепившись в плащ, твой крылатый пообедает потом и тобой.
Коричневые волосы и коричневая кожа Рахо свидетельствовали о том, что одна из его бабушек не устояла перед натиском увлеченного ею благородного ангья, да и держался он куда свободнее, чем большинство Средних. Могиен никогда не обрывал его, а за насмешками Рахо и его резкостью пряталась пылкая преданность своему повелителю. Рахо был уже зрелым мужчиной и не скрывал, что считает это путешествие бесплодной затеей, но он никогда не скрывал и того, что готов идти за своим юным владыкой куда угодно, навстречу любой опасности.
Яхан отдал Роканнону поводья, проворно отскочил в сторону от освободившегося коня, и тот, словно разжавшаяся пружина, взмыл в воздух. Казалось, что крылатые взбесились: весь этот день они без устали мчались на юг, подгоняемые попутным ветром — то ли догадывались, что там их ждет богатая охота, то ли просто чуяли запах дичи. Поросшие лесом предгорья становились по мере приближения все темнее и отчетливее, но горные вершины по-прежнему парили в недосягаемой вышине. На равнине то тут, то там стали появляться деревья, которые собирались в рощицы, похожие на острова в колышущемся море травы. Рощи тоже разрастались и превратились в леса, а трава осталась только на зеленых прогалинах. В сумерках путники сделали, наконец, привал на берегу маленького поросшего осокой озера, затерявшегося среди лесистых холмов. Двое Средних быстро и сноровисто сняли с крылатых поклажу и сбрую, а потом разом отпустили их. Взметнулись широкие крылья, и, громко рыча, животные взмыли вверх и умчались над холмами в разные стороны.
— Они возвратятся, когда будут сыты, — сказал Роканнону Яхан, — или когда Повелитель Могиен подует в свой особый свисток.
— Иногда они возвращаются не одни — находят себе пару среди диких коней, — как обычно, посмеиваясь, добавил Рахо.
Могиен и слуги разбрелись по лесу, чтобы настрелять дичи — все тех же летающих кроликов или кого-нибудь еще, а Роканнон надергал мясистых корней пейи и, завернув их в листья этого же кустарника, положил печься на угли лагерного костра. Он умел обходиться малым и находить удовольствие в том, что предлагал ему край, в котором он оказывался; вот и сейчас он не чувствовал себя вымотанным, напротив, утомительные перелеты от зари до зари, постоянное сосущее чувство голода, сон на голой земле под весенним ветром словно очистили и обновили его: все суетное и ненужное отошло на задний план, восприятие обострилось, прояснилось сознание.
Поднявшись на ноги, он увидел, что Кьо застыл у кромки воды — маленькая фигурка, затерявшаяся среди торчащей из воды осоки. Фиа смотрел на горы, которые серой стеной безмолвно поднимались на юге, стянув к своим вершинам облака со всего неба. Роканнон подошел к нему и встал рядом; лицо Кьо выражало одновременно и отчаяние, и страстную надежду. Не поворачиваясь, он сказал своим слабым дрожащим голосом:
— Ольхор, драгоценность снова у тебя.
— Да, мне никак не удается от нее избавиться, — усмехнувшись, ответил Роканнон.
— Но там, наверху, — продолжал фиа, — ты должен отдать то, что дороже золота и камней… Что отдашь ты, Ольхор, там, где нет иных красок, кроме серой, где высоко и холодно? Да, из огня — в холод…
Слушая фиа, Роканнон посмотрел на его губы и обнаружил, что они не двигаются. По его спине пополз холодок, и он, отшатнувшись от того чужого, что проникло в его человеческую сущность и коснулось глубин его «Я», замкнул свое сознание. Немного погодя Кьо повернулся к нему, спокойный, как обычно, и улыбающийся, и заговорил своим обычным голосом:
— Там есть фииа — за предгорьями, за лесами, в зеленых долинах. И здесь мой народ не любит высоких мест и предпочитает залитые солнечным светом долины. Отсюда до их селений всего несколько дней полета.
Роканнон рассказал об этом остальным, и новость всех обрадовала.
— А то я стал думать, что мы так и не найдем здесь никого, кроме животных. Прекрасные и плодородные земли — и пустуют, — сказал Рахо.
Могиен следил за парой похожих на аметистовых стрекоз киларов, танцующих над озером, и заговорил не сразу.
— Они пустовали не всегда. Мой народ прошел через эти земли давным-давно, до того, как родились герои и были возведены Халлан и высокий Оинхалл, как Хендин нанес свой прославленный удар, а Кирфиель погиб на Орренском Холме. В лодках с головами драконов на носу мы приплыли на север и нашли в Ангьене только белолицых дикарей, которые скрывались от нас в чащах и в прибрежных пещерах. Яхан, ты же знаешь песню об этих днях, «Балладу об Орхогиене»:
А Лиока бежит с юга на север. Эта песня рассказывает о тех битвах, в которых мы, ангья, разбили и покорили диких охотников, ольгьо, единственных наших родичей во всем Ангьене: ведь и мы, и они — один народ, лиуа. Но про эти горы песня ничего не говорит. Возможно, правда, что за прошедшие годы начало песни потерялось. А может, из этих предгорий ангья и вышли. Прекрасный край: леса, чтобы охотиться, холмы, чтобы пасти стада, вершины, чтобы строить крепости. Но, похоже, сейчас никто здесь не живет…
Этим вечером Яхан так и не взялся за свою лиру с серебряными струнами. Спали они беспокойно: крылатые кони не вернулись, а вокруг стояла такая мертвая тишина, словно все живое попряталось на ночь.
Из-за близости озера в лагере было слишком сыро, и утром они решили отойти немного подальше; шли они не торопясь и часто останавливались, чтобы поохотиться и собрать свежей зелени. Уже в сумерках они наткнулись на холм, макушка которого была в буграх и рытвинах. Все выглядело так, словно там под густой травой лежат древние развалины. Стены не сохранились, но по их очертаниям можно было догадаться, где располагался Двор Полетов этой маленькой крепости, разрушенной в те далекие времена, о которых даже в легендах не рассказывается. Чтобы крылатым коням, когда они вернутся, было легче их разыскать, лагерь путешественники разбили прямо здесь.
Долгая ночь подходила к концу, когда Роканнон проснулся и сел. Костер погас, а на небе из всех лун сияла только маленькая Лиока. Караулить ночью они не стали, тем не менее Могиен не спал: его высокий силуэт темнел на фоне звездного неба неподалеку, метрах в пяти. Роканнон спросонья смотрел на него и никак не мог понять, почему плащ так изменил фигуру Могиена, сделал его слишком высоким и узкоплечим. Что-то здесь было не так. Оплечья, которые носят ангья, выступают в стороны и загибаются вверх, как крыша пагоды, а у Могиена и без плаща широкая грудь. Почему же он так вытянулся и ссутулился, зачем он там стоит?
Фигура медленно повернулась: это был не Могиен.
— Кто это? — вскакивая, крикнул Роканнон. В мертвой тишине его голос прозвучал хрипло и громко.
Рядом проснулся Рахо: он посмотрел вокруг, схватил свой лук и тут же оказался на ногах. Позади длинной фигуры что-то зашевелилось — еще одна такая же. Высокие, худые и безмолвные существа в тяжелых плащах обступали их со всех сторон, застыв с наклоненными головами под светом звезд на поросших травой развалинах. А рядом с Роканноном стоял только Рахо.
— Повелитель Могиен! — крикнул Рахо.
Молчание.
— Где Могиен? Кто вы такие? Отвечайте!..
Так ничего и не ответив, те начали медленно приближаться, и Рахо натянул тетиву. Внезапно фигуры раздались в плечах, их плащи распахнулись, и все они разом бросились вперед, передвигаясь плавными высокими прыжками. Отбиваясь, Роканнон словно старался проснуться: он никак не мог отделаться от ощущения, что все это происходит во сне, такими нереальными были беззвучные замедленные движения нападавших. Вдобавок он не почувствовал наносимых ему ударов, но потом вспомнил про свой гермокостюм. Рядом раздался отчаянный крик Рахо:
— Могиен!
Многочисленные нападавшие повалили Роканнона, и не успел он высвободиться, как его потащили за ноги куда-то вверх, причем так резко, что его едва не стошнило. Изогнувшись, Роканнон попытался вырваться из державших его рук, но тут же увидел в свете звезд, что под ним далеко внизу проплывают, раскачиваясь, холмы и леса. У него закружилась голова, и он судорожно вцепился обеими руками в тонкие конечности этих существ, которые куда-то его несли. Они держали его со всех сторон, а машущие черные крылья закрывали все небо.
Тихие свистящие голоса вокруг, встряхивание в такт размеренным взмахам крыльев… Роканнон все еще надеялся проснуться и освободиться от этого однообразного кошмара, но тот все длился и длился, и, казалось, ему не будет конца. Неожиданно характер полета изменился, и они плавно заскользили вниз. Мелькнул разгорающийся восток, земля рванулась навстречу Роканнону, и тут эти многочисленные мягкие и сильные руки перестали его держать, и он упал. Он почти не ушибся, но из-за сильного головокружения и тошноты не смог даже сесть; тогда он лег поудобнее и стал осматриваться.
Под ним была мостовая, выложенная ровными полированными плитками. Слева и справа поднимались стены, серебрившиеся в слабом утреннем свете: высокие, прямые и гладкие, они казались выточенными из стали. Сзади высилось огромное куполообразное сооружение, а впереди, за узкой прорезью в стене, служившей, по-видимому, воротами, он увидел улицу из одинаковых серебристых домов без окон; расположенные в строгом порядке, они выстроились в четкой геометрической перспективе в рассеянном свете зари, не дававшем теней. Да, это был город. Не поселение века каменного, не крепость века бронзового, а большой город, строгий и грандиозный, могущественный и аккуратный, созданный совершенной техникой. Голова все еще кружилась, но теперь Роканнон смог сесть.
Становилось светлее, и в сумраке этого дворика проступили очертания нескольких предметов, сваленных в кучу; конец одного из них отливал золотом. Приглядевшись, Роканнон понял, что это копна золотых волос, потом разглядел и темное лицо; вздрогнув, он окончательно пришел в себя. Могиен лежал с открытыми глазами и, не мигая, смотрел вверх.
Все четверо его товарищей лежали неподвижно, все — с открытыми глазами. Лицо Рахо страшно исказилось. Здесь был и Кьо, в своей хрупкости всегда казавшийся неуязвимым; в его больших глазах отражалось бледное небо.
Они дышали — правда, очень тихо и с долгими паузами. Роканнон приложил ухо к груди Могиена и словно издалека услышал слабые и медленные удары сердца.
Позади него раздались свистящие звуки, и он тут же инстинктивно сжался и застыл, чтобы ничем не отличаться от парализованных тел рядом с ним. Чьи-то руки схватили его за плечи и за ноги. Потом его перевернули на спину, и он увидел над собой большое слегка вытянутое лицо, хмурое и прекрасное. Темная голова была полностью лишена волос — отсутствовали даже брови. За широкими веками без ресниц прятались глаза чистого золотого цвета. Маленький рот с изящным разрезом губ был закрыт. Мягкие и сильные руки легли на его челюсти и стали разжимать их. Над ним склонилась еще одна высокая фигура, и он закашлялся и еле перевел дыхание, когда что-то полилось ему прямо в горло — это оказалась теплая вонючая вода, от которой его чуть не стошнило. Потом эти двое отпустили его. Он вскочил на ноги и, отплевываясь, выдохнул:
— Хватит, у меня все в порядке!
Но они уже отвернулись от него. Сейчас они возились с Яханом: один разжимал ему челюсти, а другой лил в рот воду из высокой серебристой вазы.
Они были очень высокими и худыми и внешне соответствовали обыкновенному гуманоидному типу; крепкие и изящные, они тем не менее по земле передвигались довольно неуклюже и медленно — чувствовалось, что это не их стихия. Узкая грудь выступала вперед между плечевыми мышцами, приводившими в движение длинные мягкие крылья, которые сейчас, словно серые накидки, свободно спадали им на спины. Ноги были тонкими и короткими, а темные величественные головы слегка наклонялись вперед — выпрямиться им мешал верх крыльев.
«Справочник» Роканнона лежал сейчас на дне пролива, под окутанной туманом водой, но память кричала: «Высокоразумные существа. Неподтвержденные данные. Вид 4? Крупные гуманоиды; живут, по-видимому, в больших поселениях городского типа (?)». И подтвердить правильность этой информации посчастливилось именно ему! Первым увидеть новый вид, новую высокую культуру, нового члена Лиги! Отточенные контуры зданий, безличное милосердие двух ангелоподобных гигантов, которые принесли воду, их королевская невозмутимость — все это вызывало благоговение. Ни в одном мире он не встречал врасу похожих на эти существа. Он подошел к этой паре, поившей сейчас Кьо, и неуверенно, но почтительно спросил:
— Знаете ли вы Общий Язык, крылатые повелители?
Они не обратили на него никакого внимания. Слегка прихрамывая, они мягко и плавно подошли к Рахо и стали вливать воду в его искривленный рог. Вода вылилась обратно и потекла по щекам. Но они уже двигались дальше, к Могиену, и Роканнон пошел за ними.
— Послушайте меня! — начал было он, зайдя вперед и встав перед ними, но тут же замолк: до него дошло, что широко открытые золотые глаза ничего не видят, что эти существа слепы и глухи, и его опять замутило. Они ничего не ответили ему, не бросили на него даже взгляда, а пошли прочь, высокие, воздушные, от шеи до пят закутанные, как в плащи, в свои мягкие крылья. Где-то тихо захлопнулась дверь.
Собравшись с духом, Роканнон вернулся к своим товарищам, надеясь, что им дали какое-то противоядие и их паралич проходит. Однако никаких изменений он не обнаружил. Все то же медленное дыхание и слабое биение сердца, но не у всех. Рахо лежал бездыханный, а его лицо, искаженное жалобной гримасой, уже остыло. Вылившаяся изо рта вода оставила на щеках мокрые дорожки.
Вместо благоговейного изумления Роканнона охватил гнев. Почему эти ангелоподобные обошлись с ним и с его друзьями как с пойманными дикими животными? Оставив своих спутников, он пересек двор и вышел через ворота на улицу этого неправдоподобного города.
Ничто не шелохнулось. Все двери были закрыты. Высокие светлые фасады, лишенные окон, безмолвно уходили вдаль, серебрясь в первых солнечных лучах.
Роканнон насчитал шесть перекрестков, прежде чем дошел до конца улицы — до стены. Высотой метров в пять, она убегала в обе стороны, нигде не разрываясь. Он не пошел по периферийной улице в поисках ворот, решив, что их нет вообще. Зачем крылатым существам городские ворота? По радиальной улице он вернулся туда, откуда вышел, — к центральному зданию, единственному зданию в городе, отличавшемуся формой и размерами от высоких серебристых домов, застывших вокруг него правильными рядами. Он снова вошел во двор. Позади остались закрытые двери, чистые и пустынные улицы, пустынное небо и тишина, которую нарушал только звук его шагов.
Он прошел через двор и заколотил в дверь центрального здания. Никакого ответа. Тогда он толкнул дверь, и она тут же распахнулась.
В темноте, из которой на него дохнуло теплом, разносились шуршание и тихий свист, и у Роканнона возникло ощущение высоты и простора. Мимо него прошла, пошатываясь, длинная фигура, а потом внезапно остановилась и застыла на месте. Столб света от недавно взошедшего солнца проник внутрь через открытую дверь и выхватил из темноты лицо крылатого существа; Роканнон увидел, что его желтые глаза медленно закрываются и открываются… Было похоже, что его ослепил солнечный свет. По-видимому, они вылетают из жилищ и прогуливаются по своим серебристым улицам только в темноте.
Роканнон встал так, чтобы эти бездонные глаза смотрели прямо на него, принял положение, которое специалисты по врасу называли ВПК («всеобщее приглашение к контакту»), — причудливую позу, сразу привлекавшую внимание, — и спросил на галакте:
— Кто ваш начальник?
Если этот вопрос задавался достаточно энергично, то, как правило, хоть какой-нибудь ответ на него да следовал. Но не в этот раз. Летающий посмотрел на Роканнона, потом моргнул с таким безразличием, которое больше смахивало на презрение, и наконец окончательно закрыл глаза; было похоже, что он так и заснул стоя.
К этому времени глаза Роканнона привыкли к полумраку, и он увидел, что Летающих здесь внутри сотни и сотни: ряды, группы и кучки неподвижных фигур с закрытыми глазами терялись в темноте, сгущавшейся под гигантскими сводами.
Он двинулся мимо них, но никто даже не шевельнулся.
И ему вспомнилось, как в детстве он бродил по заставленным статуями залам музея Давенанта, его родной планеты, глядя снизу вверх в неподвижные лица древних хейнских богов.
Набравшись духу, он подошел к одному из этих существ и прикоснулся к его (или ее) руке. Открылись золотые глаза, и прекрасное лицо, темное в окружающем сумраке, повернулось к нему.
— Хасса!
Сказав это, Летающий быстро наклонился, поцеловал Роканнона в плечо, а потом, сделав три шага назад, снова завернулся в свою накидку из крыльев и застыл с закрытыми глазами.
Отказавшись от попыток заговорить с этими существами, Роканнон пошел дальше сквозь полумрак огромного помещения, в котором царил покой и пахло чем-то сладковатым; он двигался ощупью пока, наконец, не нашел еще один дверной проем, поднимавшийся от пола до самого потолка. За ним стало чуть-чуть светлее: от крошечных отверстий в крыше вниз тянулись солнечные лучи, в которых плясали золотые пылинки. Боковые стены, изгибаясь, уходили вверх, образуя под потолком узкую арку. Похоже, что это был кольцевой коридор, окружавший центральный зал — сердце радиально построенного города. Внутреннюю стену до самого верха покрывал замечательный орнамент — замысловатые переплетения трех- и шестиугольников. Махнувший было на этнологию рукой Роканнон вновь почувствовал прилив сил. Эти существа умели строить! Все поверхности в огромном здании были гладкими, а соединения — точными: великолепный замысел и безукоризненное исполнение. Такое под силу только высокой культуре. Но ему еще не доводилось встречать столь инертных и невосприимчивых врасу. И вообще, зачем они принесли сюда его и его товарищей? Может быть, эти молчаливые надменные ангелы спасали странников от какой-то ночной опасности? Или они используют представителей других видов как рабов? Но если так, то непонятно, почему они не обратили никакого внимания на его очевидный иммунитет к их парализующему средству. Вполне возможно, что они могут общаться без слов; однако, побыв немного в этом невероятном дворце, Роканнон стал склоняться к мысли, что разум этих существ совершенно отличен от человеческого. Он пошел вдоль внутренней стены кольцевого коридора и обнаружил третью дверь, на этот раз очень низкую — наклоняться при входе пришлось даже ему, а Летающие, по-видимому, пробирались сквозь нее только ползком.
Внутри был тот же самый полумрак — теплый, желтоватый, пахнущий чем-то сладким, но в этих сумерках стоял неумолчный гул множества голосов и шевелились бесчисленные фигуры с волочащимися по полу крыльями; казалось, что шевелится, бормочет и шуршит сама темнота. Высоко вверху золотилось отверстие в центре купола. Вдоль внутренней стены до самого свода пологой спиралью поднимался длинный пандус. То здесь, то там на нем что-то двигалось; пару раз казавшиеся снизу крохотными фигурки расправляли крылья и, оказавшись в столбе золотистого света, беззвучно взлетали вверх и исчезали в отверстии. Роканнон двинулся через зал к началу пандуса, и в этот момент с середины спирали что-то упало вниз и с жестким сухим треском ударилось об пол. Он подошел поближе. Это был труп одного из Летающих. Хотя от удара череп и раскололся, крови он не заметил. Тело было каким-то ссохшимся, а крылья, по-видимому, недоразвитыми.
Роканнона это событие не остановило, и он начал подниматься по пандусу.
Метрах в десяти над полом он обнаружил в стене клиновидную нишу, в которой сидели Летающие, маленькие и худые, со сморщенными крыльями. Их было девять, сидели они треугольником, группами по трое вдоль каждой стороны, а в центре громоздилось что-то бледное и бесформенное. Роканнон долго вглядывался, пока не различил в этой груде морду и открытые глаза. Это был крылатый конь, живой, но парализованный. Девять Летающих поочередно наклонялись к животному, а их маленькие рты с изящным разрезом губ целовали его, целовали…
Снова что-то с треском упало на пол в другой стороне зала. Сбегая вниз, Роканнон на ходу посмотрел туда. Это было высохшее тело барилора.
Он быстро пересек украшенный орнаментом кольцевой коридор и, стараясь не шуметь, стал пробираться между спящими стоя существами в зале. Наконец он вышел наружу. Там никого не было. Косые солнечные лучи заливали белым светом мощеный плитками двор. Его спутники пропали. Он понял: их утащили туда, в зал под куполом, чтобы личинки Летающих высосали их.
У Роканнона подкосились ноги. Он сел прямо на красную мостовую и постарался подавить тошнотворный страх, чтобы спокойно обдумать, что нужно делать. Что нужно делать. Он должен войти в этот купол и попытаться вынести оттуда Могиена, Яхана и Кьо. При мысли о том, что ему придется вернуться туда, к этим высоким ангелоподобным созданиям, в величественных головах которых мозги или дегенерировали, или стали узкоспециализированными, как у насекомых, — при одной этой мысли у него по шее поползли мурашки. Но он должен это сделать. Его товарищи там, и он должен вынести их оттуда. Интересно, крепко ли спят личинки и их няни в куполе? Ладно, хватит сидеть. Сначала надо обойти всю внешнюю стену и поискать ворота: если их действительно нет, то все его усилия бессмысленны. Через пятиметровую стену ему своих друзей не перетащить.
Должно быть, у Летающих три касты, подумал он, шагая по тихой безукоризненно ровной улице: няни, которые следят за личинками в центральном зале, строители и охотники, спящие сейчас во внешних помещениях куполообразного здания, а еще — по-видимому, в домах — те, кто откладывает и высиживает яйца. Те двое, что поили их водой, были, наверное, нянями, которые поддерживают жизнь в парализованной жертве до тех пор, пока ею не займутся личинки и не высосут ее досуха. Но они поили и мертвого Рахо. Как же он сразу не догадался, что они просто безмозглые? Все дело в их ангелоподобной внешности — он просто не мог тогда поверить, что такие существа лишены разума. «Вид 4?. Данные подтверждены», — сердито уточнил он свой утонувший «Справочник». За следующим перекрестком что-то перебежало через улицу — невысокое коричневое существо, но из-за искаженной этими одинаковыми фасадами перспективы он не смог определить его размеры. Однако оно не было похоже на обитателей этого города. Что ж, значит, и в идеальных ульях этих насекомо-ангелов водятся свои паразиты. В абсолютной тишине размеренные звуки его шагов разносились далеко; он быстро дошел до внешней стены и повернул налево.
Чуть-чуть поодаль, прижавшись к серебристому основанию казавшейся вырубленной из одного куска стены, застыло коричневое животное. Оно стояло на четвереньках и едва доставало Роканнону до колена. В отличие от большинства существ с низким уровнем развития на этой планете оно было бескрылым. Животное дрожало от страха, и чтобы оно с перепугу на него не бросилось, Роканнон просто обошел его и двинулся дальше. Впереди, насколько хватал глаз, тянулась изгибающаяся стена; ворот в ней не было.
— Повелитель, — раздался откуда-то слабый голосок. — Повелитель!
— Кьо! — крикнул Роканнон, обернувшись, и вдоль стен побежало громкое эхо.
Ничего не изменилось. Белые стены, черные тени, прямые линии, тишина.
Потом он увидел, что маленькое коричневое животное скачет к нему.
— Повелитель, — выкрикнуло оно тонким голоском. — Повелитель, приходить, приходить! Приходить, Повелитель!
Роканнон остановился, не веря свои глазам и ушам. Маленькое существо подскочило еще разок на своих сильных задних ногах и уселось перед ним на корточки, сложив на брюшке крохотные черные лапки. Оно никак не могло отдышаться, и его мохнатая грудка ходила ходуном. Испуганные черные глаза смотрели на Роканнона. Наконец животное заговорило дрожащим голосом на Общем Языке:
— Повелитель…
Роканнон опустился на колени. Рассматривая животное, он понемногу оправился от потрясения и как можно мягче сказал:
— Я не знаю, как тебя называть.
— Приходить! — голос существа по-прежнему дрожал. — Повелители-повелители. Приходить!
— Другие повелители? Мои друзья?
— Друзья, — повторило за ним коричневое животное. — Друзья. Замок. Повелители, замок, огонь, крылатый, день, ночь, огонь. Приходить!
— Я иду, — сказал Роканнон и поднялся.
Существо тут же поскакало прочь, Роканнон двинулся за ним. Сначала они вернулись по радиальной улице к центральному зданию и двинулись вдоль его стены. Всего в ней было двенадцать одинаковых ворот, но животное как-то отыскало нужные и свернуло в них. За ними в мощеном красными плитками дворике лежали четверо его товарищей — в тех же самых позах. Позже, когда Роканнон смог, наконец, привести в порядок свои мысли, он понял, что потерял их только потому, что вышел из купола через другую дверь.
Еще пятеро таких же коричневых созданий поджидали их здесь, чинно усевшись около Яхана. Чтобы уменьшить свой рост, Роканнон опять опустился на колени и, поклонившись как можно ниже, обратился к ним:
— Привет вам, маленькие повелители.
— Привет, привет, — наперебой заговорили мохнатые существа.
Потом один из них, мордочку которого обрамлял черный мех, произнес:
— Каймиры.
— Вы каймиры?
Они поклонились, старательно подражая его поклону.
— А я Роханан Ольхор. Мы идем с севера, из Ангьена, из замка Халлан.
— Замок, — пропищал Чернолицый.
Его тонкий голосок дрожал от нетерпения. Он задумчиво почесал голову и продолжил:
— Дни, ночи, годы, годы. Повелители уходить. Годы, годы, годы… Каймиры не уходить.
Он с надеждой посмотрел на Роканнона.
— Каймиры… остались здесь? — спросил тот.
— Остаться! — неожиданно громко крикнул Чернолицый. — Остаться! Остаться!
Другие восторженно повторили:
— Остаться…
— День, — решительно сказал Чернолицый, показав вверх на солнце. — Повелители приходить. Уходить?
— Да, нам нужно уходить. Вы можете нам помочь?
— Помочь! — и за это слово каймир ухватился с восторгом и какой-то жадностью. — Помочь уходить. Повелитель, остаться!
Последнее относилось, по-видимому, к нему. Роканнон сел и стал следить за тем, как каймиры принялись за работу. Чернолицый свистнул, и вскоре во дворик прискакало еще не меньше десятка таких же существ. Роканнон удивился: где же в этом городе-улье с его геометрической планировкой они нашли места, чтобы скрываться там и жить? Но они, похоже, нашли их. Вдобавок у них там были и кладовые, потому что один из пришедших держал в маленьких черных лапках белый шарообразный предмет, очень похожий на яйцо. Оказалось, что это действительно яичная скорлупа, используемая как бутылка. Чернолицый взял ее и аккуратно вынул затычку. Внутри была густая прозрачная жидкость. Он помазал ею маленькие ранки на плечах лежащих без сознания людей и фиа. Потом каймиры стали бережно и робко приподнимать головы лежавших, а Чернолицый вливал каждому в рот по глотку этой жидкости. К Рахо он не прикоснулся. Между собой каймиры не переговаривались, а использовали для общения только тихий свист и жесты, очень плавные и церемонные.
Чернолицый подошел к Роканнону и, словно утешая, сказал:
— Повелитель, остаться.
— Подождать? Конечно.
— Повелитель, — каймир показал на тело Рахо и замолк.
— Мертвый, — сказал Роканнон.
— Мертвый, мертвый, — повторило за ним маленькое существо. Оно коснулось лапкой своей шеи, и Роканнон кивнул.
Серебряные стены дворика раскалились под лучами солнца. Яхан, лежавший около Роканнона, глубоко вздохнул.
Каймиры уселись на корточки, расположившись полукругом позади своего предводителя. Роканнон обратился к нему:
— Маленький повелитель, могу я узнать твое имя?
— Имя, — прошептал Чернолицый. Все остальные при этом застыли. — Лиуа, — выговорил он древнее слово, которым Могиен воспользовался, чтобы назвать и Повелителей, и Средних — тех, кто в «Справочнике» именовался Видом II. — Лиуа, фииа, гдемиа — имена. Каймир — не имя.
Роканнон кивнул, слегка озадаченный. Что бы это значило? Насколько ему было известно, слово «каймир» было прилагательным, означавшим «проворный, быстрый».
Позади него зашевелился Кьо; вздохнув, он приподнялся и сел. Роканнон подошел к нему. Маленькие безымянные существа внимательно и спокойно следили за происходящим своими черными глазами. Поднялся Яхан, а за ним и Могиен, который, по-видимому, получил самую большую дозу парализующего вещества; поначалу он не мог даже шевельнуть рукой. Один из каймиров нерешительно показал Роканнону, что Могиену нужно растереть руки и ноги. Роканнон сразу же занялся этим, одновременно рассказывая товарищам о том, что с ними случилось и где они они сейчас находятся.
— Гобелен, — шепнул Могиен.
— Что-что? — мягко переспросил его Роканнон, решив, что тот все еще не пришел в себя.
Но юноша прошептал:
— Гобелен, в Халлане… с крылатыми гигантами…
Тогда и Роканнон вспомнил, как он стоял с Хальдре в Длинном Зале Халлана под вытканным изображением золотоволосых воинов, бьющихся с крылатыми фигурами.
Кьо, на которого уставились каймиры, вытянул вперед руку. Чернолицый подковылял к нему и положил свою крохотную черную ладошку, на которой отсутствовал большой палец, на длинную и тонкую ладонь Кьо.
— Хозяева Слов, — тихо сказал фиа. — Словолюбы, поедатели слов, безымянные, проворные, надолго запоминающие. Вы еще помните слова Высоких, каймиры?
— Еще, — согласился Чернолицый.
С помощью Роканнона Могиен поднялся на ноги; несмотря на слабость, вид у него был суровый. Он постоял возле Рахо, лицо которого под ярким белым солнечным светом страшно исказилось, потом поблагодарил каймиров и, заметив вопросительный взгляд Роканнона, сказал, что чувствует себя уже нормально.
— Если здесь нет ворот, то мы можем вырезать в стене ступеньки и взобраться по ним, — предложил Роканнон.
— Позови своим свистком коней, Повелитель, — кое-как выговорил Яхан.
Сразу возник вопрос, не разбудит ли свист Летающих в куполе, но он оказался слишком сложным для каймиров, и они его так и не поняли. Все говорило о том, что Летающие ведут исключительно ночной образ жизни, и поэтому было решено использовать эту возможность. Могиен достал маленькую трубочку, висевшую на цепочке у него под плащом, и подул в нее. Роканнон ничего не услышал, но каймиры при этом вздрогнули. Минут через двадцать над куполом пронеслась гигантская тень, описала в небе круг и умчалась на север; вскоре она появилась снова, но уже не одна. Хлопая могучими крыльями, во двор опустились два коня: полосатый и серый, на котором летал Могиен. Белого они так и не дождались. Судя по всему, именно его видел Роканнон на пандусе в душном полумраке центрального зала, где он пошел на корм личинкам этих ангелов.
Каймиров крылатые перепугали. Когда Роканнон стал благодарить Чернолицего и прощаться с ним, тот растерял почти всю свою мягкую и чуть манерную вежливость и едва владел собой от страха.
— Лететь, Повелитель! — жалобно пискнул он, отодвигаясь подальше от огромных когтистых лап крылатых коней.
Но никто и так не хотел здесь задерживаться.
В часе полета от города-улья они нашли место своего последнего привала: вокруг кострища валялись тюки, седла, запасные плащи и шкуры, на которых они спали. На склоне холма лежали трое мертвых Летающих, а возле них оба меча Могиена; один из них был сломан около рукояти.
…Проснувшись, Могиен увидел, что Летающие склонились над Яханом и Кьо, но тут его самого кто-то укусил. «У меня сразу язык отнялся», — пояснил он. Но сражаться он мог и успел убить трех Летающих, прежде чем его полностью парализовало. «Я слышал крик Рахо. Он трижды звал меня, а я уже не мог помочь ему…» Могиен замолк и больше ничего не сказал. Он сидел среди заросших травой развалин, переживших все имена и легенды, а на коленях у него лежал сломанный меч.
Из сучьев и веток они сложили погребальный костер и положили на него Рахо, которого унесли из города; рядом с ним положили его охотничий лук и стрелы. Яхан добыл огонь, и Могиен собственноручно зажег костер. После этого они сели на коней — Кьо позади Могиена, Яхан позади Роканнона — и по спирали взмыли вверх. Им вдогонку поднимался горячий дым костра, пылавшего под светом дня на вершине холма в чужом краю.
Они улетали все дальше и дальше, а позади них по-прежнему виднелся тонкий столб дыма.
Каймиры объяснили, что до тех пор, пока путешественники не покинут эти места, они должны хорошо прятаться ночью, чтобы Летающие не выследили их снова в темноте. Поэтому с наступлением вечера они опустились на берегу горной речки, выбегавшей из заросшего лесом узкого ущелья; где-то неподалеку слышался шум водопада. Здесь было довольно сыро, но от наполненного ароматами и музыкой природы воздуха напряжение, в котором путники пребывали все это время, стало постепенно отпускать их. На обед они наловили в реке каких-то водяных животных: эти существа, медленно ползавшие в своих панцирях, оказались удивительно вкусными. Но Роканнон так и не смог заставить себя есть их. На конечностях между суставами и на хвосте этих зверьков сохранился рудиментарный мех; это были яйцекладущие млекопитающие — как, впрочем, и большинство здешних животных, в том числе, по-видимому, и каймиры.
— Ешь сам их, Яхан. А я не могу выковыривать из скорлупы то, что способно заговорить со мной — с этими словами Роканнон, у которого подвело живот от голода, пошел к Кьо и сел рядом с ним.
Кьо улыбался, потирая болевшее после укуса плечо.
— Если бы кто-то мог слышать сразу всех, все их речи…
— Если бы это случилось со мной, то я бы умер от голода, — усмехнулся Роканнон.
— Хорошо, что растения не разговаривают, — сказал фиа, поглаживая шершавое дерево, ствол которого клонился над рекой.
Здесь, на юге, где все деревья были хвойными, сейчас как раз началась пора цветения, и в лесах от сладковатой пыльцы першило в горле. Из-за отсутствия насекомых безлепестковые цветы всех растений могли опыляться только ветром, поэтому сейчас светло- и темно-зеленые краски весны этого мира местами исчезали под самыми настоящими сугробами золотой пыльцы.
Они дали костру погаснуть, чтобы он не привлек к себе внимания Летающих, и когда стемнело, Могиен и Яхан сразу легли спать, растянувшись возле теплых углей.
Роканнон уже заметил, что на Кьо яд подействовал не так сильно, как на людей; вот и сейчас он не спал, а сидел в темноте на берегу речки, и Роканнон подсел к нему.
— Ты обратился к каймирам так, словно уже знал про них, — заметил он, и фиа тут же отозвался:
— То, что помнил в нашем селении один, помнили все, Ольхор. Мы храним в нашей памяти множество разных историй и слухов, правдивых и ложных, а сколько иным из них лет, не знает никто…
— А об этих, Летающих, ты ничего не знал?
Казалось, что Кьо не хочется говорить об этом, но после долгой паузы он все-таки ответил:
— В нашей памяти нет места страшному, Ольхор. Зачем оно нам? Мы свое выбрали. Ночь, пещеры и металлические мечи отдали Земляным, чтобы они шли своим путем, а себе оставили зеленые долины, солнечный свет и деревянные чаши. Потому-то мы Полулюди. И мы позабыли, мы позабыли многое! — в эту ночь слабый голос фиа звучал куда решительней и настойчивей, чем когда-либо прежде, и его совсем не заглушали ни журчание реки внизу, ни шум водопада в глубине ущелья. — Мы летим на юг, и каждый день вокруг меня оживают предания, которые фииа в долинах Ангьена узнают маленькими детьми. И я вижу, что предания эти не лгут. Просто мы помним только половину правды. В тех древних песнях, которые мы слышим в мыслях, поется про каймиров, маленьких поедателей имен, но про Летающих наши песни молчат. Они не про врагов, а только про друзей. Про солнечный свет, а не про тьму. И вот я оказался спутником того самого Ольхора из сказаний, который без меча отправился на юг. Я лечу с Ольхором, который стремится услышать голос своего врага, который прошел сквозь великую тьму, который видел, как наш мир висит во мраке словно синий драгоценный камень. Но я только половинка человека, и мой путь кончается за этими холмами. Я не могу идти с тобой, Ольхор, туда, где высоко!
Роканнон легонько коснулся плеча Кьо. Фиа сразу же умолк. Они остались сидеть на берегу, вслушиваясь в шум водопада. Берущая начало в горах юга, холодная как лед река несла свои воды сквозь ночь, и ее поверхность, вся в разводах и комках пыльцы, слабо мерцала в свете звезд.
На следующий день они дважды видели с высоты далеко на востоке города-ульи, похожие сверху на колеса со спицами, и решили поэтому караулить ночью по двое. К следующему вечеру они оказались уже среди высоких холмов, и здесь на них обрушился холодный проливной дождь, который хлестал без перерыва всю ночь и весь последующий день. Время от времени в просветах туч и справа, и слева проступали нависшие над холмами горы. Позади осталась еще одна дождливая и тревожная ночь, проведенная возле развалин древней башни на вершине холма, а к середине следующего дня они оказались у входа в большую солнечную обрамленную горами долину, которая уходила на юг, в туманную даль.
Теперь, когда они летели над долиной, казавшейся сверху широкой зеленой дорогой, справа от них в отдалении тянулась череда гигантских белых вершин. Здесь дул резкий ветер, который сразу подхватил крылатых коней и помчал их вперед, словно позолоченные солнцем листья. Среди отливавших на зеленом фоне эмалью темных пятен деревьев и кустарников показалась полоска сером дымки, и конь Могиена неожиданно вильнул вбок. Кьо замахал рукой, показывая вниз, и они повернули назад; золотой ветер принес их вскоре к селению, расположившемуся у подножия холма на солнечном берегу реки: серый туман оказался дымом, поднимавшемся из маленьких печных труб. На склонах холма паслось стадо хэрилоров. В домиках, которые рассыпались вокруг пяти огромных деревьев, словно не было стен — только угловые столбы с навесом да крыльцо. Путники опустились возле деревьев, и их обступили фииа, робкие, но все равно смеющиеся.
Жители этого селения с трудом понимали Общий Язык и почти разучились говорить вслух. Но это не помешало им радушно встретить гостей, которых отвели в одно из хрупких жилищ и накормили там из полированных деревянных чаш. И путники, укрывшись на ночь от опасностей и непогоды, почувствовали себя так, как будто вернулись домой. А вокруг них сновали эти странные маленькие человечки — неуловимые, гостеприимные и уклончивые — настоящие Полулюди, как назвал свой народ Кьо. Но сам Кьо сейчас отличался от них. На нем была чистая одежда, которую ему дали здешние фииа, двигался и жестикулировал он точно так же, как они, но, стоя в окружении жителей селения, он резко среди них выделялся. Может быть, просто потому, что он был чужим и не мог свободно объясняться с ними без слов, а может, и потому, что дружба с Роканноном изменила его природу и сделала совсем другим: теперь он был способен переносить одиночество, стал более цельным — и более печальным.
Фииа рассказали им как могли об этих краях. За высоким западным хребтом, по их словам, лежала пустыня, а на юг путешественникам следовало двигаться прямо по долине, держась восточнее гор, пока этот хребет — далеко отсюда — сам не повернет на восток.
— А перевалы мы там найдем? — спросил Могиен, и фииа, улыбаясь, ответили:
— Да-да, конечно.
— А потом, за перевалами, что там?
— Там, где перевалы, очень высоко и очень холодно, — вежливо ответили фииа и больше ничего не сказали.
Чтобы отдохнуть, путешественники остались в селении еще на одну ночь, а потом двинулись дальше. Фииа, любившие делать подарки, до краев наполнили их сумки сухарями и вяленым мясом. В двух днях полета стояло еще одно селение маленького народца, в котором путников снова встретили так приветливо, словно прибыли не какие-то чужеземцы, а долгожданные гости. Как только крылатые опустились на землю, их обступили маленькие мужчины и женщины; Роканнон первым слез с коня и сразу услышал обращенные к нему слова:
— Привет тебе, Ольхор!
Это поразило его и даже слегка озадачило, но потом он вспомнил, что это слово, «ольхор», означает «странник», а кто же он сейчас, как не странник? Так-то так, но ведь первым среди фииа назвал его этим именем Кьо!
Позади остался еще один долгий день спокойного полета над долиной. На привале Роканнон обратился к фиа:
— Кьо, а было ли у тебя собственное имя, которым тебя называли твои соплеменники?
— Они звали меня «пастухом», или «младшим братом», или «бегуном» — я бегал быстро и многих обгонял.
— Но ведь это только прозвища, описания — как Ольхор или каймиры. Вы, фииа, великие выдумщики по части имен. Каждого приходящего вы приветствуете, наделяя прозвищем, — Повелитель Звезд, Меченосец, Солнцеволосый, Хозяин Слов. Думаю, что и ангья свою страсть к прозвищам переняли у вас. И несмотря на это у вас нет имен!
— Повелитель Звезд, издалека-пришедший, пепельноволосый, носящий-драгоценность, — улыбаясь, сказал Кьо, — что же такое тогда имя?
— Пепельноволосый? Неужели я и впрямь так поседел?.. Я и сам до конца не знаю, что такое имя. Когда я родился, меня назвали Гаверэлем Роканноном. Когда я произношу это имя, я ничего не описываю, но тем не менее называю себя. А когда я вижу в этих краях новую для меня породу дерева, то спрашиваю у тебя или у Яхана и Могиена, потому что ты отвечаешь редко, как оно называется. И не успокаиваюсь, пока не узнаю.
— Но оно все равно остается деревом, так же как я — фиа, а ты… кем?
— Остается. Но ведь одни деревья отличаются от других, Кьо! Здесь я в каждом селении спрашиваю у местных фииа, как называются вот эти горы на западе, хребет, который высится над ними всю их жизнь, от рождения до смерти, а они отвечают: «Это горы, Ольхор».
— Так оно и есть, — сказал Кьо.
— Но рядом с этой долиной есть и другие горы — низкий хребет на востоке! Как вы отличаете без имен одни горы от других, одно существо от другого?
Обхватив колени руками, Кьо смотрел на запад: там, в вышине, пылали в лучах заката горные вершины. Через некоторое время Роканнон понял, что отвечать фиа не собирается.
С каждым днем они все дальше и дальше продвигались на юг. Теплые Времена вступали в свои права: ветры становились все теплее, а долгие дни — еще длиннее. Крылатые кони несли сейчас двойной груз, поэтому путешественники не спешили и делали частые остановки на день-другой, чтобы поохотиться самим и дать поохотиться крылатым; наконец они увидели, что горы повернули впереди налево, соединяясь с восточным хребтом, тянувшимся вдоль берега материка, и преграждая им путь. Зелень долины взбегала на склоны громадных холмов и почти сразу же пропадала. Зеленые и коричнево-зеленые пятна растительности появлялись затем снова, но уже гораздо выше: это были горные луга. Еще выше лежал серый пояс осыпей и скал, над которым на полпути к небу застыли обточенные ветрами сверкающие белые вершины.
Поднявшись довольно высоко в горы, путешественники наткнулись еще на одно селение фииа. Налетавший с вершин холодный ветер продувал насквозь хрупкие крыши и рассеивал голубой дымок среди теней и света долгого вечера. Их встретили, как всегда, радушно и приветливо, пригласили в дом, дали напиться и накормили мясом и зеленью из деревянных чаш, вычистили их пропыленные одежды; тем временем крохотные и быстрые как ртуть дети кормили и гладили крылатых коней. После ужина для них стали танцевать без музыки четыре девушки из этого селения: в отблесках пламени быстрые и плавные движения их рук и ног превратились в неуловимую игру света и тьмы, словно танцующие стали бесплотными. Улыбнувшись от удовольствия, Роканнон посмотрел на Кьо, который, как обычно, сидел рядом с ним. С печалью в глазах фиа сказал:
— Я останусь здесь, Ольхор.
Ошеломленный Роканнон ничего не смог ответить и снова повернулся к танцовщицам. Движущиеся фигуры, выхватываемые отблесками огня из темноты, создавали все новые и новые нематериальные узоры. Они ткали музыку из тишины, оставляя в сознании ощущение присутствия чего-то чужого и странного. Блики света на деревянных стенах заколыхались, задрожали, стали менять форму.
— Было предсказано, что Странник станет выбирать себе спутников. На время.
Роканнон так и не понял, кто сказал это: он сам, или Кьо, или его память. Ведь слова эти уже отпечатались когда-то в его сознании и в сознании Кьо. Танцующие разошлись в разные стороны, и их тени быстро взбежали по стенам; у одной из девушек волосы рассыпались по плечам, сверкнув на мгновение в темноте. Кончился танец, не нуждавшийся в музыке, а танцовщицы, которым не нужны были иные имена, кроме узоров из света и теней, замерли на месте. И Роканнон почувствовал, что в это мгновение пришел к своему завершению узор, соединявший его судьбу с судьбой Кьо, кончился, оставив после себя тишину.
Под тяжело машущими крыльями проплывал вздыбившийся хаос каменных глыб; горный склон уходил вверх так круто, что конь, из последних сил поднимающийся к седловине, едва не задевал краем левого крыла за камни. Восходящие потоки и порывы ветра здесь были столь сильны, что крылатые иногда теряли равновесие, и поэтому Роканнон перед вылетом затянул потуже ножные ремни, державшие его в седле. Гермокостюм хорошо защищал его от холода, а вот Яхан, сидевший позади него и закутанный во все их плащи и шкуры, накануне так замерз, что едва не разжал руки и не вывалился из седла; теперь он заранее намотал уздечку себе на запястья. Могиен, конь которого нес меньший груз и поэтому вырвался далеко вперед, переносил холод и высоту гораздо лучше Яхана и с суровой улыбкой летел сейчас на битву с вершинами.
Пятнадцать дней назад они покинули последнее селение фииа, распрощавшись там с Кьо, и, преодолев холмы предгорий и низкие отроги главного хребта, направились к месту, которое издалека выглядело как самый широкий перевал. Фииа так ничего им и не рассказали о дальнейшем пути: при любом упоминании о горах и перевале они прятали глаза и умолкали.
В первые дни особых трудностей путники не встретили, но чем выше они поднимались, тем быстрее выбивались из сил крылатые: в разреженном воздухе не хватало кислорода, чтобы поддерживать напряженную работу мышц при полете. Кроме того, на больших высотах пришлось бороться с холодом и изменчивой погодой. За последние три дня они покрыли всего километров пятнадцать, то и дело попадая в тупики. Чтобы поддержать силы крылатых коней, люди затянули пояса и отказались от своих порций вяленого мяса. Утром Роканнон отдал коням все, что оставалось в сумке, потому что этот день был решающим: если они не одолеют перевал сегодня, им придется вернуться в лесистые предгорья, где они смогут поохотиться, восстановить силы и начать потом все заново.
Сейчас они, похоже, нашли правильный путь к перевалу, но с восточных вершин задул неприятный холодный ветер, а по небу поползли густые белые облака. Могиен по-прежнему летел впереди, и Роканнон направил своего коня за ним следом: в этой бесконечной изматывающей борьбе с высотой командовал Могиен, а он только подчинялся. Он давно забыл, зачем он хотел пересечь эти горы, помнил только, что ему нужно это сделать, что он должен идти на юг. И Могиен подбадривал его, не давал повернуть назад. Прошлым вечером, когда они решали, куда лететь, Роканнон заметил: «Ты так уверен, словно находишься в своих владениях». Окинув взглядом гигантские холодные вершины и пропасти, камни и снега, Могиен ответил со своей обычной непререкаемой уверенностью: «Да, это мои владения».
Сейчас он окликнул Роканнона, и тот стал подгонять своего коня, пытаясь разглядеть сквозь смерзшиеся ресницы что-нибудь впереди и разыскивая край этого бесконечного, уходящего вверх хаоса. И он увидел его — этот угол, этот выступающий гребень крыши всей планеты! Каменистый склон кончился, и теперь под ними простиралось ровное белое поле — перевал. По обе стороны от него уходили в густеющие снеговые тучи исхлестанные ветрами вершины. Могиен сейчас был совсем рядом; он повернулся, и Роканнон увидел его невозмутимое лицо, услышал его торжествующий крик — пронзительный боевой клич воина-победителя. Так они и летели друг за другом над этой белой равниной, под нависающими белыми тучами. Около них закружились снежинки, начав свой однообразный танец: здесь были их владения, и они делали, что хотели: не падали, а только танцевали. Полуголодный и измученный конь Роканнона с каждым взмахом гигантских крыльев жадно хватал воздух раскрытой пастью. Могиен по-прежнему держался впереди, но летел теперь помедленнее, чтобы Роканнон не потерял его за облаками.
Среди мелькающих снежных хлопьев появилось светлое пятно и стало расти, разбрасывая вокруг неяркие золотистые лучи. Уходившие вниз снежные поля стали бледно-золотыми. Но тут внезапно мир рухнул вниз, и крылатые кони закувыркались в бездонном воздушном океане. Где-то очень-очень далеко внизу лежали маленькие, но четко различимые долины, озера, блестящий язык ледника, зеленые пятна лесов. Побарахтавшись, конь Роканнона сложил крылья и камнем понесся вниз; Яхан закричал от ужаса, а Роканнон зажмурился и ухватился покрепче за уздечку.
Несколько судорожных взмахов, и крылья снова начали размеренно вздыматься и опускаться: падение замедлилось, превратилось в обычный спуск, и вдруг все кончилось. Дрожащий конь растянулся на каменистом склоне долины. Рядом пытался улечься серый конь Могиена, а сам Могиен спрыгнул с него и выкрикнул, смеясь:
— Мы перебрались, мы сделали это!
Он подошел ближе; его темное лицо оживилось и сияло от восторга.
— Роханан, теперь эти горы по обе стороны от перевала присоединились к моим владениям!.. На ночь останемся прямо здесь. Завтра кони смогут поохотиться внизу, где растут деревья, а мы пойдем туда пешком. Вставай, Яхан.
Яхан скорчился в заднем седле и не мог даже пошевелиться. Могиен снял его с седла и уложил в затишье, под выступом большого валуна: дул пронизывающий холодный ветер, и хотя заходившее солнце светило вовсю, тепла здесь от него было едва ли больше, чем от Большой Звезды — крупинки хрусталя, блестевшей в небе на юго-западе. Пока Роканнон расседлывал крылатых коней, ангья, повелитель, старался помочь слуге, Среднему, делая все, что можно, чтобы его согреть. Но развести костер здесь было не из чего — деревья начинали расти гораздо ниже. Тогда Роканнон снял гермокостюм и, не обращая внимания на слабые и испуганные возражения юноши, заставил Яхана надеть его; сам он закутался в шкуры. Крылатые кони и люди сбились в тесную кучу, чтобы сохранить тепло, разделив перед этим остатки воды и последние сухари фииа. Снизу незаметно подползла ночь. Наступившая темнота словно вытряхнула на небо звезды, а две самые яркие луны засияли буквально на расстоянии вытянутой руки.
Крепко спавший Роканнон проснулся в середине ночи. Вокруг — только тишина, мертвящий холод и свет звезд. Разбудивший его Яхан что-то испуганно зашептал, тыкая вверх трясущейся рукой. Роканнон посмотрел туда, куда он показывал, и увидел, что на валуне, у которого они лежали, загородив собою звездное небо, застыла черная тень.
Как и та тень, которую он и Яхан видели на равнине, далеко к северу отсюда, она была большой и странно неуловимой. В этот момент сквозь нее начали едва заметно просвечивать звезды, разгораясь все ярче и ярче, а потом тени не стало, остался только прозрачный ночной воздух. Слева от того места, где только что стояла темная фигура, слабо мерцала убывающая Хелики.
— Это просто игра лунного света, Яхан, — прошептал Роканнон. — Ложись спать, ты болен, у тебя жар.
— Нет, — раздался рядом с ними спокойный голос Могиена. — Это не игра, Роханан. Это моя смерть.
Дрожа от озноба, Яхан снова сел.
— Нет, Повелитель! Не твоя, этого не может быть! Я видел ее еще раньше, на равнине, с Ольхором, когда тебя не было с нами!
Призвав на помощь остатки здравого смысла, обрывки научных знаний и воспоминания о цивилизации, Роканнон постарался придать своему голосу побольше убедительности:
— Все это ерунда.
Могиен не обратил на это никакого внимания.
— Я видел ее сначала на равнине, где она искала меня. А потом еще два раза среди холмов, когда мы искали перевал. Чья же это смерть, если не моя? Твоя, Яхан? Ты что, повелитель? Ангья? А где твой второй меч?
Сбитый с толку больной Яхан попытался что-то возразить, но Могиен не стал его слушать.
— Это не смерть Роханана, потому что он еще не завершил своего пути. Человек может умереть повсюду, но свою смерть, поджидающую именно его, повелитель встречает только в своих владениях. Она ждет его в месте, которое ему принадлежит, и неважно, что это за место: поле сражения, зал или конец дороги. Этот край — мой. С этих гор пришел мой народ, а теперь я вернулся обратно. Мой второй меч сломался в бою. Но слушай, смерть: я Могиен, наследник Халлана, — теперь ты узнала меня?
Над скалами, как и раньше, дул леденящий ветер. Вокруг чернели каменные глыбы, а вверху мерцали звезды. Один из крылатых коней завозился и заворчал.
— Успокойся, — сказал Роканнон Могиену. — Все это глупости. Успокойся и спи…
Сам он после всего этого спал плохо и каждый раз, когда просыпался, видел перед собой спокойного и собранного Могиена, который сидел, прислонившись к крутому боку своего коня, и вглядывался в ночной мрак.
Утром они отпустили крылатых коней охотиться в лежащие ниже леса и начали спускаться сами. Они все еще были очень высоко, гораздо выше верхней границы лесов, но, пока держалась хорошая погода, им ничего не угрожало. Спуск был не очень сложным, но не прошло, однако, и часа, как они поняли, что Яхан, который очень замерз и устал во время полета, дальше идти не в силах. Он с трудом переставлял ноги, а лазать по скалам на крутых участках не мог совсем. Если бы он отдохнул под защитой гермокостюма Роканнона еще хоть день, то вполне возможно, что его силы восстановились бы и он смог бы идти дальше; но в этом случае им придется провести здесь еще одну ночь — без огня, без крыши над головой, а главное — без еды. Могиен сразу понял, чем все это грозит, и предложил Роканнону побыть пока с Яханом, благо место, на котором они остановились, было укрыто от ветра и освещено солнцем, а сам отправился искать дорогу полегче, где они с Роканноном могли бы нести Яхана вниз, или на худой конец укрытие, которое защитило бы их от снега.
После того, как он ушел, Яхан, находившийся в полузабытьи, попросил воды. Их фляга была пуста. Роканнон сказал юноше, чтобы тот лежал спокойно, а сам стал карабкаться вверх по каменистому откосу, к площадке, которая пряталась в тени огромной глыбы, метрах в пятнадцати над ними: он разглядел там блеск снега. Подъем оказался гораздо труднее, чем он предполагал, и, добравшись, наконец, до площадки, он долго там лежал, хватая ртом чистый разреженный воздух и дожидаясь, пока не успокоится бешено стучащее сердце.
Когда Роканнон услышал какой-то шум, то подумал сначала, что это все еще звенит у него в ушах, но тут же обнаружил прямо под рукой бегущую струйку воды и сразу приподнял голову. Крохотный ручеек, над которым клубился пар, огибал сугроб из слежавшегося и потемневшего снега. Он поискал взглядом исток ручья и увидел под нависающей скалой темный провал — пещеру. Лучше пещеры убежища не придумаешь, подсказал ему рассудок, но эта здравая мысль почти сразу же отошла на задний план под напором совершенно необъяснимого панического страха. Роканнон застыл на месте, охваченный таким ужасом, какого никогда прежде не испытывал.
Его окружали серые камни, освещенные негреющими солнечными лучами. Скала загораживала от него высившиеся в отдалении горные вершины, а уходившие на юг земли прятались под толстым слоем облаков. На этой голой и серой крыше мира не было никого и ничего: только он сам и еще чернеющее отверстие между каменными глыбами.
Наконец Роканнон встал и, перешагнув через звенящий ручей, обратился к тому, чье присутствие там, в глубине темной пещеры, он ощущал:
— Я пришел, — сказал он.
Тьма зашевелилась, и обитатель пещеры появился у ее входа.
Подобно Земляным, он был коренаст и бледен, подобно фииа — хрупок и ясноглаз: похож и одновременно не похож на тех и на других. Волосы у него были белые. Его голос был не голосом, а чем-то другим, потому что он звучал только в сознании пришельца, в то время как уши Роканнона не слышали ничего, кроме слабого свиста ветра. В этом голосе не было слов. Этот голос без слов спросил у Роканнона, чего он хочет.
— Я не знаю, — сказал вслух испуганный человек, и тогда безмолвно заговорила его непоколебимая воля, заговорила вместо него:
— Мне нужно идти на юг, найти там моего врага и уничтожить его.
Свистел ветер, а среди камней весело журчал ручей. Легко и плавно обитатель пещеры отступил вбок, и Роканнон, пригнув голову, шагнул в темноту.
«Что отдашь ты взамен того, чем одарил тебя я?»
«Что я должен отдать, о Древний?»
«То, чем ты дорожишь больше всего и что меньше всего хотел бы отдать».
«В этом мире у меня нет ничего своего. Что же я могу отдать?»
«Какую-то вещь, какую-то жизнь, какую-то удачу; или какой-то взгляд, какую-то надежду, какое-то возвращение — имя знать не обязательно. Но это имя ты выкрикнешь вслух, когда от тебя уйдет то, что ты отдал. Ты отдаешь это по доброй воле?»
«По доброй воле, о Древний».
Снаружи по-прежнему дул ветер. Наклонившись, Роканнон вышел из пещеры. Когда он выпрямился, в глаза ему ударил красный свет, холодный красный свет восходящего солнца над серым и алым морем облаков.
Прижавшись друг к другу, Яхан и Могиен спали под кучей шкур и плащей на нижней площадке и ни разу не шевельнулись, пока Роканнон к ним спускался.
— Просыпайтесь, — тихо сказал он.
Яхан сел. В резком красном свете зари его изможденное лицо выглядело совсем детским.
— Ольхор! Мы думали… ты ушел… мы думали, что ты упал…
Отгоняя сон, Могиен тряхнул своей желтогривой головой, а потом долго всматривался в Роканнона. Наконец заговорил и он, негромко и чуть хрипло:
— С возвращением тебя, Повелитель Звезд, наш товарищ! Мы ждали тебя здесь…
— Я встретился… я говорил с…
Могиен поднял руку.
— Ты вернулся к нам, и я радуюсь твоему возвращению. Мы идем на юг?
— Да.
— Хорошо.
И Роканнон совсем не удивился тому, что Могиен, который столько времени руководил их отрядом, говорит сейчас с ним как младший повелитель со старшим.
Могиен дунул в свой свисток, но крылатые кони так и не появились, хотя они ждали их довольно долго. Тогда, собрав со дна мешка крошки, оставшиеся от питательных сухарей фииа, путешественники снова зашагали вниз. Тепло гермокостюма пошло Яхану на пользу, и Роканнон настоял на том, чтобы он так и шел пока в этом костюме. И хотя юному Среднему для восстановления сил нужны были настоящий отдых и пища, продолжать путь теперь он мог. Задерживаться наверху не следовало, поскольку красный восход солнца предвещал ухудшение погоды. Спуск был не опасным, но медленным и утомительным. Солнце еще не успело подняться достаточно высоко, когда появился один из крылатых — серый конь Могиена, который устремился к ним из лежащего далеко внизу леса. Они нагрузили на него все седла, упряжь и шкуры — то, что им приходилось нести самим, — и тот полетел за ними следом: он поднимался и опускался, а иногда летел совсем рядом — как ему нравилось. Время от времени он издавал звенящий крик, словно звал своего полосатого товарища, который все еще охотился или пировал в лесах.
Ближе к полудню они оказались перед трудным участком, где большой выступ скалы нависал над обрывом. Чтобы преодолеть его, им нужно было связываться веревкой.
— Могиен, может быть, тебе с воздуха удастся отыскать для нас дорогу полегче? — предложил Роканнон. — Вдруг тем временем и второй конь вернется?..
Что-то заставляло его спешить: ему хотелось как можно быстрее преодолеть этот голый и серый горный склон и спрятаться внизу среди деревьев.
— Когда мы его отпускали, он был здорово измотан: вполне возможно, что ему все еще не удалось ничего добыть. Ведь мой конь нес через перевал гораздо меньший груз, — задумчиво сказал Могиен. — Я посмотрю, велик ли здесь обрыв. На расстояние в несколько полетов стрелы нас троих сможет перенести и один мой конь.
Он свистнул, и круживший в воздухе серый крылатый, сделав еще один виток, грациозно и послушно опустился у края обрыва, где его поджидали люди; эта покорность огромных плотоядных животных до сих пор удивляла Роканнона. Могиен одним махом вскочил на коня и улетел, крикнув что-то напоследок; пробившийся сквозь густевшую на глазах толщу облаков последний солнечный луч заставил на мгновение вспыхнуть шапку золотых волос.
По-прежнему дул холодный ветер. Яхан забился в уголок возле скалы и лежал там с закрытыми глазами. Роканнон сидел и смотрел вдаль; очень далеко, почти у горизонта, что-то тускло поблескивало — по-видимому, море. Но сейчас он не обращал внимания на необъятный пейзаж, смутно проступавший внизу, в просветах между плывущими облаками: его взгляд был устремлен в одну точку, — туда, на юго-юго-восток… Он закрыл глаза. Прислушался. И услышал.
Это и был тот странный дар, полученный им от обитателя пещеры, хранителя теплого родника в безымянных горах; дар, просить о котором он и не помышлял. Там, во мраке, возле глубокого теплого источника, его разум обрел ту странную способность, которую хейниты и земляне изредка встречали у других рас и пытались исследовать, сами будучи почти полностью ее лишены: у них она проявлялась очень редко, да и то в виде кратких озарений. Цепляясь за свою человеческую сущность, Роканнон испуганно отшатнулся от этого дара во всей его полноте — той силы, которой обладал хранитель родника и которую — всю целиком — предложил ему. Он научился слышать мысли только одной расы, одного вида разумных существ: среди множества голосов всех миров он слышал только один голос — голос своего врага.
Общаясь с Кьо, Роканнон получил первые уроки мысленной речи; но он не хотел узнавать мысли своих ничего не подозревающих спутников. Без преданности и любви взаимопонимание невозможно.
Но сейчас он подслушивал тех, кто убил его друзей, кто нарушил мир; следить за ними он имел полное право. Вокруг высились неприступные горные вершины, а он сидел на гранитном карнизе и вслушивался в мысли людей, находившихся в сотнях километров от него и на тысячи метров ниже — в каких-то зданиях, стоящих среди холмов. Оттуда доносилось неясное бормотание и гул голосов; в этой неразберихе перемешались слова, мысли и чувства. Он еще не умел выделять один голос среди других, идущих с сотен направлений, из различных мест, и у него кружилась голова: он словно опять стал младенцем и разучился слушать — различать членораздельную речь и звуковой фон.
У новорожденных есть и глаза, и уши, но им приходится учиться и смотреть, и слушать — соединять воедино то, что видит каждый глаз, и узнавать лицо в глядящем на них сверху мире, улавливать смысл, который несут неразделяемые поначалу звуки. Хранитель родника владел даром, о котором Роканнон знал до этого только понаслышке, — даром раскрывать в другом разуме способность к телепатии; он научил Роканнона управлять своим сознанием, но у них не было времени, чтобы как следует попрактиковаться. Голова Роканнона, наполненная чужими мыслями и чувствами, сейчас шла кругом: в его сознании звучали одновременно тысячи незнакомых голосов. Он не мог разобрать ни единого слова. Для этой способности у не владевших ею ангья было свое название: они говорили «слышать в мыслях». Но то, что он «слышал», было не речью, а скорее намерениями, желаниями, эмоциями, пространственными представлениями множества различных людей, перемешавшимися и наложившимися на его нервную систему: ужасные приступы страха и зависти этих людей, их удовлетворение и бездны сна; эта дикая мешанина полупонимания и получувств сопровождалась изматывающим головокружением. Но внезапно в этом хаосе проступило что-то абсолютно четкое и возникло ощущение контакта еще более непосредственного, чем прикосновение руки к твоему голому телу. Кто-то двигался по направлению к нему: человек, чьего сознания мысленно коснулся Роканнон. Вслед за первым ощущением пришли и менее интенсивные чувства — скорости, ограниченного пространства, любопытства и страха.
Роканнон открыл глаза и стал смотреть вперед, словно ожидая увидеть перед собой лицо того человека, чье присутствие почувствовал. Он находился рядом — Роканнон не сомневался в этом — и приближался. Но впереди ничего не было — только воздух да опускающиеся вниз облака. На ветру закружилось несколько маленьких снежинок. Слева выпирал над обрывом большой каменный уступ, преградивший им путь. Роканнон не заметил, когда пришел Яхан, который стоял сейчас рядом с ним и смотрел на него с испугом в глазах. Но успокоить Яхана Роканнон не мог; чужое сознание, оказавшееся внутри его собственного, неодолимо тянуло к себе, и прервать этот контакт он был не в силах.
— Это там… там… воздушный корабль, — запинаясь, пробормотал он, словно говорил во сне.
— Там!
Но там, куда он показывал, ничего не было, только воздух и облака.
— Там, — снова прошептал он.
Яхан еще раз взглянул туда и вскрикнул. Там показался летевший в их сторону на своем сером коне Могиен, а позади него — вдалеке, среди быстро плывущих облаков — внезапно появился какой-то большой черный предмет, который не то парил в воздухе, не то очень медленно приближался. Могиен ничего не замечал: подгоняемый попутным ветром, он летел к горам, выискивая взглядом своих спутников — две крошечные фигурки на крошечной площадке в море скал и облаков.
Черный предмет надвигался и вырастал в размерах, распространяя вокруг себя треск и грохот, далеко разносившиеся в тишине этих высот. Роканнон видел все не очень отчетливо, гораздо яснее он воспринимал присутствие другого человека там, внутри, и — сквозь непостижимое соприкосновение сознаний — его скрывающийся под ожесточением страх.
— Прячься! — шепнул он Яхану, но сам не смог даже шевельнуться.
Вертолет летел медленно, словно нащупывая нужное направление и цепляясь, жужжащими лопастями за клочья облаков. Но, даже наблюдая за его приближением, Роканнон одновременно смотрел из вертолета на приближающиеся скалы, сам не зная, что он там ищет, видел две маленькие фигуры на горном склоне и боялся, боялся… В глаза ударила вспышка света, и сразу по всему телу Роканнона прокатилась волна непереносимой обжигающей боли. Под напором этой боли мысленный контакт оборвался. Роканнон опять был самим собой, тем, кто стоял сейчас на каменистой площадке, судорожно дыша и прижимая к груди правую руку, кто смотрел на подползающий все ближе вертолет, на его крутящиеся и тарахтящие лопасти, на целящийся прямо в него носовой лазер…
Справа из разрыва в облаках вырвался крылатый серый зверь; оседлавший его человек издал громкий победный клич — словно расхохотался. Один взмах огромных серых крыльев — и конь с всадником оказались прямо перед парящей в воздухе машиной, мчась на нее лоб в лоб. Раздался похожий на пронзительный вопль звук, словно само небо разорвалось на части, и воздух опустел.
Двое распростерлись у обрыва, пристально глядя вниз. Оттуда не доносилось ни звука. Землю стали закрывать клубящиеся облака.
— Могиен!
Роканнон выкрикнул это имя вслух. Но ответа не было. Были только боль, страх и молчание.
По крыше барабанил дождь. Чистый воздух в комнате словно впитал в себя темноту, ползущую из-под стропил.
Возле его ложа стояла женщина, и ее лицо он узнал — спокойное и гордое темное лицо под короной золотых волос.
Он попытался сказать, что Могиен погиб, но не смог выговорить ни слова. Он вообще перестал что-либо понимать, вспомнив, что Хальдре из Халлана уже седовласая старуха, а та женщина с золотыми волосами, которую он когда-то знал, давно мертва; да и видел ее он всего один раз, на планете в восьми световых годах отсюда, давным-давно, когда он был человеком по имени Роканнон.
Он опять попробовал заговорить. Заметив это, она тут же остановила его:
— Успокойся, Повелитель!
Говорила она на Общем Языке, но с непривычным произношением. Какое-то время она стояла возле него молча, а потом снова зазвучал ее тихий голос:
— Это Замок Брейгна. Вы пришли сюда вдвоем — спустились с гор, все в снегу. Ты был при смерти и еще не поправился. Сейчас тебе нужно лежать…
Лежал он долго, но в царящем вокруг покое время летело совершенно незаметно, растворяясь в шуме дождя.
На следующий день (а может быть, и через день) к нему пришел Яхан — исхудавший, слегка прихрамывающий, весь в рубцах от обморожений. Но перемена в его поведении удивила Роканнона куда больше: Яхан заговорил с ним так приниженно и смиренно, что Роканнон в замешательстве спросил:
— Яхан, ты меня боишься, что ли?
— Я постараюсь не бояться, Повелитель, — запинаясь, пробормотал юноша.
Когда Роканнон смог наконец самостоятельно спуститься в Трапезную этого замка, то столкнулся там с той же самой картиной: на обращенных к нему лицах смелость и радушие сменялись благоговением и страхом. Золотоволосые, темнокожие, рослые — таков был этот древний народ, от которого происходили ангья, одно из племен, отправившееся когда-то морем на север. Это и были лиуа, Повелители Земель, которые жили здесь с незапамятных времен, селясь у подножия гор и южнее их, на холмистых равнинах.
Поначалу он думал, что они робеют просто из-за его непривычной внешности — темных волос и бледной кожи, но такие же волосы и кожа были и у Яхана, а Яхана они не боялись. К бывшему халланскому рабу они обращались как повелители к повелителю, и Яхана это смущало и радовало. Но с Роканноном они держались как с повелителем над повелителями, он для них стоял особняком.
Только один обитатель Брейгны говорил с Роканноном как с обычным человеком.
Повелительница Ганье, невестка и наследница старого Повелителя замка, овдовела всего несколько месяцев назад, и ее золотоволосый сынишка почти никогда не отходил от нее. Мальчуган, обычно робкий, Роканнона не только не боялся, но, напротив, тянулся к нему, любил спрашивать его о горах, о северных землях и о море, а Роканнон старался отвечать на все его вопросы. Безмятежная и ласковая, как солнечный луч, мать иногда слушала их разговоры, время от времени улыбаясь Роканнону — и каждый раз в нем оживали воспоминания: ведь это лицо и эту улыбку он запомнил задолго до встречи с Ганье…
Наконец он спросил ее, кем его считают в Брейгне, и она искренне ответила:
— Они думают, что ты бог.
Она воспользовалась тем словом, которое Роканнон услышал далеко отсюда, в Толене: педан.
— Я не бог, — сурово сказал он.
Ганье усмехнулась.
— Но почему они так думают? — настойчиво спросил он. — Разве у богов Лиуа седые волосы и искалеченные руки?
Лазерный луч с вертолета попал ему в правое запястье, и теперь правая рука его почти не слушалась.
— А если и так, что в этом такого? — Ганье улыбнулась гордо и открыто. — Но истинная причина заключается в том, что ты спустился с горы.
Сказанное дошло до него не сразу.
— Повелительница Ганье, скажи мне, знаешь ли ты о… хранителе родника?
Ее лицо помрачнело.
— Мы знаем только сказания об этом народе. Девять поколений Повелителей Брейгны сменилось с тех пор, как Йолт Высокий отправился туда, где высоко, и спустился вниз совсем другим. Мы догадались, что ты встретился с ними, с Самыми Древними.
— А как вы догадались?
— У тебя был жар, и в бреду ты постоянно говорил о цене, о плате, о полученном даре и о его цене. Йолт тоже заплатил… Платой была твоя правая рука, Повелитель Ольхор? — с неожиданной робостью спросила она, подняв на него взгляд.
— Нет. Я и обе свои руки отдал бы, чтобы спасти то, что потерял.
Он пересек комнату и остановился у окна, выходившего на юг: там, за стенами башни, раскинулся необозримый край, протянувшийся от гор и до берегов далекого моря. Мимо вершины, на которой стоял Замок Брейгна, бежала вниз горная река: попетляв среди холмов, она затем разливалась по равнине, сверкая на солнце, и пропадала в подернутых дымкой далях, где под синими грозовыми тучами, из-за которых падали косые столбы солнечного света, смутно виднелись селения, поля, башни замков, да время от времени поблескивала все та же река.
— За свою жизнь я не встречал края прекраснее, — сказал Роканнон и сразу подумал о Могиене, так и не увидевшем этой красоты.
— Сейчас он не так прекрасен, как раньше.
— Почему, Повелительница Ганье?
— Из-за Пришельцев!
— Расскажи мне о них, Повелительница.
— Они пришли сюда в конце прошлой зимы; многие из них летают в больших крылатых лодках, а их оружие сжигает. Никто не знает, из каких краев они пришли: ни в одном сказании про них ничего нет. Они захватили земли между рекой Виарн и морем, убивая всех подряд. Уцелевшим жителям восьми тамошних владений пришлось бежать из родных мест. А мы здесь, среди своих холмов, стали пленниками: нам нельзя даже спускаться со своими стадами на старые пастбища. Поначалу мы сражались с Пришельцами… Мой муж, Ганхинг, погиб от их сжигающего оружия.
Замолчав на мгновение, она задержала свой взгляд на искалеченной руке Роканнона.
— Он… он был убит еще во время первой оттепели, а мы до сих пор не отомстили. Мы склонили свои головы и обходим стороной их владения, мы, Повелители Земель! И некому расплатиться с этими Пришельцами за смерть Ганхинга!
Этот прекрасный гнев был ему знаком; в голосе Ганье Роканнон услышал отзвуки речей ангья Халлана.
— Они заплатят за нее, Повелительница Ганье, и заплатят дорого. Хоть я и не бог, но и обыкновенным человеком ты меня тоже не назовешь, ведь так?
— Да, Повелитель, — ответила она. — Обыкновенным — не назову.
Один за другим проходили дни, долгие дни лета, длящегося целый год. Склоны вершин над Брейгной из белых стали синими, на полях созрел и был убран первый урожай местных злаков и уже созревал второй, когда в один из вечеров во дворе, где объезжали пару молодых крылатых коней, Роканнон отыскал Яхана и сел рядом с ним.
— Я ухожу на юг, Яхан. А ты останешься здесь.
— Нет, Ольхор! Позволь мне пойти с…
Яхан осекся; похоже, ему вспомнился тот туманный берег, на котором он, мечтая о приключениях, ослушался Могиена. Роканнон понимающе улыбнулся:
— Мне лучше идти одному. Так или иначе, это не займет много времени.
— Но я же поклялся верно служить тебе, Ольхор. Пожалуйста, позволь мне пойти с тобой…
— Клятва теряет силу, если утрачено имя. Там, за горами, ты клялся служить Роханану. В этом краю нет рабов и нет человека с таким именем. Яхан, прошу тебя как друга: не спорь со мной и больше никому об этом не рассказывай, а завтра на заре выведи и оседлай для меня халланского крылатого.
Яхан смирился, и на следующий день он стоял в предрассветных сумерках во Дворе Полетов и, сжимая поводья полосатого крылатого коня — единственного уцелевшего из халланских крылатых, ждал Роканнона. Этот конь приполз в Брейгну через несколько дней после них, еле живой от холода и голода. Сейчас он отъелся и опять рвался в полет, хлеща себя по бокам полосатым хвостом и рыча.
— Ты надел свою Вторую Кожу, Ольхор? — шепотом спросил Яхан, завязывая ножные ремни. — Тут говорят, что Пришельцы стреляют огнем во всякого, кто летает на крылатом коне возле их владений.
— Надел.
— А меч ты берешь?
— Нет. Я лечу без меча. Послушай, Яхан, в моей комнате я оставил свой мешок. Если я не вернусь, загляни в него. Там лежит кусок ткани, на котором… ну, нарисованы разные значки, а еще — картинка этих мест; если мои соплеменники когда-нибудь придут сюда, отдай им все, ладно? Да, там еще ожерелье…
Лицо Роканнона помрачнело, и он отвернулся.
— Отдай его Повелительнице Ганье. Если, конечно, я не вернусь, чтобы сделать это сам. Прощай, Яхан. Пожелай мне удачи.
— Пусть сгинет твой враг, не дав жизни сыновьям, — гневно сказал Яхан сквозь слезы и отпустил крылатого.
Конь стрелой взлетел в теплое бесцветное небо летнего утра, махнув крыльями, словно гигантскими веслами, развернулся и, поймав северный ветер, исчез за холмами. Яхан стоял на месте, глядя ему вслед. А из окна под крышей Главной башни Брейгны вслед Роканнону смотрело прекрасное темное лицо; он давно уже скрылся из виду, взошло солнце, а Ганье по-прежнему стояла у окна.
Так Роканнон отправился в странное путешествие к месту, которого никогда еще не видел, но уже знал; знал, как оно воспринимается изнутри и снаружи сознаниями сотен людей. И хотя при обычном мысленном контакте зрительные ощущения не передавались, в его распоряжении были данные осязания и моторики: он воспринимал взаимное расположение предметов, расстояния между ними, интервалы времени и пройденный путь. На протяжении сотни дней он часами просиживал в своей комнате в Замке Брейгна, вбирая в себя эти ощущения, и сейчас имел довольно точное представление о каждом сооружении на территории вражеской базы, хотя и не мог выразить то, что чувствовал, в словах или зрительных образах. Домыслив то, чего не было в непосредственных ощущениях, он теперь знал, что представляет из себя база, каково ее назначение, как в нее проникнуть и где отыскать то, что ему там нужно.
Но сейчас, когда он приближался к своим врагам, эта многодневная сосредоточенность только мешала: ему было очень трудно просто смотреть, слушать и думать, не пользуясь при этом своей новой способностью, отключив и заглушив ее. Происшествие на склоне горы показало, что на близком расстоянии восприимчивые индивиды могут ощущать его присутствие — смутно, неосознанно, но ощущать. Он притянул пилота вертолета к горе, словно рыбу, попавшую на крючок, хотя тот, скорее всего, так и не понял, что заставило его сначала лететь туда, а потом открыть огонь по людям, которых он там нашел. Поэтому теперь, когда он в одиночку направлялся к огромной базе, Роканнон не хотел привлекать к себе даже малейшего внимания: он подкрадывался, словно ночной вор.
На закате он приземлился на пологом склоне холма и, привязав там крылатого коня, двинулся дальше пешком. Оставшееся расстояние он преодолел за несколько часов и сейчас пересекал голую цементную равнину ракетодрома, направляясь к зданиям, стоявшим на его краю. Ракетодром здесь был только один, но пользовались им сейчас редко: всех своих людей и все необходимое оборудование мятежники перебросили сюда уже давно, а вести войну при помощи обычных субсветовых ракет, когда до ближайшей цивилизованной планеты восемь световых лет, никто и не собирался.
Увидев базу собственными глазами, Роканнон был потрясен ее размерами. И основная часть этой территории и зданий использовалась для размещения людей! Мятежники собрали здесь почти всю свою армию. Их стратегия была проста: Лига может сколько угодно обыскивать и бомбить их родную планету, но у нее практически нет шансов найти их на этом безымянном мире среди всех миров Галактики. Роканнон знал, что многие гигантские казармы сейчас пустуют: несколько дней назад большой контингент солдат и техников был отправлен, чтобы занять какую-то планету, обитателей которой, как он понял, мятежники уже покорили или склонили присоединиться к ним как союзников. И прибудут эти солдаты к месту назначения через десять лет. Да, фарадейцы были уверены в себе. Похоже, что война шла пока в соответствии с их планами. Хорошо спрятанная база и шесть транссветовых бомбардировщиков — этого оказалось достаточно, чтобы бросить вызов Лиге Всех Миров.
На небе до полуночи из всех четырех лун была только маленькая Хелики — захваченный планетой астероид: такую темную ночь Роканнон выбрал заранее. Когда он подходил к длинному ряду ангаров, черному рифу в сером цементном море, Хелики уже поднялась над холмами, но Роканнон чувствовал, что поблизости никого нет, и поэтому не беспокоился. Здесь не было оград, а несколько часовых стояли где-то далеко. Мятежники полагались на технику, которая держала под контролем пространство в радиусе нескольких световых лет от системы Фомальгаута. А кого им бояться здесь? Аборигенов маленькой безымянной планеты с их мечами?
Когда Роканнон вышел из тени ангаров, Хелики еще светила в полную силу, но уже начала убывать. Минут через пятнадцать он был уже у цели: шести ТС-кораблей. Шесть гигантских угольно-черных яиц выстроились в ряд, накрытые сверху смутно проступающей в темноте маскировочной сетью. Вокруг них кое-где стояли деревья — здесь начинался Виарнский Лес, но рядом с кораблями они выглядели игрушечными.
А теперь, даже если это небезопасно, ему нужно было прибегнуть к помощи телепатии. Он остановился в тени под деревьями и, стараясь не терять контроля за происходящим вокруг, стал мысленно проникать в яйцевидные корабли, в один за другим. Еще в Брейгне он узнал, что в каждом ТСК днем и ночью дежурит пилот, чтобы при необходимости сразу увести корабль с планеты — вероятно, на Фарадей.
Это могло произойти только в одной ситуации: если бы был уничтожен, в результате диверсии или бомбового удара, стационарный командный пункт, расположенный на восточной окраине базы, в пятнадцати километрах отсюда. Тогда каждый из шести пилотов должен был отправить свой корабль в безопасное место при помощи ручного управления — ТС-корабли, как и все звездолеты, на всякий случай оснащались такими системами, не зависящими от уязвимых компьютеров и внешних источников энергии. Но полет на ТСК приводил к гибели пилота: ничто живое не могло выдержать транссветовой скачок. И поэтому все пилоты были не только разносторонне подготовленными математиками, но и фанатиками, готовыми пожертвовать своей жизнью. Это были избранные, но и они, сидя в своих кораблях и дожидаясь своего маловероятного звездного часа, изнывали от скуки. И сейчас Роканнон почувствовал, что в одном из кораблей находятся два человека. Оба глубоко сосредоточились над чем-то. Между ними находилась какая-то двумерная структура — плоскость, разбитая на квадраты. Образ этого загадочного предмета Роканнон улавливал уже много ночей подряд и сейчас, когда он стал мысленно прослушивать следующий корабль, разгадка пришла как бы сама собой: «Шахматная доска». А следующий корабль был пуст.
Роканнон быстро пересек тускло-серый луг с редкими деревьями и направился к пятому по счету кораблю; поднявшись по трапу, он вошел в открытый люк. ТС-корабль и внутри не имел ничего общего с обычными звездолетами. Чего сюда только не втиснули! Ракетные ангары, пусковые установки, компьютеры, реакторы — настоящий смертоносный лабиринт с широкими коридорами, по которым должны были проезжать платформы со снарядами огромной разрушительной силы. Поскольку ТСК перемещался не в обычном пространстве-времени, у него не было ни переднего, ни заднего конца: это отсутствие выделенного направления делало внутреннее устройство корабля совершенно алогичным. Вдобавок Роканнон не знал языка надписей на указателях. Будь пилот на борту, можно было бы найти дорогу, слушая его мысли… Роканнон уже привык ориентироваться с помощью телепатии, и сейчас, блуждая по кораблю в состоянии, близком к панике, он с большим трудом удерживался от этого, чтобы не перепугать отсутствующего пилота, спроецировав на него свой страх. На поиски кабины у него ушло минут двадцать.
Мысленно проникнуть в соседний корабль Роканнон позволил себе лишь на мгновение и только после того, как отыскал кабину и уселся перед установленным там анзиблем. Он уловил ясный образ руки, повисшей в сомнении над белым слоном, и сразу же замкнул свое сознание. Запомнив координаты, на которые был настроен передатчик анзибля, он заменил их координатами зональной Станции наблюдения за врасу Восьмой галактической зоны, входящими в Лигу, — в Кергелене, на планете Новая Южная Джорджия, — единственными координатами, за которыми ему не надо было лезть в справочник. Он переключил установку на режим передачи и начал левой рукой набирать текст.
Как только его палец нажимал на клавишу, соответствующая ей буква сразу же появлялась на маленьком черном экране комнаты в городе на планете в восьми световых годах отсюда:
СРОЧНО. ПРЕЗИДИУМУ ЛИГИ. База боевых ТС-кораблей фарадейских мятежников находится на Фомальгауте-II, Юго-Западный континент, 28°28’ северной широты, 121°40’ западной долготы, приблизительно в 3 км. к северо-востоку от крупнейшей реки. Наружное освещение отсутствует, однако сверху база должна выглядеть как 28 групп бараков и ангаров, разделенных на 4 квартала. Ракетодром тянется с востока на запад. 6 ТС-кораблей находятся не на самой базе, а рядом с ней, к юго-западу от ракетодрома, на опушке леса и замаскированы сетью и светопоглотителями. Аборигены к мятежу не причастны, поэтому постарайтесь сократить площадь поражения. Говорит Гаверэль Роканнон из Фомальгаутской этнографической экспедиции. Я единственный оставшийся в живых ее участник. Передаю через бортовой анзибль одного из вражеских ТС-кораблей. Сейчас здесь около 5 часов до рассвета.
Он хотел было добавить: «Дайте мне пару часов, чтобы смыться», но не стал. Если его схватят на обратном пути, фарадейцы могут встревожиться и перебазировать свои ТСК. Он выключил передатчик и восстановил его настройку на прежние координаты. Выбираясь наружу по переходным мостикам в огромном коридоре, он снова прислушался к происходящему в соседнем корабле. Шахматисты встали и куда-то двигались. Роканнон ускорил шаги, потом побежал через эти пустые слабо освещенные и невесть для чего предназначенные комнаты и коридоры. Он уже начал думать, что где-то пропустил нужный поворот, когда впереди показался люк; соскочив с трапа, он из последних сил помчался вдоль длинного, бесконечно длинного корпуса корабля, потом мимо следующего, такого же бесконечно длинного, и наконец оказался в спасительной темноте леса.
Сюда, под деревья, не проникал даже лунный свет, а каждый новый вдох обжигал горло, и Роканнон перешел на шаг. Вдоль границы базы он добрался до северного края ракетодрома и, свернув на тропинку, по которой шел на базу, двинулся по ней назад; поначалу ориентироваться помогала прибывающая Хелики, а через час взошла и Фени. Уходило время, и ему начало казаться, что он никуда не движется, а шагает на месте в темноте. Если они нанесут удар по базе сейчас, то он наверняка окажется в радиусе действия ударной волны, а потом налетит и огненный шторм… При мысли о свете, который в любой момент может вспыхнуть позади и сразу уничтожить его, Роканнон похолодел от страха и ускорил шаг. Ну где же они, почему они так медлят?
К холму с раздвоенной вершиной, возле которого он оставил своего крылатого, Роканнон подошел еще затемно. Животное, которое вместо того, чтобы вволю поохотиться, просидело всю ночь на привязи, раздраженно зарычало на него. Вспомнив Кьо, Роканнон прижался к теплому боку коня и стал почесывать ему ухо.
Отдышавшись, он сел на крылатого и принялся его понукать. Довольно долго конь лежал на животе, похожий сейчас на сфинкса, и даже не думал вставать. Потом, протестующе ворча, он все-таки поднялся и безумно медленно зашагал на север. В темноте вокруг них начали проступать холмы и поля, покинутые селения и отдельные деревья, но взлетел крылатый только после того, как над восточным горизонтом разлился белый свет утренней зари. Взмыв в воздух, он отыскал попутный ветер и поплыл, словно облако, по светлеющему рассветному небу. Роканнон то и дело оборачивался назад: на западе, в низине у реки, лежал туман, повсюду царил ничем не нарушаемый покой. Он прислушался к врагам и ощутил их мысли, движения, утренние сны: и там все шло, как обычно.
Он сделал все, что мог, и был бы последним глупцом, если бы думал, что можно сделать что-то еще. Один человек против целого народа, развязавшего войну!.. Теперь ему придется вернуться в Брейгну — больше некуда. Он летел усталый и подавленный, и мысли о поражении неотступно преследовали его. Ну почему же Лига так тянет со своим ударом? А впрочем, какая разница… Нет так нет. Наверное, они там посчитали его сообщение какой-то ловушкой. А может, все гораздо проще: он неправильно запомнил координаты. Ведь одна неверная цифра может зашвырнуть сообщение в пустоту вне времени и пространства. Погиб Рахо, погиб Иот, погиб Могиен — и ради чего? Ради этого сообщения, которое ушло в никуда. А он теперь обречен провести остаток своей бесполезной жизни в изгнании — пришелец в чужом ему мире.
Но это в конце концов не так уж важно. Ведь он — только один человек. А одна человеческая судьба ничего не значит.
«Если она ничего не значит, то и все остальное тоже».
Эти слова, которые он запомнил навсегда, не давали ему покоя. Он еще раз оглянулся — словно отворачиваясь от лица Могиена, ожившего в его памяти, — и с криком вскинул искалеченную руку, пытаясь заслониться от нестерпимого белого света, от беззвучно взметнувшегося к небу с равнин у него за спиной огненного дерева.
Крылатый, перепуганный силой налетевшего ветра и раздавшимся грохотом, взревел и заметался, а потом ринулся вниз. Роканнон выбрался из седла и бросился на землю, вжимаясь в нее лицом и закрывая голову руками. Но и так он не мог отгородиться — нет, не от света, а от тьмы, от тьмы, ослепившей его разум, когда он ощутил каждой своей клеточкой мгновенную гибель тысячи людей. Смерть, смерть, смерть, снова и снова, внезапная и мгновенная смерть всех этих людей в его теле и в его мозгу. А потом — тишина.
Он поднял голову. Прислушался. И услышал тишину.
Подлетев на закате к Брейгне, он опустился во двор, кое-как слез с коня и застыл на месте — усталый человек с поникшей седой головой. Около него тут же собрались все золотоволосые обитатели замка и засыпали его вопросами: что за гигантский огонь вспыхнул утром на юге, и правда ли то, что сказали гонцы с равнины, — что Пришельцы уничтожены… Они спрашивали так, словно считали, что именно он и должен все это знать. Он стал искать взглядом среди них Ганье. Увидев ее лицо, он снова обрел дар речи и, запинаясь, сказал:
— Город врагов уничтожен. Сюда они больше не вернутся. Твой Повелитель Ганхинг отомщен. И мой Повелитель Могиен тоже. И твои братья, Яхан, и народ Кьо, и мои друзья. Все враги мертвы.
Они расступились перед ним, и он в одиночестве пошел в замок.
Спустя несколько дней, вечером, в ясных синих сумерках, наступивших после отгремевшей грозы, он гулял с Ганье по еще сырой после ливня террасе башни. Ганье спросила, останется ли он в Брейгне или уйдет.
Ответил он не сразу.
— Я не знаю. Яхан, по-моему, собирается возвратиться на север, в Халлан. Несколько здешних юношей тоже мечтают совершить морское путешествие. А Повелительница Халлана ждет известий о своем сыне… Но Халлан мне не дом. Здесь у меня нет дома. Я ведь не из вашего народа.
Она уже понимала, что он имеет в виду, и поэтому спросила:
— Разве твои соплеменники не придут сюда, чтобы тебя отыскать?
Он бросил взгляд на раскинувшуюся внизу прекрасную страну; в летних сумерках далеко на юге сверкала река.
— Наверное, придут, — наконец ответил он. — Через восемь лет. Смерть они могут прислать сразу, а жизнь движется медленнее… Но к какому народу я теперь принадлежу? Я ведь не тот, каким был когда-то. Я изменился — я испил воды из родника в горах. И мне не хочется оказаться снова там, где я могу услышать голоса моих врагов.
Оставшиеся до парапета семь шагов они прошли молча. Ганье взглянула на синевшую в сгущающихся сумерках стену гор и предложила:
— Оставайся здесь, с нами.
Роканнон помолчал, а потом сказал:
— Я останусь. На время.
Оказалось, что на всю оставшуюся ему жизнь. Когда на планету прибыли корабли Лиги, Яхан привел искавших его людей на юг, в Брейгну, но он до этого дня не дожил. Народ Брейгны оплакивал своего Повелителя, а тех, кто его разыскивал, встретила его вдова, высокая и золотоволосая, с большим синим драгоценным камнем, оправленным в золото, на груди. И он так никогда и не узнал, что Лига назвала этот мир его именем.
__________________
Vaster Than Empires and More Slow.
__________________
© 1971 Ursula К. Le Guin.
Перевод на русский язык © 1992 И. Г. Гурова
Помню, как Роберт Силверберг, первым опубликовавший этот рассказ в «Новых измерениях. 1», очень мягко попросил меня изменить заглавие. Я поняла, что, дочитав до середины, читатель может счесть заглавие чересчур уж описательным, однако оно так красиво и так отвечает сути, что я не могла с ним расстаться, и мистер Силверберг позволил мне его оставить. Это строка из стихотворения Эндрю Марвелла «К его неприступной возлюбленной»:
Как и «Девять жизней», это не психомиф[5], а просто научно-фантастический рассказ, строящийся не на действии и приключениях, а на психологии. Приключенческие истории наводят на меня скуку, если физические действия в них не отражают психических устремлений, если поступки не раскрывают личности. Иначе нередко возникает ощущение, что чем больше в рассказе действия, тем меньше в нем чего-либо происходит. Меня, бесспорно, притягивает то, что происходит во внутреннем мире человека. В нашем внутреннем космосе — ну и так далее. У нас у всех в сознании есть леса. Леса никем не исхоженные, бесконечные. И все мы каждую ночь блуждаем по этим лесам, не зная дороги.
А здесь в листве прячется маленькая дань почтительного восхищения: герой повести «Тот, кто придает форму» Роджера Желязны[6], одного из лучших научно-фантастических произведений, какие я только знаю, зовется Чарльз Рендер. Его имя я и присвоила синдрому.
Лишь в первые десятилетия Лиги Земля отправляла космолеты в чрезвычайно далекие экспедиции — за все известные пределы, за все видимые звезды, далеко-далеко. Они искали миры, которые не были бы засеяны или заселены Основателями с Хейна, подлинно неведомые миры. Все Известные Миры так или иначе восходили к хейнской расе, и землян, которые были не только обязаны хейнитам своим существованием, но, впоследствии, и спасены ими, это возмущало. Они хотели вырваться из семейного круга. Хотели найти кого-нибудь совсем незнакомого. Хейниты, подобно назойливо-чутким родителям, всячески способствовали их поискам, предоставляя в их распоряжение корабли и добровольцев — как, впрочем, и некоторые другие миры, входившие в Лигу.
Все добровольцы, составлявшие экипажи кораблей Глубокой Разведки, обладали одним общим свойством: все они были психически ненормальны.
Кто же в здравом рассудке отправился бы собирать сведения, которые попадут на Землю через пятьсот, а то и тысячу лет? Помехи от интерференции космических масс все еще ограничивали дальность мгновенной связи, и радиус действия анзибля не превышал тогда 120 световых лет. Исследователи оказывались полностью отрезанными от своего сектора вселенной. И, естественно, они понятия не имели, что их будет ожидать, когда они вернутся — если они вернутся. Ни один нормальный человек, испытавший сдвиг во времени всего на несколько десятилетий, посещая другие миры Лиги, не отправился бы добровольно в круиз через столетия. Разведчики набирались из тех, кто бежал от реальности, не укладывался в нее. Они были чокнутые.
Они вдесятером поднялись на борт космопарома в порту Смеминга и всячески бестолково пытались познакомиться поближе в течение трех суток, которые занял полет на пароме к космолету «Гам» (гам — таукитянское словечко, что-то вроде «малыш» или «любимец»). Экипаж состоял из двух таукитян, двух хейнитов, одной бельдинки и пятерых землян. Космолет таукитянской постройки был зафрахтован правительством Земли. Этот пестрый экипаж прополз на его борт по стыковочной трубе, точно робеющие сперматозоиды, готовые оплодотворить Вселенную. Паром отчалил, и навигатор запустил двигатели «Гама». Несколько часов корабль пребывал на пороге космоса в сотне-другой миллионов миль от Смеминга, а затем исчез.
Когда через 10 часов 29 минут — или через 256 лет — «Гам» возник в нормальном пространстве, ему полагалось быть в окрестностях звезды KG-E-96651. И действительно, в черноте светилась золотая точка звезды. А где-то в пределах сферы диаметром четыреста миллионов километров вращалась зеленоватая планета — Мир 4470, помеченный так таукитянским картографом. Теперь кораблю предстояло отыскать эту планету. Задача не столь легкая, как может показаться, при диаметре стога четыреста миллионов километров. А «Гам» не мог кружить в планетарном пространстве на скоростях близких к скорости света, не то и он, и звезда KG-E-96651, и Мир 4470, того и гляди, разлетелись бы на составные частицы. Ему предстояло ползать на ракетных двигателях, покрывая за час какие-то сотни тысяч миль. Аснанифойл, математик-навигатор, прекрасно знал, где должна находиться искомая планета, и полагал, что они достигнут ее не позднее, чем через десять земных суток. А тем временем члены экспедиции узнают друг друга получше.
— Я его не терплю, — сказал Порлок, жесткий специалист (химия плюс физика, астрономия, геология и пр.), и брызги слюны повисли на его усах. — Он сумасшедший. Не могу понять, как его допустили до Глубокой Разведки! Разве что власти предержащие поставили опыт на совместимость — с нами в качестве морских свинок.
— Мы обычно используем хомячков и хейнских голей, — заметил Маннон, мягкий специалист (психология плюс психиатрия, антропология, экология и пр.), с обычной вежливостью — он был одним из хейнитов. — А не морских свинок. Видите ли, мистер Осден — явление редчайшее. Собственно говоря, он первый, кого удалось полностью вылечить от считавшегося неизлечимым синдрома Рендера — разновидности детского аутизма[7]. Великий земной психолог Хаммергельд пришел к выводу, что в данном случае причиной была сверхнормальная способность к эмпатии[8], и разработал курс лечения. Мистер Осден — первый, кто прошел этот курс. Собственно говоря, до восемнадцати лет он жил у доктора Хаммергельда. Излечение было полным!
— Полным?
— Но ведь от аутизма не осталось и следа…
— Да. Он просто невыносим.
— Видите ли, — сказал Маннон, кротко глядя на усы Порлока, все в капельках слюны, — обычная защитно-агрессивная реакция, возникающая при первом знакомстве (скажем, между вами и мистером Осденом), практически не осознается — привычка, воспитание, безразличие затушевывают ее. Вы привыкаете к ней настолько, что вообще ее для себя отрицаете. Но мистер Осден, как эмпат, ощущает ее. Ощущает свои чувства и ваши, и уже сам не различает, какие чьи. Скажем так: ваша эмоциональная реакция на любого незнакомого человека при встрече с ним включает элемент враждебности, к которому добавляется непроизвольное отвращение к его лицу, одежде или рукопожатию — неважно к чему. Осден ощущает ваше отвращение, но аутизм уже не служит ему защитой, как прежде, и он прибегает к помощи агрессивно-защитного механизма — реакции на ту агрессивность которую вы невольно дали ему ощутить…
Маннон продолжал объяснять еще довольно долго.
— Ничто не дает человеку права быть такой свиньей, — сказал Порлок.
— Он неспособен отключиться от нас? — спросил второй хейнит Харфекс, биолог экспедиции.
— Это как со слухом, — ответила Оллеру, младший жесткий специалист, которая, нагнувшись, покрывала ногти на ногах светящимся лаком. — Ведь на ушах у нас век нет. И эмпатия тоже отключению не поддается. Он слышит наши чувства, хочет он того или нет.
— А он знает, о чем мы думаем? — спросил Эсквана, инженер, со страхом глядя на остальных.
— Нет! — отрезал Порлок. — Эмпатия это не телепатия! А телепатии не существует.
— Однако, — заметил Маннон с обычной своей легкой улыбкой, — перед тем, как я покинул Хейн, там был получен очень интересный доклад с одного из вновь открытых миров — Роканнон, специалист по врасу, сообщал о мутировавшей гуманоидной расе, которая владеет телепатией и способна обучать ей. Я прочел об этом в реферате, опубликованном в «Бюллетене ВРС», но…
Он продолжал говорить. Остальные уже успели узнать, что могут разговаривать между собой — Маннон, казалось, не обижался, и словно бы внимательно слушал их, хотя и не умолкал.
— Но тогда почему он нас ненавидит? — спросил Эсквана.
— Андер, радость моя, ну кто тебя ненавидит? — сказала Оллеру и покрасила ноготь на левом большом пальце Эскваны нежно-розовым светящимся лаком. Инженер покраснел и улыбнулся смутной улыбкой.
— Он ведет себя так, словно ненавидит нас, — заявила Хайто, координатор, хрупкая маленькая женщина чистейшего азиатского происхождения с необыкновенным голосом — хрипловатым, гулким и мягким, точно у молодой лягушки-быка. — Почему, если ему тягостна наша враждебность, он все время усиливает ее вечными нападками и оскорблениями? Право, Маннон, я не могу восхищаться излечением, которого добился доктор Хаммергельд. Уж лучше аутизм…
Она замолчала — в салон вернулся Осден.
Он был похож на рисунок в анатомическом атласе — под неестественно белой и тонкой кожей кровеносные сосуды напоминали голубые и красные линии дорог на выцветшей автомобильной карте. Кадык, мышцы, окружавшие рот, кости и сухожилия кистей и запястий выделялись рельефно и четко, словно с них была содрана кожа. Темно-рыжие, почти бурые, волосы напоминали запекшуюся кровь. У него были брови и ресницы, но обнаруживалось это только, когда свет падал ему на лицо под определенным углом, а обычно видны были только края глазниц, сетка прожилок на веках и бесцветные глаза. Без красного отлива — альбиносом он не был, — но и не голубые, и не серые; радужка Осдена словно отторгла цвета, и они исчезли, оставив холодную водяную прозрачность, ничем не защищенную. Он никогда ни на кого не глядел прямо. Его лицо ничего не выражало, как лицо на рисунке в анатомическом атласе, как лицо, с которого содрали кожу.
— Я согласен, — сказал он высоким жестяным тенором, — что даже полный аутизм предпочтительнее душного смога дешевых заимствованных эмоций, которым вы все меня окружаете. Почему вы сейчас источаете ненависть, Порлок? Видеть меня не можете? Ну так пойдите займитесь своей аутоэротикой, как вчера ночью. Она улучшает ваш настрой. Кто, черт побери, трогал мои кассеты? Не смейте прикасаться к моим вещам, вы все! Я этого не потерплю!
— Осден, — произнес Аснанифойл своим размеренным басом, — почему вы такой сукин сын?
Андер Эсквана съежился и уткнул лицо в ладони. Ссоры его пугали. Оллеру повернулась к ним с жадным, но пустым выражением вечной зрительницы.
— А почему бы и нет? — сказал Осден, не глядя на Аснанифойла и стараясь держаться от них всех настолько далеко, насколько позволяла теснота помещения. — Никто из вас не дает мне повода изменить поведение.
Харфекс, человек очень сдержанный и терпеливый, сказал:
— Достаточно того, что мы несколько лет проведем вместе. И всем нам будет жить легче, если…
— Неужели вы неспособны понять, что я ни за кого из вас гроша ломаного не дам? — буркнул Осден, забрал свои кассеты с микропленками и вышел.
Эсквана внезапно уснул. Аснанифойл чертил в воздухе Схему Сферических Волн и бормотал ритуальные заклинания.
— Его включение в экспедицию можно объяснить только махинациями земных властей. Я это сразу понял. Они хотят, чтобы экспедиция потерпела неудачу! — шептал Харфекс координатору, поглядывая через плечо.
Порлок возился с пуговицей ширинки, в глазах у него стояли слезы.
— Я же предупредила вас, что они все были сумасшедшие, но вы решили, что я преувеличиваю.
Тем не менее, они были по-своему правы. Те, кто ведет Глубокую Разведку, предполагают, что остальные члены экспедиции будут умны, отличными специалистами в своей области и симпатичными в общении. Им ведь предстоит работать бок-о-бок в тесноте и в разных, не очень приятных местах, и они ожидают что их депрессии, мании, паранойя, фобии и психозы окажутся достаточно слабыми и не будут мешать добрым личным отношениям, если не всегда, так почти всегда. Осден, возможно был умен, но специалист, как будто, посредственный, а в личном плане — невозможен. И в экспедицию он попал только благодаря своему особому дару — эмпатии, а точнее говоря, биоэмпатической восприимчивости широкого спектра. Способность эта не ограничивалась одним или несколькими биологическими видами, он мог воспринимать эмоции или ощущения всего и вся. Он разделял похоть с белой крысой, боль — с раздавленным тараканом, фототропию — с ночной бабочкой. В чужом мире, решили власти, будет крайне полезно знать твердо, что поблизости есть чувствующее существо, и какие именно эмоции вызывают у него пришельцы. И для Осдена ввели новую должность. Он был сенсором экспедиции.
— Что такое эмоция, Осден? — как-то раз спросила его Хайто Томико в салоне, пытаясь наладить с ним взаимопонимание. — Что именно вы воспринимаете благодаря своей эмпатической способности?
— Грязь, — ответил он своим высоким раздраженным голосом. — Психические испражнения животного царства. Я брожу по колено в ваших экскрементах.
— Мне хотелось разобраться в кое-каких фактах, — сказала она, радуясь, что тон у нее остался безупречно спокойным.
— Факты вас не интересовали. Вам хотелось добраться до меня — немножко страха, немножко любопытства и большая доза брезгливости. Словно перевернули палкой дохлую собаку, посмотреть, как ползают личинки. Когда вы, наконец, поймете, что я не хочу ни с кем общаться, что я хочу, чтобы меня оставили в покое? — По его коже пошли красные и лиловые пятна, его голос перешел в визг: — Иди валяйся в собственном дерьме, желтая сучка! — крикнул он в ответ на ее молчание.
— Не волнуйтесь так, — сказала она по-прежнему спокойно, но сразу же ушла к себе в каюту. Конечно, он верно истолковал ее побуждения. Она задала свой вопрос для затравки, пытаясь заинтересовать его. Ну и что тут дурного? Разве такая попытка не указывает на уважение? И в ту секунду, задавая свой вопрос, она не ощущала ничего, кроме легкого опасения — ей, главным образом, было жалко его — несчастного, высокомерного, ядовитого мистера Бескожного, — кличку эту придумала Оллеру. Да чего он, собственно, добивается своим поведением? Любви?
— Просто он не терпит, чтобы его жалели, — сказала Оллеру, которая, лежа на нижней койке, золотила себе соски.
— Значит, он не способен ни к каким человеческим отношениям? И доктор Хаммергельд просто вывернул аутизм наизнанку, а не вылечил его?
— Бедненький вывертыш! — сказала Оллеру. — Томико, ты не против, если попозже сюда зайдет Харфекс?
— Не могла бы ты пойти к нему в каюту? Мне тошно сидеть в салоне с этим чертовым ободранным артишоком!
— Значит, ты его все-таки ненавидишь. Вот он и чувствует. Но ведь я спала с Харфексом и вчера, так что Аснанифойл может вдруг позавидовать, ведь каюта у них общая. Тут будет спокойнее.
— Обслужи обоих, — посоветовала Томико со всей грубостью оскорбленного целомудрия. Ее земная субкультура — восточноазиатская — во многом была пуританской, и Томико получила строгое воспитание.
— Но мне нравится только один на ночь, — возразила Оллеру безмятежно. Бельдин — Планета-Сад — не изобрела колеса и не знала культа невинности.
— Ну так испробуй Осдена, — заметила Томико. Ее неуравновешенность — глубочайшее неверие в себя, принимавшее деструктивную форму, редко вырывалась наружу с такой силой, как в эти минуты. Она пожелала стать координатором потому, что, вероятнее всего, обязанности ее окажутся никому не нужными.
Миниатюрная бельдинка посмотрела на нее широко раскрытыми глазами. Кисточка замерла у нее в пальцах.
— Томико, не говори гадости!
— Какие гадости?
— Но это было бы отвратительно! Осден меня не привлекает!
— Я не знала, что для тебя это имеет значение, — ответила Томико равнодушно, хотя на самом деле знала прекрасно. Она собрала свои бумаги и вышла со словами: — Надеюсь, вы с Харфексом, или кем там еще, особенно тянуть не будете. Я устала.
Оллеру плакала — слезы капали на ее вызолоченные соски. Она вообще легко плакала. А Томико не плакала с десяти лет.
Настроение на корабле было тяжелым. Однако оно стало лучше, когда Аснанифойл и его компьютеры отыскали Мир 4470. Он лежал перед ними — темно-зеленый изумруд, истина на дне гравитационного колодца. Они смотрели, как растет нефритовый диск, и между ними росло чувство общности. Эгоизм Осдена, его меткая жестокость теперь сближали их.
— Может быть, — сказал Маннон, — его отправили в качестве грона для битья. Того, что земляне называют козлом отпущения.
И никто не возразил — с таким тщанием они старались быть добрыми друг к другу.
Они вышли на орбиту. На ночной стороне не было видно огней. На континентах — тех полос и шрамов, которые оставляют животные-строители.
— Людей там нет, — пробормотал Харфекс.
— Естественно! — буркнул Осден, который сидел перед видеоэкраном один, нахлобучив на голову пластиковый мешок. Он утверждал, что полиэтилен снижает эмпатические шумы, исходящие от них. — Мы на два световых века выбрались за пределы хейнской экспансии, а вне их людей нет. Нигде. Не думаете же вы, что процесс творения второй раз допустил ту же жуткую ошибку?
Его никто не слушал: все они с нежностью смотрели на расстилающуюся внизу нефритовую необъятность, где была жизнь, но не человеческая жизнь. Среди людей они были чужими, и видели перед собой не пустыню, а мирный приют. Даже Осден выглядел не таким безразличным, как всегда. Он хмурился.
Снижение в пламени над океаном, воздушная разведка, посадка. Равнина, покрытая чем-то вроде травы — густые, зеленые, колышущиеся стебли окружали корабль, касались выдвинутых видеокамер, припудривали объективы тонкой пыльцой.
— Похоже на чистую фитосферу, — заметил Харфекс. — Осден, вы никаких ощущений не улавливаете?
Они все оглянулись на сенсора. Он отвернулся от экрана и стал наливать себе чай. Он не ответил — он редко отвечал на прямые вопросы.
Жесткость военной дисциплины не подходила для этих экипажей сумасшедших ученых. Система командования у них представляла нечто среднее между парламентскими процедурами и иерархическим порядком в стае. Любой кадровый офицер быстро бы свихнулся, имея дело с ними. Однако власти предержащие в неисповедимости своей дали доктору Хайто Томико звание координатора, и теперь она впервые воспользовалась своими прерогативами.
— Сенсор Осден, — сказала она, — пожалуйста, ответьте мистеру Харфексу!
— Как я могу что-либо «улавливать» извне, — ответил Осден, не оборачиваясь, — пока эмоции девятерых гуманоидов-невротиков извиваются вокруг меня, точно черви в банке? Когда мне будет что сказать вам, я скажу. Свои обязанности сенсора я знаю. Однако, координатор Хайто, если вы еще раз позволите себе приказывать мне, я сразу их с себя сложу.
— Очень хорошо, мистер Осден. Надеюсь, больше приказывать мне не понадобится. — Гулкий голос Томико был спокоен, но обращенная к ней спина Осдена словно бы чуть-чуть вздрогнула — как будто закипавшая в ней злоба физически его обожгла.
Заключение биолога оказалось верным. Когда они приступили к полевым исследованиям, то не обнаружили животных даже в микробиоте. Никто здесь никого не ел. Все живые организмы поддерживали свое существование с помощью фотосинтеза или были сапрофитами, то есть жили за счет света или за счет разлагающихся органических веществ, а не чужой жизни. Растения, бесчисленные растения. И ни единого вида, знакомого пришельцам из вселенной Человека. Бесконечные оттенки насыщенных и бледных зеленых, лиловых, фиолетовых, бурых и красных тонов. Бесконечная тишина. Двигался только ветер, покачивая ветки и листья, теплый вздыхающий ветер, обремененный спорами и пыльцой, разносящий душистую бледно-зеленую дымку над морями колышущихся трав, над верещатниками без вереска, по лесам без цветов, где никогда не ступала ничья нога, которых не видели ничьи глаза. Теплый печальный мир — печальный и безмятежный. Разведчики прогуливались, точно любители пикников, по солнечным фиолетовым зарослям хвощей и папоротников, переговариваясь почти шепотом. Они знали, что их голоса нарушают безмолвие миллиарда лет, безмолвие ветра и листьев, листьев и ветра, дующего, затихающего, снова дующего. Они разговаривали тихо — но они были людьми и потому разговаривали.
— Бедняга Осден! — заметила Дженни Чон, техник-биолог, ведя реактивный вертолет над Северной полярной зоной. — Такой сверхчувствительный приемничек в его черепной коробочке, а принимать нечего. Ба-альшое разочарование.
— Он сказал мне, что ненавидит растения, — засмеялась Оллеру.
— А ведь, казалось бы, они должны быть в его вкусе, потому что не допекают его, как мы.
— Не могу сказать, что я сам в таком уж восторге от этих растений, — проворчал Порлок, глядя на лиловые волны Северного полярного леса внизу. — Одно и то же, одно и то же. Ни разума, ни перемен. Человек, оказавшийся там в полном одиночестве, быстро потеряет рассудок.
— Но там все живое, — возразила Дженни Чон. — А раз живое, то Осден должен его ненавидеть.
— Ну, в сущности, он не такой уж плохой, — великодушно заявила Оллеру, и Порлок, покосившись на нее, спросил:
— Вы с ним спали, Оллеру?
— Какие вы, земляне, все грязные! — крикнула Оллеру сквозь слезы.
— Конечно, не спала! — бросилась на защиту Дженни Чон. — А вы, Порлок?
Химик неуверенно засмеялся — хе-хе-хе. Его усы покрылись брызгами слюны.
— Осден не выносит, чтобы к нему прикасались, — прерывающимся голосом сказала Оллеру. — Я как-то совершенно случайно задела его плечом, а он… а он отбросил меня, словно какую-то мерзость. Мы все для него мерзость.
— Он само зло, — произнес Порлок таким голосом, что обе женщины вздрогнули. — Рано или поздно он сорвет экспедицию, перессорит всех нас тем или иным способом. Помяните мои слова! Он недостоин жить с другими людьми!
Они приземлились на Северном полюсе. Полуночное солнце тускло освещало пологие холмы. Щетина коротких сухих зеленовато-розовых моховидных трав тянулась по всем направлениям, которые были одним направлением — на юг. Придавленные немыслимой тишиной трое разведчиков установили инструменты и принялись за работу — три вируса, еле заметно копошащиеся на шкуре неподвижного гиганта.
Никто не приглашал Осдена в эти поездки ни как пилота, ни как фотографа, ни для ведения записей, а сам он своих услуг не предлагал, и потому редко покидал базовый лагерь. Он обрабатывал собранные Харфексом ботанические таксономические данные на корабельных компьютерах и помогал Эскване, чьи обязанности здесь сводились к проверке корабельных систем и мелкому ремонту. Эсквана теперь много спал — по двадцать пять часов и больше из тридцатидвухчасовых суток, внезапно погружаясь в дремоту над разобранным радиотелефоном или при проверке реаверта.
Однажды координатор решила провести день на базе и понаблюдать. Кроме нее осталась Посвет Тоу, подверженная эпилептическим припадкам: утром Маннон уложил ее в состоянии превентивной кататонии под терапевтические токи. Томико диктовала сообщения на запоминающие устройства и исподтишка следила за Осденом и Эскваной. Прошло два часа.
— Для герметизации этого соединения вам понадобится восемьсот шестьдесят микровальдов, — сказал Эсквана своим мягким нерешительным голосом.
— Естественно!
— Извините. Я просто заметил, что вы установили на восемьсот сорок…
— И как только выну, заменю на восемьсот шестьдесят. Когда у меня возникнут затруднения, мистер инженер, я попрошу у вас совета!
Минуту спустя Томико оглянулась. Эсквана, разумеется, крепко спал, посасывая большой палец.
— Осден!
Белое лицо не повернулось. Осден промолчал, но было ясно, что он с нетерпеливым раздражением слушает ее.
— Вы не можете не знать, как уязвим Эсквана.
— Я не отвечаю за его психопатические реакции.
— Но за свои вы отвечаете. Эсквана абсолютно необходим для наших исследований здесь, а вы — нет. Если вы не в состоянии справиться со своей враждебностью, то вообще держитесь от него подальше.
Осден положил инструменты и встал.
— С удовольствием, — сказал он обычным злым, скрежещущим голосом. — Вы даже вообразить неспособны, каково терпеть иррациональные страхи Эскваны. Разделять его гнусную трусость, вместе с ним пугаться каждого пустяка!
— Вы пытаетесь оправдать свою жестокость по отношению к нему? Мне казалось, у вас достаточно самоуважения для подобных уверток! — Томико почувствовала, что дрожит от злости. — Если ваша эмпатическая восприимчивость действительно вынуждает вас делить отчаяние Андера, то почему она не порождает в вас хоть тень сострадания?
— Сострадание! — повторил Осден. — Сострадание! Да что вы знаете о сострадании!
Она не спускала с него глаз, но он не смотрел на нее.
— Хотите, чтобы я выразил в словах вашу эмоциональную реакцию на меня в эту минуту? — спросил он. — Я сумею сделать это более точно, чем вы. Я натренирован анализировать такие реакции по мере того, как воспринимаю их. А я их воспринимаю — и как!
— Но можете ли вы требовать от меня хорошего отношения, пока ведете себя подобным образом?
— Да какое значение имеет, как я себя веду, глупая баба? По-вашему, это хоть что-нибудь изменило бы? Мне дано выбирать только между тем, чтобы меня ненавидели или презирали. Я не женщина и не трус, а потому предпочитаю ненависть.
— Чушь! Жалость к себе и больше ничего. Каждый человек имеет…
— Но я не каждый, — ответил Осден. — Тут все вы, а тут я. И я
Ошеломленная этим проблеском беспредельного солипсизма, она долго молчала. Потом сказала без злобы, без жалости, словно ставя клинический диагноз:
— Но вы могли бы убить себя, Осден.
— Это ваш выход, Хайто, — ответил он ядовито. — Я депрессиями не страдаю, и харакири меня не прельщает. Так чем же я должен заняться тут?
— Оставить лагерь. Пощадить себя и нас. Возьмите аэробиль, портативный компьютер и займитесь переписью видов. В лесу. Харфекс еще до лесов не добрался. Выберите участок леса в сто квадратных метров в радиусе радиосвязи. Но вне радиуса эмпатического восприятия. Выходите на связь в восемь часов и в двадцать четыре часа ежедневно.
Осден улетел и в течение пяти суток никак не давал о себе знать, если не считать утренних и вечерних сигналов «все в порядке». Атмосфера в лагере изменилась, как по мановению волшебной палочки. Эсквана бодрствовал по восемнадцать часов в сутки. Посвет Тоу достала звездную лютню и напевала небесные мелодии (музыка приводила Осдена в исступление). Маннон, Харфекс, Дженни Чон и Томико перестали принимать транквилизаторы. Порлок занялся в лаборатории перегонкой чего-то и выпил все сам. И очень страдал от похмелья. Аснанифойл и Посвет Тоу устроили Числовую Всенощную — мистическую оргию в сферах высшей математики, дарующую высшее наслаждение религиозной таукитянской душе. Оллеру спала со всеми по очереди. Работа продвигалась успешно.
Химик бежал к лагерю, путаясь в сочных стеблях злаковых. Глаза у него были выпучены, он задыхался, усы и пальцы у него дрожали.
— Что-то большое… — еле выговорил он. — Двигалось у меня за спиной. Я наклонялся над разметкой. Оно бросилось на меня. Словно спрыгнуло с дерева. Позади меня. — Он смотрел на остальных мутным взглядом, полным панического ужаса, невыносимой усталости.
— Сядьте, Порлок. Успокойтесь. Погодите, давайте разберемся. Вы что-то увидели…
— Неясно. Только движение. Целенаправленное. Что-то… я не знаю, что. Что-то движущееся самостоятельно. По деревьям… по арбориформам, как вы их называете. У самой опушки.
Харфекс нахмурился.
— Напасть на вас здесь некому и нечему, Порлок. Даже бактерий здесь нет. А уж крупных животных…
— Может быть, отвалился эпифит, или плеть лианы сорвалась у вас за спиной?
— Нет, — сказал Порлок. — Оно двигалось ко мне по веткам, очень быстро. А когда я обернулся, ускользнуло вверх и назад. Оно производило шум вроде треска. Если это был не зверь, только Богу ведомо, что это было! Большое — ростом со взрослого мужчину по меньшей мере! Может быть, рыжеватого цвета. Но я не уверен. Я не разглядел.
— Это был Осден! — объявила Дженни Чон. — Играет в Тарзана! — Она нервно хихикнула, а Томико еле сдержала бессмысленный смех. Но Харфекс даже не улыбнулся.
— Под арбориформам может стать не по себе, — произнес он своим вежливым сдержанным голосом. — Я это не раз замечал. Пожалуй, поэтому я все не начинал работать в лесах. Есть что-то гипнотическое в красках и расположении стволов и ветвей, особенно если там оказываются элементы спирали; а споровые растут через такие правильные интервалы, что в этом есть что-то неестественное. Субъективно говоря, у меня возникают неприятные ощущения. Возможно, более сильное воздействие могло вызвать галлюцинацию?..
Порлок покачал головой и облизнул пересохшие губы.
— Оно было там. Что-то. Двигалось целенаправленно. Хотело — напасть на меня сзади.
Когда вечером Осден, как всегда пунктуально, вышел на связь в двадцать четыре часа, Харфекс передал ему рассказ Порлока.
— Мистер Осден, вы не обнаружили хоть чего-то, что могло бы подтвердить впечатление мистера Порлока? Что в лесу существует подвижные, чувствующие организмы?
С-с-с-с — иронически присвистнул приемник.
— Нет. Полная чушь, — произнес неприятный голос Осдена.
— Вы здесь провели в лесу больше времени, чем кто-либо из нас, — продолжал Харфекс с несокрушимой вежливостью. — Вы согласны с моим ощущением, что лесная среда оказывает дурманящее и, возможно, галлюцинаторное воздействие на восприятие?
С-с-с-с…
— Согласен, что восприятие Порлока легко дурманится. Держите его в лаборатории. Для него же безопаснее. Что-нибудь еще?
— Пока нет, — ответил Харфекс, и Осден выключил передатчик.
Никто не мог принять историю Порлока, и никто не мог ее опровергнуть. Он не сомневался, что нечто большое пыталось напасть на него врасплох. И опровергнуть его утверждения было трудно, ведь они находились в чуждом мире, и все, кто побывал в лесу, испытывал под «деревьями» неясную боязнь и дурные предчувствия. («Называйте их „деревьями“, если хотите, — сказал Харфекс. — По сути так оно и есть, хотя, конечно, они нечто совсем другое».) Все согласились, что им становилось не по себе и что у них возникало ощущение, будто за ними следят.
— Необходимо с этим разобраться, — сказал Порлок и попросил, чтобы его, как Осдена, назначили временным помощником биолога и отправили в лес вести наблюдения. Оллеру и Дженни Чон тоже вызвались поработать в лесу при условии, что они будут вместе. Харфекс послал их всех в лес, вблизи которого они устроили базовый лагерь. Лес этот покрывал четыре пятых континента Д. Он запретил брать с собой оружие и покидать пределы пятидесятикилометрового полукруга, включавшего и участок, где вел наблюдения Осден.
Все они выходили на связь дважды в сутки на протяжении трех дней. Порлок сообщил, что мельком видел какую-то крупную сгорбленную фигуру, скользнувшую за деревьями по ту сторону реки. Оллеру была убеждена, что слышала какое-то движение у палатки во вторую ночь.
— На этой планете животных нет, — упрямо сказал Харфекс.
Затем Осден не вышел утром на связь.
Томико, не выждав и часа, вылетела с Харфексом к тому месту, откуда Осден радировал накануне вечером. Но когда реаверт завис над морем лиловатой листвы, бесконечной, непроницаемой, она почувствовала паническое отчаяние.
— Как мы отыщем его в такой чаще?
— Он сообщил, что приземлился на речном берегу. Будем искать аэробиль. Лагерь он разбил где-нибудь рядом, а уйти далеко от лагеря он не мог. Перепись видов — работа медленная. Вот и река.
— А вон его аэробиль, — сказала Томико, различив среди лесных красок и теней чужеродный яркий отблеск. — Снижаемся.
Она включила автопилот на зависание и сбросила трап. Они с Харфексом спустились на землю. Море жизни сомкнулось над их головами.
Едва ее подошвы коснулись дерна, как Томико расстегнула кобуру, но, поглядев на Харфекса, который был безоружен, пистолета не вынула. Однако ее рука то и дело тянулась к нему. Как только они отошли на несколько метров от медлительной реки цвета крепкого чая, все звуки исчезли, а солнечный свет померк. Толстые стволы отстояли друг от друга довольно далеко через почти равные промежутки, ничем почти не различаясь. Их покрывала мягкая гладкая или губчатая кора — серая, зеленовато-бурая, просто бурая. Стволы оплетали лианы, напоминавшие канаты, и облепляли эпифиты. Их густые крупные блюдцеобразные листья смыкались в сплошной ярус толщиной метров двадцать-тридцать. Земля под ногами пружинила, как матрас, и ее сплошь покрывали узлы корней и крохотные выросты с мясистыми листьями.
— Вот его палатка, — сказала Томико и содрогнулась от звука собственного голоса среди гигантского скопления безголосых. В палатке лежали спальник Осдена, книги, ящик с пищевыми припасами. «Нам надо бы кричать, звать его», — подумала она, но даже не предложила этого. И Харфекс тоже. Они начали описывать круги, постепенно удаляясь от палатки и стараясь не терять друг друга из вида среди колоннады стволов и тяжелого сумрака. Томико наткнулась на распростертое тело Осдена метрах в тридцати от палатки, привлеченная белым пятном валяющейся рядом записной книжки. Он лежал ничком между корнями двух могучих деревьев. Голова и руки у него были в крови — и запекшейся, и алой, еще сочащейся.
Рядом с ней возник Харфекс. Бледная кожа хейнита казалась в сумраке совсем зеленой.
— Мертв?
— Нет. Его ударили. Сзади. И не один раз! — Пальцы Томико осторожно ощупывали окровавленную голову — виски, затылок, темя. — Каким-то оружием или орудием… Но кость как будто цела.
Когда они перевернули Осдена на спину, собираясь его поднять, глаза у него раскрылись. Томико наклонилась почти к самому его лицу. Его бледные губы извивались. Ее обуял смертельный страх. Она пронзительно вскрикнула — один раз, и два, и три… Потом, шатаясь, спотыкаясь, кинулась в жуткий сумрак. Харфекс схватил ее. От прикосновения его рук, от звука его голоса ей стало чуть спокойнее.
— Что? Что случилось? — повторял он.
— Не знаю, — всхлипывала она. Удары сердца все еще сотрясали ее тело, в глазах мутилось. — Страх… такой… Меня охватила паника. Когда я увидела его глаза.
— Мы в очень нервном состоянии. Не понимаю причины…
— Я уже ничего. Побыстрее. Надо скорее отвезти его в лагерь!
С какой-то бестолковой спешкой они донесли Осдена до реки, обвязали веревкой под мышками и втащили в реаверт. Он болтался, как мешок, поворачиваясь вправо-влево над плотным морем листьев. Едва уложив его, они взлетели. Через минуту под ними была уже открытая прерия. Томико поймала пеленг и глубоко вздохнула. Ее глаза встретились с глазами Харфекса.
— Я была в таком ужасе, что чуть не потеряла сознание. Ничего подобного я раньше не испытывала.
— Я тоже… испытал иррациональный страх, — сказал хейнит. И действительно, вид у него был ошеломленный и постаревший. — Не такой сильный, как вы. Но столь же беспричинный.
— Это случилось, когда я дотронулась до него, поддерживала за плечи. На секунду к нему как будто вернулось сознание.
— Эмпатия?.. Ну, будем надеяться, он расскажет нам, чьему нападению подвергся.
Осден, весь в крови и грязи, словно сломанная кукла полусвисал с заднего сидения, на которое они почти бросили его, торопясь выбраться из леса.
В лагере царила такая же паника. Неуклюжая жестокость нападения казалась зловещей и непонятной. Харфекс по-прежнему решительно отрицал наличие животной жизни на планете, и они принялись создавать в своем воображении мыслящие растения, чудовищных растительных хищников, владеющих телекинезом. Латентная фобия Дженни Чон перешла в острую фазу, и она была способна говорить только о Черных Эго, которые неотступно следуют за людьми. Ее с Оллеру и Порлоком сразу же отозвали в базовый лагерь; больше никто не изъявлял желания вести полевые наблюдения.
Осден потерял много крови за те три-четыре часа, пока его искали, у него было легкое сотрясение мозга, и он находился в полукоматозном состоянии. Когда шок прошел, поднялась температура, и он несколько раз звал «доктора» жалобным голосом: «Доктор Хаммергельд!..» Когда через двое долгих суток сознание вернулось к нему полностью, Томико позвала в его закуток Харфекса.
— Осден вы можете сказать нам, кто на вас напал?
Бесцветные глаза взглянули мимо Харфекса.
— Вы подверглись нападению, — мягко сказала Томико. Этот бегающий взгляд был противно-знакомым, но она, как врач, сочувствовала тем, кто нуждался в ее помощи. — Возможно, вы пока не помните. Вы подверглись нападению. Вы были в лесу…
— А! — вскрикнул он, его глаза заблестели, лицо исказилось. — Лес… в лесу…
— Что в лесу?
Он ловил ртом воздух. Потом его лицо приняло почти нормальное выражение и через несколько секунд он ответил:
— Не знаю.
— Вы видели, кто на вас напал? — спросил Харфекс.
— Не знаю.
— Но вы же вспомнили!
— Не знаю.
— От этого может зависеть жизнь нас всех. Вы должны сказать нам, что видели!
— Не знаю, — пробормотал Осден, всхлипывая от слабости. У него не хватало сил скрыть, что он знает ответ, но он не отвечал.
Порлок в нескольких шагах от закутка посасывал усы цвета соли с перцем, стараясь расслышать, что там происходит.
Харфекс наклонился над Осденом и сказал:
— Нет, вы ответите…
Томико пришлось встать между ними, и Харфекс мучительным усилием воли взял себя в руки. Он молча прошел в свою кабинку, где, без сомнения, принял двойную или тройную дозу транквилизаторов. Остальные разбрелись по большому бараку — длинной общей комнате с десятью спальными закутками. Они молчали, но вид у них был угнетенный и настороженный. Как всегда Осден даже теперь держал их под своим влиянием. Томико поглядела на него в приступе ненависти, обжегшей ей горло, словно желчь. Этот чудовищный эгоцентризм, питавшийся чужими эмоциями, этот абсолютный эгоизм был хуже любого самого страшного уродства плоти. Подобно ущербному эмбриону он не должен был родиться. Не должен был жить. Должен был сразу погибнуть. Почему его голова не раскололась надвое?
Он лежал перед ней, распластанный на постели, белый, руки беспомощно вытянуты, бесцветные глаза широко открыты, из их уголков катятся слезы. Он попытался отодвинуться.
— Не надо, — произнес он слабым хриплым голосом, стараясь приподнять руки, словно защищая голову. — Не надо!
Она села на складной стул рядом с койкой и немного погодя положила ладонь на его руку. Он хотел было отодвинуться, но у него не хватило сил.
Между ними воцарилось долгое молчание.
— Осден, — прошептала она. — Мне стыдно. Очень. Я желаю вам только хорошего. Позвольте мне желать вам хорошего, Осден. Я не хочу причинять вам вред. Послушайте, я поняла. Это был кто-то из нас. Ведь так? Нет, не отвечайте — скажите только, что я ошибаюсь. Но я не ошибаюсь. И на этой планете есть животные! Целых десять. Мне все равно, кто. Это ведь неважно, правда? Это ведь могла быть и я — минуту назад. Я сознаю, но не понимаю почему, Осден. Вы не представляете себе, как трудно нам понять… Послушайте… Будь это любовь, взамен ненависти и страха… Любви никогда не бывает?
— Нет.
— Но почему? Почему никогда? Неужели все люди так слабы? Ужасно. Ничего, ничего, не тревожьтесь. Лежите тихо. Ведь сейчас это же не ненависть, ведь так? По меньшей мере, сочувствие, участие, доброжелательность. Вы же ощущаете это, Осден? Вы это ощущаете?
— Среди… разного другого, — произнес он еле слышно.
— Шумы моего подсознания, наверное. И всех остальных — там… Послушайте, когда мы нашли вас в лесу, я попробовала перевернуть вас, а вы почти очнулись и внушили мне панический ужас. На минуту я обезумела от страха. Я ощутила страх, который вызвала в вас?
— Нет.
Ее ладонь все еще лежала на его руке, а он совсем расслабился и постепенно погружался в сон, как человек, измученный болью, когда она его наконец отпускает.
— Лес… — пробормотал он. Томико с трудом разобрала это слово. — Страх…
Она не спросила, о чем он говорит, и, не отнимая руки, следила, как он засыпает… Она знала, какие чувства испытывает, и потому знала, что испытывает он. Сомнений у нее не было: существует только одно чувство — одно состояние — которое вот так, за единое мгновение, способно вывернуться наизнанку, сменить знак с минуса на плюс, или наоборот. В великохейнском языке любовь и ненависть вообще обозначаются одним словом — онта. Естественно, она не влюбилась в Осдена. Это иное чувство. Онта — вот что она к нему испытывает. Ненависть, сменившую знак. Она сжала его руку, и между ними словно проскочила искра — сильнейший электрический разряд… Так вот почему он избегал всяких прикосновений. Во сне анатомический рисунок мышц вокруг его губ разгладился, и Томико увидела то, чего никто из них еще ни разу не видел: по его лицу скользнула слабая улыбка. Скользнула и исчезла. Он продолжал спать.
Здоровье Осдена было крепким: утром он уже сидел на постели и попросил есть. Харфекс рвался расспросить его, но Томико не дала. Она завесила дверь закутка полиэтиленом, как часто делал сам Осден.
— Это правда экранирует вашу эмпатическую восприимчивость? — спросила она, и он ответил суховатым тоном, который они теперь приняли между собой.
— Нет.
— Значит, это просто предостережение, чтобы вас оставили в покое?
— Отчасти. Но в большей степени самовнушение. Доктор Хаммергельд считал, что экранирует… Возможно, он был прав.
Любовь была — когда-то. Обезумевший от ужаса ребенок захлебывался в бушующих валах эмоций, которые испытывали взрослые вокруг. Ребенок тонул, и один человек его спас. Один человек научил его дышать, жить. Он получал все — защиту, любовь — от одного человека. Только он — Отец-Мать-Бог, и больше никого.
— Он еще жив? — спросила Томико, думая о невероятном одиночестве Осдена, о странной жестокости великого врача. И вздрогнула, услышав вымученный, дребезжащий смешок.
— Он умер по меньшей мере двести пятьдесят лет тому назад, — ответил Осден. — Вы забыли, где мы находимся, координатор? Мы все расстались с нашими близкими навсегда…
За полиэтиленовым занавесом двигались, чем-то занимались восемь других людей в Мире 4470. Их голоса звучали тихо и напряженно. Эсквана спал; Посвет Тоу лежала под терапевтическими токами; Дженни Чон пыталась расположить светильники у себя в закутке так, чтобы не отбрасывать тени.
— Они все перепуганы, — сказала Томико с испугом. — Они придумывают и придумывают, кто напал на вас. Гориллообразный клубень, гигантский зубастый укроп, ну не знаю… Даже Харфекс. Возможно, вы и правы, не вынуждая их увидеть истину. Это будет еще хуже: потерять доверие друг к другу. Но почему мы все так неустойчивы, прячемся от правды, теряем контроль над собой? Мы действительно все безумны?
— И скоро станем еще безумнее.
— Почему?
— Здесь есть что-то… — Он сжал губы, кольцо мышц вокруг них забугрилось.
— Что-то наделенное восприятием?
— Воспринимающее.
— В лесу?
Он кивнул.
— Так что же это?
— Страх. — Лицо у него снова напряглось, он содрогнулся. — Видите ли, когда я упал, то потерял сознание не сразу. Или оно несколько раз возвращалось ко мне. Не знаю. Что-то вроде паралича.
— Вы и были парализованы.
— Я лежал ничком. Не мог встать. Лицо вжималось в мягкий перегной. Труха опавших листьев набилась мне в ноздри, запорошила глаза. Я не мог пошевельнуться, я ничего не видел. Словно ушел в землю. Погрузился в нее, стал ее частью. Я знал, что лежу между двумя деревьями, хотя не видел их. Возможно, я ощущал их корни. Подо мной в земле. Глубоко в земле. Руки у меня были в крови, я чувствовал ее; от крови труха у моего лица стала липкой. Я ощутил страх. Он нарастал. Словно они, наконец, поняли, что я тут, что я лежу на них, под ними, среди них. Нечто, порождающее в них страх и в то же время — часть этого страха. Я проецировал их страх обратно, я не мог иначе, а он нарастал, а я не мог бежать. Как и они.
Томико почувствовала холод у корней волос — включались механизмы панического ужаса.
— Они… Кто они, Осден?
— Они… оно… Не знаю. Страх.
— О чем он? — резко спросил Харфекс, когда Томико пересказала ему этот разговор. Она все еще не допускала его к Осдену, боясь подвергнуть эмпата воздействию сильных, чрезмерно подавляемых эмоций хейнита. К несчастью, это подливало масло в скрытый огонь параноической тревоги, который тлел в сознании бедного Харфекса, и он уверился, что она сговорилась с Осденом и скрывает от остальных что-то очень важное или очень опасное.
— Словно слепой тщится описать слона. Осден не видел и не слышал это… это восприятие, точно также, как и мы все.
— Но он ощутил его, милая Хайто, — сказал Харфекс, еле сдерживая ярость. — И не эмпатически. Оно явилось, оглушило его и било каким-то тупым орудием. И он даже краешком глаза не заметил, кто это был?
— Но что он заметил бы, Харфекс? — спросила Томико, а он пропустил ее многозначительный намек мимо ушей. Даже он заблокировал эту догадку. Мы боимся чужаков. Убийца — кто-то посторонний, чужой, не один из нас. Зло не во мне!
— Первый удар уложил его, — сказала Томико устало. — Он лишился сознания и ничего видеть не мог. Но когда он пришел в себя — совсем один в лесу, он испытал всеобъемлющий страх. Не собственный. Эмпатически воспринятый. Он уверен в этом. И столь же уверен, что исходил страх не от кого-то из нас. Следовательно, не все здешние жизненные формы лишены восприятия.
Харфекс смерил ее угрюмым взглядом.
— Вы пытаетесь запугать меня, Хайто. Не понимаю, для чего.
Он встал и направился к своему лабораторному столу походкой восьмидесятилетнего старика, а не сорокалетнего мужчины в расцвете сил.
Томико оглянулась на остальных. Ее охватило отчаяние. Новая непрочная, как паутинка, но глубокая их с Осденом взаимозависимость придавала ей силы, это она хорошо понимала. Однако, если даже Харфекс теряет голову, кто из остальных сумеет сохранить благоразумие? Порлок и Эсквана закрылись у себя в закутках, остальные чем-то занимались. В позах их было что-то странное. Некоторое время она не могла понять, в чем заключается эта странность, но потом сообразила, что все они сидят лицом к ближайшей лесной опушке. Оллеру, игравшая в шахматы с Аснанифойлом, передвинула свой стул так, что оказалась теперь почти рядом с ним.
Томико подошла к Маннону, который возился с клубком тонких бурых корней, и попросила его проверить, нет ли у них каких-нибудь повторяющихся особенностей. Он сразу ее понял и сказал с необычной краткостью:
— Следим за врагом, э?
— Каким врагом? Что ощущаете вы, Маннон?
Ведь он же психолог, подумала она со внезапной надеждой, и ориентируется среди неясных намеков и озарений — там, где биологи встают в тупик.
— Я ощущаю сильную тревогу с особой пространственной ориентацией. Но я не эмпат. И тревогу эту можно объяснить конкретной стрессовой ситуацией — нападением на члена экспедиции в лесу, а также общей стрессовой ситуацией — моим пребыванием в абсолютно чуждой среде, в связи с которой ассоциации, заложенные в слове «лес», создают строго определенный психический настрой…
Через несколько часов Томико разбудили крики Осдена, видимо, вызванные кошмаром. Она услышала, что его успокаивает Маннон и вновь погрузилась в собственные темноветвящиеся глухие сны.
Утром Эсквана не проснулся. Его не удалось разбудить и стимуляторами. Он цеплялся за свой сон, уходил в него все дальше и дальше, иногда что-то бормотал, а под конец свернулся в позе эмбриона, сунув в рот большой палец, и замкнулся в полной кататонии.
— Два дня — минус двое. Десять негритят, девять негритят…
Это сказал Порлок.
— А следующим негритенком будете вы! — буркнула Дженни Чон. — Пошли бы вы, Порлок, сделать анализ своей мочи!
— Он толкает нас всех в безумие, — проворчал Порлок, вставая и взмахивая левой рукой. — Неужто вы сами не чувствуете? Господи, да вы что — все глухи и слепы? Неужто вы не ощущаете, что он творит? Эманацию? Все это исходит от него, из его кабинки, из его сознания. Он толкает нас всех в безумие, проецируя страх!
— Кто — он? — спросил Аснанифойл, грозно нависая над маленьким землянином.
— Ах, его надо назвать по имени? Так Осден! Осден! Осден! Из-за чего, по-вашему, я пытался его убить? Только, чтобы защититься от него! Чтобы спасти нас всех! Потому что вы не желаете видеть, что он с нами творит. Он сорвал экспедицию, перессорив нас, а теперь вгоняет нас в безумие, проецируя на нас страх, так что мы уже не способны ни спать, ни думать. Точно мощный радиопередатчик, который вещает беззвучно, но непрерывно, и не дает ни спать, ни думать. Харфекса и Хайто он уже контролирует полностью, но остальных еще можно спасти! И я должен был это сделать!
— Сделали, но скверно, — сказал Осден, стоя у двери своего закутка, полуголый — сплошные ребра и бинты. — Я бы и сам сумел ударить себя посильнее! Черт! Не я вас запугал до исступления, Порлок, а оно там, там в лесу…
Порлок попытался кинуться на Осдена, но Аснанифойл перехватил его и без малейшего усилия удерживал, пока Маннон делал ему укол. Его уложили в постель, а он все кричал о гигантских радиопередатчиках. Через минуту снотворное подействовало, и его мирное безмолвие слилось с мирным безмолвием Эскваны.
— Ну, хорошо, — сказал Харфекс, — а теперь, Осден, расскажите нам, что вы знаете, и все, что вы знаете.
— Я ничего не знаю, — ответил Осден. Вид у него был измученный и обессиленный. Томико почти насильно усадила его, и он продолжил:
— На третий день мне почудилось, что я воспринимаю какое-то неясное беспокойство.
— Почему не сообщили об этом?
— Подумал, что свихнулся, как и вы все.
— Об этом вы тоже были обязаны сообщить.
— Вы бы затребовали меня на базу. А мне это было не по силам. Вы прекрасно понимаете, что мое включение в состав экспедиции было роковой ошибкой. Я не в состоянии находиться в тесном общении с девятью другими патологическими личностями. Я поступил опрометчиво, попросившись в Глубокую Разведку, и столь же опрометчиво поступил отборочный комитет, утвердив мою кандидатуру.
Все промолчали, но Томико увидела — и на этот раз несомненно — как дрогнули плечи Осдена и напряглись его лицевые мышцы, когда он воспринял ожесточенное подтверждение правоты своих слов.
— И вообще, я не хотел возвращаться на базу, потому что мне было любопытно. Даже и свихиваясь, как я мог воспринимать что-то эмпатически, если проецировать там было некому? И ощущения тогда скверными не были. Очень неопределенными. Неясными. Как сквознячок в закрытой комнате. Как движение, схваченное краешком глаза. И есть, и нет.
Пока Осден подчинялся тому, что они ждали его объяснений — они слушали, а потому он говорил. Он находился всецело в их власти. Если к нему испытывали неприязнь, он вынужден был становиться омерзительным; если над ним смеялись, он нелепо ломался; если его слушали, он превращался в рассказчика. Он беспомощно подчинялся требованиям их эмоций, реакций, настроений. А их было семеро — слишком много, чтобы соответствовать всем требованиям, и он метался от одной капризной эмоции к другой. Он не мог обрести гармонии. Вот и теперь, пока он говорил, а они, казалось, напряженно слушали, чье-то внимание начинало блуждать. Оллеру, например, думала, что Осден, пожалуй, по-своему привлекателен, Харфекс искал за его словами своекорыстные побуждения, мысли Аснанифойла, неспособного долго сосредотачиваться на чем-то конкретном, манил вечный покой чисел, а Томико отвлекали жалость, страх. Осден начал запинаться, терять нить.
— Я… я подумал, что это деревья… — пробормотал он и умолк.
— Только не деревья! — сказал Харфекс. — Нервная система у них отсутствует, как и у растений хейнианского происхождения на Земле. Полностью отсутствует.
— Вы не видите за деревьями леса, как выражаются земляне, — вставил Маннон с лукавой улыбкой, и Харфекс перевел взгляд на него. — Ну, а узлы на корнях, над которыми мы двадцать дней ломаем головы?
— Причем тут они?
— Узлы эти, бесспорно, соединяют корни разных деревьев. То есть обеспечивают связь между ними. Верно? Ну, а если предположить, чисто гипотетически, что вы не имеете никакого понятия о мозге животных. И вам дают для исследования один-единственный аксон или одну-единственную нервную клетку. Будет ли у вас возможность понять, что это такое? Увидите ли вы, что эта клетка способна к чувственным восприятиям?
— Нет. Потому что она к ним не способна. Одиночная клетка способна только механически реагировать на раздражитель при стимулировании. И все. А вы постулируете, что отдельные арбориформы — это «клетки» своего рода мозга, Маннон?
— Не совсем. Я просто указываю, что они все взаимосвязаны — и узлами на корнях, и вашими зелеными эпифитами в ветвях. Связь немыслимой сложности и протяжения. Ведь даже у травоформ в прериях есть такие же сочленители корней, не так ли? Естественно, я знаю, что восприятие, как и интеллект, нематериально. Его нельзя ни отыскать в клетках мозга, ни выделить из них. Это функция системы клеток. Это, в определенном смысле, связь, состояние связи. Оно не существует само по себе. Я этого и не утверждаю. Просто мне кажется, что Осден, возможно, сумел бы дать описание.
И Осден заговорил, словно под гипнозом:
— Восприятие без органов чувств. Слепое, глухое, без нервов, недвижимое. Что-то вроде реакции раздражения на прикосновение. Реакция на солнечное тепло, свет, воду и химические вещества в почве у корней. Ничего, что могло бы дать представление о животном сознании. Бытие без сознания. Ощущение бытия вне объекта или субъекта. Нирвана.
— Так почему же вы воспринимали страх? — тихо спросила Томико.
— Не знаю. Я не в состоянии понять, как могло возникнуть улавливание объектов вовне, чего-то другого: реакция вне осознания… Но несколько дней ощущалась тревога. А потом, когда я лежал между двумя деревьями и моя кровь была на их корнях… — Лицо Осдена сверкало каплями пота. — Оно стало страхом, — почти взвизгнул он. — Только страхом!
— Если бы такая функция существовала, — сказал Харфекс, — она была бы неспособна реагировать на самодвижущуюся материальную сущность, находящуюся вне ее реальности. Она столь же неспособна объять нас, как мы «объять» бесконечность.
— «Безмолвие этих бесконечных пространств ввергает меня в ужас», — процитировала Томико. — Паскаль объял бесконечность. Через страх.
— Лесу, — заметил Маннон, — мы можем представиться лесными пожарами. Ураганами. Опасностью. Все, что быстро движется, опасно для растения. А отсутствие корней должно ужасать полнейшей своей чуждостью. Если же это — сознание, то, вполне вероятно, оно могло обнаружить Осдена, чье сознание открыто для соприкосновения с любыми другими сознаниями, пока он не теряет свое. А Осден лежал, терзаясь болью, испытывая страх, в его пределах. Собственно, внутри него. И не удивительно, что оно было охвачено страхом…
— Не «оно», — возразил Харфекс. — Тут нет живого существа, огромного чудища, личности! В крайнем случае тут может быть только функция…
— Тут только страх, — сказал Осден.
Некоторое время все молчали, прислушиваясь к безмолвию снаружи.
— Значит, вот что я чувствую все время у себя за плечами? — растерянно спросила Дженни Чон.
Осден кивнул.
— Вы все это чувствуете, хотя и глухи. Хуже всего Эскване, потому что у него есть некоторая способность к эмпатии. Он мог бы проецировать, если бы научился, но он слишком слаб и, больше чем медиумом, ничем не станет.
— Послушайте, Осден, — сказала Томико, — но вы же умеете проецировать. Так спроецируйте этому там… лесу… страху, что мы не причиним ему вреда. Поскольку оно обладает… или является каким-то воздействием, которое преобразуется в то, что мы ощущаем как эмоцию, то не могли бы вы преобразовать обратно? Дать понять, что мы безобидны, что мы друзья.
— Хайто, вы должны знать, что проецирование фальши исключено. Нельзя передать то, чего нет.
— Но мы же ничего дурного не замышляем, мы друзья!
— Да? А в лесу, когда вы меня подобрали, вы испытывали дружеские чувства?
— Нет. Только ужас. Но он же был его — леса, растений, а не мой!
— Какая разница? Чувствовали вы только это. Неужели вы не понимаете, — Осден раздраженно повысил голос, — почему мне неприятны вы, а я неприятен вам? Неужели вы не понимаете, что я ретранслировал каждую негативную или агрессивную эмоцию, которую вы испытывали ко мне с момента нашего знакомства? Я возвращаю вашу враждебность с лихвой. Чтобы защититься. Как Порлок. Но это действительно самозащита. Это единственный способ защититься, который мне удалось выработать взамен прежнего — полного отгораживания от всех других. К несчастью, он создает замкнутый круг, сам себя питающий и самоукрепляющийся. Ваша первая реакция на меня была инстинктивной антипатией к калеке. Теперь, естественно, она перешла в ненависть. Неужели вы не понимаете, о чем я говорю? Сейчас сознание-лес проецирует только ужас, и единственное, что я могу послать ему в ответ — тоже ужас, потому что, подвергаясь ему, я способен испытывать только ужас!
— Так что же нам делать? — спросила Томико.
— Перенести лагерь, — тотчас ответил Маннон. — На другой континент. Если там есть растительные сознания, они заметят нас не сразу — вот как это. А может быть, и вовсе не заметят.
— Это принесет большое облегчение, — неуклюже заметил Осден.
Остальные смотрели на него с новым любопытством. Он раскрылся, и они увидели его таким, каким он был — человеком в ловушке, беспомощным. Возможно, подобно Томико, они увидели, что сама ловушка — его вызывающий и жестокий эгоизм — была сотворена ими, а не им. Они соорудили эту клетку и заперли его в ней, а он, как обезьяна за решеткой, швырял в них мусором между прутьев. Если бы при первой встрече они предложили доверие, если бы они были настолько сильны, что предложили ему любовь, каким бы он им показался?
Ни один из них не сумел подняться на такую высоту, а теперь было уже поздно. Будь Томико дано время, дано уединение, быть может, ей удалось бы создать между ними созвучие чувств, резонанс доверия, гармонию. Но времени не было: их дело не могло ждать. Для сотворения такой огромности не хватало простора, им осталось обходиться симпатией, жалостью — мелкой разменной монетой любви. Ей даже такая малость дала силы, но ему этого было далеко недостаточно. Она читала в его лишенном кожи лице яростное возмущение их любопытством — и даже ее жалостью.
— Пойдите прилягте, рана опять закровоточила, — сказала она, и он послушался.
Утром они упаковали все оборудование и все свои вещи, ангар и барак из затвердевшей пены растопили, включили обычный двигатель «Гама» и обогнули половину Мира 4470, пролетев над красными и зелеными протяжениями суши, над множеством теплых зеленых морей. Для посадки они выбрали отличное место на континенте Г — прерию, двадцать тысяч квадратных километров колышущихся под ветром злакоподобных. В радиусе ста километров от лагеря не было ни единого леса, ни единой рощи или одинокого дерева. Травоформы располагались крупными колониями строго одного вида, практически не соприкасавшимися, если не считать крохотных вездесущих сапрофитов и спороносителей. Люди нарастили холомельд на каркасы и к вечеру тридцатидвухчасовых суток уже расположились в новом лагере. Эсквана все еще спал, Порлок все еще был в оцепенении, вызванном транквилизаторами, но остальные чувствовали себя бодро. «Тут есть чем дышать!» — повторяли они.
Осден поднялся и неуверенным шагом направился к выходу. Прислонившись к косяку двери, он обводил взглядом укутанные сумерками протяжения колышущихся трав, которые не были травами. Ветер нес слабый сладкий запах пыльцы. Нигде ни звука, только тихий нескончаемый посвист ветра. Слегка наклонив забинтованную голову, эмпат стоял там неподвижно очень долгое время. Сомкнулась мгла, замерцали звезды — огоньки в окнах далекой обители Человечества. Ветер стих, все погрузилось в беззвучность. Он стоял и слушал.
В долгой ночи Хайто Томико прислушивалась. Она лежала неподвижно и слышала биение крови в своих артериях, дыхание спящих, дующий ветер, струение в темных венах, натиск снов, беспредельные шумы звезд, усиливающиеся с медлительным умиранием вселенной, поступь смерти. Она выбралась из тисков постели, бежала от крохотного уединения своего закутка. Спал только Эсквана. Порлок лежал в смирительной рубашке и тихонько бредил на родном, мало кому известном языке. Оллеру и Дженни Чон угрюмо играли в карты. Посвет Тоу лежала под токами в лечебном алькове. Аснанифойл рисовал мандалу — Третью Позицию Простых Чисел. Маннон и Харфекс сидели возле Осдена.
Они сменили повязку на голове Осдена. Прямые темно-рыжие волосы там, где ей не пришлось их сбрить, выглядели непривычно. Их припудрила седина. Она бинтовала, а руки у нее дрожали. И все еще никто ничего не сказал.
— Каким образом страх оказался и здесь? — спросила она, и в жуткой тишине ее голос прозвучал глухо и фальшиво.
— Не только деревья, но и травы…
— Но мы же в двенадцати тысячах километров от того места, где были утром — мы оставили
— Оно едино, — сказал Осден. — Одна огромная зеленая мысль. Сколько времени требуется мысли, чтобы перенестись из одного полушария вашего мозга в другое?
— Оно неспособно думать. Оно не думает, — вяло пробормотал Харфекс. — Это просто сложная сеть процессов. Ветки, эпифиты, корни с соединительными узлами, связывающими отдельные особи — видимо, они все приспособлены для передачи электрохимических импульсов. То есть, строго говоря, отдельных растений не существует. Даже пыльца, скорее всего, это вид связи, своего рода переносимое ветром восприятие, преодолевающее моря. Но это невообразимо! Чтобы вся биосфера планеты представляла собой связанную воедино сеть — воспринимающую, внеразумную, бессмертную, самозамкнутую…
— Самозамкнутую… — повторил Осден. — Вот именно! Отсюда и страх. Неважно, что мы способны двигаться сами, что мы можем причинять вред. Важно, что мы — другие. Здесь никогда не было других.
— Вы правы, — почти прошептал Маннон. — Рядом с ним нет никого. Ни друзей, ни врагов. Все отношения замкнуты на самом себе. Вовеки одинокое единство.
— Но какую роль, в таком случае, осознание себя играет для выживания вида?
— Возможно, никакой, — ответил Осден. — Зачем вам телеология, Харфекс? Или вы не хейнит? Разве мера сложности это не мера вечной радости?
Харфекс не поддался на провокацию. Он болезненно хмурился.
— Нам необходимо немедленно покинуть этот мир, — сказал он.
— Теперь вы понимаете, почему я все время хочу выбраться куда-нибудь, лишь бы подальше от вас? — спросил Осден с каким-то патологическим добродушием. — Ведь ощущать его тягостно, страх другого!.. Будь бы это животным сознанием! С животными я могу установить взаимосвязь. С кобрами, с тиграми я лажу — более высокий интеллект обеспечивает свои преимущества. Меня следовало бы использовать в зоопарке, а не прикомандировывать к экспедиции… Если бы я мог добраться до сознания этой чертовой глупой репы! Не будь это таким оглушающим… Я ведь и сейчас воспринимаю не только страх. А до паники в нем была… ну, безмятежность. Тогда я не сумел этого осознать, я не представлял, как оно огромно. Воспринимать одновременно весь дневной свет и весь ночной мрак. Все ветры и затишья вместе. Зимние созвездия и летние созвездия в единый миг. Иметь корни и не иметь врагов. Быть целостностью. Понимаете? Никаких вторжений извне. Никаких других. Быть единством…
«Он впервые заговорил!» — подумала Томико.
— Против него вы беззащитны, Осден, — сказала она вслух. — Ваша личность уже подверглась изменениям. Вы уязвимы. Возможно, мы не все потеряем рассудок, но с вами это произойдет непременно, если мы не улетим теперь же.
Он заколебался, а потом посмотрел на Томико, в первый раз посмотрел ей прямо в глаза — долгим тихим взглядом, прозрачным, как вода.
— А что толку мне было от рассудка? — сказал он насмешливо. — Но кое-в-чем вы правы, Хайто. Тут есть смысл.
— Нам надо отсюда выбраться, — пробормотал Харфекс.
— Если я уступлю ему, — задумчиво сказал Осден, смогу ли я вступить в общение?..
— Под «уступлю», — быстро и нервно перебил Маннон, — вы, если не ошибаюсь, подразумеваете, что перестанете проецировать назад эмпатическую информацию, которую получаете от этого единого растения, перестанете отражать страх и вберете его. Это либо тут же убьет вас, либо загонит в полную психическую изоляцию, в аутизм.
— Почему? — спросил Осден. — Оно
— Не тот масштаб. Что может сделать один человеческий мозг против чего-то столь огромного?
— Один человеческий мозг способен улавливать закономерность в масштабе звезд и галактик, — ответила Томико, — и истолковать ее, как Любовь.
Маннон перевел взгляд с Осдена на нее, потом обратно. Харфекс молчал.
— В лесу было бы легче, — сказал Осден. — Кто из вас отвезет меня туда?
— Когда?
— Теперь же, пока вы еще не свихнулись или не впали в буйство.
— Я отвезу, — сказала Томико.
— Никто из нас, — сказал Харфекс.
— Не могу, — сказал Маннон. — Мне… мне страшно. Я разобью реаверт.
— Возьмите Эсквану. Если мне удастся, он послужит медиумом.
— Вы одобряете план сенсора, координатор? — спросил Харфекс официальным тоном.
— Да.
— Я против. Однако я полечу с вами.
— Мне кажется, у нас нет выбора, Харфекс, — сказал Томико, глядя на лицо Осдена — безобразной маски больше не было, оно светилось, как лицо влюбленного.
Оллеру и Дженни Чон, которые играли в карты, чтобы укрыться от мыслей, приходящих со сном, от нарастающего внутри них ужаса, затараторили как напуганные дети:
— Оно… ведь оно в лесу, оно схватит вас…
— Боитесь темноты? — насмешливо спросил Осден.
— Но вот же Эсквана, и Порлок, и даже Аснанифойл…
— Оно не может причинить вам вреда. Это просто импульс, пробегающий по синапсам, ветер, струящийся между веток. Это только кошмар.
Они взлетели. Эсквана по-прежнему крепко спал, свернувшись в заднем отсеке. Томико вела реаверт, Харфекс и Осден молча вглядывались в темную полосу леса по ту сторону прерии, серебрящейся в свете звезд.
Они достигли темной полосы, пересекли ее. Теперь под ними был мрак.
Томико снизилась, ища места для посадки, хотя все в ней отчаянно требовало взлететь как можно выше, выбраться отсюда, спастись. В лесу жизненная сила всепланетного растения ощущалась особенно, и его паника захлестывала их черными волнами. Впереди мелькнуло светлое пятно — голая вершина крутого холма, чуть выступающая над черными абрисами вокруг, над не-деревьями, над царством корней, над частями единого целого. Она посадила реаверт на вершину, посадила неуклюже. Руки, сжимавшие рычаг управления, были скользкими, словно она намылила их холодным мылом.
Теперь их окружал лес — черная стена в темноте.
Томико съежилась и закрыла глаза.
Эсквана застонал во сне. Харфекс, застыв, дышал прерывисто и хрипло. Он не шелохнулся даже тогда, когда Осден перегнулся через него, открывая дверцу.
Осден встал. Когда он задержался, сгибаясь в дверце, смутное свечение приборной доски позволило различить на фоне мрака его спину и забинтованную голову. Томико трясло. Она не могла поднять головы.
— Нет, нет, нет, нет, нет, — шептала она. — Нет. Нет. Нет.
Внезапно Осден быстро и бесшумно спрыгнул из проема двери во мрак. И исчез.
— Иду! — произнес гигантский голос. Беззвучно.
Томико закричала. Харфекс кашлянул. Казалось, он старается встать. Но не встал.
Томико затворилась в себе, сосредоточилась на слепом глазу в середине своего живота, в центре своего существа. А снаружи был только страх.
И перестал быть.
Она подняла голову. Медленно разжала кулаки. Села прямо. Ночь была темная, над лесом горели звезды. И более ничего.
— Осден, — сказала она, но ее голос исчез. Она повторила погромче — оборвавшаяся гулкая нота лягушки-быка. Ответом было молчание.
Тут она начала понимать, что с Харфексом что-то случилось. Он соскользнул с сидения. Она пыталась ощупью найти его голову, но тут в мертвой тишине из темного заднего отсека донесся голос:
— Хорошо.
Это был голос Эскваны. Она включила внутреннее освещение и увидела, что инженер по-прежнему спит, свернувшись калачиком, с ладонью возле рта. Губы раскрылись и заговорили:
— Все хорошо, — сказали они.
— Осден…
— Все хорошо, — мягко произнесли губы Эскваны.
— Где вы?
Молчание.
— Вернитесь!
Поднимался ветер.
— Я остаюсь здесь, — произнес мягкий голос.
— Вы не можете…
Молчание.
— Вы же будете совсем один, Осден!
— Послушайте! — Голос слабел, смазывался, терялся во вздохах ветра. — Послушайте. Желаю вам только хорошего.
Она снова назвала его имя. Ответа не было. Эсквана лежал неподвижно. Харфекс еще неподвижнее.
— Осден! — крикнула она, наклоняясь из дверцы в темноту, в колеблемое ветром безмолвие леса-сущности. — Я вернусь. Мне необходимо отвезти Харфекса на базу. Я вернусь, Осден!
Тишина, и ветер в листьях.
Предписанную разведку Мира 4470 они завершили ввосьмером. Им потребовался на это еще сорок один день. Сперва Аснанифойл ежедневно отправлялся с кем-нибудь из женщин на поиски Осдена в лес вокруг лысого холма, хотя Томико в глубине души не была уверена, тот ли это холм, на котором они приземлились в ту ночь в самом сердце и смерче ужаса. Они оставили Осдену запасы пищи на пятьдесят лет, одежду, палатки, инструменты. Искать они перестали. Как можно отыскать одного человека, если он хочет спрятаться от них в этих бесконечных лабиринтах и туннелях, опутанных лианами, устланных корнями? Возможно, они проходили на расстоянии шага от него, но увидеть его не могли.
Но он был там, потому что страха больше не было.
Томико, обретя четкость мысли и еще выше ценя разум после невыносимого соприкосновения с бессмертной бессознательностью, попыталась логически понять, что сделал Осден. Но слова ускользали от ее контроля. Он принял страх в себя, а приняв, возобладал над ним. Он отдал себя чуждому бытию, сдался ему без всяких условий, что исключало зло. Он познал любовь Другого и, тем самым, отдал всего себя… Но это не язык логики и разума.
Разведчики ходили под деревьями, среди бескрайних колоний жизни, окруженные грезящим безмолвием, задумчивой безмятежностью, которая смутно ощущала их — смутно и с полным равнодушием. Не было ни минут, ни часов. Расстояния ничего не значили. Достало бы нам времени и мира… Планета вращалась между солнечным светом и великой тьмой; ветры зимы и лета несли мелкую бледную пыльцу через тихие моря.
После многих разведок, многих лет и световых лет «Гам» вернулся в место, которое несколько столетий назад называлось портом Смеминга. Там еще были люди, чтобы принять (не веря своим глазам) отчеты разведчиков и зарегистрировать потери экспедиции: биолог Харфекс умер от страха, сенсор Осден оставлен на планете как колонист.
__________________
Planet of Exile.
__________________
© 1966 Ursula К. Le Guin.
Перевод на русский язык © 1992 И. Г. Гурова.
__________________
Introduction to 1978 Edition.
__________________
© 1978 Ursula К. Le Guin.
Публикуется с разрешения У. К. Ле Гуин и ее литературных агентов (Virginia Kidd и ЛИА «Александрия»).
Перевод на русский язык © 1992 С. В. Силакова.
С занятным постоянством всем писателям-фантастам задают один и тот же вопрос: «Откуда вы черпаете ваши идеи?» Никто из нас не знает, что ответить, и только Харлан Эллисон решительно заявляет: «Из Скенектади!»[9]
Вопрос этот стал дежурной шуткой и послужил темой карикатуры в «Нью-Йоркере», но тем не менее люди задают его искренне, и даже глядя в рот собеседнику — они вовсе не считают свой вопрос глупым. Однако, «Из Скенектади!» — это единственно возможный ответ; вся беда в том, что сам вопрос неверен, а на неверные вопросы не бывает верных ответов — тому порукой труды всех, кто пытался исследовать свойства флогистона. Иногда дело просто в неточной формулировке: на самом деле мой собеседник хочет узнать, например: «Откуда вы заимствуете научный материал для своей научной фантастики — из собственных специальных познаний или просто из книг?» (Отв.: И оттуда, и отсюда). Или: «А писатели-фантасты воруют друг у друга идеи?» (Отв.: постоянно). Или: «Прошли ли вы сами в жизни через все, что переживают ваши персонажи?» (Отв.: Боже упаси!). Но иногда задающие вопрос сами не слишком понимают, что имеют в виду; они просто сбивчиво мямлят: «Ну… это самое… я только…», тогда я начинаю подозревать, что на самом деле они хотят найти подступы к чему-то очень сложному, трудному и важному — они стараются понять, что такое воображение, как оно работает, как художник им пользуется или как оно пользуется художником. О воображении мы знаем так мало, что не способны даже задавать о нем верные вопросы, не говоря уже о том, чтобы давать верные ответы. Источники творчества остаются недостижимыми для мудрейших психологов, а художник часто — последний, кто способен сказать что-нибудь вразумительное о творческом процессе. Впрочем, и другими сказано мало путного. Пожалуй, лучше всего заниматься этим в Скенектади, с книгой Китса в руках.
Последнее время мне (в данном случае, только мне) всегда задают вопрос: «Почему вы так много пишете о мужчинах?»
Этот вопрос не может быть глупым. И неверным он не бывает, хотя порой за ним стоит предубеждение, затрудняющее прямой ответ. В моих повестях и рассказах есть женщины, иногда они — главные героини или те, чьими глазами мы видим события; и потому людям, спрашивающим: «Почему вы так много пишете о мужчинах?», я отвечаю: «Это не так», и отвечаю раздраженно, ведь такая формулировка — это искажение истины и обвинение одновременно. Я могу стерпеть известную долю обвинений, или кое-какие искажения истины, но их смесь страшней чумы.
Но все же, как бы ни был сформулирован вопрос, всякий раз он будит во мне серьезную тревогу. Отшучиваться недостойно, ответить же кратко невозможно.
«Планета изгнания» была написана в 1963–64 годах, до того, как феминизм оправился от своего тридцатилетнего паралича. Эта книга демонстрирует мою раннюю, «естественную» (то есть сложившуюся саму собой), неосмысленную, неосознанную манеру обращения с персонажами мужского и женского пола. В те времена, скажу я с чистой совестью и даже в похвалу себе, мне было просто безразлично, мужчин описывать или женщин, были бы они людьми. С какой стати женщина должна писать только о женщинах? Я была раскована, не чувствовала никаких обязательств, и потому, уверенная в себе, спокойно удовлетворялась традициями, не увлекаясь экспериментами.
В начале повествование ведется через восприятие Ролери, но потом — через Джакоба, после — через Вольда, и снова переключается на Ролери, чтобы позднее вновь сменить угол зрения; иными словами, эта книга написана с разных точек зрения. Мужчины гораздо более активны и четче выражают свои мысли. Ролери, юная и неопытная девушка, воспитанная в законах строго традиционной, основанной на мужском главенстве культуры, ни с кем не воюет, не берет на себя инициативу в отношениях с противоположным полом, не претендует на место общественного лидера — словом, не принимает на себя ни одну из тех ролей, которые в рамках ее культуры или в нашем мире середины шестидесятых носили бы на себе ярлык «мужских». Однако, и в социальном смысле, и в смысле отношений с мужчинами она — мятежница. Хотя ее поведение не агрессивно, тяга к свободе приводит Ролери к полному разрыву с нормами ее культуры: она полностью преображается, связав свою судьбу с человеком иного сознания. Она выбирает Чужого. Этот маленький индивидуальный бунт, случившись в решающий момент, кладет начало событиям, которые ведут к глобальному обновлению и преобразованию обеих культур, обоих обществ.
Джакоб — это герой, активный, четко мыслящий, то храбрый воин, то заботливый администратор; но главная пружина всего действия повести — это на самом деле Ролери, — потому что выбор делает она. С даосизмом я познакомилась раньше, чем с современным феминизмом. Там, где некоторые видят только доминирующего Героя и пассивную Хрупкую Женщину, я увидела, и все еще вижу, фундаментальную бесплодность и уязвимость агрессии, с одной стороны, и неиссякающую силу «ву вей», «деяния через недеяние», с другой.
Все бы ладно, но никуда не уйдешь от того, что в этом, как и в большинстве моих произведений, действующими лицами — в обоих значениях этого слова — в основном являются мужчины, и потому они, естественно, выходят на первый план. Мне «было безразлично», героя или героиню делать главным в книге; ну, а это безразличие обернулось преступной бездумностью. И вот мужчины вылезли вперед.
Почему им это позволяется? Ну, писать о том, что делают мужчины, всегда гораздо легче, ведь большинство книг о людских делах и поступках повествует о мужчинах. Такова привычная литературная традиция… Во-вторых, раз ты женщина, ты вряд ли очень много воевала, насиловала, управляла и т. п., но зато могла наблюдать за тем, как этим занимаются мужчины… К тому же, как указала Вирджиния Вульф, английская проза не приспособлена к тому, чтобы описывать женскую натуру и действия, приходится все начинать на пустом месте… Трудно порвать с традицией, трудно придумать что-нибудь новое, трудно переделывать свой родной язык. Избрав легкий путь, ты плывешь по течению. А заставить человека пойти против течения, двинуться по трудному пути способна только растревоженная и, как правило, разгневанная совесть.
Но совесть должна действительно быть гневной. Если она пытается разбудить в себе гнев логическими рассуждениями, они не вызывают ничего, кроме ощущения вины, иссушающего родники творчества у самого истока.
Я часто сержусь чисто по-женски. Но мой феминистский гнев — это только капля, только частичка ярости и страха, которые овладевают мной, когда я вижу, что мы делаем друг с другом, с землей, с надеждами на свободу и жизнь. Мне все еще «безразлично», какого пола люди, если к их числу принадлежим все мы и наши дети. Кто-то несправедливо заключен в тюрьму, так должна ли я спрашивать, мужчина это или женщина? Ребенок умирает от голода, должна ли я спрашивать, мальчик это или девочка?
Некоторые радикальные феминистки отвечают на это: «Да, должна». Если принять ту предпосылку, что корень всякого беззакония, эксплуатации и слепой агрессивности лежит в сексуальной несправедливости, то эта позиция кажется очень здравой. Я же эту предпосылку принять не могу, и я не могу исходить из нее. Заставь я себя это делать (а мое дело — писать), я бы писала плохо и неискренне. Неужели я должна жертвовать идеалами правды и красоты, чтобы доказать какой-нибудь идеологический постулат?
И на это радикальная феминистка может ответить: «Да, должна». Хотя этот ответ часто сливается с речами Цензора, продиктованными фанатизмом и деспотичным ханжеством, дело может быть не в этом: так говорят и во имя искреннего служения самому идеалу. Чтобы строить, надо разрушать старое. Поколение, которое вынуждено разрушать, испытывает только боль разрушения, почти не зная радости созидания. Мужество, не отступающее перед такой задачей и всей неблагодарностью и злословием, с нею связанными, выше любой похвалы.
Но это мужество не может быть вымученным или фальшивым. Вымученное, оно переходит в озлобленность и саморазрушение. Фальшивое, оно оборачивается бумом Феминистической Моды, сменившим бум Радикальной Моды. Одно дело пожертвовать во имя идеала своей работой и целями; и совсем другое, когда ясные мысли и искренние чувства подавляются ради идеологии. Идеология чего-то стоит лишь до тех пор, пока она способствует достижению большей ясности и искренности мысли и чувства.
В этом смысле феминистическая идеология была мне бесконечно полезна. Она заставила меня, как и всех думающих женщин моего поколения, глубже познать саму себя: отделить — часто с мучительным трудом — наши действительные мысли и взгляды от тех впитанных нами (подсознательно) готовеньких «истин» и «фактов» о натуре мужчины, натуре женщины, сексуальных ролях, женской физиологии и психологии, сексуальной ответственности и т. д. и т. п. Слишком часто мы обнаруживали, что у нас вообще нет собственного мнения, а есть перенятые у общества догмы; и потому мы должны открывать, выдумывать, творить наши собственные истины и ценности, да и самих себя.
Это преображение женской натуры — освобождение и облегчение для тех, кто ищет поддержки группы и нуждается в ней; или для тех, в ком женщину систематически оскорбляли, унижали, эксплуатировали в детские годы, в замужестве, в их работе. Другим, таким как я, кому группа равных — не опора и чье женское начало не уродовали, этот самоанализ и рождение себя самой даются нелегко. «Мне нравятся женщины; я нравлюсь сама себе: зачем мешать одно с другим?» — «Мне же безразлично, мужчины они ли женщины». — «С какой стати женщине следует писать только о женщинах?» Все вопросы законны; ни на один нет легкого ответа; но их приходится задавать, приходится отвечать — прямо сейчас, не откладывая на потом. Политическая активистка может заимствовать ответы из своей текущей идеологии, но женщина-художник должна искать эти ответы в себе самой и продолжать копать, пока не почувствует, что ближе к истине подобраться не может.
Я продолжаю копать. Я использую арсенал феминизма, пытаясь выяснить, что заставляет меня работать и как я работаю, с тем чтобы впредь не работать вслепую или безответственно. Это дело долгое и нелегкое: вы все глубже и глубже погружаетесь во тьму сознания и плоти, далеко-далеко от Скенектади. Как, в сущности, мало знаем мы о себе, как женщины, так и мужчины!
Я еще не написала книги, достойной этой великой (и ошеломляюще немодной) темы. Я даже еще не выяснила для себя, что именно хотела этим сказать. Но перечитывая эту раннюю, непринужденную приключенческую повесть, я думаю, что эта тема в ней присутствует — неясная, слабая, она пробивается из глубины. «Чтобы узнать, куда идти, надо выйти в путь».
В последние дни последнего лунокруга Осени по умирающим лесам Аскатевара гулял ветер с северных хребтов — холодный ветер, несущий запах дыма и снега. Тоненькая, совсем невидимая в своих светлых мехах, точно дикий зверек, девушка Ролери все дальше углублялась в лес сквозь вихри опавших листьев. Позади остались стены, камень за камнем поднимавшиеся все выше на склоне Тевара, и поля последнего урожая, где завершалась хлопотливая уборка. Она ушла одна, и никто ее не окликнул. Чуть заметная тропа, которая вела на запад, была исполосована бесчисленными бороздами — их оставили бродячие корни в своем движении на юг. Ролери то и дело перебиралась через рухнувшие деревья и огромные кучи сухих листьев.
Там, где у подножия Пограничной гряды тропа разветвлялась, Ролери пошла прямо, но не сделала и десяти шагов, как услышала позади ритмичный нарастающий шорох. Она быстро обернулась.
На северной тропе появился вестник. Его босые подошвы разметывали кипящий прибой сухих листьев, длинные концы шнура, стягивающего волосы, бились по ветру за плечами. Он бежал с севера — ровно, упорно, на пределе сил и, даже не взглянув на девушку у развилки, исчез за поворотом. Топот его ног затих в отдалении. Ветер подгонял его всю дорогу до Тевара, куда он нес известия, что надвигается буря, беда. Зима, война… Ролери равнодушно повернулась и пошла дальше по тропе, которая прихотливо петляла вверх по склону между огромными сухими стволами, стонавшими и скрипевшими от ударов ветра. Потом за гребнем распахнулось небо, а под небом лежало море.
Западный склон гряды был очищен от высохшего леса, и Ролери, укрывшись от ветра за толстым пнем, могла без помех рассматривать сияющий простор запада, бесконечное протяжение серых приморских песков и справа, совсем близко внизу, красные крыши обнесенного стенами города дальнерожденных на береговых утесах.
Высокие ярко выкрашенные каменные дома уступами окон и крыш уходили к обрыву. За городской стеной, там, где утесы понижались к югу, на аккуратных террасах коврами раскинулись луга и поля, расчерченные правильными линиями дамб. А от городской стены на краю обрыва через дамбы и дюны, через пляж, над влажно поблескивающим протяжением литорали гигантские каменные арки вели к странному черному острову среди сверкающего песка. Черная глыба, вся в черной игре теней круто вставала в полумиле от города над ровной плоскостью и искрящейся гофрировкой пляжа — мрачная несокрушимая скала, увенчанная куполами и башнями, вытесанными с искусством, не доступным ни ветру, ни морю. Что это могло быть такое — жилище, изваяние, крепость, могильник? Какие черные чары выдолбили камень и воздвигли этот немыслимый мост в том былом времени, когда дальнерожденные были еще могучи и вели войны? Ролери пропускала мимо ушей путаные истории о колдовстве, без которых не обходилось ни одно упоминание о дальнерожденных, но теперь глядя на черный риф среди песков, она испытывала незнакомое ощущение отчужденности — впервые в жизни она соприкоснулась с чем-то совсем ей чуждым, что было сотворено в одном из неведомых ей былых времен руками из — иной плоти и крови, по замыслу, рожденному иным разумом. Эта черная громада казалась зловещей и неодолимо влекла ее к себе. Как завороженная, она следила за крохотной фигуркой, которая шла по высокому мосту — такая ничтожная в сравнении с его длиной и высотой, черная точка, черная черточка, ползущая к черным башням среди сверкающего песка.
Ветер здесь был менее холодным, солнечные лучи пробивались сквозь клубившиеся на западе тучи и золотили улицы и крыши внизу. Город манил ее своей чуждостью, и Ролери не стала больше медлить, собираться с духом, а с дерзкой решимостью легко сбежала по склону и вошла в высокие ворота.
И там она продолжала идти все той же легкой беззаботной походкой, но только из гордости: сердце у нее отчаянно заколотилось, едва она ступила на серые безупречно ровные плиты странной улицы странного города. Ее взгляд торопливо скользил слева направо и справа налево по высоким жилищам, воздвигнутым целиком над землей, по их крутым крышам и окнам из прозрачного камня (значит это была не сказка!) и по узким полоскам влажной земли, где пустили цепкие корни келлем и хадун — их плети с яркими багряными и оранжевыми листьями вились по голубым и зеленым стенам, оживляя серо-свинцовые тона поздней Осени. Многие жилища у восточных ворот стояли пустые, краска на их стенах облупилась, окна зияли черными провалами. Она шла дальше, спускалась по лестницам, и жилища вокруг утратили заброшенный вид, а навстречу ей начали попадаться дальнерожденные.
Они глядели на нее. Ей доводилось слышать, будто дальнерожденные смотрят человеку прямо в глаза, но проверять этого она не стала. Во всяком случае, ее никто не остановил. Ее одежда походила на их одежду, да и кожа у некоторых из них, как она убедилась, искоса посматривая по сторонам, была ненамного темнее, чем у людей. Но и не взглянув ни разу им в лицо, она ощущала неземную темень их глаз.
Неожиданно улица вывела ее на широкое открытое пространство правильной формы, очень ровное и все испещренное золотыми отблесками солнца, клонящегося к западу. По сторонам этого квадрата стояли четыре дома высотой с небольшую гору. У каждого по низу тянулись арки, а над ними правильно чередовались серые и прозрачные камни. Сюда вели только четыре улицы, и каждую можно было перегородить опускными воротами, подвешенными между стен четырех огромных домов. Значит, эта площадь — крепость внутри крепости или город внутри города. А над ней высоко в небо уходила вызолоченная солнцем башня, венчавшая один из домов.
Это было надежное место, но совсем пустое.
В углу на усыпанной песком площадке величиной с доброе поле играли сыновья дальнерожденных. Двое боролись — очень искусно и упорно, а мальчики помоложе, в стеганых куртках и шапках, вооружившись деревянными мечами, рьяно разучивали удары. Глядеть на борцов было очень интересно: они неторопливо пританцовывали друг против друга и неожиданно схватывались с удивительной быстротой и грацией. Ролери, засмотревшись, остановилась возле двух высоких дальнерожденных в меховой одежде, которые молча наблюдали за происходящим. Когда старший борец внезапно перекувыркнулся в воздухе и упал на мускулистую спину, она охнула почти одновременно с ним, а потом засмеялась от удивления и удовольствия.
— Отличный бросок, Джокенеди! — воскликнул дальнерожденный рядом с ней, а женщина по ту сторону площадки захлопала в ладоши. Младшие мальчики, поглощенные своим занятием, продолжали наносить и отражать удары.
А она даже не знала, что чародеи растят воинов, да и вообще ценят силу и ловкость. Хотя она слышала про их умение бороться, они всегда рисовались ей горбунами, которые в темных логовах гнутся над гончарными кругами и длинными паучьими руками выделывают на них красивые сосуды из глины и белого камня, попадающие потом в шатры людей. Ей вспомнились всякие истории, слухи, обрывки сказок… Про охотника говорили, что он «удачлив, как дальнерожденный», а одну глину называли «чародейной землей», потому что чародеи ее очень ценили и давали за нее всякие вещи. Но толком она ничего не знала. Задолго до ее рождения Люди Аскатевара уже кочевали по северу и востоку своего Предела, и ей ни разу не пришлось помогать тем, кто отвозил зерно в житницы под Теварским холмом, а потому она не бывала на склонах западной гряды до этого лунокруга, когда все Люди Аскатевара собрались здесь со своими стадами и семьями, чтобы построить Зимний Город над подземными житницами. Об этом инорожденном племени она ничего, в сущности, не знает…
Тут она заметила, что победивший борец, стройный юноша, которого назвали Джокенеди, уставился ей прямо в лицо, и, поспешно отвернувшись, попятилась со страхом и омерзением.
Он подошел к ней. Его обнаженные плечи и грудь блестели от пота, точно черный камень.
— Ты пришла из Тевара, верно? — спросил он на языке людей, но выговаривая почти все слова как-то неправильно. Он улыбался ей, радуясь своей победе, и стряхивал песок с гибких рук.
— Да.
— Чем мы можем тебе помочь? Ты чего-нибудь хочешь?
Он стоял совсем рядом, и она, конечно, не могла посмотреть на него, но голос его звучал дружески, хотя и чуть насмешливо. Мальчишеский голос. Она подумала, что он, наверное, моложе ее. Нет, она не позволит, чтобы над ней смеялись.
— Да, — сказала она небрежно. — Я хочу посмотреть черную скалу на песках.
— Так иди. Виадук открыт.
Она почувствовала, что он пытается заглянуть в ее опущенное лицо, и еще больше отвернула голову.
— Если кто-нибудь тебя остановит, скажи, что тебе показал дорогу Джокенеди Ли, — добавил он. — А может быть, проводить тебя?
Она даже не стала отвечать. Выпрямившись и опустив глаза, она направилась по улице, которая вела с площади на мост. Пусть ни один из этих скалящих зубы черных лжелюдей не смеет думать будто она боится…
За ней никто не шел. Никто из встречных не обращал на нее внимания. Короткая улица кончилась. Между гигантскими пилонами виадука она оглянулась, потом посмотрела вперед и остановилась.
Мост был огромен — дорога для великанов. С гребня он казался хрупким — его арки словно летели над полями, над дюнами и песками. Но здесь она увидела, что он очень широк — двадцать мужчин могли бы пройти по нему плечом к плечу — и ведет прямо к высоким черным воротам в башне-скале. По краям он ничем не был отгорожен от воздушной пропасти. Идти по нему? Нет! Об этом и подумать нельзя. Такая дорога не для человеческих ног.
По боковой улице она вышла к западным воротам в городской стене, торопливо миновала длинные пустые загоны и стойла и выскользнула через калитку, чтобы вернуться назад, обогнув стены снаружи.
Здесь, где утесы понижались и в них там и сям были прорублены ступеньки, аккуратные полоски полей, залитые желтым предвечерним светом, дышали Тихим покоем, а дальше за дюнами простирался широкий пляж, где можно поискать длинные зеленые морские цветы, которые женщины Аскатевара хранят в своих ларцах и по праздникам вплетают в волосы. Она вдохнула таинственный запах моря. Ей еще ни разу не доводилось гулять по морским пескам. А солнце еще только-только начинает клониться к закату. Она сбежала по ступенькам, вырубленным в обрыве, прошла через поля, через дамбы и дюны и наконец оказалась на ровных сверкающих песках, которые простирались докуда хватало глаз, на север, на запад и на юг.
Дул ветер. Солнце светило негреющим светом. Откуда-то спереди, с запада, доносился неумолчный звук, словно вдали ласково рокотал могучий голос. Ее ноги ступали по твердому ровному песку, которому не было конца. Она побежала, наслаждаясь быстрым движением, остановилась, засмеялась от беспричинной радости и посмотрела на арки моста, мощно шагающие вдоль крохотной вьющейся цепочки ее следов, потом снова побежала и снова остановилась, чтобы набрать серебристых ракушек, торчавших из песка. Позади нее на краю обрыва лепился город дальнерожденных, точно кучка пестрых камешков на ладони. Она еще не успела устать от соленого ветра, от простора и одиночества, а уже почти поравнялась с башней-скалой, которая теперь черной стеной загородила от нее солнце.
В этой широкой и длинной тени прятался холод. Она вздрогнула и снова пустилась бежать, чтобы поскорее выбраться на свет, стараясь не приближаться к черной громаде. Она торопилась проверить, низко ли опустилось солнце и далеко ли ей еще бежать, чтобы увидеть вблизи морские волны.
Ветер донес до ее ушей еле слышный голос, который кричал непонятно, но так настойчиво, что она остановилась и испуганно поглядела через плечо на гигантский черный остров, встающий из песка. Не зовет ли ее это чародейное место?
В вышине на неогороженном мосту, над уходящей, в скалу опорой, стояла черная фигура, такая далекая, и звала ее.
Она повернулась и побежала, потом остановилась, повернула назад. Ее захлестнул ужас. Она хотела бежать и не могла. Ужас давил ее, она не могла шевельнуть ни ногой, ни рукой и стояла, вся дрожа, а в ее ушах нарастал рокочущий рев. Чародей на черной башне оплетал ее паутиной своего колдовства. Вскинув руки, он снова пронзительно выкрикнул слова, которых она не поняла: ветер донес их отзвук, точно зов морской птицы — ри-и, ри-и! Рев в ее ушах стал еще громче, и она скорчилась на песке.
Вдруг ясный и тихий голос внутри ее головы произнес: «Беги! Вставай и беги. К острову. Не медли. Беги!» И сама не зная как, она вскочила и поняла, что бежит. Тихий голос раздался снова — он направлял ее шаги. Ничего не видя, задыхаясь, она добралась до черных ступенек в скале и начала карабкаться по ним. За поворотом ей навстречу метнулась черная фигура. Она протянула руку и почувствовала, что ее втаскивают выше по лестнице. Потом пальцы, сжимавшие ее запястье разжались, и она привалилась к стене, потому что у нее подгибались колени. Черная фигура подхватила ее, поддержала, и голос, прежде звучавший внутри ее головы, произнес громко:
— Смотри! Вот оно!
Внизу о скалу с грохотом ударился водяной вал. Кипящая вода, разделенная островом, снова сомкнулась, и вал, весь в белой пене, с ревом покатился дальше, разбился на пологом склоне у дюн, лизнул их, и между ними и островом заплясали сверкающие волны.
Ролери, вся дрожа, цеплялась за стену. Ей никак не удавалось унять дрожь.
— Прилив накатывается сюда чуть быстрее, чем способен бежать человек, — произнес позади нее спокойный голос. — А глубина воды вокруг Рифа в прилив — почти четыре человеческих роста… Нам надо подняться еще выше… Потому-то мы и жили здесь в старину. Ведь половину времени Риф окружен водой. Заманивали вражеское войско на пески перед началом прилива. Конечно, если они ничего про приливы не знали… Тебе уже легче?
Ролери слегка пожала плечами. Он как будто не понял, и тогда она сказала:
— Да.
Его речь была понятной, хотя он употреблял много слов, которых она не знала, а остальные почти все произносил неправильно.
— Ты пришла из Тевара?
Она снова пожала плечами. Ее мучила дурнота, к глазам подступали слезы, но она сумела их подавить. Поднимаясь по черным ступенькам еще одной лестницы, она поправила волосы и из-за их завесы искоса взглянула на лицо дальнерожденного — сильное, суровое, темное, с мрачными блестящими глазами, темными глазами лжечеловека.
— А что ты делала на песках? Разве никто не предупредил тебя о приливах?
— Я ничего не знала, — прошептала она.
— Но ваши Старейшины знают о них. Во всяком случае, знали прошлой Весной, когда ваше племя жило тут на побережье. Память у людей дьявольски короткая! — Говорил он злые вещи, но голос у него оставался спокойным и не злым. — Вот сюда. И не бойся — здесь никого нет. Давно уже никто из ваших людей не бывал на Рифе.
Они вошли в темный проем туннеля и оказались в комнате, которую она сочла огромной — пока не увидела следующей. Они проходили через ворота и открытые дворики, по галереям, висящим над морем, по комнатам и сводчатым залам — безмолвным, пустым, где обитал только морской ветер. Теперь море покачивало свое резное серебро далеко внизу. Она испытывала ощущение удивительной легкости.
— Здесь никто не живет? — спросила она робко.
— Сейчас нет.
— Это ваш Зимний город?
— Нет. Мы зимуем в городе на утесах. Тут была крепость. В былые Годы на нас часто нападали враги… А почему ты бродила по пескам?
— Я хотела увидеть…
— Увидеть что?
— Пески. Море. Сначала я прошла по вашему городу, я хотела увидеть…
— Ну что ж. Ничего плохого в этом нет.
Они поднялись на другую галерею, и у нее закружилась голова от высоты. Между стрельчатыми арками, крича, кружили морские птицы. Последний коридор вывел их к поднятым воротам, под ногами загремело железо, из которого делают мечи, а потом начался мост. От башни к городу между небом и морем они шли молча, а ветер толкал их вправо — все время вправо. Ролери окоченела и совсем обессилела от высоты, от необычности всего, что ее окружало, от того, что рядом с ней идет этот темный лжечеловек.
Когда они вошли в городские ворота, он внезапно сказал:
— Я больше не буду говорить в твоих мыслях. Тогда у меня не было выбора.
— Когда ты велел мне бежать… — начала она и запнулась, потому что толком не понимала, что он имеет в виду и что, собственно, произошло там, на песках.
— Я думал, ты кто-то из наших, — сказал он словно с досадой, но тут же справился с собой. — Не мог же я стоять и смотреть, как ты утонешь. Пусть и по собственной вине. Но не бойся. Больше я этого делать не буду и никакой власти я над тобой не приобрел, что бы ни говорили тебе ваши Старейшины. А потому иди: ты вольна как ветер и сохранила свое невежество в полной неприкосновенности.
В его голосе была злость, и Ролери испугалась. Рассердившись на себя за этот страх, она спросила дрожащим, но дерзким голосом:
— А прийти еще раз я тоже вольна?
— Да. Когда захочешь. Могу ли я узнать твое имя, дочь Аскатевара?
— Ролери из Рода Вольда.
— Вольд — твой дед? Твой отец? Он еще жив?
— Вольд замыкает круг в Перестуке Камней, — сказала она надменно, стараясь не уронить своего достоинства.
Почему он говорит с ней так властно? Откуда у дальнерожденного, у лжечеловека без рода и племени, стоящего вне закона, такое суровое величие?
— Передай ему привет от Джакоба Агата альтеррана. Скажи ему, что завтра я приду в Тевар поговорить с ним. Прощай, Ролери.
Он протянул руку в приветствии равных, и, растерявшись, она прижала ладонь к его ладони. Потом повернулась и побежала вверх по крутой улице, вверх по ступенькам, натянув меховой капюшон на лоб и отворачиваясь от дальнерожденных, которые попадались ей навстречу. Ну почему они глядят тебе прямо в лицо, точно мертвецы или рыбы? Животные с теплой кровью и люди никогда не пялятся в глаза друг другу. Она вышла из ворот, обращенных к холмам, вздохнула с облегчением, быстро поднялась на гребень в гаснущих красных лучах заходящего солнца, спустилась со склона между умирающими деревьями и торопливо пошла по тропе, ведущей в Тевар. За жнивьем сквозь сгустившиеся сумерки мерцали звездочки очагов в шатрах, окружающих еще не достроенный Зимний Город. Она ускорила шаг — скорее туда, к теплу, еде, людям. Но даже в большом женском шатре ее Рода, стоя на коленях у очага и ужиная похлебкой вместе с остальными женщинами и детьми, она ощущала в своих мыслях что-то странное и чужое. Она сжала правую руку, и ей почудилось, что она хранит в ладони пригоршню мрака… прикосновение его руки.
— Каша совсем остыла! — проворчал он и оттолкнул плетенку, а потом, когда старая Керли покорно взяла ее, чтобы подогреть бхану, мысленно обозвал себя сварливым старым дурнем. Но ведь ни одна из его жен — правда, теперь их всего одна и осталась, — ни одна из его дочерей, ни одна из женщин его Рода не умеет сварить бхановую кашу, как ее варила Шакатани. Как она стряпала! И какой молодой была… последняя его молодая жена. Умерла в восточных угодьях, умерла молодой, а он все живет и живет — и вот уже скоро опять наступит лютая Зима.
Вошла девушка в кожаной тунике с выдавленным на плече трилистником — знаком его Рода. Внучка, наверное. Немного похожа на Шакатани. Он заговорил с ней, хотя и не припомнил ее имени.
— Это ты вчера вернулась поздней ночью, девушка?
Тут он узнал ее по улыбке и по тому, как она держала голову. Та маленькая девочка, с которой он любил шутить, — такая задумчивая, дерзкая, ласковая, одинокая. Дитя, рожденное не в срок. Да как же ее все-таки зовут?
— Я пришла к тебе с вестью, Старейший.
— От кого?
— Он назвался большим именем — Джакат-абат-больтерра. А может быть и по-другому. Я не запомнила.
— Альтерран? Так дальнерожденные называют своих Старейшин. Где ты встретила этого человека?
— Это же был не человек, Старейший, а дальнерожденный. Он шлет тебе привет и весть, что придет сегодня в Тевар поговорить со Старейшим.
— Вот как? — сказал Вольд и слегка потряс головой, восхищаясь ее дерзостью. — И ты, значит, его вестница?
— Он случайно заговорил со мной…
— Да-да. А знаешь ли ты, девушка, что у людей Пернмекского Предела незамужнюю женщину, которая заговорит с дальнерожденным… наказывают?
— А как наказывают?
— Ну, не будем об этом говорить.
— Пернмеки едят клоуб и бреют головы. Да и что они знают о дальнерожденных? Они же никогда не приходят на побережье… А в одном из шатров я слышала, будто у Старейшего в моем Роде была дальнерожденная жена. В былые дни.
— Это верно. В былые дни… — Девушка молча ждала, а Вольд вспомнил далекое прошлое, другое время, былое время — Весну. Краски, давно развеявшиеся сладкие запахи, цветы, отцветшие сорок лунокругов назад, почти забытый голос… — Она была молодой. И умерла молодой. Еще до наступления Лета. — Помолчав, он добавил: — Но это совсем не то же самое, что незамужней женщине разговаривать с дальнерожденным. Тут есть разница, девушка.
— А почему?
Несмотря на свою дерзость, она заслуживала ответа.
— Причин несколько, и не очень важных, и важных. Главная же такая: дальнерожденный берет всего одну жену, а истинная женщина, вступив с ним в брак, не будет рожать сыновей.
— Почему, Старейший?
— Неужто женщины больше не болтают в своем шатре? И ты в самом деле так уж ничего не знаешь? Да потому, что у людей и дальнерожденных детей быть не может. Разве ты об этом не слышала? Либо брак остается бесплодным, либо женщина разрешается мертвым уродом. Моя жена Арилия, дальнерожденная, умерла в таких родах. У ее племени нет никаких брачных правил. Дальнерожденные женщины, точно мужчины, вступают в брак с кем хотят. Но обычай Людей нерушим: женщины делят ложе с истинными мужчинами, становятся женами истинных мужчин и дают жизнь истинным детям!
Она грустно нахмурилась, посмотрела туда, где на стенах Зимнего Города усердно трудились строители, а потом сказала:
— Прекрасный закон для женщин, которым есть с кем делить ложе…
На вид ей можно было дать лунокругов двадцать — значит, она родилась не в положенное Время Года, а в Летнее Бесплодие. Сыновья Весны вдвое и втрое ее старше, давно женаты, и не один раз, и браки их не бесплодны. Осеннерожденные — еще дети. Но кто-нибудь из весеннерожденных еще возьмет ее третьей или четвертой женой, так что ей нечего сетовать. Пожалуй, надо бы устроить ее брак. Но с кем и в каком она родстве?
— Кто твоя мать, девушка?
Она поглядела в упор на застежку у его горла и сказала:
— Моей матерью была Шакатани. Ты забыл ее?
— Нет, Ролери, — ответил он после некоторого молчания. — Я ее не забыл. Но послушай, дочь, где ты говорила с этим альтерраном? Его зовут Агат?
— В его имени есть такая часть.
— Значит, я знал его отца и отца его отца. Он в родстве с женщиной… с дальнерожденной, о которой мы говорили. Кажется, он сын ее сестры или сын ее брата.
— Значит, твой племянник. И мой двоюродный брат, — сказала она и вдруг рассмеялась.
Вольд тоже усмехнулся такому неожиданному выведению родства.
— Я встретила его, когда ходила посмотреть море, — объявила она. — Там на песках. А перед этим я видела вестника, который бежал с севера. Женщины ничего не знают. Случилось что-нибудь? Начинается Откочевка на юг?
— Может быть, может быть, — пробормотал Вольд. Он уже опять не помнил ее имени. — Иди, девочка, помоги своим сестрам в полях, — сказал он и, забыв и про нее и про бхану, которой так и не дождался, тяжело поднялся на ноги.
Обойдя сзади свой большой выкрашенный алой краской шатер, он посмотрел туда, где толпы людей возводили стены Зимнего Города и готовили земляные дома, и дальше — на север. Северное небо над оголенными холмами было в это утро ярко-синим, чистым и холодным.
Ему ясно припомнилась жизнь в тесных ямах под крутыми крышами — среди сотни спящих вповалку людей просыпаются старухи, разводят огонь в очагах, тепло и дым забираются во все поры его тела, пахнет кипящей в котлах зимней травой… Шум, вонь, жаркая духота этих нор под замерзшей землей. И холодное чистое безмолвие мира на ее поверхности, то выметенной ветром, то занесенной снегом, а он и другие молодые охотники уходят далеко от Тевара на поиски снежных птиц, корио и жирных веспри, что спускаются подо льдом замерзших рек с дальнего севера. Вон там, по ту сторону долины, из сугроба поднялась мотающаяся белая голова снежного дьявола… А еще раньше, прежде снега, льда и белых зверей Зимы, была такая же ясная погода, как сегодня — солнечный день, золотой ветер и синее небо, стынущее над холмами. И он… нет, не мужчина, а совсем малыш, вместе с другими малышами и женщинами смотрит на плоские белые лица, на красные перья, на плащи из незнакомого сероватого перистого меха. Лающие голоса, слова, которых он не понимал, но мужчины его Рода и Старейшины Аскатевара сурово приказывали плосколицым идти дальше. А еще раньше с севера прибежал человек с обожженным лицом, весь окровавленный, и закричал: «Гааль! Гааль! Они прошли через наше стойбище в Пекне!»…
Куда яснее любых нынешних голосов он и теперь слышал этот хриплый крик, донесшийся через всю его жизнь, через шестьдесят лунокругов, что пролегли между ним и тем малышом, который смотрел во все глаза и слушал… между этим холодным солнечным днем и тем холодным солнечным днем. Где была Пекна? Затерялась под дождем и снегом, а оттепели Весны унесли кости убитых врасплох, истлевшие шатры, и память о стойбище, и его название.
Но на этот раз, когда гааль пройдет на юг через Пределы Аскатевара, убитых врасплох не будет! Он позаботился об этом. Есть польза в том, чтобы прожить дольше своего срока, храня воспоминания о былых бедах. Ни один клан, ни одна семья Людей Аскатевара не замешкались в летних угодьях, и их уже не застанут врасплох ни гааль, ни первый буран. Они все здесь. Все двадцать сотен: осеннерожденные малыши мельтешат вокруг, как опавшие листья, женщины перекликаются и пестреют в полях, точно стаи перелетных птиц, а мужчины дружно строят дома и стены Зимнего Города из старых камней на старом основании, охотятся на последних откочевывающих зверей, рубят и запасают дрова, режут торф на Сухом Болоте, загоняют стада ханн в большие хлева, где их надо будет кормить, пока не прорастет зимняя трава. Все они, трудясь тут уже половину лунокруга, подчинялись ему, Вольду, а он подчинялся древним Обычаям Людей. Когда придет гааль, они запрут городские ворота, когда придут бураны, они затворят двери земляных домов — и доживут до Весны. Доживут!
Он с трудом опустился на землю позади своего шатра и вытянул худые, исполосованные шрамами ноги, подставляя их солнечным лучам. Солнце казалось маленьким и белесым, хотя небо было прозрачно ясным. Оно теперь было вдвое меньше, чем могучее солнце Лета, — даже меньше луны. «Солнце с луной сравнялось, ждать холодов недолго осталось»… Земля хранила сырость дождей, которые лили не переставая почти весь этот лунокруг. Там и сям на ней виднелись бороздки, которые оставили бродячие корни, двигаясь на юг. О чем бишь спрашивала эта девочка? О дальнерожденных… Нет, о вестнике. Он прибежал вчера (вчера ли?) и, задыхаясь, рассказал, что гааль напал на Зимний Город Тлокну на севере у Зеленых Гор. В его словах крылась ложь или трусость. Гааль никогда не нападает на каменные стены. Грязные плосконосые дикари в перьях, бегущие от Зимы на юг, точно бездомное зверье… Они не могут разорить город. Пекна… Это было всего лишь маленькое стойбище, а не город, обнесенный стеной. Вестник солгал. Все будет хорошо. Они выживут. Почему глупая старуха не несет ему завтрак? А здесь тепло, здесь, на солнышке…
Восьмая жена Вольда неслышно подошла с плетенкой бханы, над которой курился пар, увидела, что он уснул, досадливо вздохнула и неслышно вернулась к очагу.
Днем, когда угрюмые воины привели к его шатру дальнерожденного, за которым бежали малыши, с хохотом выкрикивая обидные насмешки, Вольд вспомнил, как девушка сказала со смехом: «Твой племянник, мой двоюродный брат». А потому он тяжело поднялся с сиденья и приветствовал дальнерожденного стоя, как равного, — отвратив лицо и протянув руку ладонью вверх.
И дальнерожденный без колебаний ответил на его приветствие, как равный. Они всегда держались с такой вот надменностью, будто считали себя ничуть не хуже людей, даже если сами этому не верили. Этот был высок, хорошо сложен, еще молод и шел свободно, точно глава Рода. Если бы не темная кожа и не темные неземные глаза, его можно было бы принять за человека.
— Старейший, я Джакоб Агат.
— Будь гостем в моем шатре и шатрах моего Рода, альтерран.
— Я слушаю сердцем, — ответил дальнерожденный, и Вольд сдержал усмешку: это был вежливый ответ в дни его отца, но кто говорит так теперь? Странно, как дальнерожденные всегда помнят старинные обычаи и раскапывают то, что осталось в былом времени. Откуда такому молодому знать выражение, которое из всех людей в Теваре помнит только он, Вольд, да, может быть, двое-трое самых древних стариков? Еще одна их странность — часть того, что люди называют чародейством, из-за чего они боятся темнокожих. Но Вольд их никогда не боялся.
— Благородная женщина из твоего Рода жила в моих шатрах, и я много раз ходил по улицам вашего города, когда была Весна. Я не забыл этого. И потому говорю, что ни один воин Тевара не нарушит мира между нами, пока я жив.
— Ни один воин Космопора не нарушит его, пока я жив.
Произнося свою речь, старый вождь так растрогался, что у него на глазах выступили слезы, и он, смигивая их и откашливаясь, опустился на свой ларец, покрытый ярко раскрашенной шкурой. Агат стоял перед ним выпрямившись — черный плащ, темные глаза на темном лице. Молодые воины, которые привели его, переминались с ноги на ногу, ребятишки, столпившись у откинутой стенки шатра, подталкивали друг друга локтями и перешептывались. Вольд поднял руку, и их всех как ветром сдуло. Стенку шатра опустили, старая Керли развела огонь в очаге и выскользнула наружу. Вольд остался наедине с дальнерожденным.
— Садись, — сказал он.
Но Агат не сел.
— Я слушаю, — сказал он, продолжая стоять.
Раз Вольд не пригласил его сесть в присутствии других людей, он не сядет, когда некому увидеть, как вождь указывает ему на сиденье. Все это сказало Вольду чутье, необычайно обострившееся за долгую жизнь, большую часть которой ему приходилось руководить людьми и их поступками. Он вздохнул и позвал надтреснутым басом:
— Жена!
Старая Керли вернулась и с удивлением посмотрела на него.
— Садись! — сказал Вольд, и Агат сел у очага, скрестив ноги. — Уйди! — буркнул Вольд жене. Она тотчас исчезла.
Молчание. Неторопливо и тщательно Вольд развязал кожаный мешочек, висевший на поясе его туники, вынул маленький кусок затвердевшего гезинового сока, отломил крошку, завязал мешочек и положил крошку на раскаленный уголь с краю очага. Поднялась струйка едкого зеленоватого дыма. Вольд и дальнерожденный глубоко вдохнули дымок и закрыли глаза. Потом Вольд откинулся на обмазанный смолой плетеный уринал и произнес:
— Я слушаю.
— Старейший, мы получили вести с севера.
— Мы тоже. Вчера прибежал вестник.
(Но вчера ли это было?)
— Он говорил про Зимний Город в Тлокне?
Старик некоторое время смотрел в огонь, глубоко дыша, словно гезин еще курился, и пожевывая нижнюю губу изнутри. Его лицо (и он отлично это знал) было тупым, как деревянная чурка, неподвижным, дряхлым.
— Я сожалею, что принес дурные вести, — сказал дальнерожденный своим негромким спокойным голосом.
— Не ты. Мы их уже слышали. Очень трудно, альтерран, распознать правду в известиях, которые доходят к нам издалека, от других племен в других Пределах. От Тлокны до Тевара даже вестник бежит восемь дней, а чтобы пройти этот путь с шатрами и стадами, нужен срок вдвое больше. Кто знает? Когда Откочевка достигнет этих мест, ворота Тевара будут готовы и замкнуты. А вы свой город никогда не покидаете, и, уж, конечно, его ворота чинить не нужно?
— Старейший, на этот раз потребуются небывало крепкие ворота. У Тлокны были стены, и ворота, и воины. Теперь там нет ничего. И это не слухи. Люди Космопора были там десять дней назад. Они ждали на отдаленных рубежах прихода первых гаалей, но гаали идут все вместе.
— Альтерран, я слушал, теперь слушай ты. Люди иногда пугаются и убегают еще до того, как появится враг. Мы слышим то одну новость, то другую. Но я стар. Я дважды видел Осень, я видел приход Зимы, я видел, как идет на юг гааль. И я скажу тебе правду.
— Я слушаю, — сказал дальнерожденный.
— Гааль обитает на севере, вдали от самых дальних Пределов, где живут люди, говорящие одним с нами языком. Предание гласит, что их летние угодья там обширны, покрыты травой и простираются у подножья гор с реками льда на вершинах. Едва минует первая половина Осени, в их земли с самого дальнего севера, где всегда Зима, приходят холод и снежные звери, и, подобно нашим зверям, гаали откочевывают на юг. Они несут свои шатры с собой, но не строят городов и не запасают зерна. Они проходят Предел Тевара в те дни, когда звезды Дерева восходят на закате, до того, как впервые взойдет Снежная Звезда и возвестит, что Осень кончилась и началась Зима. Если гаали натыкаются на семьи, кочующие без защиты, на охотничьи стойбища, на оставленные без присмотра стада и поля, они убивают и грабят. Если они видят крепкий Зимний Город с воинами на стенах, они проходят мимо, размахивая копьями и вопя, а мы пускаем два-три дротика в спины последних… Они идут все дальше и дальше на юг, пока не остановятся где-то далеко отсюда. Люди говорят, что там Зима теплее, чем тут. Кто знает? Так откочевывают гаали. Я знаю. Я видел Откочевку, альтерран, я видел, как гаали возвращаются на север в дни таяния, когда растут молодые леса. Они не нападают на каменные города. Они подобны воде — текучей воде, шумящей между камнями. Но камни разделяют воду и остаются недвижимыми. А Тевар — такой камень.
Молодой дальнерожденный сидел, склонив голову, и размышлял — так долго, что Вольд позволил себе посмотреть прямо на его лицо.
— Все, что ты сказал, Старейший, правда, полная правда, и было неизменной правдой в былые Годы. Но теперь… теперь новое время… Я — один из первых среди моих людей, как ты первый — среди своих. Я прихожу как один вождь к другому, ища помощи. Поверь мне, выслушай меня: наши люди должны помочь друг другу. Среди гаалей появился большой человек, глава всех племен. Они называют его не то Куббан, не то Коббан. Он объединил все племена и создал из них войско. Теперь гаали по пути на юг не крадут отбившихся ханн, они осаждают и захватывают Зимние Города во всех Пределах побережья, убивают весеннерожденных мужчин, а женщин обращают в рабство и оставляют в каждом городе своих воинов, чтобы держать его в повиновении всю Зиму. А когда придет Весна и гаали вернутся с юга, они останутся здесь. Эти земли будут их землями — эти леса, и поля, и летние угодья, и города, и все люди тут… те, кого они оставят в живых…
Старик некоторое время смотрел в сторону, а потом произнес сурово, еле сдерживая гнев:
— Ты говоришь, я не слушаю. Ты говоришь, что моих людей победят, убьют, обратят в рабство. Мои люди — истинные мужчины, а ты — дальнерожденный. Прибереги свои черные слова для собственной черной судьбы!
— Если вам грозит опасность, то наше положение еще хуже. Знаешь ли ты, сколько нас живет сейчас в Космопоре? Меньше двух тысяч, Старейший.
— Так мало? А в других городах? Когда я был молод, ваше племя жило на побережье и дальше к северу.
— Их больше нет. Те, кто остался жив, пришли к нам.
— Война? Моровая язва? Но ведь вы никогда не болеете, вы, дальнерожденные.
— Трудно выжить в мире, для которого ты не создан, — угрюмо ответил Агат. — Но как бы то ни было, нас мало, мы слабы числом и просим принять нас в союзники Тевара, когда придут гаали. А они придут не позже, чем через тридцать дней.
— Раньше, если гаали уже в Тлокне. Они и так задержались, а ведь в любой день может выпасть снег. Они поспешат!
— Они не будут спешить, Старейший. Они движутся медленно, потому что идут все вместе — все пятьдесят, шестьдесят, семьдесят тысяч!
Внезапно Вольд увидел то, о чем говорил дальнерожденный: увидел неисчислимую орду, катящуюся плотными рядами через перевалы за своим высоким плосколицым вождем, увидел воинов Тлокны — а может быть, Тевара? — мертвых, под обломками стен их города, и кристаллы льда, застывающие в лужах крови… Он тряхнул головой, отгоняя страшное видение. Что это на него нашло? Он некоторое время сидел и молчал, пожевывая нижнюю губу изнутри.
— Я слышал тебя, альтерран.
— Но не все, Старейший!
Какая дикарская грубость! Но что взять с дальнерожденного?! Да и среди своих он — один из вождей… Вольд позволил ему продолжать.
— У нас есть время, чтобы приготовиться. Если люди Аскатевара, люди Аллакската и Пернмека заключат союз и примут нашу помощь, у нас будет свое войско. Оно встретит Откочевку на северном рубеже ваших трех Пределов, и гаали вряд ли решатся вступить в битву с такой силой, а вместо этого свернут к восточным перевалам. Согласно нашим хроникам, в былые Годы гаали дважды выбирали этот восточный путь. А так как Осень на исходе, дичи мало и наступают холода, гаали, встретив готовых к битве воинов, наверное, предпочтут свернуть, чтобы продолжать путь на юг без задержки. Я думаю, что у Куббана есть только одна тактика: нападать врасплох, полагаясь на численное превосходство. Мы заставим его свернуть.
— Люди Пернмека и Аллакската, как и мы, уже ушли в свои Зимние Города. Неужто вы еще не узнали Обычая Людей? С наступлением Зимы никто не воюет и не сражается!
— Растолкуй этот обычай гаалям, Старейший! Решай сам, но поверь моим словам!
Дальнерожденный вскочил, словно стремясь придать особую силу своим уговорам и предостережениям. Вольд пожалел его, как часто теперь жалел молодых людей, которые не видят всей тщеты страстей и замыслов, не замечают, как их жизнь и поступки пропадают без толку между желанием и страхом.
— Я слышал тебя, — сказал он почти ласково. — Старейшины моего племени услышат твои слова.
— Так можно мне прийти завтра и узнать…
— Завтра или день спустя…
— Тридцать дней, Старейший! Самое большее — тридцать дней!
— Альтерран, гааль придет и уйдет. Зима придет и не уйдет. Что толку в победе, если воины после нее вернутся в недостроенные дома, когда землю уже скует лед? Вот мы будем готовы к Зиме и тогда подумаем о гаале… Но сядь же… — Он снова развязал мешочек и отломил еще крошку гезина для прощального вдоха. — А твой отец тоже был Агат? Я встречал его, когда он был молод. И одна из моих недостойных дочерей сказала мне, что встретила тебя, когда гуляла на песках.
Дальнерожденный быстро вскинул голову, а потом сказал:
— Да, мы встретились с ней там. На песках между двумя приливами.
Что вызывало приливы у этих берегов: почему дважды в день к ним стремительно подступала вода, катясь гигантским валом высотой от пятнадцати до пятидесяти футов, а потом опять откатывалась куда-то вдаль? Ни один из Старейшин города Тевара не сумел бы ответить на этот вопрос. Любой ребенок в Космопоре сразу сказал бы: приливы вызывает луна, притяжение луны…
Луна и земля обращаются вокруг друг друга, и цикл этот занимает четыреста дней — один лунокруг. Вместе же, образуя двойную планету, они обращаются вокруг солнца торжественным величавым вальсом в пустоте, длящимся до полного повторения шестьдесят лунокругов, двадцать четыре тысячи дней, целую человеческую жизнь — один Год. А солнце в центре их орбиты, это солнце называется Эльтанин, Гамма Дракона.
Перед тем как войти под серые ветви леса, Джакоб Агат взглянул на солнце, опускающееся в туман над западным хребтом, и мысленно произнес его истинное название, означавшее, что это не просто солнце, но одна из звезд среди мириад звезд.
Сзади до него донесся ребячий голос — дети играли на склоне Теварского холма, и он вспомнил злорадные, только чуть отвернутые лица, насмешливый шепот, за которым прятался страх, вопли у него за спиной. «Дальнерожденный идет! Бегите сюда посмотреть на него!» И здесь, в одиночестве леса, Агат невольно ускорил шаг, стараясь забыть недавнее унижение. Среди шатров Тевара он чувствовал себя униженным и мучился, ощущая себя чужаком. Он всегда жил в маленькой сплоченной общине, где ему было знакомо каждое имя, каждое лицо, каждое сердце, и лишь с трудом мог заставить себя разговаривать с чужими. А особенно — когда они принадлежат к другому биологическому виду и полны враждебности, когда их много и они у себя дома. Теперь он с такой силой ощутил запоздалый страх и муки оскорбленной гордости, что даже остановился. «Будь я проклят, если вернусь туда! — подумал он. — Пусть старый дурень верит чему хочет и коптит себя дымом в своем вонючем шатре, пока не явится гааль. Невежественные, самодовольные, нетерпимые, мучномордые, желтоглазые дикари, тупоголовые врасу! Да пусть они все сгорят!»
— Альтерран?
Его догнала девушка. Она остановилась на тропе в нескольких шагах от него, упершись ладонью в иссеченный бороздами белый ствол батука. Желтые глаза на матово-белом лице горели возбужденно и насмешливо. Агат молча ждал.
— Альтерран? — повторила она своим ясным мелодичным голосом, глядя в сторону.
— Что тебе нужно?
Девушка отступила на шаг.
— Я Ролери, — сказала она. — На песках…
— Я знаю, кто ты. А ты знаешь, кто я? Я лжечеловек, дальнерожденный. Если твои соплеменники застанут тебя за разговором со мной, они либо изуродуют меня, либо подвергнут тебя ритуальному опозориванию — я не знаю, какого обычая придерживаетесь вы. Уходи домой!
— Мои соплеменники так не делают. А ты и я, мы в родстве, — сказала она упрямо, но ее голос утратил уверенность.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Сестра твоей матери умерла в наших шатрах…
— К нашему вечному стыду, — сказал он и пошел дальше. Она осталась стоять на тропе.
У развилки, перед тем, как свернуть налево, к гребню, он остановился и поглядел назад. В умирающем лесу все было неподвижно, и только в опавших листьях шуршал запоздалый бродячий корень, который с бессмысленным упорством растения полз на юг, оставляя за собой рыхлую бороздку.
Гордость истинного человека не позволяла ему устыдиться того, как он обошелся с этой врасу: наоборот, ему стало легче и он снова обрел уверенность в себе. Нужно будет свыкнуться с насмешками врасу и не обращать внимания на их самодовольную нетерпимость. Они не виноваты. В сущности, это то же тупое упрямство, как вон у того бродячего корня, — такова уж их природа. Старый вождь искренне убежден, что встретил его со всемерной учтивостью и был очень терпелив. А потому он, Джакоб Агат, должен быть столь же терпеливым и столь же упорным. Ибо судьба обитателей Космопора — судьба человечества на этой планете — зависит от того, что предпримут и чего не предпримут племена местных врасу в ближайшие тридцать дней. Еще до того, как снова взойдет молодой месяц, история шестисот лунокругов, история десяти Лет, двадцати поколений, долгой борьбы, долгих усилий, возможно, оборвется навсегда. Если только ему не улыбнется удача, если только он не сумеет быть терпеливым.
Огромные деревья, высохшие, с обнаженными трухлявыми корнями, тянулись унылыми колоннадами или беспорядочно теснились на склонах гряды у тропы и на много миль вокруг. Их корни истлевали в земле, и они готовы были рухнуть под ударами северного ветра, чтобы тысячи дней и ночей пролежать под снегом и льдом, а потом в долгие оттепели Весны гнить, обогащая всей своей гекатомбой почву, где в глубоком сне покоятся их глубоко погребенные семена. Терпение, терпение.
Подхлестываемый ветром, он спустился по светлым каменным улицам Космопора на Площадь и, обогнув арену, где занимались физическими упражнениями школьники, вошел под аркаду увенчанного башней здания, которое все еще носило древнее название — Дом Лиги.
Подобно остальным зданиям вокруг Площади, Дом Лиги был построен пять Лет назад, когда Космопор был столицей сильной и процветающей колонии — во времена могущества. Весь первый этаж представлял собой обширный зал заседаний. Его серые стены были инкрустированы изящными золотыми мозаиками. На восточной стене стилизованное солнце окружали девять планет, а напротив, на западной стене, семь планет обращались по очень вытянутым эллиптическим орбитам вокруг своего солнца. Третья планета в обеих системах была двойной и сверкала хрусталем. Круглые циферблаты с тонкими изукрашенными стрелками над дверью и в дальнем конце зала показывали, что идет триста девяносто первый день сорок пятого лунокруга Десятого местного Года пребывания колонии на Третьей планете Гаммы Дракона. Кроме того, они сообщали, что это был сто второй день тысяча четыреста пятого года по летосчислению Лиги Всех Миров — двенадцатое августа на родной планете.
Очень многие полагали, что никакой Лиги Миров давно нет, скептики же любили задавать вопрос, а была ли когда-нибудь «родная планета». Но часы, которые здесь, в Зале Собраний, и внизу, в Архиве, шли вот уже шестьсот лиголет, самим своим существованием и точностью словно подтверждали, что Лига, во всяком случае, была и что где-то есть родная планета, родина человечества. Они терпеливо отсчитывали время планеты, затерявшейся в бездне космического мрака и столетий. Терпение, терпение…
Наверху, в библиотеке, другие альтерраны уже ждали его возле очага, где горел плавник, собранный на пляже. Когда подошли остальные, Сейко и Элла Пасфаль зажгли газовые горелки и привернули пламя. Хотя Агат не сказал еще ни слова, его друг Гуру Пилотсон, встав рядом с ним у огня, сочувственно произнес:
— Не расстраивайся из-за них, Джакоб. Стадо глупых упрямых кочевников! Они никогда ничему не научатся.
— Я передавал?
— Да нет же! — Гуру засмеялся. Он был щуплым, быстрым, застенчивым и относился к Агату с восторженным обожанием. Это было известно не только им обоим, но и всем окружающим, всем обитателям Космопора. В Космопоре все знали все обо всех, и откровенная прямота, хотя и сопряженная с утомительными психологическими нагрузками, была единственным возможным решением проблемы парасловесного общения.
— Видишь ли, ты явно рассчитывал на слишком многое и теперь не можешь подавить разочарования. Но не расстраивайся из-за них, Джакоб. В конце-то концов они всего только врасу!
Заметив, что их слушают, Агат ответил громко:
— Я сказал старику все, что собирался. Он обещал сообщить мои слова их Совету. Много ли он понял и чему поверил, я не знаю.
— Если он хотя бы выслушал тебя, уже хорошо. Я и на это не надеялась, — заметила Элла Пасфаль, иссохшая, хрупкая, с иссиня-черной кожей, морщинистым лицом и совершенно белыми волосами. — Вольд даже не мой ровесник, он старше. Так разве можно ждать, чтобы он легко смирился с мыслью о войне и всяких переменах?
— Но ему же это должно быть легче, чем другим, ведь он был женат на женщине нашей крови, — сказал Дермат.
— Да, на моей двоюродной сестре Арилии, тетке Джакоба — экзотический экземпляр в брачной коллекции Вольда. Я прекрасно помню этот роман, — ответила Элла Пасфаль с таким жгучим сарказмом, что Дермат стушевался.
— Он не согласился помочь нам? Ты рассказал ему про свой план встретить гаалей на дальнем рубеже? — пробормотал Джокенеди расстроенно.
Он был очень молод и мечтал о героической войне с атаками под звуки фанфар. Впрочем, и остальные предпочли бы встретиться с врагами лицом к лицу: все-таки лучше погибнуть в бою, чем умереть от голода или сгореть заживо.
— Дай им время. Они согласятся, — без улыбки сказал Агат юноше.
— Как Вольд тебя принял? — спросила Сейко Эсмит, последняя представительница знаменитой семьи. Имя Эсмит носили только потомки первого главы колонии. И оно умрет с ней. Она была ровесницей Агата — красивая, грациозная женщина, нервная, язвительная, замкнутая. Когда Совет собирался, она смотрела только на Агата. Кто бы ни говорил, ее глаза были устремлены на Агата.
— Как равного.
Элла Пасфаль одобрительно кивнула.
— Он всегда был разумнее остальных их вожаков, — сказала она. Однако Сейко продолжала:
— Ну, а другие? Тебе дали спокойно пройти мимо их шатров?
Сейко всегда умела распознать пережитое им унижение, как бы хорошо он его ни замаскировал или даже заставил себя забыть. Его родственница, хоть и дальняя, участница его детских игр, когда-то возлюбленная и неизменный верный друг, она умела уловить и понять любую минуту его слабости, любую боль, и ее сочувствие, ее сострадание замыкались вокруг него точно капкан. Они были слишком близки. Слишком близки — и Гуру, и старая Элла, и Сейко, и все они. Ощущение полной отрезанности, испугавшее его в этот день, на мгновение распахнуло перед ним даль, приобщило к тишине одиночества и пробудило в нем непонятную жажду. Сейко не спускала с него глаз, кротких, нежных, темных, воспринимая каждое его настроение, каждое слово. А девушка врасу, Ролери, ни разу не посмотрела на него прямо, не встретилась с ним глазами. Ее взгляд все время был устремлен в сторону, вдаль, мимо — золотой, непонятный, чуждый.
— Они меня не остановили, — коротко ответил он Сейко. — Завтра они, может быть, придут к какому-нибудь решению. Или послезавтра. А сколько запасов доставлено сегодня на Риф?
Разговор стал общим, хотя то и дело возвращался к Джакобу Агату или сосредоточивался вокруг него. Некоторые члены Совета были старше его, но хотя десятеро, избиравшиеся на десять лиголет, были равны между собой, все же он постепенно стал их неофициальным главой, и они, как правило, полагались на его мнение. Решить, что отличало его от остальных, было бы непросто — может быть, энергия, проглядывавшая в каждом его движении и слове. Но как проявляется способность руководить — в самом ли человеке или в поведении тех, кто его окружает? Тем не менее одно отличие заметить было можно: постоянную напряженность и мрачную озабоченность, порождаемые тяжким бременем ответственности, которое он нес уже давно и которое с каждым днем становилось все тяжелее.
— Я допустил один промах, — сказал он Пилотсону, когда Сейко и другие женщины, входившие в Совет, начали разносить чашечки с горячим настоем листьев батука, церемониальным напитком ча. — Я так старался доказать старику, насколько опасны гаали, что, кажется, начал передавать. Правда, не парасловами, но все равно у него был такой вид, будто он увидел привидение.
— Эмоции ты всегда проецируешь мощно, а контроль, когда ты волнуешься, у тебя никуда не годится. Вполне возможно, что он и правда увидел привидение.
— Мы так долго не соприкасались с врасу, так долго варились в собственном соку, общаясь только между собой, что я не могу полагаться на свой контроль. То я передаю девушке на пляже, то проецирую образы на Вольда… Если так пойдет и дальше, они снова вообразят, будто мы колдуны, и возненавидят нас, как в первые Годы… А нам нужно добиться их доверия. И времени почти не остается… Если бы мы узнали про гаалей раньше!
— Ну, поскольку других человеческих поселений на побережье больше нет, — сказал Пилотсон с обычной обстоятельностью, — мы хоть что-то узнали только благодаря твоему предусмотрительному совету послать разведчиков на север. Твое здоровье, Сейко! — добавил он, беря у нее крохотную чашечку, над которой поднимался пар.
Агат взял последнюю чашечку с подноса и выпил ее одним глотком. Свежезаваренный ча слегка стимулировал восприятие, и он с пронзительной остротой ощутил его вяжущий вкус и живительную теплоту, пристальный взгляд Сейко, просторность почти пустой комнаты в отблесках пламени, сгущающиеся сумерки за окном. Голубая фарфоровая чашечка в его руке была старинной — изделие Пятого Года. Старинными были и напечатанные вручную книги в шкафах под окнами. Даже стекла в оконных рамах были старинными. Весь их комфорт, все, благодаря чему они оставались цивилизованными, оставались альтерранами, было очень старым. Задолго до его рождения у обитателей колонии уже не хватало ни энергии, ни досуга для новых утверждений человеческого дерзания и умения. Хорошо хоть, что они еще способны сохранять и беречь старое.
Постепенно, Год за Годом, на протяжении жизни по крайней мере десяти поколений, их численность неуклонно сокращалась: детей рождалось все меньше — пусть, казалось бы, совсем не намного, но всегда меньше. Они перестали расширять свои поселения, они начали их покидать. Прежние мечты о большой процветающей стране были полностью забыты. Они возвращались (если только из-за своей слабости не становились прежде жертвами Зимы или враждебного племени местных врасу) в древний центр колонии, в первый ее город — Космопор. Они передавали своим детям старые знания и старые обычаи, но не учили их ничему новому. Их жизнь становилась все более скромной, и простота теперь ценилась больше сложности, покой — больше борьбы, стоицизм — больше успеха. Они отошли на последний рубеж.
Агат, разглядывая чашечку в своих пальцах, увидел в ее нежной прозрачности, в совершенстве ее формы и хрупкости материала как бы символ и воплощение духа их всех. Сумерки за высокими окнами были такими же прозрачно голубыми. Но холодными. Голубые сумерки — неизмеримые и холодные. И Агат вдруг испытал прилив безотчетного ужаса, словно в детстве, до того, как, повзрослев, он нашел ему логическое объяснение: планета, на которой он родился, на которой родились его отец и все его предки до двадцать третьего колена, не была его родиной. Они здесь — чужие. И всегда ощущали это. Ощущали, что они — дальнерожденные. И мало-помалу, с величественной медлительностью, с неосмысленным упорством эволюционного процесса эта планета убивала их, отторгала чужеродный привой.
Быть может, они слишком покорно подчинились этому процессу, слишком, слишком легко смирились с неизбежностью вымирания. С другой стороны, именно готовность подчиняться — неколебимо подчиняться Законам Лиги — с самого начала стала для них источником силы, и они все еще сильны, каждый из них. Но у них недостает ни знаний, ни умения, чтобы бороться с бесплодием и с патологическим течением беременности, которые все больше сокращают численность каждого нового поколения. Ибо не вся мудрость была записана в Книгах Лиги, и день ото дня, из Года в Год крупицы знания теряются безвозвратно, заменяясь полезными сведениями, помогающими существовать здесь и сейчас. И в конце концов они перестали понимать многое из того, чему учат их книги. Что по-настоящему сохранилось от их наследие. Если и правда когда-нибудь, согласно былым надеждам и старым сказкам, корабль спустится со звезд на крыльях огня, признают ли их людьми те люди, которые выйдут из него?
Но корабль так и не прилетел… и никогда не прилетит. Они вымрут. Их жизнь здесь, их долгое изгнание и борьба, чтобы уцелеть в этом мире, окончатся, не оставят следа, рассыпавшись прахом точно комочек глины.
Он бережно поставил чашку на поднос и вытер пот со лба. Сейко внимательно смотрела на него. Он резко отвернулся от нее и заставил себя слушать то, что говорили Джокенеди, Дермат и Пилотсон. Но сквозь туман нахлынувших на него зловещих предчувствий на миг и без всякой связи с ними, и все же словно объяснение и знамение, перед его мысленным взором возникла светлая и легкая фигура девушки Ролери, испуганно протягивающей к нему руку с темных камней, к которым уже подступило море.
Над крышами и недостроенными стенами Зимнего Города разнесся стук камня о камень — глухой и отрывистый, он был слышен во всех высоких алых шатрах вокруг города. Ак-ак-ак-ак… Этот звук раздавался очень долго, а потом вдруг в него вплелся новый стук — кадак-ак-ак-кадак. И еще один — более звонкий, прихотливо прерывистый, и еще, и еще, пока отдельные ритмы не затерялись в лавине сухих дробных ударов камнем о камень, уже не отличимых друг от друга в беспорядочном грохоте.
Лавина стука все катилась, оглушая и не смолкая ни на миг. И наконец Старейший из Людей Аскатевара вышел из своего шатра и медленно направился к Городу между рядами шатров и пылающих очагов, над которыми поднимались струи дыма, колеблясь в косых лучах предвечернего предзимнего солнца. Грузно ступая, старик в одиночестве прошествовал через стоянку своего племени, через ворота Зимнего Города, и по узкой тропе, вившейся среди крутых деревянных крыш, единственной надземной части зимних жилищ, вышел на открытое пространство, за которым опять начинались крутые крыши. Там сто с лишним мужчин сидели, упершись подбородком в колени, и, как завороженные, стучали камнем по камню. Вольд сел на землю, замкнув круг. Он взял меньший из двух лежавших перед ним тяжелых камней, гладко отполированных водой, и, с удовольствием ощущая в руке его вес, ударил по большому камню — клак! клак! клак! Справа и слева от него продолжался оглушительный стук, тупой монотонный грохот, сквозь который, однако, временами прорывался четкий ритм. Он исчезал, возникал снова, на миг придавая стройность хаотической какофонии. Вольд уловил этот ритм, встроился в него и уже не сбивался. Шум словно исчез и остался только ритм. И вот уже сосед слева тоже начал отбивать этот ритм — их камни поднимались и опускались в одном дружном движении. И сосед справа, и сидевшие напротив — теперь они тоже четко били в лад. Ритм вырвался из хаоса, подчинил его себе, соединил все борющиеся голоса в полное согласие, слил их в могучее биение сердца Людей Аскатевара, и оно стучало, стучало, стучало…
Этим исчерпывалась вся их музыка, все их пляски.
Наконец какой-то мужчина вскочил и вышел на середину круга. Грудь его была обнажена, руки и ноги разрисованы черными полосами, волосы окружали лицо черным облаком. Ритмичный стук замедлился, затих, замер вовсе.
— Вестник с севера рассказал, что гааль движется Береговым Путем. Их очень много. Они пришли в Тлокну. Вы все слышали про это?
Утвердительный ропот.
— Тогда выслушайте человека, по чьему слову вы сошлись на этот Перестук Камней, — выкрикнул шаман-глашатай, и Вольд с трудом поднялся на ноги.
Он остался стоять на месте, глядя прямо перед собой, грузный, весь в шрамах, недвижный как каменная глыба.
— Дальнерожденный пришел в мой шатер, — сказал он надтреснутым старческим басом. — Он вождь в Космопоре. И он сказал, что дальнерожденных стало мало и они просят помощи у людей.
Главы кланов и семей, которые продолжали неподвижно сидеть в круге, подняв колени к подбородку, разразились громкими возгласами. Над ними, над деревянными крышами, высоко в холодном золотистом свете парила белая птица, предвестница Зимы.
— Этот дальнерожденный сказал, что Откочевка движется не кланами и племенами, а единой ордой во много тысяч и ведет ее сильный вождь.
— Откуда он знает? — крикнул кто-то во весь голос.
В Теваре на Перестуке Камней ритуал соблюдался не особенно строго — не так, как в племенах, которые возглавляли шаманы. Но Тевар никогда не подчинялся их влиянию.
— Он посылал лазутчиков на север, — столь же громогласно ответил Вольд. — Он сказал, что гааль осаждает Зимние Города и захватывает их. А вестник сообщил, что так случилось с Тлокной. Дальнерожденный говорит, что воинам Тевара нужно в союзе с дальнерожденными, а также с людьми Пернмека и Аллакската отправиться на северный рубеж нашего Предела — все вместе мы заставим Откочевку свернуть на Горный Путь. Он сказал это, и я услышал. Каждый ли из вас услышал?
Возгласы согласия прозвучали недружно и смешались с бурными возражениями. На ноги вскочил глава одного из кланов.
— Старейший! Из твоих уст мы всегда слышали правду. Но когда говорили правду дальнерожденные? И когда это люди слушали дальнерожденных? Дальнерожденный говорил, но я ничего не услышал. Если откочевка сожжет его Город, что нам до этого? Люди там не живут! Пусть погибают, и тогда мы, люди, возьмем себе их Предел.
Говорил Вальмек, дюжий, темноволосый, набитый словами. Вольд его всегда недолюбливал и теперь ответил неприязненно:
— Я слышал слова Вальмека. И не в первый раз. Люди ли дальнерожденные или нет — кто знает? Может быть, они и правда упали с неба, как повествует сказание. Может быть, нет. В этом Году никто с неба не падал… Они выглядят как люди, они сражаются как люди. Их женщины во всем походят на наших женщин, это говорю вам я! У них есть своя мудрость. И лучше выслушать их…
Когда он упомянул про дальнерожденных женщин, угрюмые лица вокруг расплылись в усмешках, но он уже жалел о своих словах. Ни к чему было напоминать им об узах, некогда связывавших его с дальнерожденными. И вообще не следовало говорить о ней… как-никак она была его женой…
Вольд удрученно опустился на землю, показывая, что больше он говорить не будет.
Однако многих встревожил рассказ вестника и предупреждение Агата, и они вступили в спор с теми, кто был склонен отмахнуться от новостей или объявить их ложью. Умаксуман, один из весеннерожденных сыновей Вольда, любивший военные набеги и стычки, открыто поддержал план Агата и высказался за поход к северному рубежу.
— Это хитрость! Наши воины уйдут на север, там их задержит первый снег, а дальнерожденные тем временем угонят наши стада, уведут наших жен и опустошат наши житницы! Они не люди, и в них нет ничего, кроме коварства и обмана! — надрывался Вальмек, которому редко выпадал случай дать волю красноречию по столь благодарному поводу.
— Они всегда подбирались к нашим женщинам, ничего другого им не нужно! Как же им не чахнуть и не вымирать, если у них родятся одни уроды! Они подбираются к нашим женщинам, чтобы растить человеческих детей точно собственных детенышей! — возбужденно кричал довольно молодой глава семьи. — Фа!
Вольд что-то проворчал себе под нос, негодуя на эту кашу из глупых небылиц, но не стал вмешиваться: пусть Умаксуман образумит дурака!
— А что, если дальнерожденный сказал правду? — спросил Умаксуман. — Что, если гаали пройдут через наш Предел всем скопом, тысячами и тысячами? Мы готовы дать им отпор?
— Но стены не кончены, ворота не поставлены, последний урожай еще не весь убран, — возразил кто-то из пожилых, и этот довод был куда более веским, чем тайное коварство дальнерожденных.
Если сильные молодые мужчины отправятся на север, сумеют ли женщины, дети и старики закончить все необходимые работы в Зимнем Городе до наступления Зимы? Может быть, успеют, может быть, нет. Слишком уж многим должны были они рискнуть, положившись только на слова дальнерожденного.
Даже Вольд ни к какому решению не пришел и ждал, что скажут Старейшины. Ему понравился дальнерожденный, назвавшийся Агатом, — он не казался ни лжецом, ни легковерным простаком. Но как знать наверное? Все люди порой становятся чужими друг другу, а не только чужаки. Как тут разобраться? Возможно, гаали и идут единым войском. Но Зима-то придет обязательно. Так от какого врага защититься сначала?
Старейшины склонялись к тому, чтобы ничего не предпринимать, однако Умаксуман и его сторонники все-таки настояли на том, чтобы послать вестников в соседние Пределы Аллакскат и Пернмек и узнать, что они скажут о плане совместной обороны. Этим все и ограничилось. Шаман отпустил тощую ханну, которую привел на случай, если будет постановлено начать войну — такое решение обретало силу, лишь подкрепленное ритуальным побиением камнями, — и Старейшины разошлись.
Вольд сидел у себя в шатре с мужчинами своего Рода над горшком горячей бханы, когда снаружи послышался шум. Умаксуман вышел, крикнул кому-то, чтобы они убирались подальше, и вернулся в большой шатер с Агатом, дальнерожденным.
— Добро пожаловать альтерран! — сказал старик и, злокозненно покосившись на двух своих внуков, добавил: — Не хочешь ли сесть и разделить с нами нашу еду?
Он любил ошарашивать людей. Всю жизнь любил. Потому-то в былые дни он так часто и бегал к дальнерожденным. А кроме того, это приглашение рассеяло мучивший его смутный стыд: все-таки не следовало упоминать перед другими мужчинами про дальнерожденную девушку, которая когда-то стала его женой.
Агат, такой же невозмутимый и серьезный, как в прошлый раз, принял приглашение и съел столько каши, сколько требовали приличия. Пока они ужинали, он молчал, и, только когда жена Уквета выскользнула из шатра с остатками трапезы, наконец сказал:
— Старейший, я слушаю.
— Слушать тебе придется немного, — ответил Вольд и рыгнул. — Вестники побегут в Пернмек и Аллакскат. Но мало кто согласился на войну. С каждым днем холод растет, и спасение — только внутри стен, только под крышами. Мы не ходим по былым временам, как вы, но мы знаем, каким всегда был Обычай Людей, и следуем ему.
— Ваш обычай хорош, — сказал дальнерожденный. — Настолько хорош, что гаали переняли его у вас. В былые Зимы вы были сильнее, чем гаали, потому что ваши кланы встречали их вместе, а они шли разрозненно. Но теперь и гаали поняли, что сила в числе.
— Только если эта весть — не ложь! — крикнул Уквет, который приходился Вольду внуком, хотя был старше его сына Умаксумана.
Агат молча посмотрел на него, и Уквет тотчас отвернулся, избегая прямого взгляда темных глаз.
— Если она — ложь, то почему гаали так задержались на своем пути к югу? — спросил Умаксуман. — Почему они медлят? Когда-нибудь прежде они дожидались, пока не будет убрано последнее поле?
— Кто знает? — сказал Вольд. — В прошлом Году они миновали Тевар задолго до того, как взошла Снежная Звезда, это я помню. Но кто помнит Год, бывший до прошлого?
— Может быть, они идут Горным Путем, — вмешался еще один внук, — и вовсе не покажутся в Аскатеваре.
— Вестник сказал, что они захватили Тлокну, — резко возразил Умаксуман. — А Тлокна лежит к северу от Тевара на Береговом Пути. Почему мы не хотим поверить этой вести? Почему мы мешкаем и ничего не делаем?
— Потому что те, кто ведет войну Зимой, не доживают до Весны, — проворчал Вольд.
— Но если они придут…
— Если они придут, мы будем сражаться.
Наступило молчание. Агат больше ни на кого не смотрел, а устремил темный взгляд в пол точно истинный человек.
— Люди говорят, — начал Уквет насмешливо, предвкушая торжество, — будто дальнерожденные наделены колдовским могуществом. Я об этом ничего не знаю, я родился на летних угодьях и до нынешнего лунокруга не видел дальнерожденных и уж тем более не сидел рядом с ними за едой. Но если они чародеи и обладают таким могуществом, почему им нужна наша помощь против гаалей?
— Я тебя не слышу — загремел Вольд. Его щеки полиловели, из глаз покатились слезы.
Уквет закрыл лицо руками. Разъяренный дерзким обхождением с гостем его шатра, а также собственной растерянностью, заставившей его спорить и с теми и с другими, старик тяжело дышал и смотрел прямо на молодого человека, все еще прятавшего лицо.
— Я говорю! — наконец объявил Вольд голосом громким и звучным, как в молодости — Я говорю! Вы слушаете! Вестники побегут по Береговому Пути, пока не встретят Откочевку. А за ними на два перехода позади — но только до рубежа нашего Предела — будут следовать воины, все мужчины, рожденные между серединой Весны и Летним Бесплодием. Если гааль идет ордой, наши воины отгонят его к горам, если же нет, они вернутся в Тевар.
Умаксуман радостно захохотал и крикнул:
— Старейший, ведешь нас ты и никто другой!
Вольд что-то проворчал, рыгнул и сел.
— Но воинов поведешь ты, — мрачно сказал он Умаксуману.
Агат прервал свое молчание и произнес обычным спокойным голосом:
— Мои люди могут послать триста пятьдесят воинов. Мы пойдем старым путем по берегу и соединимся с вашими воинами на рубеже Аскатевара.
Он встал и протянул руку. Вольд, сердясь, что его заставили принять решение, и все еще не оправившись после своей вспышки, словно не заметил ее, но Умаксуман стремительно вскочил и прижал ладонь к ладони дальнерожденного. На миг они замерли в отблесках очага, точно ночь и день: Агат — темный, сумрачный, угрюмый и Умаксуман — светлокожий, ясноглазый, радостный.
Решение было принято, и Вольд знал, что сумеет навязать его всем Старейшинам. Но кроме того, он знал, что больше ему уже не придется принимать решений. Послать их на войну он мог, но Умаксуман вернется вождем воинов, а потому — самым влиятельным человеком среди Людей Аскатевара. Приказ Вольда был его отречением от власти. Умаксуман станет молодым вождем. Он будет замыкать круг на Перестуке Камней, он поведет Зимой охотников, он возглавит набеги Весной и великое кочевье в долгие дни Лета. Его Год только начинается…
— Идите все! — проворчал Вольд. — Пусть люди завтра соберутся на Перестук Камней, Умаксуман. И скажи шаману, чтобы он пригнал ханну, но только жирную, с хорошей кровью!
Агату он не сказал ни слова. И они ушли — сильные молодые люди. А он сидел у очага, скорчившись, поджав под себя плохо гнущиеся ноги, и глядел в желтое пламя, словно хотел обрести в нем утраченный блеск солнца, невозвратимое тепло Лета.
Дальнерожденный вышел из шатра Умаксумана и остановился, продолжая разговаривать с молодым вождем. Оба смотрели на север и щурились, потому что седой ветер обжигал глаза холодом. Агат протянул руку вперед, словно говорил о горах, и порыв ветра донес два-три слова до Ролери, которая стояла, глядя на дорогу, ведущую к городским воротам. От его голоса она вздрогнула, и по ее жилам пробежала волна страха и тьмы, принеся воспоминание о том, как этот голос говорил в ее мыслях, внутри ее, и звал, чтобы она пришла к нему.
И тут же, точно искаженное эхо, в ее памяти прозвучали злые слова, резкие, как пощечина, когда на лесной тропе он крикнул, чтобы она уходила, когда он прогнал ее от себя.
Она опустила на землю корзины, которые оттягивали ей руки. В этот день они перебирались из алых шатров, в которых прошло ее кочевое детство, под крутые деревянные крыши, в тесноту подземных комнат, переходов и кладовых Зимнего Города, и все ее родные и двоюродные сестры, тетки, племянницы, возбужденно перекликаясь, хлопотливо сновали между шатрами и воротами, нагруженные связками мехов, ларцами, мешками из шкур, корзинами, горшками. Она оставила свои корзины у дороги и пошла к лесу.
— Ролери! Ро-о-олери! — донеслись сзади пронзительные голоса, которые вечно звали, наставляли, бранили ее, ни на мгновение не стихая у нее за спиной. Она ни разу не оглянулась и продолжала идти вперед, а очутившись под защитой леса, побежала — и замедлила шаг, только когда все звуки затихли вдали, пропали в полной вздохов и шорохов тишине среди деревьев, стонущих под ветром, и о стоянке людей напоминал лишь легкий горьковатый запах древесного дыма, который доносился и сюда.
Теперь тропа во многих местах была загромождена рухнувшими деревьями, и ей приходилось перебираться через них или проползать под ними, а сухие сучья рвали ее одежду, цеплялись за капюшон. Ходить по лесу при таком ветре было небезопасно — вот и сейчас где-то выше по склону раздался приглушенный расстоянием треск. Еще один ствол не выдержал напора ветра. Но ей было все равно. Сейчас она могла бы вновь спуститься на эти серые пески, чтобы спокойно, совсем спокойно ждать, когда на нее обрушится пенящаяся стена воды в четыре человеческих роста… Она остановилась с той же внезапностью, с какой побежала, и замерла на окутанной сумраком тропе.
Дул ветер, стихал, начинал дуть с новой силой. Мутные мглистые тучи неслись так низко, что почти задевали густое сплетение сухих обнаженных ветвей над головой девушки. Тут уже наступил вечер. Ее гнев угас, сменился растерянностью, и она стояла в боязливом оцепенении, сутулясь от ветра. Что-то белое мелькнуло прямо перед ней, и она вскрикнула, но не шевельнулась. Вновь мелькнула белая молния и вдруг застыла над ней на кривом суку — не то огромная птица, не то зверь с крыльями, совершенно белый и сверху и снизу, с короткими острыми крючковатыми губами, которые то смыкались, то размыкались, с неподвижными серебряными глазами. Вцепившись в сук четырьмя широкими когтями, неведомая тварь неподвижно глядела на нее вниз, а она неподвижно глядела вверх. Серебряные глаза смотрели не мигая. Внезапно развернулись огромные крылья в рост человека и захлопали, ломая ветки вокруг. Тварь била белыми крыльями и пронзительно кричала, а потом взмыла вверх навстречу ветру и тяжело полетела среди сухих древесных вершин под клубящимися тучами.
— Снеговей, — сказал Агат, остановившись на тропе позади нее. — По поверью они приносят снежные бури.
Огромное серебряное чудище так напугало ее, что она утратила способность думать. На миг она ослепла от слез, всегда сопровождающих любое сильное душевное движение у людей этой планеты. Она собиралась встретить дальнерожденного здесь в лесу и осыпать его насмешками, уничтожить презрением: ведь она заметила, что под маской небрежного высокомерия он был глубоко уязвлен, когда люди в Теваре смеялись над ним и ставили его на место так, как он того заслуживал — лжечеловек, низшее существо. Но белый жуткий снеговей нагнал на нее такой страх, что она закричала, глядя на дальнерожденного в упор, как мгновение назад смотрела на крылатое чудище:
— Я тебя ненавижу! — Ты не человек, я тебя ненавижу!
Тут слезы перестали литься, она отвела взгляд, и оба они довольно долго молчали.
— Ролери! — прозвучал негромкий голос. — Посмотри на меня.
Но она не повернула головы. Он подошел ближе, и она отпрянула с воплем, пронзительным, как крик снеговея:
— Не прикасайся ко мне!
Ее лицо исказилось.
— Успокойся, — сказал он. — Возьми меня за руку. Возьми же!
Она снова отпрянула, но он схватил ее за запястье и удержал. Вновь они застыли без движения.
— Пусти! — сказала она наконец обычным голосом, и он сразу разжал пальцы. Она глубоко вздохнула. — Ты говорил… Я слышала, как ты говорил внутри меня. Там, на песках. Ты и опять так можешь?
Не сводя с нее внимательного спокойного взгляда, он кивнул.
— Да. Но ведь я тогда же сказал тебе, что больше не буду. Никогда.
— Я все еще слышу его. Я чувствую твой голос! — она прижала ладони к ушам.
— Я знаю… И прошу у тебя прощения. Когда я позвал тебя, я не сообразил, что ты врасу… что ты из Тевара. Закон это запрещает. Да это и не должно было получиться.
— Что такое врасу?
— Так мы называем вас.
— А как вы называете себя?
— Людьми.
Она посмотрела вокруг, на стонущий сумеречный лес, на колоннады серых стволов, на клубящиеся тучи почти над самой головой. Этот серый движущийся мир пугал своей непривычностью, но она больше не боялась. Прикосновение его пальцев, подлинное, осязаемое, вдруг смягчило мучительность его присутствия, принесло успокоение, а их разговор окончательно привел ее в себя. Она вдруг поняла, что весь прошлый день и всю ночь была во власти безумия.
— А у вас все умеют… разговаривать вот так?
— Некоторые умеют. Этому надо учиться. И довольно долго. Пойдем вон туда и сядем. Тебе надо отдохнуть.
Он всегда говорил сурово, но теперь в его голосе появился новый оттенок, что-то совсем другое, словно та настойчивость, с какой он звал ее на песках, преобразилась в бесконечно подавляемую бессознательную мольбу, в ожидание отклика. Они сели на упавший ствол батука чуть в стороне от тропы. Она подумала, что он ходит и сидит совсем не так, как мужчины ее Рода, — его осанка, все его движения были лишь чуть-чуть иными и все-таки совершенно чужими. Особенно его зажатые между коленями темные руки с переплетенными пальцами. А он продолжал:
— Вы тоже могли бы научиться мысленной речи, но ваши люди не захотели. Сказали, кажется, что это чародейство… В наших книгах написано, что мы сами давным-давно переняли это умение у людей еще одного мира, который называется Роканнон. Тут нужна не только особая способность, но и долгие упражнения.
— Значит, ты можешь слышать мои мысли, если захочешь?
— Это запрещено, — сказал он так бесповоротно, что ее опасения исчезли без следа.
— Научи меня этому умению, — вдруг совсем по-детски попросила она.
— На это потребовалась бы вся Зима.
— Ты что же, учился ему всю Осень?
— И часть Лета. — Он чуть-чуть улыбнулся.
— Что такое «врасу»?
— Это слово из нашего древнего языка. Оно значит «высокоразумные существа».
— А где тот, другой мир?
— Ну… Их очень много. Там. За луной и солнцем.
— Значит вы правда упали с неба? А зачем? И как вы добрались из-за солнца сюда, на берег моря?
— Я объясню, если ты хочешь услышать, Ролери, только это не сказка. Многого мы сами не понимаем, но то, что мы знаем о своей истории, — все правда.
— Я слушаю, — прошептала она ритуальную фразу. Однако хотя его слова произвели на нее впечатление, полностью она их не приняла.
— Так вот. Там, среди звезд, есть очень много миров, и обитает на них много различных людей. Они создали корабли, способные переплыть тьму между мирами, и отправились путешествовать, ведя торговлю и исследуя неведомое. Они объединились в Лигу, как ваши кланы объединяются в Предел. Но у Лиги Всех Миров был какой-то враг, появившийся откуда-то из неизмеримой дали. Откуда точно, я не знаю. Книги писались для людей, которые знали больше, чем знаем мы…
Он все время употреблял слова, похожие на настоящие. Только в них не было смысла. Ролери тщетно пыталась понять, что такое «корабль», что такое «книга». Но он говорил с такой задумчивостью, с такой тоской, что она слушала как завороженная.
— Лига копила силы, ожидая нападения этого врага. Более могущественные миры помогали более слабым вооружаться и готовиться к встрече с ним. Ну, почти так, как мы тут готовимся к приходу гаалей. Я знаю, что для этого обучали чтению мыслей, но в книгах говорится и про оружие — про огонь, способный сжечь целые планеты и взорвать звезды… И в это время мои соплеменники прилетели сюда из своего родного мира. Их было немного. Им предстояло завязать дружбу с людьми этого мира и узнать, не захотят ли они вступить в Лигу и заключить союз против общего врага. Но враг напал как раз в те дни. Корабль, привезший моих соплеменников, вернулся на родину, чтобы присоединиться к военному флоту. На нем улетели многие, а кроме того, он увез… ну, дальнеговоритель, с помощью которого люди в одном мире могли говорить с людьми в другом. Но некоторые остались. То ли они должны были оказать помощь этому миру, если бы враг добрался сюда, то ли просто не могли вернуться — мы не знаем. В записях сказано только, что корабль улетел. Копье из белого металла, длиннее целого города, стоящее на огненном пере. Остались его изображения. Я думаю, они верили, что он скоро вернется… Это было десять Лет назад.
— А война с врагом как?
— Мы не знаем. Мы ничего не знаем о том, что происходило в других мирах после того дня, когда корабль улетел. Некоторые из нас думают, что война была проиграна, а другие считают, что нет, но что победа досталась дорогой ценой и за долгие Годы сражений про горстку оставшихся здесь людей успели забыть. Кто может сказать? Если мы выживем, то когда-нибудь узнаем… Если никто не прилетит сюда, мы сами построим корабль и отправимся на поиски…
Он говорил тоскливо и насмешливо. У Ролери голова шла кругом от неизмеримости распахнувшегося перед ней времени, пространства и собственного непонимания.
— С этим трудно жить, — сказала она немного погодя.
Агат засмеялся, словно удивившись.
— Нет! В этом мы черпаем гордость. Трудно другое: выжить в мире, которому ты чужой. Пять Лет назад мы были многочисленны и могущественны, а погляди на нас теперь!
— Говорят, дальнерожденные никогда не болеют. Это правда?
— Да. Вашими болезнями мы не заражаемся, а своих сюда не привезли. Но если нас ранить, то потечет кровь… И мы стареем, мы умираем совсем как люди…
— Но ведь по-другому и быть не может, — сказала она сердито.
Он оставил насмешливый тон. — Наша беда в том, что у нас почти нет детей. Столько родится мертвыми и так мало — живыми и крепкими!
— Я об этом слышала. И много думала. У вас такие странные обычаи! Ваши дети родятся и в срок и не в срок — даже в Зимнее Бесплодие. Почему?
— Так уж у нас ведется! — Он снова засмеялся и посмотрел на нее, но она помрачнела.
— Я родилась не в срок, в Летнее Бесплодие, — сказала она. — У нас это тоже случается, но очень редко. И вот, ты понимаешь, когда Зима кончится, я буду уже стара и не смогу родить весеннего ребенка. У меня никогда не будет сына. Какой-нибудь старик возьмет меня пятой женой. Но Зимнее Бесплодие уже началось, а к приходу Весны я буду старой… Значит, я умру бездетной. Женщине лучше вовсе не родиться, чем родиться не в срок, как родилась я… И еще одно: правду говорят, что дальнерожденный берет всего одну жену?
Он кивнул, и она догадалась, что они кивают, когда соглашаются, вместо того, чтобы пожать плечами.
— Ну, так неудивительно, что вас становится все меньше.
Он усмехнулся, но она не отступила: — Много жен — много сыновей! Будь ты из Тевара, ты был бы уже отцом пяти или десяти детей. А сколько их у тебя?
— Ни одного. Я не женат.
— И ни разу не делил ложа с женщиной?
— Этого я не говорил! — ответил он и добавил: — Но когда мы хотим иметь детей, мы женимся.
— Будь ты одним из нас…
— Но я не один из вас! — отрезал он, и наступило молчание. Потом он сказал мягче: — Дело не в обычаях и нравах. Мы не знаем, в чем причина, но она скрыта в нашем теле. Некоторые доктора считают, что здешнее солнце не такое, как то, под которым рождались и жили наши предки, и оно воздействует на нас, мало-помалу меняет что-то в нашем теле. И эти изменения губительны для продолжения рода.
Они вновь надолго замолчали.
— А каким он был — ваш родной мир?
— У нас есть песни, которые рассказывают о нем, — ответил он, но когда она робко спросила, что такое «песня», он промолчал и продолжал после паузы: — Наш родной мир ближе к солнцу, и Год там продолжается меньше одного лунокруга. Так говорят книги. Ты только представь себе: Зима длится всего девяносто дней!
Они засмеялись.
— Огонь развести не успеешь! — сказала Ролери.
Лесной сумрак сгущался в ночную тьму. Уже трудно было различить тропу перед ними, черный проход между стволами, ведущий налево в ее город, направо — в его. А здесь, на полпути — только ветер, мрак, безлюдье. Стремительно приближалась ночь. Ночь, и Зима, и война — время умирания и гибели.
— Я боюсь Зимы, — сказала она еле слышно.
— Мы все ее боимся, — ответил он. — Какая она? Мы ведь знаем только солнечный свет и тепло.
Она всегда хранила бесстрашное и беззаботное одиночество духа. У нее не было сверстников и подруг, она предпочитала держаться в стороне от остальных, поступала по-своему и ни к кому не питала особой привязанности. Но теперь, когда мир стал серым и не обещал ничего, кроме смерти, теперь, когда она впервые испытала страх, ей встретился он — темная фигура на черной скале над морем — и она услышала голос, который звучал у нее в крови.
— Почему ты никогда не смотришь на меня? — спросил он.
— Если ты хочешь, я буду смотреть на тебя, — ответила она, но не подняла глаз, хотя и знала, что его странный темный взгляд устремлен на нее. В конце концов она протянула руку, и он сжал ее пальцы.
— У тебя золотые глаза, — сказал он. — Я хотел бы… хотел бы… Но если бы они узнали, что мы были вместе, то даже теперь…
— Твои родичи?
— Твои. Моим до этого нет дела.
— А мои ничего не узнают.
Они говорили тихо, почти шепотом, торопливо, без пауз.
— Ролери, через две ночи я ухожу на север.
— Я знаю.
— Когда я вернусь…
— А когда ты не вернешься! — крикнула девушка, не выдержав ужаса, который нарастал в ней все последние дни Осени, — страха перед холодом, страха смерти.
Он обнял ее и тихо повторял, что он вернется. А она чувствовала, как бьется его сердце… совсем рядом с ее сердцем.
— Я хочу остаться с тобой, — сказала она, а он уже говорил:
— Я хочу остаться с тобой.
Вокруг них смыкался мрак. Они встали и медленно пошли к темному проходу между стволами. Она пошла с ним в сторону его города.
— Куда нам идти? — сказал он с горьким смешком. — Это ведь не любовь в дни Лета… Тут ниже по склону есть охотничий шалаш… Тебя хватятся в Теваре.
— Нет, — шепнула она, — меня никто не хватится.
Вестники отправились в путь, и на следующий день воины Аскатевара должны были двинуться на север по широкой, но совсем заросшей тропе, пересекавшей их Предел, а небольшой отряд из Космопора собирался выступить тогда же по старой береговой дороге. Умаксуман, как и Агат, считал, что им лучше будет объединить силы не раньше, чем перед самой битвой с врагом. Их союз держался только на влиянии Вольда. Многие воины Умаксумана, хотя они не раз принимали участие в набегах и стычках до наступления Зимнего Перемирия, с большой неохотой шли на эту нарушавшую все обычаи войну, и даже среди его собственного Рода набралось немало таких, кого союз с дальнерожденными возмущал настолько, что они ждали лишь предлога, чтобы дать волю старой ненависти. Уквет и его сторонники открыто заявляли, что, покончив с гаалями, они разделаются и с чародеями. Агат пропустил их угрозу мимо ушей, предвидя, что победа смягчит или вовсе рассеет их ненависть, а в случае поражения все это уже ни малейшего значения иметь не будет. Однако Умаксуман не заглядывал так далеко вперед и был обеспокоен.
— Наши разведчики ни на минуту не выпустят вас из виду. В конце-то концов гаали не станут дожидаться нас у рубежа.
— Длинная Долина под Крутым Пиком — вот лучшее место для битвы, — сказал Умаксуман, сверкнув улыбкой. — Удачи тебе, альтерран!
— Удачи тебе, Умаксуман!
Они простились как друзья под скрепленным глиной сводом каменных ворот Зимнего Города. Когда Агат повернулся, чтобы уйти, за аркой что-то мелькнуло и закружилось в сером свете тусклого дня. Он удивленно посмотрел на небо, потом обернулся к Умаксуману:
— Погляди!
Теварец вышел за ворота и остановился рядом с ним. Вот, значит, какое оно — то, о чем рассказывали старики! Агат протянул руку ладонью вверх. На нее опустилась мерцающая белая пушинка и исчезла. Сжатые поля и истоптанные пастбища вокруг, речка, темный клин леса, холмы на юге и на западе — все как будто чуть дрожало и отодвигалось под низкими тучами, из которых сыпались редкие хлопья, падая на землю косо, хотя ветер стих.
Позади них среди крутых деревянных крыш раздавались возбужденные крики детей.
— А снег меньше, чем я думал, — наконец мечтательно произнес Умаксуман.
— Я думал, он холоднее. Воздух сейчас словно бы даже немного потеплел… — Агат с трудом отвлекся от зловещего и завораживающего кружения снега. — До встречи на севере, — сказал он и, притянув меховой воротник к самой шее, чтобы защитить ее от непривычного щекотного прикосновения снежинок, зашагал по тропе к Космопору.
Углубившись в лес на полмили, он увидел еле заметную тропинку, которая вела к охотничьему шалашу, и по его жилам словно разлился жидкий огонь. «Иди же, иди!» — приказал он себе, сердясь, что снова теряет власть над собой. Днем у него почти не оставалось времени для размышлений, но это он успел обдумать и распутать. Вчерашняя ночь… она была и кончилась вчера. И ничего больше. Не говоря уж о том, что она все-таки врасу, а он — человек и общего будущего у них быть не может, это глупо и по другим причинам. С той минуты, когда он увидел ее лицо на черных ступеньках над пенистыми волнами, он думал о ней и томился желанием снова ее увидеть, точно мальчишка, влюбившийся в первый раз. Но больше всего на свете он ненавидел бессмысленность, тупую бессмысленность необузданной страсти. Такая страсть толкает мужчин на безумства, заставляет преступно рисковать тем, что по-настоящему важно, ради нескольких минут слепой похоти, и они теряют контроль над своими поступками. И он остался с ней вчера ночью, только чтобы не утратить этого контроля, — благоразумие требовало избавиться от наваждения. Он снова повторил себе все это, ускорив шаг и гордо откинув голову, а вокруг танцевали редкие снежинки. И по той же причине он еще раз встретится с ней сегодня ночью. При этой мысли его тело и рассудок словно озарились жарким светом, мучительной радостью. Но он продолжал твердить себе, что завтра отправится с отрядом на север, а если вернется, тогда хватит времени объяснить ей, что таких ночей больше не должно быть, что они никогда больше не будут лежать, обнявшись, на его меховом плаще в темноте шалаша в самом сердце леса, где вокруг нет никого — только звездное небо, холод и безмерная тишина… Никогда. Никогда… Ощущение абсолютного счастья, которое она ему подарила, вдруг вновь нахлынуло на него, парализуя мысли. Он перестал убеждать и уговаривать себя, а просто шел вперед размашистым шагом сквозь сгущающиеся лесные сумерки и, сам того не замечая, тихонько напевал старинную любовную песню, которую его предки не забыли и в изгнании.
Снег почти не проникал сквозь ветки. «Как рано теперь темнеет!» — подумал он, подходя к развилке, и это была его последняя связная мысль перед тем, как что-то ударило его по щиколотке и он, потеряв равновесие, упал ничком, хотя успел опереться на руки. Он попытался встать, но тень слева вдруг превратилась в серебристо-белую человеческую фигуру, и на него обрушился удар. В ушах у него звенело, он высвободился из-под какой-то тяжести и снова попробовал приподняться. Он утратил способность думать и не понимал, что происходит — ему казалось, будто все это уже было раньше, а может, этого никогда и не было, а только ему чудится. Серебристых людей с полосками на ногах и руках было несколько, и они крепко держали его, а один подошел и чем-то ударил его по губам. Сомкнулась тьма, пронизанная яростью и болью. Отчаянно рванувшись всем телом, он высвободился и ударил кого-то из серебристых в челюсть — тот отлетел в темноту, но их оставалось много, и второй раз он высвободиться не сумел. Они били его, а когда он уткнулся лицом в грязь тропы и прикрылся руками, начали пинать в бока. Он вжимался в спасительную грязь, ища у нее защиты… потом раздалось чье-то тяжелое дыхание. Сквозь гул в ушах он расслышал голос Умаксумана. И он тоже, значит… Но ему было все равно, лишь бы они ушли, лишь бы оставили его в покое. Как рано теперь темнеет…
Кругом был мрак, густой и непроглядный. Он пытался ползти. Надо добраться домой, к своим, к тем, кто ему поможет. Было так темно, что он не видел своих рук. Бесшумный невидимый снег падал в абсолютной темноте на него, на грязь, на прелые листья. Надо добраться домой. Ему было очень холодно. Он попытался встать, но не было ни востока, ни запада, и, скованный болью, он уронил голову на локоть. «Придите ко мне!» — попытался он позвать на мысленном языке, но было невыносимо трудно звать в непроглядной тьме куда-то вдаль. Гораздо легче лежать так и не шевелиться. Это легко, очень легко.
В Космопоре, в высоком каменном доме, у пылающего в очаге плавника Элла Пасфаль вдруг подняла глаза от книги. Она совершенно ясно почувствовала, что Джакоб Агат передает ей… Но ни образы, ни слова не возникали в ее мозгу. Странно! Впрочем, у параречи столько странных побочных эффектов, непонятных, необъясненных следствий! В Космопоре многие вообще ей не научились, а те, кто способен передавать, редко пользуются своим умением. На севере, в Атлантике, они с большей свободой общались мысленно. Сама она была беженкой из Атлантика и помнила, как в страшную Зиму ее детства она разговаривала с остальными на параязыке чаще, чем вслух. А когда ее отец и мать умерли во время голода, она потом целый лунокруг вновь и вновь чувствовала, будто они передают ей, ощущала их присутствие в глубинах своего сознания — но не было ни образов, ни слов… ничего.
«Джакоб!» — передала она и повторяла долго, упорно, но ответа не пришло.
В то же самое мгновение Гуру Пилотсон, еще раз проверявший в Арсенале снаряжение, которое утром возьмет с собой отряд, внезапно поддался смутной тревоге, не оставлявшей его весь день, и воскликнул:
— Куда запропастился Агат, черт бы его побрал!
— Да, он что-то опаздывает, — согласился один из хранителей Арсенала. — Опять ушел в Тевар?
— Укреплять дружбу с мучномордыми — невесело усмехнулся Пилотсон и снова нахмурился. — Ну ладно, займемся теперь меховыми куртками.
В то же самое мгновение в комнате, обшитой кремовыми панелями из атласного дерева, Сейко Эсмит беззвучно разрыдалась, ломая руки, мучительно заставляя себя не передавать ему, не звать его на параязыке и даже не произносить его имени вслух — Джакоб!
В то же самое мгновение мысли Ролери вдруг затемнились, и она скорчилась без движения.
Она скорчилась без движения в охотничьем шалаше. Утром она решила, что в суматохе переселения из шатров в подземный лабиринт Родовых Домов ее отсутствие накануне вечером и позднее возвращение остались незамеченными. Но теперь порядок уже восстановился, жизнь вошла в обычное русло, и, конечно, кто-нибудь да увидит, если она попробует ускользнуть в сумерках. А потому она ушла днем, надеясь, что никто не обратит на это внимания — ведь она часто уходила так прежде, — кружным путем добралась до шалаша, заползла внутрь, плотнее закуталась в свои меха и приготовилась ждать наступления ночи и шороха его шагов по тропинке. Начали падать снежинки, их кружение навевало на нее сон. Она глядела на них и сквозь дремоту пыталась представить себе, что будет делать завтра. Ведь завтра он уйдет. А ее клан будет знать, что она отсутствовала всю ночь, Но до завтра еще далеко. Тогда и будет видно. А сейчас еще сегодня, еще сегодня… Она уснула. И вдруг проснулась словно ее ударили. Она вся скорчилась, и в ее мыслях была пустая тьма.
Но тут же она вскочила на ноги, схватила кремень и трут, высекла огонь и зажгла плетеный фонарь, который захватила с собой. Его слабый свет неровным пятном ложился на землю. Она спустилась по склону на тропу, постояла в нерешительности и пошла на запад. Потом снова остановилась и шепотом позвала:
— Альтерран!
Деревья вокруг окутывала ночная тишина. Ролери пошла вперед и больше не останавливалась, пока не увидела его. Он лежал на тропе.
Снег повалил гуще, и хлопья неслись поперек смутной полосы света, отбрасываемой фонарем. Теперь они ложились на землю и уже не таяли, белой пылью рассыпались по его разорванному плащу, прилипали к его волосам. Рука, к которой она прикоснулась, была совсем холодной, и она поняла, что он умер. Она села возле него на мокрую окаймленную снегом землю и положила его голову себе на колени.
Он пошевелился и слабо застонал. Ролери сразу очнулась, перестала бессмысленно стряхивать снег с его волос и воротника и сосредоточенно задумалась. Потом осторожно опустила его голову на землю, встала, машинально попробовала стереть с руки липкую кровь и, светя себе фонарем, посмотрела по сторонам. Она нашла то, что искала, и принялась за работу.
В комнату косо падал неяркий солнечный луч. Было так тепло, что он не мог разомкнуть веки и снова и снова соскальзывал в пучину сна, в глубокое неподвижное озеро. Но свет заставлял его подниматься на поверхность, и в конце концов он проснулся и увидел серые стены, солнечный луч, падающий из окна.
Он лежал неподвижно, а бледно-золотой луч погас, снова вспыхнул, перешел с пола на дальнюю стену и начал подниматься по ней, становясь все краснее. Вошла Элла Пасфаль и, увидев, что он не спит, сделала кому-то позади знак не входить. Она закрыла дверь и опустилась рядом с ним на колени. Обстановка в домах альтерранов была скудной: они спали на тюфяках, а вместо стульев обходились плоскими подушками, разбросанными по ковру, застилавшему пол, но и ими пользовались редко. А потому Элла просто опустилась на колени и поглядела на Агата. Красный отблеск лег на ее морщинистое лицо. В этом лице не было ни мягкости, ни жалости. Слишком много ей пришлось перенести в детстве, и сострадание, сочувствие захирели в ее душе, а к старости она и вовсе разучилась жалеть. Теперь, покачивая головой, она спросила негромко:
— Джакоб… Что ты сделал?
Он попытался ответить, но у него невыносимо заломило виски, а сказать ему, в сущности, было нечего, и он промолчал.
— Что ты сделал…
— Как я добрался домой? — пробормотал он наконец но разбитые губы не слушались, и Элла жестом остановила его.
— Как ты добрался сюда? Ты это спросил? Тебя притащила она. Эта молоденькая врасу. Соорудила волокушу из сучьев и своей одежды, уложила тебя на нее и тащила через гребень до Лесных Ворот. Ночью, по снегу. Сама она осталась только в шароварах — тунику разорвала, чтобы привязать тебя. Эти врасу крепче дубленой кожи, из которой шьют себе одежду. Она сказала, что тянуть волокушу по снегу легче, чем по земле… А снег весь уже сошел. Ведь это было два дня назад. Вообще-то ты отдыхал довольно долго.
Она налила в чашку воды из кувшина на подносе возле его тюфяка и помогла ему напиться. Ее склонившееся над ним лицо выглядело бесконечно старым и хрупким. Она с недоумением сказала на параязыке: «Как ты мог, Джакоб? Ты всегда был таким гордым!»
Он ответил тоже без слов. Облеченный в слова, его ответ прозвучал бы: «Я не могу жить без нее».
Он передал свое чувство с такой силой, что старая Элла отшатнулась и, словно обороняясь, произнесла вслух:
— Ты выбрал странное время для увлечения, для любовных идиллий! Когда все полагались на тебя…
Он повторил то, что уже сказал ей, потому что это была правда и ничего другого он сказать ей не мог. Она сурово передала:
«Но ты на ней не женишься, а потому тебе лучше поскорее научиться жить без нее».
Он ответил: «Нет!»
Она села на пятки и застыла без движения. Когда ее мысли вновь открылись для него, они были исполнены глубокой горечи. «Ну что же, поступай по-своему! Какая разница? Что бы мы сейчас ни делали, вместе или по отдельности, все непременно будет плохо. Мы не способны найти выход, одержать победу. Нам остается только и дальше совершать самоубийство… Мало-помалу, один за другим — пока мы все не погибнем, пока не погибнет Альтерра, пока все изгнанники не будут мертвы…»
— Элла! — перебил он вслух, потрясенный ее отчаянием. — А… а они выступили?..
— Кто? Наше войско? — она произнесла это слово насмешливо. — Выступили без тебя?
— Но Пилотсон…
— Если бы Пилотсон их повел, то только на Тевар. Чтобы отомстить за тебя. Он вчера чуть не помешался от ярости.
— А они…
— Врасу? Ну конечно они не выступили. Когда стало известно, что дочка Вольда бегает в лес с дальнерожденным, Вольд и его сторонники оказались в довольно смешном и постыдном положении, как ты можешь себе представить. Разумеется, представить себе это после случившегося много проще, но тем не менее мне кажется…
— Элла! Ради бога…
— Ну хорошо. На север никто не выступил. Мы сидим тут и ждем, чтобы гаали явились, когда им это будет удобно.
Джакоб Агат лежал неподвижно, стараясь не провалиться вниз головой в разверзшуюся под ним бездну. То была пустая бездонная пропасть его собственной гордости, слепого высокомерия, которое диктовало все его прошлое поведение. Самообман и ложь. Если он погибнет — пусть. Но те, кого он предал?
Несколько минут спустя Элла передала: «Джакоб, даже при самых благоприятных обстоятельствах из этого вряд ли что-нибудь могло выйти. Человек и не-человек неспособны сотрудничать. Шестьсот лиголет неудач могли бы научить тебя этому. Твое безрассудство послужило для них всего лишь предлогом. Если бы не это, они нашли бы что-нибудь другое, и очень скоро. Они — наши враги, такие же, как гаали. Или Зима. Или все остальное на этой планете, на которой мы лишние. У нас нет союзников, кроме нас самих. Мы здесь одни. Не протягивай руки ни одному существу, для которого этот мир родной…»
Он прервал контакт с ее мыслями, не в силах больше выносить беспросветность этого отчаяния. Он попытался замкнуться в себе, отгородиться от внешнего мира, но что-то тревожило его, не давало ему покоя, и он вдруг осознал что. С трудом приподнявшись, он нашел в себе силы выговорить:
— Где она? Вы же не отослали ее назад…
Одетая в белое альтерранское платье, Ролери сидела, поджав под себя ноги, чуть дальше от него, чем недавно Элла. Эллы не было, а Ролери сидела там и что-то старательно чинила… что-то вроде сандалии. Она как будто не услышала, что он заговорил. А может быть, ему только приснилось, что он произнес эти слова… Но тут она сказала своим ясным голосом:
— Старуха тебя встревожила, А зачем? Что ты можешь сделать сейчас? По-моему, никто из них без тебя и двух шагов ступить не сумеет.
На стене позади нее лежали последние багряные отблески солнца. Она сидела и чинила сандалию. Ее лицо было спокойно, глаза, как всегда, опущены.
Оттого, что она была рядом, боль и сознание вины, терзавшие его, вдруг отступили, заняли свое место в истинном соотношении со всем остальным. Возле нее он становился самим собой. Он произнес ее имя вслух.
— Спи! Тебе нехорошо разговаривать, — сказала она, и в ее голосе проскользнула прежняя робкая насмешливость.
— А ты останешься?
— Да.
— Как моя жена! — сказал он твердо.
Боль заставляла его торопиться. Но не только боль. Ее родичи, наверное, убьют ее, если она вернется к ним. Ну, а его родичи? Что они с ней сделают? Он — ее единственная защита, и надо, чтобы эта защита была надежной.
Она наклонила голову, словно соглашаясь. Но он еще плохо знал ее жесты и не был уверен. Почему она сидит сейчас так тихо и спокойно? До сих пор она была такой быстрой и в движениях, и в чувствах. Но ведь он знает ее всего несколько дней…
Она продолжала спокойно работать. Ее тихая безмятежность укрыла его, и он почувствовал, что к нему начинают возвращаться силы.
Над крутыми крышами ярко пылала звезда, чей восход возвестил наступление Зимы, — ярко, но безрадостно, точно такая, какой Вольд запомнил ее с дней своего детства шестьдесят лунокругов назад. Даже огромный серп молодого месяца, висевший в небе напротив нее, казался бледнее Снежной Звезды.
Начался новый лунокруг и новое Время Года, но начались они при дурных предзнаменованиях.
Неужто луна и правда, как рассказывали когда-то дальнерожденные, это мир вроде Аскатевара и других Пределов, но только там никто не живет, а звезды — тоже миры, где обитают люди и звери и Лето сменяется Зимой?.. Но какими должны быть люди, обитающие на Снежной Звезде? Жуткие чудовища, белые, как снег, с узкими щелями безгубых ртов и огненными глазами, теснились в воображении Вольда. Он тряхнул головой и попробовал сосредоточиться на том, что говорили другие Старейшины. Вестники, вернувшись всего через пять дней, принесли с севера всякие слухи, а потому Старейшины развели огонь в большом дворе Тевара и назначили Перестук Камней. Вольд пришел последним и замкнул круг, потому что никто другой не осмелился занять его место, но это не имело никакого значения: от только почувствовал себя еще более униженным. Ибо он объявил войну, а ее не стали вести, он послал воинов, а они не выступили, и союз, который он заключил, был нарушен.
Рядом с ним сидел Умаксуман и тоже молчал. Остальные кричали и спорили, но все попусту. А чего еще было ждать? В Перестуке Камней не родилось единого ритма — был только грохот и разнобой. Так как же они могли надеяться, что придут к согласию? Глупцы, глупцы, думал Вольд, хмурясь на огонь, тепло которого не достигало его. Другие моложе, их греет молодость, они вопят друг на друга и разгорячаются. А он — старик, и никакие меха не могут согреть его здесь, в ледяном блеске Снежной Звезды, на ветру Зимы. Его окоченевшие ноги ныли, в груди кололо, и ему было все равно, из-за чего они кричат и ссорятся.
Внезапно Умаксуман вскочил.
— Слушайте! — загремел он, и мощный звук его голоса («От меня унаследовал» — подумал Вольд) принудил их притихнуть, однако кое-где еще раздавались насмешливые и злобные возгласы. До сих пор, хотя все достаточно хорошо знали, что произошло, непосредственный повод или предлог их ссоры с Космопором не обсуждался вне стен Родового Дома Вольда. Просто было объявлено, что Умаксуман не поведет воинов, что похода не будет, что надо опасаться нападения дальнерожденных. Обитатели других домов, даже те, кто не слышал про Ролери и Агата, прекрасно понимали, что подлинная суть происходящего — борьба за власть в самом влиятельном клане. Эта борьба была подоплекой всех речей, произносившихся сейчас на Перестуке Камней, хотя как будто решался совсем другой вопрос: обходиться ли с дальнерожденными как с врагами при встрече вне стен Города или считать, что между ними по-прежнему мир? И вот теперь заговорил Умаксуман:
— Слушайте, Старейшины Тевара! Вы говорите то, вы говорите это, но вам нечего сказать. Гаали идут, и через три дня они придут сюда. Так замолчите, возвращайтесь к себе, острите копья, проверьте ворота и стены, потому что идут враги, идут на нас. Глядите! — Он взмахнул рукой, указывая на север, и многие повернулись туда, словно ожидали, что орды Откочевки сию минуту проломят стену — такая сила была в словах Умаксумана.
— А почему ты не проверил ворота, через которые ушла твоя кровная родственница, Умаксуман?
Теперь это сказано вслух, и пути назад нет.
— Она и твоя кровная родственница, Уквет, — с гневом ответил Умаксуман.
Один был сыном Вольда, другой его внуком, и говорили они о его дочери. Впервые в жизни Вольд узнал стыд, ничем не прикрытый, бессильный стыд: его опозорили в присутствии лучших людей племени. Он сидел неподвижно, низко опустив голову.
— Да и моя! И только благодаря мне наш Род не покрылся позором! Я и мои братья вышибли зубы из грязного рта того, к кому она прибежала тайком, и я поступил бы с ним так, как обычай требует поступать с лжелюдьми, которые не лучше подлой скотины, но ты остановил нас, Умаксуман. Остановил нас своей глупой речью…
— Я остановил вас, чтобы вам не пришлось драться не только с гаалем, но еще и с дальнерожденными, глупец! Она достигла возраста, когда может выбрать себе мужчину, если захочет, и тут не было ничего…
— Он не мужчина, родич, а я не глупец!
— Ты глупец, Уквет, потому что воспользовался этим случаем, чтобы поссорить нас с дальнерожденными, и лишил нас последней надежды повернуть Откочевку на другой путь!
— Я тебя не слышу, лжец, предатель!
С громким кличем они бросились на середину круга, отцепляя от пояса боевые топоры. Вольд поднялся на ноги. Сидящие рядом подняли головы, ожидая, что он, как Старейший и Глава Рода, запретит схватку. Но он этого не сделал. Он молча отвернулся от нарушенного круга и, тяжело шаркая ногами, побрел по проходу между высокими остроконечными крышами под выступающими стрехами в дом своего Рода.
Он с трудом спустился по ступеням из утрамбованной глины в жаркую духоту огромной землянки. Мальчики и женщины принялись наперебой спрашивать его, что решили на Перестуке Камней и почему он вернулся один.
— Умаксуман и Уквет вступили в бой, — сказал он, чтобы отделаться от них, и сел у огня, почти спустив ноги в очажную яму.
Ничем хорошим это не кончится. Да и вообще ничто уже не может кончиться хорошо. Когда женщины, причитая, внесли в дом труп его внука Уквета и по полу протянулась широкая полоса крови, хлещущей из разрубленного черепа, он только поглядел на них, но ничего не сказал и не попытался встать.
— Умаксуман убил его, убил своего родича, своего брата! — вопили жены Уквета, окружив Вольда, но он не поднял головы. Наконец он обвел их тяжелым взглядом, точно старый зверь, загнанный охотником, и сказал хрипло…
— Замолчите… Да замолчите же…
На следующий день опять пошел снег. Они похоронили Уквета, первенца Зимней Смерти, и белые хлопья легли покрывалом на мертвое лицо прежде, чем его засыпали землей. Вольд подумал об Умаксумане — изгнаннике, бродящем в одиночестве среди холмов: кому из них лучше? И потом еще много раз возвращался к этой мысли.
Язык у него стал очень толстым и ему не хотелось говорить. Он сидел у огня и не всегда мог понять, день снаружи или ночь. Спал он тревожно, и ему казалось, что он все время просыпается. И один раз, просыпаясь, он услышал шум снаружи, на поверхности.
Из боковых каморок с визгом выбежали женщины, хватая на руки осеннерожденных малышей.
— Гааль! Гааль! — вопили они.
Но другие вели себя тихо, как подобает женщинам могущественного дома. Они прибрали большую комнату, сели и начали ждать.
Ни один мужчина не пришел за Вольдом.
Старик знал, что он уже не вождь. Но разве он уже и не мужчина? И должен сидеть под землей у огня с младенцами и женщинами?
Он стерпел публичный позор, но потери самоуважения он стерпеть не мог. Поднявшись, он побрел на негнущихся ногах к своему старому пестрому ларцу, чтобы достать толстую кожаную куртку и тяжелое копье длиной в человеческий рост, которым он убил в единоборстве снежного дьявола — так давно, так давно… Теперь он отяжелел, тело плохо ему повинуется, с той поры миновали все светлые и теплые Времена Года, но он — тот же, каким был тогда, тот, кто убил этим копьем в снегах былой Зимы. Разве он не тот же, не мужчина? Они не должны были оставлять его здесь, у огня, когда пришел враг.
Глупые женщины кудахтали вокруг него, и он рассердился, потому что они мешали ему собраться с мыслями. Но старая Керли отогнала их, вложила ему в руку копье, которая какая-то девчонка уже выхватила у него, и застегнула на его шее плащ из серого меха корио. Этот плащ она шила для него весь конец Осени. Все-таки осталась одна, которая знает, что такое мужчина. Она молча смотрела на него, и он ощутил ее печаль и горькую гордость. А потому он заставил себя расправить плечи и пошел, держась совсем прямо. Пусть она — сварливая старуха, а он — глупый старик, но они хранят свою гордость. Он медленно поднялся по ступенькам, вышел на яркий свет холодного полудня и услышал за стенами крики чужих голосов.
Мужчины толпились на квадратной платформе над дымоходом Дома Пустоты. Он вскарабкался по приставной лестнице, и они потеснились, давая ему место. Его била дрожь, в груди хрипело, и сперва он словно ослеп. Но потом он увидел… и на время забыл обо всем, пораженный небывалым зрелищем.
Долина, огибавшая подножие Теварского холма с севера на юг, была точно река в половодье, от края и до края заполнена бурлящим людским потоком. Он медленно катился на юг, темный, беспорядочный, то сжимаясь, то опять расплескиваясь, останавливаясь, вновь приходя в движение под крики, вопли, оклики, скрип, щелканье кнутов, хриплое ржание ханн, плач младенцев, размеренное уханье тех, кто тащил волокуши. Алая полоска свернутого войлочного шатра, ярко раскрашенные браслеты на руках и ногах женщин, пучок алых перьев, гладкий наконечник копья, вонь, оглушительный шум, нескончаемое движение — непрерывное движение, упорное движение на юг, Откочевка. Но ни одно былое время не видело такой Откочевки — единым множеством. Насколько хватал глаз, расширяющаяся к северу долина кишела людьми, а поток все сползал и сползал с седловины, не иссякая. И ведь это были только женщины с малышами, скот и волокуши с припасами… Рядом с этой могучей людской рекой Зимний Город Тевара был ничем. Камешком на берегу в половодье.
Сначала у Вольда все похолодело внутри, но потом он приободрился и сказал:
— Дивное дело…
И оно действительно было дивным — это переселение всех племен севера. Он был рад, что ему довелось увидеть такое. Стоявший рядом с ним Старейшина, Анвильд из Рода Сьокмана, пожал плечами и ответил негромко:
— И конец для нас.
— Если они остановятся.
— Эти не остановятся. Но сзади идут воины.
Они были так сильны, так неуязвимы в своем множестве, что их воины шли сзади…
— Чтобы накормить столько ртов, им сегодня же понадобятся наши запасы и наши стада, — продолжал Анвильд. — И как только эти пройдут, воины нападут на город.
— Значит надо отослать женщин и детей в западные холмы. Когда враг так силен, Город — только западня.
— Я слушаю, — сказал Анвильд, утвердительно пожав плечами.
— Теперь же, без промедления, прежде чем гааль нас окружит.
— Это уже было сказано и услышано. Но другие говорят, что нельзя отсылать женщин туда, где их ждут всякие опасности, а самим оставаться под защитой стен.
— Ну, так пойдем с ними! — отрезал Вольд. — Неужели Люди Тевара не могут ничего решить?
— У них нет главы, — ответил Анвильд. — Они слушают того, этого и никого. — Продолжать — значило бы обвинить во всех бедах Вольда и его родичей, а потому он добавил только: — И мы будем ждать здесь, пока нас всех не перебьют.
— Своих женщин я отошлю, — сказал Вольд, рассерженный спокойной безнадежностью Анвильда, отвернулся от грозного зрелища Откочевки, кое-как спустился по приставной лестнице и пошел распорядиться, чтобы его родичи спасались, пока еще не поздно. Он тоже пойдет с ними. Ведь сражаться против бесчисленных врагов бесполезно, а хоть горстка Людей Тевара должна уцелеть, должна выжить.
Однако молодые мужчины его клана не согласились с ним и не захотели подчиниться ему. Они не убегут, они будут сражаться.
— Но вы умрете, — сказал Вольд. — А ваши женщины и дети еще могут уйти. Они будут свободными… если не останутся тут с вами.
Его язык снова был толстым. А они ждали, чтобы он замолчал, и не скрывали нетерпения.
— Мы отгоним гааля, — сказал молодой внук. — Мы ведь воины!
— Тевар — крепкий город, Старейший, — сказал другой вкрадчиво, льстивым голосом. — Ты объяснил нам, как построить его хорошо, и мы все сделали по твоему совету.
— Он выдержит натиск Зимы, — сказал Вольд. — Но не натиск десяти тысяч воинов. Уж лучше, чтобы женщины моего Рода погибли от холода среди снежных холмов, чем жили наложницами и рабынями гаалей…
Но они не слушали, а только ждали, чтобы он наконец замолчал.
Он вышел наружу, но у него уже не было сил карабкаться по приставным лестницам, и, чтобы никому не мешать в узком проходе, он отыскал укромное место неподалеку от южных ворот, в углу между стеной и подпоркой. Поднявшись по наклонной подпорке, сложенной из ровных кусков сухой глины, можно было увидеть, что делается за стеной, и он некоторое время следил за Откочевкой. Потом, когда ветер забрался под его меховой плащ, он присел на корточки и прижал подбородок к коленям, укрывшись за выступом. Солнце светило прямо туда. Некоторое время он грелся в его лучах и ни о чем не думал. Иногда он поглядывал на солнце.
— Зимнее солнце, слабое, старое.
Из истоптанной земли под стеной уже поднималась зимняя трава — недолговечные растеньица, которые будут стремительно набираться сил, расцветать и отцветать между буранами до самого наступления Глубокой Зимы, когда снег уже больше не тает и только лишенные корней сугробники выдерживают лютый холод. Всегда что-нибудь да живет на протяжении великого Года, выжидая своего дня, расцветая и погибая, чтобы снова ждать.
Тянулись долгие часы.
Оттуда, где сходились северная и западная стены, донеслись громкие крики. Воины бежали по узким проходам маленького города, где под нависающими стрехами мог пройти только один человек. Затем оглушительные вопли раздались позади Вольда, за воротами слева от него. Деревянные подъемные створки, которые можно было открыть только изнутри, с помощью сложной системы воротов, затряслись и затрещали. В них били бревном. Вольд с трудом выпрямился. Все тело его затекло, и он не чувствовал своих ног. Минуту он простоял, опираясь на копье, а потом привалился спиной к глиняным кирпичам и поднял копье, но не положил его на металку, а приготовился ударить с близкого расстояния.
Наверное, у гаалей были лестницы: они уже перебрались через северную стену и дрались внутри города — это он определил по шуму. Между крышами пролетело копье. Кто-то не рассчитал и слишком резко взмахнул металкой. Ворота снова затряслись. В прежние дни у них не было ни лестниц, ни таранов, и они приходили не десятками тысяч, а крались мимо оборванными семьями и кланами, трусливые дикари, убегающие на юг от холодов вместо того, чтобы остаться жить и умереть в своем Пределе, как поступают истинные люди… И тут в проходе появился один из них — с широким белым лицом и пучком алых перьев в закрученных рогом вымазанных смолой волосах. Он бежал к воротам, чтобы открыть их изнутри. Вольд шагнул вперед и сказал:
— Стой!
Гааль оглянулся, и старик вонзил копье в бок врага под, ребра так глубоко, что железный наконечник почти вышел наружу. Он все еще пытался вытащить копье из дергающегося в судорогах тела, когда позади него в городских воротах появилась первая пробоина. Это было жутко — дерево лопнуло, как гнилая кожа, и в дыру просунулась тупая морда толстого бревна. Вольд оставил копье в брюхе гааля и, спотыкаясь, тяжело побежал по проходу к своему Родовому Дому. Крутые деревянные крыши в том конце города пылали дымным пламенем.
Самым странным среди всего странного и непонятного в этом жилище были изображения на стене большой комнаты внизу. Когда Агат ушел и все комнаты погрузились в мертвую тишину, она так долго смотрела на изображения, что они стали миром, а она — стеной. Мир этот был сплетениями, сложными и прихотливыми, точно смыкающиеся ветви лесных деревьев, точно струи потока — серебристые, серые, черные, пронизанные зеленью, алостью и желтизной, подобной золоту солнца. И вглядываясь в эти причудливые сплетения, можно было различить в них, между ними, слитые с ними и образующие их узоры и фигуры — зверей, деревья, траву, мужчин и женщин, и разные другие существа, одни похожие на дальнерожденных, другие непохожие. И еще всякие странности: ларцы на круглых ногах, птицы, топоры, серебряные копья, оперенные огнем, лица, которые не были лицами, камни с крыльями и дерево все в звездах вместо листьев.
— Что это такое? — спросила она у дальнерожденной женщины из Рода Агата, которой он поручил заботиться о ней, и та, как всегда, стараясь быть доброй, ответила:
— Картина, рисунок… Ведь твои соплеменники рисуют красками, не так ли?
— Да, немножко. А о чем рассказывает эта картина?
— О других мирах и о нашей родине. Видишь, вот люди… Ее написал очень давно, еще в первый Год нашего изгнания, один из сыновей Эсмита.
— А это что? — с почтительного расстояния указала Ролери.
— Здание… Дворец Лиги на планете Давенант.
— А это?
— Эробиль.
— Я снова слушаю, — вежливо сказала Ролери (теперь она старательно соблюдала все законы вежливости), но, заметив, что Сейко не поняла ритуальной фразы, спросила просто: — А что такое эробиль?
Дальнерожденная женщина чуть-чуть выпятила губы и ответила равнодушно:
— Ну… приспособление, чтобы ездить, вроде… Но ведь вы даже не знаете колеса, так как же объяснить тебе? Ты видела наши повозки — наши волокуши на колесах? Ну, так это была повозка, чтобы на ней ездить, только она летала по воздуху.
— А вы и сейчас можете строить такие повозки? — в изумлении спросила Ролери, но Сейко неверно истолковала ее вопрос и ответила сухо, почти раздраженно:
— Нет. Как мы могли сохранить здесь подобное умение, если Закон запрещает нам подниматься выше вашего технического уровня? А вы за шестьсот лет даже не научились пользоваться колесами!
Чувствуя себя беспомощной в этом чужом и непонятном мире, изгнанная своим племенем, а теперь разлученная и с Агатом, Ролери боялась Сейко Эсмит, и всех, кого она встречала здесь, и всех вещей вокруг. Но покорно снести пренебрежение ревнивой женщины, женщины старше ее, она не могла.
— Я спрашиваю, чтобы узнавать новое, — сказала она. — Но, по-моему, ваше племя пробыло здесь меньше, чем шестьсот Лет.
— Шестьсот лиголет равны десяти здешним Годам… — Помолчав, Сейко Эсмит продолжала: — Видишь ли, про эробили и про всякие другие вещи, которые придумали люди у нас на родине, мы знаем далеко не все, потому что наши предки перед тем, как отправиться сюда, поклялись блюсти Закон Лиги, запрещавший им пользоваться многими вещами, непохожими на те, какие были у туземцев. Закон этот называется «культурное эмбарго». Со временем мы научили бы вас изготовлять всякие вещи… вроде крылатых повозок. Но Корабль улетел. Нас здесь осталось мало, и мы не получали никаких известий от Лиги, а многие ваши племена в те дни относились к нам враждебно. Нам было трудно хранить и Закон, и знания, которыми мы тогда обладали. Возможно, мы многое утратили. Мы не знаем.
— Какой странный Закон! — сказала Ролери.
— Он был создан ради вас… а не нас, — сказала Сейко своим быстрым голосом, произнося слова жестко, как Агат, как все дальнерожденные. — В Заветах Лиги, которые мы изучаем в детстве, написано: «На планетах, где селятся колонисты, запрещено знакомить местные высокоразумные существа с какими бы то ни было религиозными или философскими доктринами, обучать их каким бы то ни было техническим нововведениям или научным положениям, прививать им иные культурные понятия и представления, а также вступать с ними в парасловесное общение, если они сами это умение не развили. Запреты эти не могут быть нарушены до тех пор, пока Совет региона с согласия Пленума не постановит, что данная планета по степени своего развития готова к прямому контакту или ко вступлению в Лигу…» Короче говоря, это значит, что мы обязаны жить, как живете вы. И в той мере, в какой мы отступили от вашего образа жизни, мы нарушили наш собственный Закон.
— Нам это вреда не принесло, — сказала Ролери. — А вам — особой пользы.
— Ты нас судить не можешь, — сказала Сейко с холодной сухостью, но опять справилась с собой. — Время браться за работу. Ты пойдешь?
Ролери послушно направилась за Сейко к дверям, но, выходя, оглянулась на картину. Она никогда еще не видела ничего столь целостного. Эта мрачная серебристая пугающая сложность действовала на нее почти как присутствие Агата. А когда он был с ней, она боялась его — но только его одного. Никого и ничего другого.
Воины Космопора ушли. Они собирались тревожить идущих на юг гаалей нападениями из засады и партизанскими налетами в надежде, что Откочевка свернет на более безопасную дорогу. Однако никто серьезно не верил в успех, и женщины заканчивали приготовления к осаде. Сейко и Ролери пришли в Дом Лиги на большой площади, и им вместе с двадцатью другими поручили пригнать стада ханн с дальних лугов к югу от города. Каждая женщина получила сверток с хлебом и творогом из ханьего молока, потому что вернуться они должны были не раньше вечера. Корм оскудел, и ханны теперь бродили на южных пастбищах между пляжем и береговой грядой. Женщины прошли около восьми миль, а потом рассыпались по лугу и повернули обратно, собирая и гоня перед собой все увеличивающееся стадо низкорослых косматых ханн, которые тихо и покорно брели к городу.
Теперь Ролери увидела дальнерожденных женщин по-новому. Прежде их легкие светлые одежды, по-детски быстрые голоса и быстрые мысли создавали ощущение беспомощности и слабости. Но вот они идут среди холмов по оледенелой пожухлой траве, одетые в меховые куртки и штаны, как женщины людей, и гонят медлительное косматое стадо навстречу северному ветру, работая дружно, умело и упорно. А как слушаются их ханны! Словно они не гонят их, а ведут, словно у них есть какая-то особая власть. Они вышли на дорогу, сворачивающую к Лесным Воротам, когда солнце уже село — горстка женщин в море неторопливо трусящих животных с крутыми косматыми крупами. Когда впереди показались стены Космопора, одна из женщин запела. Ролери никогда прежде не слышала этой игры с высотой и ритмом звуков. Ее глаза замигали, горло сжалось, а ноги начали ступать по темной дороге в лад с этим голосом. Другие женщины подхватили песню, и теперь она разносилась далеко вокруг. Они пели об утраченной родине, которую никогда не знали, о том, как ткать одежду и расшивать ее драгоценными камнями, о воинах, павших на войне. А одна песня рассказывала про девушку, которая лишилась рассудка от любви и бросилась в море: «Ах, волны уходят далеко, пока не начнется прилив…» Звонкими голосами творя песню из печали, они гнали вперед стадо — двадцать женщин в пронизанной ветром мгле. Было время прилива, и слева от них у дюн колыхалась и плескалась чернота. Впереди на высоких стенах пылали факелы, преображая Град Изгнания в остров света.
Съестные припасы в Космопоре расходовались теперь очень бережно. Люди ели все вместе в одном из больших зданий на Площади или, если хотели, уносили свою долю к себе домой. Женщины, собиравшие стадо, вернулись поздно. Торопливо поев в странном здании, которое называлось Тэатор, Ролери пошла с Сейко Эсмит в дом женщины Эллы Пасфаль. Она предпочла бы вернуться в пустой дом Агата и остаться одной, но она делала все, что ей говорили. Она больше уже не была незамужней и свободной, она была женой альтеррана и пленницей, хотя они ей этого и не показывали. Впервые в жизни она подчинялась.
Очаг не топился, и все же в высокой комнате было тепло. На стене в стеклянных клетках горели светильники без фитилей. В этом доме, который был больше любого Родового Дома в Теваре, старая женщина жила совсем одна. Как они выносят одиночество? И как они хранят свет и тепло Лета в стенах своих домов? Весь Год они остаются в этих домах — всю свою жизнь, и никогда не кочуют, никогда не живут в шатрах среди холмов, на просторах летних угодий, кочуя… Ролери рывком подняла голову, которая почти склонилась ей на грудь, и искоса посмотрела на Эллу Пасфаль — заметила ли старуха, что она задремала? Конечно, заметила. Эта старуха замечает все, а Ролери она ненавидит.
Как и все они, эти альтерраны, Старейшины дальнерожденных. Они ненавидят ее, потому что любят Джакоба Агата ревнивой любовью, потому что он взял ее в жены, потому что она — человек, а они — нет.
Один из них что-то говорил про Тевар, что-то очень странное, чему нельзя было поверить. Она опустила глаза, но, наверное, испуг все-таки промелькнул на ее лице, потому что мужчина, которого звали Дермат альтерран, перестал слушать и сказал:
— Ролери, ты не знала, что Тевар захвачен?
— Я слушаю, — прошептала она.
— Наши воины весь день тревожили гаалей с запада, — объяснил дальнерожденный. — Когда гаальские воины ворвались в Тевар, мы атаковали носильщиков и стоянки, которые их женщины разбивали на восточной опушке леса. Это отвлекло часть их сил, и некоторые теварцы сумели выбраться из города, но они и наши люди рассеялись по лесу. Некоторые уже добрались сюда, но про остальных мы пока ничего не знаем… Они где-то в холмах, а ночь холодная…
Ролери молчала. Она так устала, что ничего не могла понять. Зимний Город захвачен, разрушен. Как это может быть правдой? Она ушла от своих родичей, а теперь все они мертвы или скитаются без крова среди холмов в Зимнюю ночь. Она осталась совсем одна. Вокруг звучали и звучали жесткие чужие голоса. Ролери почудилось — и она знала, что это ей чудится, — будто ее ладони и запястья вымазаны кровью. У нее кружилась голова, но она больше не хотела спать. Порой она ощущала, что на мгновение переступает рубеж, первый рубеж Пустоты. Блестящие холодные глаза старухи-чародейки Эллы Пасфаль глядели на нее в упор. У нее не было сил пошевелиться. И куда идти? Все мертвы.
И вдруг что-то изменилось. Словно дальний огонек вспыхнул во мраке. Она сказала вслух, но так тихо, что ее услышали только те, кто сидел совсем рядом:
— Агат идет сюда.
— Он передает тебе? — резко спросила Элла Пасфаль.
Ролери несколько мгновений смотрела куда-то рядом со старухой, которой боялась, и не видела ее.
— Он идет сюда, — повторила она.
— Вероятно, он ей не передает, Элла, — сказал тот, которого называли Пилотсоном. — Между ними в какой-то мере существует постоянный контакт.
— Чепуха, Гуру.
— Но почему? Он рассказывал, что на пляже передавал ей с большим напряжением и пробился. По-видимому у нее врожденный дар. И в результате возник постоянный контакт. Так ведь уже не раз бывало.
— Да, между людьми, — сказала старуха. — Необученный ребенок не способен ни принимать, ни передавать параречь, Гуру. Ну а врожденный дар — редчайшая вещь в мире. И ведь она даже не человек, а врасу.
Ролери тем временем вскочила, выскользнула из круга, пошла к двери и открыла ее. Снаружи был пустой мрак и холод. Она посмотрела в дальний конец улицы и различила фигуру мужчины, который бежал тяжело и устало. Он вступил в полосу желтого света, падавшего из дверей, и, протягивая руку к ее протянутой руке, тяжело дыша, произнес ее имя. Его улыбка открыла зияющую пустоту на месте трех верхних зубов, грязная повязка выбилась из-под меховой шапки, лицо было серым от усталости и боли. Он ушел в холмы сразу же, как только гаали вступили в Предел Аскатевара — три дня и две ночи тому назад.
— Принеси мне воды напиться, — тихо сказал он Ролери, а потом переступил порог, и все остальные столпились вокруг него.
Ролери нашла комнату с очагом для стряпни, а в ней — металлическую тростинку с цветком наверху. В доме Агата тоже был такой цветок: если его повернуть, из тростинки потечет вода. Она нигде не увидела ни плетенок, ни чаш, а потому налила воду в глубокую складку своей кожаной туники и так понесла ее своему мужу в большую комнату. Он глубокими глотками выпил воду из ее туники. Остальные смотрели с удивлением, а Элла Пасфаль сказала резко:
— В буфете есть чашки.
Но она уже не была чародейкой, ее злоба ранила не больше, чем стрела на излете. Ролери опустилась на колени рядом с Агатом и слушала его голос.
После первого снега снова потеплело. Днем светило солнце, иногда накрапывал дождь, ветер дул с северо-запада, ночью слегка подмораживало — словом, погода была такой же, как весь последний лунокруг Осени. Зима мало чем отличалась от того, что ей предшествовало, и не верилось, что действительно бывают снегопады, наваливающие сугробы в несколько десятков футов, как рассказывалось в записях о предыдущих Годах, и что в течение целых лунокругов лед даже не подтаивает. Может быть, так будет позже. А сейчас опасность была одна — гаали…
Словно не замечая воинов Агата, хотя они нанесли несколько чувствительных ударов на флангах их войска, северяне стремительно ворвались в Аскатеварский предел, разбили лагерь на восточной опушке леса и теперь, на третий день, начали штурмовать Зимний Город. Однако у них, по-видимому, не было намерения сровнять его с землей — они явно старались уберечь от огня житницы и стада, а возможно, и женщин. Но мужчин они убивали без пощады всех подряд. Может быть, они собирались оставить в городе свой гарнизон — ведь по сведениям, полученным с севера, они проделывали это уже не раз. С наступлением Весны гаали без помех вернутся с юга в покоренные богатые земли.
«Совсем не в духе врасу», — размышлял Агат, лежа под прикрытием толстого упавшего ствола в ожидании, пока воины его маленького отряда займут позиции, чтобы в свою очередь напасть на Тевар. Он уже двое суток провел под открытым небом — сражался и прятался, сражался и прятался… Ребро, которое ему повредили в лесу, сильно ныло, хотя повязку наложили хорошо, болела полученная накануне неглубокая рана на голове — ему еще повезло, что камень, выпущенный из гаальской пращи, только слегка задел висок. Но благодаря иммунитету раны заживали быстро, и Агат не думал о них — другое дело, если бы была рассечена артерия. Правда, он на минуту потерял сознание и упал, но потом все обошлось. А сейчас ему хотелось пить, тело затекло от неподвижности, но мысли были удивительно ясными: этот короткий вынужденный отдых пошел ему на пользу. Совсем не в духе врасу строить планы так далеко вперед. В отличие от его собственного биологического вида они не воспринимали ни времени, ни пространства в их непрерывной протяженности. Время для них было фонарем, освещающим путь на шаг вперед и на шаг назад, а все остальное сливалось в единую непроницаемую тьму. Время — это Сегодня: вот этот, только этот день необъятного Года. У них не существовало лексики для исторических понятий, а только «сегодня» или «былое время». Вперед они не заглядывали — во всяком случае, не дальше следующего Времени Года. Они не видели времени со стороны, а пребывали внутри его, как фонарь в ночном мраке, как сердце в теле. И так же обстояло дело с пространством. Пространство для них было не поверхностью, по которой проводятся границы, а «пределом», сердцем всех известных земель, где пребывает он сам, его клан, его племя. Вокруг Предела лежали области, обретавшие четкость по мере приближения к ним и сливавшиеся в неясный туман по мере удаления — чем дальше, тем смутнее. Но линий, границ не было. И такое планирование далеко вперед, стремление сохранить завоеванное место через протяженность пространства и времени противоречило всем устоявшимся представлениям. Оно было… чем? Закономерным сдвигом в культуре врасу или нагноением, возникшим под воздействием былых северных колоний Человека?
«В таком случае они впервые заимствовали у нас хотя бы одну идею! — с сардонической улыбкой подумал Агат. — Того гляди, мы начнем подцеплять их простуды. И это нас убьет. Как, вполне возможно, наши представления и идеи убьют их…»
В нем нарастала ожесточенная, но почти неосознанная злоба против теварцев, которые оглушили его, повредили ему ребро, разорвали их союз, а теперь он вынужден смотреть, как их истребляют в их же собственном жалком глиняном городишке прямо у него на глазах. В схватке с ними он оказался беспомощным, а теперь, когда надо спасать их, он тоже почти беспомощен. И он испытывал к ним настоящую ненависть за то, что из-за них так остро ощущал свою беспомощность.
В эту минуту — как раз тогда, когда Ролери пошла назад к Космопору вместе с женщинами, гнавшими стадо, — в овражке у него за спиной среди палой листвы раздался шорох. Шорох еще не успел стихнуть, а он уже навел на овражек свой заряженный дротикомет. Закон культурного эмбарго, который стал для изгнанников основой их этики, запрещал применение взрывчатых веществ, но в первые Годы, когда шли войны с местными врасу, некоторые племена отравляли наконечники стрел и копий. Поэтому врачи Космопора сочли себя вправе составить несколько своих ядов, которыми все еще пользовались охотники и воины. Действовали эти яды по-разному — только оглушали или обездвиживали, убивали мгновенно или медленно. Яд в его дротике был смертелен и за пять секунд парализовал нервные центры крупного животного — даже более крупного, чем гаальский воин. Простой и изящный механизм посылал дротик точно в цель за семьдесят шагов.
— Выходи! — крикнул Агат в мертвую тишину овражка, и его все еще опухшие губы раздвинулись в злой усмешке. Сейчас он даже с удовольствием прикончил бы еще одного врасу.
— Альтерран?
Из серых сухих кустов на дне овражка поднялся врасу и встал прямо, опустив руки. Это был Умаксуман.
— А, черт! — сказал Агат, опуская дротикомет, хотя и продолжал держать палец на спуске. Подавленная ярость разрешилась судорожной дрожью.
— Альтерран, — повторил теварец хрипло, — в шатре моего отца мы были друзьями.
— А потом? В лесу?
Туземец молчал. Широкоплечий, плотно сложенный. В светлых волосах запеклась глина, изнуренное лицо было землистым.
— Я слышал там и твой голос. Если уж вы решили отомстить за сестру, так могли бы не нападать всем скопом, а устроить честный поединок.
Агат все еще не снимал палец со спуска, но, когда Умаксуман заговорил, выражение его лица изменилось: он не надеялся услышать ответ.
— Меня с ними не было. Я догнал их и остановил. Пять дней назад я убил Уквета, моего племянника-брата, который их вел. С тех пор я прячусь в холмах.
Агат поставил дротикомет на предохранитель и отвел взгляд.
— Иди сюда, — сказал он после некоторого молчания, и только тут оба сообразили, что стоят во весь рост и громко разговаривают, а кругом кишат гаальские разведчики.
Когда Умаксуман, упав на землю, заполз под защиту ствола, Агат беззвучно засмеялся.
— Друг, враг, что тут к черту разбирать! На, бери, — добавил он, протягивая врасу ломоть хлеба, который вынул из сумки. — Ролери моя жена вот уже три дня.
Умаксуман молча взял хлеб и начал есть с жадностью изголодавшегося человека.
— Когда вон там слева свистнут, мы все вместе ворвемся в город через пролом в стене у северного угла и попробуем увести еще уцелевших теварцев. Гаали ищут нас у Болот, где мы были утром, а здесь не ждут. Этот наш первый налет на город будет и последним. Хочешь присоединиться к нам?
Умаксуман пожал плечами в знак согласия.
— Оружие у тебя есть?
Молодой теварец поднял и опустил топор. Бок о бок, припав к земле, они молча смотрели на пылающие крыши, на суматошные вспышки движения в узких проходах маленького города на холме перед ними. Серая пелена затягивала небо, ветер приносил едкий запах дыма.
Слева раздался пронзительный свист. Склоны холмов к западу от Тевара вдруг ожили — маленькие фигурки, пригнувшись, врассыпную перебегали седловину, поднимались по противоположному склону, скапливались у пролома и исчезали в хаосе горящего города.
У пролома воины Космопора объединялись в группы от пяти до двадцати человек, которые затем вступали в бой с рыскавшими по проходам гаалями, пуская в ход дротикометы, бола и ножи, или спешно разыскивали теварских женщин и детей и бежали с ними к воротам. Они действовали так быстро и слаженно, что казалось, будто все было заранее отрепетировано. Гаали, занятые истреблением последних защитников города, были застигнуты врасплох.
Агат и Умаксуман кинулись в пролом вместе, и пока они бежали к площади Перестука Камней, к ним один за другим присоединялись космопорские воины. Оттуда по узкому проходу-траншее они уже вдесятером пробрались к другой площади, поменьше, и ворвались в один из больших Родовых Домов. Когда они скатились по глиняным ступенькам в подземный сумрак, навстречу им, вопя и размахивая боевыми топорами, бросились белолицые люди с пучками алых перьев в закрученных рогом волосах, готовые защищать свою добычу. Агат нажал на спуск, и дротик влетел прямо в открытый рот одного гааля. И тут же Умаксуман отрубил руку другого, как дровосек отрубает толстый сук. Затем наступила тишина. Женщины молча жались в темном углу. Надрывно заплакал младенец.
— Идите с нами! — крикнул Агат, и несколько женщин пошли к нему, но, разглядев, кто он, остановились как вкопанные. Возле него в полосе тусклого света, падавшего из открытой двери, возник Умаксуман, сгорбившийся под тяжестью ноши.
— Берите детей, выходите наружу! — загремел он, и, услышав знакомый голос, они послушно двинулись к лестнице.
Агат быстро построил их, поставив своих людей впереди, и подал знак выходить. Они высыпали из Родового Дома и побежали к воротам: странная процессия женщин, детей и воинов во главе с Агатом, который, размахивая гаальским топором, прикрывал Умаксумана, несущего на плечах тяжелую ношу — старого вождя, своего отца Вольда. Ни один гааль не посмел встать у них на пути.
Они выбрались за ворота, проскочили мимо гаалей на склоне, где прежде стояли шатры, и скрылись в лесу, куда устремились и другие группы космопорских воинов вместе со спасенными женщинами и детьми, которые бежали впереди и позади них. Весь налет на Тевар длился не больше пяти минут.
В лесу им повсюду грозила опасность: гаальские разведчики и отряды двигались по тропе к Космопору. Спасенные и спасители, рассыпавшись, поодиночке и по двое углубились в лес южнее тропы. Агат остался с Умаксуманом — молодой воин нес старика и не мог защищаться. Они с трудом продирались сквозь сухой кустарник и бурелом. Но ни один враг не встретился им в серой чащобе древесных скелетов. Где-то далеко позади пронзительно кричала женщина.
Они долго пробирались на юг, а потом на запад, взбираясь и спускаясь по лесистым склонам, и в конце концов по широкой дуге вышли на север к Космопору. Когда Умаксуман совсем обессилел, Вольд попробовал идти сам — медленно, с трудом передвигая ноги. Наконец они выбрались из леса и далеко впереди увидели факелы Града Изгнания, пылающие во мраке над морем, где бушевал ветер. Поддерживая старика под локти, почти волоча его, они поднялись по склону к Лесным Воротам.
— Врасу идут! — возвестили часовые, разглядев сперва только светлые волосы Умаксумана. Потом они увидели Агата, и раздались возгласы: — Альтерра! Альтерра!
Навстречу ему бросились люди и проводили в город — друзья, которые сражались с ним бок о бок, подчинялись его приказам и не раз спасали его жизнь все эти три дня засад и стычек в лесах и на холмах.
Они сделали все, что могли. Четыреста человек против орды, движущейся с неумолимым упорством огромной стаи откочевывающих зверей. Не меньше пятнадцати тысяч одних только молодых и здоровых мужчин, решил Агат. Пятнадцать тысяч воинов, а всего от шестидесяти до семидесяти тысяч гаалей с шатрами, грубыми горшками, волокушами, ханнами, постелями из шкур, топорами, наплечными браслетами, досками, к которым привязывают младенцев, кремнями, огнивами — со всем их скудным имуществом и страхом перед Зимой и голодом. Он видел, как гаальские женщины на стоянках сдирали сухой лишайник с упавших стволов и тут же съедали. Ему не верилось, что маленький Град Изгнания еще цел, еще не сметен этим половодьем свирепости и голода, что над воротами из железа и резного дерева еще пылают факелы и навстречу ему радостно бегут друзья.
Он пытался рассказать им историю этих трех дней. Он говорил:
— Вчера днем мы зашли им в тыл… — Слова падали невесомые, нереальные. И нереальной была эта теплая комната, нереальными были лица мужчин и женщин вокруг, которых он знал всю жизнь. — Земля там… Вся Откочевка двигалась по двум-трем узким долинам, и склоны там обнажены, словно после оползня. Одна глина. И больше ничего. Земля истоптана в пыль. Ничего, кроме глины…
— Но как они могут двигаться такой массой? Что они едят? — пробормотал Гуру.
— Зимние запасы городов, которые захватывают. Все растения в наших краях уже погибли, урожай убран, дичь ушла на юг. Им остается только грабить селения на своем пути и питаться мясом угнанных ханн, чтобы не умереть с голоду, прежде чем они успеют выбраться за границу Зимних снегов.
— Значит, они придут и сюда, — сказал кто-то негромко.
— Наверное. Завтра или послезавтра.
Это было правдой и все равно тоже нереальным. Он провел рукой по лицу и почувствовал под ладонью засохшую грязь, ссадины, распухшие незажившие губы. Раньше его поддерживала мысль, что он обязательно должен прийти в город и рассказать обо всем Совету, но теперь на него навалилась невероятная усталость, он не мог говорить и не слышал их вопросов. Рядом с ним молча стояла на коленях Ролери. Он посмотрел на нее, и она, не поднимая золотистых глаз сказала очень тихо:
— Тебе надо уйти домой, альтерран.
Он не думал о ней все эти бесконечные часы, пока сражался, метал дротики, бежал, прятался в лесу. Он впервые увидел ее две недели назад, разговаривал с ней по-настоящему не больше трех раз, делил с ней ложе один раз, вступил с ней в брак в Зале Законов рано утром три дня назад, а через час ушел с отрядом в холмы. Он почти ничего о ней не знал, и она даже не принадлежала к его биологическому виду. А через день-другой они почти наверное оба будут убиты. Он беззвучно засмеялся и ласково положил ладонь на ее руку.
— Да, отведи меня домой, — сказал он.
Легкая, изящная, совсем другая, чем все они, она молча встала и ждала в стороне, пока он прощался с остальными.
Он уже сказал ей, что Вольд, Умаксуман и еще двести человек ее племени спаслись из поверженного Зимнего Города сами или с помощью его отряда и нашли приют в Космопоре. Она тогда не сказала, что хочет пойти к ним. А теперь, когда они поднимались по крутой улице, которая вела от дома Эллы к его дому, она вдруг спросила:
— Для чего вы ворвались в Тевар и спасали людей?
— Для чего? — Вопрос удивил его. — Но ведь они не могли спастись сами.
— Это не причина, альтерран.
Она выглядела робкой женой-туземкой, во всем покорной своему господину. Но он начинал понимать, что на самом деле она упряма, своевольна и очень горда. Голос ее был кроток, но говорила она то, что хотела сказать.
— Нет, это причина, Ролери. Нельзя же сидеть сложа руки и смотреть, как эти дикари режут людей. И я хочу сражаться, ответить на войну войной…
— Ну, а ваш Город? Как вы прокормите тех, кого привели сюда? Если его окружат гаали? Или потом, Зимой?
— Запасов у нас достаточно. Это нас не беспокоит. Нам не хватает воинов.
Он спотыкался от усталости. Но чистый и холодный воздух прояснил его мысли, и в нем затеплился крохотный огонек радости, которой он не испытывал уже давно. Всем своим существом он чувствовал, что эту маленькую передышку среди мрака, эту легкость духа он обрел потому, что рядом с ним идет она. Его так долго давило бремя ответственности за все. А она, посторонняя, чужая, с иной кровью, с иным сознанием, не была причастна его силе, его совести, его знаниям, его изгнанию. Между ними не было ничего общего, но она встретила его и слилась с ним полностью и всецело, как будто их не разделяла непреодолимая стена различий. Казалось, именно эта чуждость, пропастью лежавшая между ними, и толкнула их друг к другу, а соединив, дала им свободу.
Они вошли в незапертую дверь. В высоком узком доме из грубо тесанного камня нигде не горел свет. Этот дом стоял здесь три Года, сто восемьдесят лунокругов. В нем родились его прадед, его дед, его отец и он сам. Он знал его как собственное тело. И входя в этот дом с ней, с женщиной из кочевого племени, которой иначе предстояло бы жить то в одном шатре, то в другом, то на одном склоне холма, то на другом, или же в тесной землянке под снегом, он испытал странное удовольствие. Его охватила нежность к ней, которую он не умел выразить, и нечаянно он произнес ее имя, но не вслух, а на параязыке. И сразу же в темноте она обернулась к нему и в темноте посмотрела ему в лицо. Дом и город вокруг них были окутаны безмолвием. И у него в сознании вдруг прозвучало его имя — точно тихий шепот в ночи, точно прикосновение через бездну.
— Ты передала мне! — сказал он вслух, растерянно, изумленно. Она ничего не ответила, но в своем сознании всеми своими нервами, всей своей кровью он вновь услышал ее сознание, которое тянулось к нему: «Агат, Агат…»
Старый вождь был крепок. Апоплексический удар, сотрясение мозга, переутомление, долгие часы на холоде, гибель Города — все это он перенес, сохранив в целости не только волю, но и ясность рассудка.
Чего-то он не понимал, что-то лишь изредка вторгалось в его мысли. Он был даже рад, что больше не сидит у огня в душном сумраке Родового Дома, как женщина. Это, во всяком случае, он знал твердо. Ему нравился, всегда нравился возведенный на скалах, полный солнца и ветра город дальнерожденных, который был построен до того, как родился самый старый из ныне живущих людей, и стоит, совсем не изменившись, на своем старом месте. Построен он куда надежнее Тевара. А что случилось с Теваром? Иногда он помнил оглушительные вопли, горящие крыши, изрубленные, изуродованные тела своих сыновей и внуков, а иногда не помнил. Стремление выжить было в нем очень сильно.
До селения дальнерожденных поодиночке, по двое и по трое добирались и другие беженцы — кое-кто даже из захваченных Зимних Городов на севере, — и теперь здесь было уже около трехсот истинных людей. Ощущать свою слабость, свою малочисленность, жить подачками презираемых чужаков было так тягостно и странно, что некоторые теварцы, особенно пожилые мужчины, не могли этого вынести. Они сидели, поджав под себя ноги, пребывая в Пустоте, и зрачки их глаз сжались в крохотные точки, словно они натерлись соком гезина. И женщины тоже — те, кто видел, как их мужей рубили в куски на улицах и у очагов Тевара, те, кто потерял детей, — тяжело заболевали от горя или уходили в Пустоту. Но для Вольда конец Тевара и всего привычного мира сливался с концом его жизни. Он знал, что уже очень далеко ушел по пути к смерти, и с тихим одобрением смотрел на каждый новый день и на всех молодых мужчин, будь то истинные люди или дальнерожденные, ибо сражаться и дальше должны были теперь они.
Солнце лило свет на каменные улицы, на ярко раскрашенные дома, хотя над северными дюнами висела мутно-грязная полоса. На большой площади перед домом, который назывался Тэатор и в котором поселили всех истинных людей, Вольда окликнул какой-то дальнерожденный. Он не сразу узнал Джакоба Агата, а узнав, сказал с хриплым смешком:
— Альтерран! Ты ведь был красивым молодцом! А сейчас у тебя во рту дыра, точно у пернмекских шаманов, которые выламывают себе передние зубы. А где… (он забыл ее имя) где женщина из моего Рода?
— В моем доме, Старейший.
— Ты покрыл себя стыдом, — сказал Вольд.
Он знал, что оскорбляет Агата, но ему было все равно. Конечно, Агат теперь глава над ним, но тот, кто держит в своем доме или шатре наложницу, покрывает себя вечным стыдом. Пусть Агат дальнерожденный, но преступать обычаи не смеет никто.
— Она моя жена. Где же тут стыд?
— Я слышу неверно, мои уши стары, — осторожно сказал Вольд.
— Она моя жена.
Вольд посмотрел прямо на Агата, в первый раз встретившись с ним взглядом. Глаза Вольда были тускло-желтыми, как солнце Зимы, и из-под тяжелых век не проглядывало даже полоски белка. Глаза Агата были темными — темный зрачок, темная радужная оболочка в белой обводке на темном лице: нелегко выдержать взгляд этих странных глаз, неземных глаз. Вольд отвернул лицо. Вокруг него смыкались большие каменные дома дальнерожденных, чистые, яркие, озаренные светом, старые.
— Я взял от вас жену, дальнерожденный, — сказал он наконец, но я не думал, что кто-то из вас возьмет жену из моего Рода… Дочь Вольда замужем за лжечеловеком и никогда не даст жизнь сыну…
— У тебя нет причины горевать, — сказал молодой дальнерожденный. Он стоял неколебимо как скала. — Я равен тебе Вольд. Во всем, кроме возраста. Когда-то у тебя была дальнерожденная жена. Теперь у тебя дальнерожденный зять. Тогда ты выбирал сам, а теперь прими выбор своей дочери.
— Это нелегко, — сказал старик с угрюмой простотой и продолжал после некоторого молчания: — Мы не равны, Джакоб Агат. Люди моего племени убиты, а те, кто еще жив, сломлены духом. Ты главный здесь, ты вождь, а я никто. Но я человек, а ты нет. Так разве есть сходство между нами?
— Но между нами хотя бы нет обиды и ненависти, — ответил Агат все так же непреклонно.
Вольд поглядел по сторонам и наконец медленно пожал плечами в знак согласия.
— Это хорошо. Значит, мы сможем достойно умереть вместе, — сказал дальнерожденный и засмеялся — вдруг, без видимой причины, как всегда смеются дальнерожденные. — Я думаю, гаали нападут через несколько часов, Старейший.
— Через несколько…
— Очень скоро. Возможно, когда солнце будет высоко. — Они стояли возле пустой спортивной площадки, у их ног валялся легкий диск. Агат поднял его и по-мальчишески метнул высоко в воздух. Следя за его полетом, он добавил: — На каждого из нас их двадцать. И если они переберутся через стены или разобьют ворота… Всех дальнерожденных детей я отсылаю с их матерями на Риф. Когда подъемные мосты подняты, взять Риф невозможно, а воды и припасов там достаточно, чтобы пятьсот человек прожили лунокруг. Но оставлять женщин одних не следует. Может быть, ты выберешь несколько своих мужчин и уведешь их туда вместе с теми вашими женщинами, у кого есть дети? Им нужен глава. Ты одобряешь этот план?
— Да. Но я останусь здесь, — сказал старик.
— Как хочешь, Старейший, — ответил Агат невозмутимо, и его суровое молодое лицо, все в рубцах, осталось непроницаемым. — Но выбери мужчин, которые пойдут вместе с вашими женщинами и детьми. Уходить надо скоро. Наших женщин поведет Кемпер.
— Я пойду с ними, — сказал Вольд тем же тоном, и Агат словно бы немного растерялся. Значит, и его можно поставить в тупик! Но он тут же невозмутимо согласился. Его почтительность, конечно, лишь вежливое притворство — какое почтение может внушать умирающий, которого не признают вождем даже остатки его собственного племени? Но он оставался почтительным, как бы глупо ни отвечал Вольд. Да, он поистине скала. Таких людей мало.
— Мой вождь, мой сын, мое подобие — сказал старик с усмешкой, положив ладонь на плечо Агата. — Пошли меня туда, куда нужно тебе. От меня больше нет пользы и мне остается только умереть. Ваша черная скала — плохое место для смерти, но я пойду туда, если ты скажешь…
— Во всяком случае пошли с женщинами двоих-троих мужчин, — сказал Агат. — Надежных, рассудительных людей, которые сумеют успокоить женщин. А мне надо побывать у Лесных Ворот, Старейший. Может быть и ты пойдешь туда?
Агат стремительно исчез. Опираясь на космопорское копье из светлого металла, Вольд медленно побрел за ним вверх по ступенькам и крутым улицам. На полпути он остановился, чтобы перевести дух, и только тут сообразил, что ему следует вернуться и отослать молодых матерей с их малышами на остров, как просил Агат. Он повернулся и побрел по улице вниз. Глядя на свои шаркающие по камням ноги, он понял, что ему следует послушаться Агата и уйти с женщинами на черный остров — здесь он будет только помехой.
Светлые улицы были безлюдны, и только изредка мелькал какой-нибудь дальнерожденный, шагая торопливо и сосредоточенно. Они все знают, что им надо делать, и каждый выполняет свои обязанности, каждый готов. Если бы кланы Аскатевара были готовы, если бы воины выступили на север, чтобы встретить гааля у рубежа, если бы они заглядывали в приближающееся время, как умеет заглядывать Агат… Не удивительно, что люди называли дальнерожденных чародеями. Но ведь на север они не выступили по вине Агата. Он допустил, чтобы женщина встала между союзниками. Знай он, Вольд, что эта девчонка посмела снова заговорить с Агатом, он приказал бы убить ее за шатрами, а тело выбросить в море, и Тевар, возможно, стоял бы и сейчас…
Она вышла из двери высокого дома и, увидев Вольда, застыла на месте.
Хотя она и завязала волосы сзади, как замужняя, он заметил, что одета она по-прежнему в кожаную тунику и штаны с выдавленным трехлепестковым цветком, знаком его Рода.
Они не посмотрели в глаза друг другу.
Она молчала, и в конце концов заговорил Вольд: прошлое — это прошлое, а он назвал Агата сыном…
— Ты пойдешь на черный остров или останешься здесь, женщина из моего Рода?
— Я останусь здесь, Старейший.
— Агат отсылает меня на черный остров, — сказал он неуверенно, тяжело переступил с ноги на ногу и сильнее оперся на копье. Холодное солнце освещало его забрызганные кровью меха.
— По-моему Агат боится, что женщины не пойдут, если ты не поведешь их. Ты или Умаксуман. Но Умаксуман во главе наших воинов охраняет северную стену.
Куда девалась ее шаловливость, ее беззаботная милая дерзость? Она была серьезной и кроткой. И вдруг он ясно вспомнил маленькую девочку, единственного ребенка во всех летних угодьях, дочь Шакатани, летнерожденную.
— Так, значит, ты жена альтеррана? — сказал он, и эта мысль, заслоняя образ непослушной смеющейся девочки, снова сбила его, и он не услышал ее ответа.
— Почему мы все не уйдем из города на остров, раз его нельзя взять?
— Не хватит воды, Старейший. Гаали войдут сюда, и мы все умрем на скале.
За крышами Дома Лиги виднелась полоса виадука. Был прилив, и волны поблескивали за черной крепостью на острове.
— Дом, построенный над морской водой, — не жилище для людей, — сказал он угрюмо. — Он слишком близок к стране под морем… Теперь слушай! Я хотел сказать Арилии… Агату. Погоди. Я забыл, о чем. Я не слышу своих мыслей… — Ну, пусть так. Мысли стариков подобны пыли. Прощай, дочь.
Он пошел, тяжело ступая, волоча ноги, через площадь к Тэатору, а там велел молодым матерям собрать детей и идти с ним. Потом он повел свой последний отряд — кучку перепуганных женщин с малышами и трех мужчин помоложе, которых выбрал сопровождать их, — по высокому воздушному пути, где кружилась голова, к черному страшному жилищу.
Там было холодно и тихо. Под сводами высоких комнат перекатывались отголоски плеска и шипения волн на камнях внизу. Его люди сгрудились все вместе в одной огромной комнате. Он пожалел, что с ним нет старой Керли — она была бы надежной помощницей. Но она лежит мертвая в Теваре или в лесу. Наконец две женщины похрабрее заставили остальных взяться за дело. Они нашли зерно, чтобы смолоть его для бхановой каши, и воду, чтобы варить кашу, и дрова, чтобы вскипятить воду. Когда под охраной десяти мужчин пришли женщины и дети дальнерожденных, теварцы могли угостить их горячей едой. В крепости теперь собралось не меньше шестисот человек, и она уже не была пустой: под сводами перекликались голоса и всюду копошились малыши, словно на женской половине Родового Дома в Зимнем Городе. Но за узкими окнами, за прозрачным камнем, который не допускал внутрь ветра, далеко-далеко внизу среди камней вскипали волны, дымясь на ветру.
Ветер повернул, грязная полоса в небе на севере разошлась туманом, и вокруг маленького бледного солнца повис большой белый круг — снежный круг. Вот оно! Вот что он хотел сказать Агату. Выпадет снег. Не щепотка соли, как в прошлый раз, а снег, настоящий зимний снег. Метель… Слово, которого он так долго не слышал и не произносил, вызвало у него странное чувство. Значит, чтобы умереть, он должен вернуться в унылые однообразные просторы своего детства, он должен вновь вступить в белый мир снежных бурь.
Он все еще стоял у окна, но уже не видел волн, шумящих внизу. Он вспомнил зиму. Много толку будет гаалям от того, что они захватили Тевар и, может быть, захватят Космопор! Сегодня и завтра они будут обжираться мясом ханн и зерном. Но далеко ли они уйдут, когда повалит снег? Истинный снег, метель с ледяным ветром, которая жнет леса и сравнивает долины с холмами? Как они побегут, когда на всех дорогах их настигнет этот враг! Слишком долго они задержались на севере! Вольд вдруг хрипло засмеялся и отошел от темнеющего окна. Он пережил свое время, своих сыновей, он больше не вождь, от него нет никакой пользы, и он должен умереть здесь, на скале среди моря. Но у него есть великие союзники и великие воины служат ему — они сильнее Агата, сильнее всех людей. Метель и Зима вступают в битву на его стороне, и он переживет своих врагов.
Грузно ступая, он подошел к очагу, развязал мешочек с гезином, бросил крошку на угли и трижды глубоко вздохнул. А потом взревел:
— Эй, женщины! Готова каша?
Они послушно подали ему плетенку, и он ел и был доволен.
В первый день осады Ролери послали к тем, кто носил воинам на стенах и крышах запасы копий — длинные, почти неотделанные стебли хольна, тяжелые, с грубо заостренным концом. Метко брошенное, такое копье убивало, но и из неопытных рук град таких копий отгонял гаалей, которые пытались приставить лестницу к стене у Лесных Ворот. Она втаскивала бесчисленные связки этих копий по бесконечным ступенькам, на других ступеньках брала их у женщины, стоявшей ниже, и передавала наверх, бежала с ними по улицам, где гулял ветер, и ее ладони и теперь еще горели от тонких, как волоски, колючих заноз. Но сегодня она с рассвета таскала камни для катапулей — похожих на огромные пращи камнеметов, которые были установлены у Лесных Ворот. Стоило гаалям подтащить свои тараны, как на них обрушивались тяжелые камни, и они разбегались. Но чтобы кормить катапули, нужно было очень много камней. Мальчики на ближайших улицах выворачивали тесаные каменные бруски, а она и еще семь женщин укладывали их по десять штук в небольшой круглоногий ларец и тащили воинам — восемь женщин, впряженные в веревочную сбрую. Тяжелый ларец с каменным грузом не хотел сдвигаться с места, но они налегали на веревки все вместе, и вдруг его круглые ноги поворачивались. Грохоча и дергаясь, он полз за ними вверх по склону. Они ни на миг не ослабляли усилий, пока не добирались до ворот и не вываливали камни. Тогда они переводили дух, отбрасывали прилипшие к глазам волосы и тащили пустой подпрыгивающий ларец за новым грузом. Снова и снова, и так все утро. Камни и веревки до крови ободрали жесткие ладони Ролери. Она оторвала два широких лоскута от своей тонкой кожаной юбки и примотала их ремешками от сандалий к рукам. Работать стало легче, и другие женщины сделали то же.
— А жалко, что вы не помните, как делать эробили! — крикнула она Сейко Эсмит, когда они бежали вниз по улице, а за ними громыхала неуклюжая повозка.
Сейко не ответила — может быть, она не услышала. Среди дальнерожденных не было слабых духом, и Сейко не щадила себя, но напряжение и усталость сказывались на ней все больше: она двигалась словно во сне. Один раз, когда они возвращались к воротам, гаали начали кидать через стену горящие копья — повсюду на камнях улицы и на черепичных крышах задымились их тлеющие древки. Сейко забилась в постромках, точно попавший в ловушку зверек, пригибаясь и шарахаясь от летящих над головой огненных палок.
— Они погаснут, этот город не загорится, — мягко сказала Ролери, но Сейко, повернув к ней невидящее лицо, пробормотала:
— Я боюсь огня, я боюсь огня…
Однако когда молодому арбалетчику на стене попал в лицо камень из гаальской пращи и он, не удержавшись на узком выступе, сорвался и ударился о землю прямо перед ними, сбив с ног двух женщин в их упряжке и забрызгав им юбки кровью и мозгом, это Сейко бросилась к нему, это она положила разбитую голову себе на колени и прошептала слова прощания.
— Он твой родич? — спросила Ролери, когда Сейко снова впряглась в повозку и они потащили камни дальше.
Дальнерожденная женщина ответила:
— Мы в Городе все родичи. Это был Джокенеди Ли — самый молодой в Совете.
Молодой борец на арене в углу большой площади, сияющий от пота и от торжества, сказавший ей, что в его городе она может ходить, где хочет. Первый дальнерожденный, который заговорил с ней.
Джакоба Агата она не видела с позапрошлой ночи, потому что у всех, кто остался в Космопоре, у каждого дальнерожденного и у каждого человека были свои обязанности и свое место, а место Агата — руководителя пятнадцати сотен защитников города, осажденного пятнадцатью тысячами врагов, — было повсюду. Мало-помалу усталость и голод высасывали ее силы, и ей начало чудиться, будто он тоже лежит распростертый на залитых кровью камнях там, где гаали нападали особенно упорно — у Морских Ворот над обрывом.
Женщины остановились: веселый мальчишка привез им на круглоногой повозке хлеб и сушеные плоды, а маленькая очень серьезная девочка, тащившая на плечах кожаный мешок с водой, дала им напиться. Ролери ободрилась. Она была уверена, что они все умрут — разве не смотрела она с крыши на холмы, почерневшие от воинов врага? Их столько, что и не сосчитать, а осада едва началась… Но Агата не могут убить, в этом она была уверена еще больше. А раз он будет жить, то будет жить и она. Как смерти осилить его? Ведь он жизнь — ее жизнь. Она сидела на камне и с удовольствием грызла черствый хлеб. Вокруг нее на расстоянии броска копья со всех сторон смыкались ужас, пытки, надругательства, но она сидела и спокойно жевала хлеб. Пока они дают отпор, вкладывая в него все свои силы, все свое сердце, они хотя бы одерживают победу над страхом.
Но скоро все стало очень плохо. Они тянули свой груз к воротам, и внезапно грохот повозки и все звуки вокруг утонули в оглушительном реве по ту сторону ворот — в гуле, точно при землетрясении, таком глубоком и могучем, что его слушали все кости, а не только уши. И створки ворот подпрыгнули на железных петлях, затряслись… Тут она на миг увидела Агата: он бежал во главе отряда лучников и метателей дротиков с того конца города и на бегу выкрикивал распоряжения тем, кто стоял на стенах.
Женщинам было велено укрыться на улицах ближе к площади, и они рассыпались в разные стороны. «Гу-у-у, гу-у-у, гу-у-у!» — ревел голос бесчисленных множеств у Лесных Ворот. Этот гул был таким грозным, что, казалось, вопят холмы, и вот-вот они выпрямятся и сбросят город с утесов в море. Ветер был ледяным. Те, с кем она возила камни, ушли, все запуталось, смешалось… У нее не было никакой работы. Начало темнеть. А день ведь еще не состарился, еще не наступило время ночи. И вдруг она поняла, что действительно скоро умрет, поверила в свою смерть. Застыв на месте, она беззвучно закричала — между высокими пустыми домами, на пустой улице.
В боковом проходе мальчики выворачивали камни и тащили их туда, где улица впадала в главную площадь. Там строили баррикаду перед внутренними воротами. Такие же баррикады росли и на остальных трех улицах. Она начала помогать мальчикам — чтобы согреться, чтобы что-то делать. Они трудились молча — пять-шесть мальчиков, выполнявших почти непосильную для них работу.
— Снег, — сказал один, остановившись рядом с ней.
Она отвела взгляд от камня, который шаг за шагом толкала перед собой, и увидела, что в воздухе кружат белые хлопья, с каждым мгновением становясь все гуще. Остальные мальчики тоже остановились. Ветер больше не дул. Умолк и чудовищный голос у ворот. Снег и темнота пришли вместе и принесли тишину.
— Только поглядите! — ахнул кто-то из мальчиков.
Дальний конец улицы вдруг исчез. Слабое желтоватое сияние было светом в окнах Дома Лиги в сотне шагов от них.
— У нас будет вся Зима, чтобы глядеть на него, — отозвался другой. — Если только мы доживем. Пошли! В Доме уже, наверное, подают ужин.
— Ты идешь? — спросил младший у Ролери.
— Мои люди едят не там, а в… Тэаторе.
— Нет, мы все едим в Доме Лиги, чтобы меньше было возни. Пошли!
Мальчики держались застенчиво, грубовато, по-товарищески. И она пошла с ними.
Ночь наступила рано, день наступил поздно. Она проснулась в доме Агата и увидела серый свет на серых стенах, полоски мути, сочащиеся сквозь щели ставней, которые закрывали стеклянные окна. Кругом стояла тишина, полная тишина. И в доме, и снаружи не раздавалось ни единого звука. Откуда такая тишина в осажденном городе? Но осада и гаали словно отодвинулись куда-то далеко, оттесненные этим непонятным утренним безмолвием. Тут было тепло и рядом лежал Агат, погруженный в сон. Она боялась пошевельнуться.
Стук внизу, частые удары в дверь, голоса. Очарование развеялось, лучшее мгновение кончилось. Они зовут Агата. Она разбудила его — это оказалось совсем не легко. Наконец, все еще ослепленный сном, он встал и открыл ставень, впустив в комнату дневной свет.
Третий день осады, первый день метели. Улицы были укрыты глубоким снегом, а он все падал. Иногда густые хлопья опускались спокойно и плавно, но чаще их кружил, бросал и гнал резкий северный ветер. Все было приглушено и преображено снегом. Холмы, лес, поля и луга — все исчезло. Даже небо. Соседние крыши растворились в белизне. Виден был только снег, лежащий и падающий, а дальше не было видно ничего.
На западе вода отступала, откатывалась в бесшумную метель. Виадук изгибался и уходил в ничто. Риф исчез. Ни неба, ни моря. Снег летел на темные утесы, засыпал пляж.
Агат закрыл ставни, опустил крючок и повернулся к ней. Его лицо все еще не утратило сонного спокойствия, голос был хриплым.
— Они не могли уйти, — пробормотал он.
Потому что с улицы ему кричали:
— Гаали ушли! Они сняли лагерь, они бегут на юг…
Как знать? Со стен Космопора были видны только вихри снежных хлопьев. Но не стоят ли чуть дальше за этой завесой тысячи шатров, разбитых, чтобы переждать метель? А может быть, там ничего нет… Со стен на веревках спустились разведчики. Трое вернулись и сказали, что поднялись по склону до леса и не нашли гаалей, однако дальше идти не решились, потому что в двухстах шагах даже города не было видно. Один не вернулся. Захвачен или заблудился?
Совет собрался в библиотеке Дома Лиги. И туда, как обычно, пришли все, кто хотел, — для того, чтобы слушать или принять участие в обсуждении. В Совете теперь осталось восемь человек вместо десяти. Смерть настигла Джокенеди Ли и Гариса, самого молодого и самого старого. На заседание пришло семеро: Пилотсон нес стражу на стенах. Однако комнату заполнили безмолвные слушатели.
— Они не ушли… Но они не рядом с городом… Кроме… кроме некоторых…
Элла Пасфаль говорила хрипло, на горле у нее билась жилка, лицо стало глинисто-серым. Ей лучше всех дальнерожденных удавалось «слушать мысли», как они это называли. Она была способна улавливать человеческие мысли на очень далеком расстоянии, непосильном для других, и могла слушать их незаметно для того, кто думал.
«Это запрещено!» — сказал Агат так давно… неделю назад? И теперь он говорил против того, чтобы таким способом узнать, ушли ли гаали от Космопора или нет.
— Мы ни разу не нарушили этого закона, — сказал он теперь. — Ни разу за все время Изгнания! — И еще он сказал: — Мы узнаем, где гаали, как только кончится метель. А пока удвоим стражу на стенах.
Но остальные с ним не согласились и поставили на своем. Увидев, что он отступил, смирился с их решением, Ролери растерялась и расстроилась. Он попытался объяснить ей, почему должен был согласиться. Он сказал, что он не Глава Города и не Глава Совета, что десятерых альтерранов выбирают на время и они управляют все вместе, как равные. Но Ролери не могла этого понять. Либо он главный среди них, либо нет. А если нет, то их всех ждет гибель.
Старуха задергалась в судорогах, глядя перед собой невидящими глазами, и попыталась объяснить словами смутные необъяснимые проблески чуждого сознания, мыслящего на неизвестном языке, выразить краткое неясное ощущение чего-то, чего касались чужие руки.
— …Я держу… я держу… к-канат… в-веревку, — произнесла она, запинаясь.
Ролери вздрогнула от страха и отвращения. Агат отвернулся от Эллы, замкнувшись в себе.
Наконец Элла замерла и долго сидела, опустив голову.
Сейко Эсмит налила церемониальную чашку ча для семи членов Совета и для Ролери. Каждый, едва коснувшись напитка губами, передавал ее соседу, а тот — своему соседу, пока она не опустела. Взяв чашку у Агата, Ролери несколько мгновений изумленно рассматривала ее, прежде чем сделать глоток. Нежно-синяя, тонкая, как цветочный лепесток, она пропускала свет точно драгоценный камень.
— Гаали ушли, — сказала вслух Элла Пасфаль, поднимая измученное лицо. — Они движутся сейчас по какой-то долине между двумя грядами холмов. Это воспринялось очень четко.
— Гилнская долина, — пробормотал кто-то. — Милях в десяти за Болотами.
— Они бегут от Зимы. Стены города в безопасности.
— Но закон нарушен, — сказал Агат, и его охрипший голос заглушил оживленные радостные возгласы. — Стены всегда можно восстановить. Ну, увидим…
Ролери спустилась с ним по лестнице в обширный Зал Собраний, заставленный длинными столами и скамейками, потому что общая столовая помещалась теперь здесь, под золотыми часами и хрустальными шариками планет, обращающихся вокруг своих солнц.
— Пойдем домой, — сказал он, и, надев длинные меховые куртки с капюшонами, которые всем выдавали со склада в подвале Общинного Дома, они вышли на Площадь, навстречу слепящему ветру.
Но не прошли они и десяти шагов, как из валящих хлопьев выскочила нелепая белая фигура, вся в красных разводах, и закричала:
— Морские Ворота! Они ворвались в Морские Ворота!
Агат взглянул на Ролери и скрылся за снежной завесой. И почти сразу с башни вверху донеслись гулкие удары металла о металл, только чуть приглушенные снегом. Эти могучие звуки они называли «колоколом», и еще перед осадой все выучили сигналы. Четыре удара, пять ударов и тишина, потом снова пять ударов, и снова, и снова: все воины к Морским Воротам, к Морским Воротам.
Ролери едва успела оттащить вестника с дороги под аркадами Дома Лиги, как из дверей начали выбегать мужчины, без курток, натягивая куртки на бегу, с оружием и без оружия. Они ныряли в крутящийся снег и исчезали из виду, не успев пересечь Площадь.
Больше из дверей никто не появлялся. Со стороны Морских Ворот сквозь вой ветра доносился шум, но в этом снежном мире он казался очень далеким. Она стояла под аркой, поддерживая вестника. Из глубокой раны у него на шее текла и текла кровь. Он упал бы, если бы она его отпустила. Его лицо было ей знакомо — альтерран, которого зовут Пилотсон, и она повела его к двери, называя по имени, чтобы он пришел в себя. А он пошатывался от слабости и бормотал, словно еще не сообщил своей вести:
— Они ворвались в Морские Ворота, они в стенах города…
Высокие узкие створки Морских Ворот гулко захлопнулись, лязгнули засовы. Битва в снежных вихрях кончилась. Но защитники города оглянулись и сквозь сыплющиеся хлопья увидели на улице, за сугробами в красных пятнах, убегающие тени.
Подняв своих раненых и убитых, они поспешно вернулись на Площадь. В такой буран было бессмысленно высматривать осадные лестницы. На стене уже в десяти шагах все сливалось в непроницаемую муть. Гаальский воин, а может быть, и не один, проскользнул в город под самым носом у часовых и открыл Морские Ворота. Нападение удалось отбить, но в любую минуту в любом месте гаали могли начать новый штурм, бросившись на стены все скопом.
— Я думаю, — сказал Умаксуман, шагая рядом с Агатом к — баррикаде между Тэатором и Колледжем, — я думаю, что гаали почти все ушли сегодня на юг.
Агат кивнул.
— Да, конечно. Если они задержатся, то перемрут от голода. Остался только отряд, чтобы занять город, прикончить нас и жить на наших запасах до Весны. Сколько их, как ты полагаешь?
— Там, у ворот, было не больше тысячи, — с сомнением в голосе произнес теварец. — Но могло остаться больше. И если они перебрались через стены… Смотри! — Умаксуман указал на неясную фигуру, которая быстро метнулась в сторону, когда снежная завеса дальше по улице на мгновение раздвинулась. — Ты туда! — буркнул он и бросился налево.
Агат обошел квартал справа и встретился с Умаксуманом у следующего угла.
— Неудача, — сказал он.
— Удача! — коротко ответил теварец и взмахнул гаальским топором с костяной инкрустацией, которого минуту назад у него не было.
В снежном хаосе у них над головой плыл низкий мелодичный звон колокола на башне Дома Лиги — бом, бом-бом, бом, бом-бом, бом… Уходите на Площадь, на Площадь… Все, кто дрался у Морских Ворот, кто нес дозор на стенах и у Лесных Ворот, кто спал у себя дома или пытался следить за врагом с крыш, пришли или еще шли в сердце города, на Площадь, огороженную четырьмя высокими зданиями. Одного за другим их пропускали за баррикады. Умаксуман и Агат тоже, наконец, направились туда. Было бы безумием медлить на опустевших улицах, где прятались неясные тени.
— Идем же, альтерран! — настойчиво сказал теварец, и Агат неохотно внял голосу здравого смысла. Так мучительно было оставлять свой город врагу!
Ветер тем временем стих. И порой в странном безмолвии, полном сложного сплетения звуков, люди на Площади улавливали звон бьющегося стекла, удары топора по двери где-то на улицах, уводивших за завесу метели. Многие дома были оставлены незапертыми, и грабители могли проникнуть в них без всякого труда, но их не ждало там ничего, кроме защиты от снега и ветра. Все съестные припасы до последней крошки были сданы в общий фонд в Доме Лиги еще неделю назад. В прошлую ночь вода и природный газ были отключены во всех домах, кроме четырех зданий на Площади. Фонтаны Космопора больше не били, и на кольца сосулек легли высокие снежные шапки. Склады и зернохранилища помещались глубоко под землей, в подвалах и погребах, много лет назад сооруженных под Общинным Домом и Домом Лиги. Остальные дома в городе стояли пустые, холодные, темные, покинутые, ничего не суля врагам.
— Нашего стада им хватит на целый лунокруг. И корм не понадобится: они зарежут всех ханн, а мясо провялят… — Дермат, член Совета, прямо на пороге Дома Лиги обрушил на Агата панические упреки.
— Пусть прежде их поймают! — буркнул Агат.
— О чем ты?
— О том, что несколько минут назад, перед тем как уйти от Морских Ворот, мы открыли хлева и выпустили ханн. Со мной был Паул Пастух, и он проецировал панический страх. Они бросились врассыпную как ошпаренные, и буран замел их следы.
— Ты выпустил ханн? Все стадо? А как же мы проживем Зиму? Если гаали уйдут?
— Неужто сигнал паники, который Паул проецировал на ханн, подействовал и на тебя, Дермат? — вспыхнул Агат. — По-твоему, мы не сумеем собрать собственный скот? Ну, а наши запасы зерна? Охота? Сугробники, наконец? Да что с тобой, черт побери?
— Джакоб! — тихо сказала Сейко Эсмит, становясь между ними.
В высокие окна библиотеки, ставни которых были открыты, мягко били снежные хлопья. Наступил полдень, но казалось, что уже смеркается. Внизу была Площадь, защищенная баррикадами с бдительными часовыми, а дальше — покинутые дома, оставленные воинами стены, город снега и теней.
Этот день, день отступления во Внутренний Город и четвертый день осады, они провели за баррикадами, однако ночью, когда метель на время поутихла, по крышам Колледжа наружу выбрались разведчики. К рассвету метель снова разыгралась — а может быть, почти сразу за первым налетел второй буран, — и под прикрытием снегопада и стужи не только мужчины, но и мальчики Космопора начали партизанскую войну на улицах родного города. Они уходили по двое и по трое, крались по улицам, крышам, комнатам — тени среди теней. Они пускали в ход ножи, отравленные дротики, бола. Они врывались в собственные дома и убивали укрывшихся там гаалей — или гаали убивали их.
Агат, который не знал страха высоты, особенно ловко играл в эту игру на крышах. Занесенная снегом черепица стала коварно скользкой, но оттуда легче всего было поражать гаалей дротиками, и он не мог противостоять соблазну, тем более, что другие такие же забавы — прятки и салочки на улицах, жмурки в домах — обещали ровно столько же шансов уцелеть или погибнуть.
Шестой день осады, четвертый день бурана: в этот день хлопья сменились снежной крупой — мелкой, редкой, летевшей по ветру горизонтально. Термометры в подвале Общинного Дома, где помещался архив, а теперь был устроен госпиталь, показывали, что температура снаружи равна минус четырем градусам, а анемометр регистрировал порывы ветра со скоростью до шестидесяти миль в час. На улицах творилось что-то ужасное: ветер швырял ледяную крупу в лицо, точно горсти песка, бросал ее в разбитые окна, ставни которых пошли на костры, волнами гнал по расщепленным полам. Если не считать четырех зданий вокруг Площади, в городе не было ни тепла, ни пищи. Гаали пережидали буран, забившись в пустые комнаты, и прямо на полу жгли ковры, разломанные двери, ставни, шкафы. Есть им было нечего — все запасы забрала Откочевка. Они ждали, чтобы погода переменилась — тогда можно будет охотиться, а покончив с защитниками города, благоденствовать на его зимних запасах. Но пока буран не стихал, осаждающие голодали.
Они заняли виадук, хотя пользы им от него не было никакой. Дозорные на Башне Лиги наблюдали их единственную нерешительную попытку захватить Риф — град копий и поднятый подъемный мост сразу же положили ей конец. На песок под обрывом они спускаться не решились: по-видимому, зрелище мчащейся к берегу приливной волны внушило им ужас, а о том, когда ее следует ожидать, они не имели никакого представления, так как пришли сюда из внутренних областей материка. Значит, за Риф можно было не опасаться, и тем, кто особенно хорошо владел параречью, удавалось вступать со своими близкими на острове в достаточно тесный контакт для того, чтобы узнать, что там все идет хорошо и любящие отцы могут не волноваться: все дети здоровы. Да, Рифу ничто не грозило. Но в город враги ворвались и заняли его. Более ста его защитников уже убиты, а остальные заперты в четырех домах как в ловушке. Город снега, теней и крови.
Джакоб Агат, скорчившись, сидел в комнате с серыми стенами. Она была пуста, только на полу валялись присыпанные снегом обрывки войлочного ковра и битое стекло. Дом был погружен в мертвую тишину. Вон там, под окном, раньше лежал тюфяк… Ролери разбудила его на рассвете в тот единственный раз, когда они вместе ночевали в его доме, где он сейчас прячется точно чужой. С горькой нежностью он прошептал ее имя. Когда-то… так давно, так давно — дней двенадцать назад — он сказал, что не может жить без нее, а сейчас у него ни днем, ни ночью не выпадало минуты, чтобы даже вспомнить о ней. «Ну, так я буду думать о ней сейчас, дай мне хотя бы думать о ней!» — яростно бросил он глухой тишине, но подумал только, что они родились не в ту пору, в неположенный срок. Нельзя начинать любить, когда приходит время смерти.
Ветер заунывно свистел в разбитых окнах. Агата пробрала дрожь. Весь день ему было то жарко, то холодно. Термометр продолжал опускаться, и у тех, кто отправлялся на вылазки по крышам, кожа теряла чувствительность, покрывалась болячками — старики называли это «обмораживанием». Двигаясь, он чувствовал себя лучше. А думать не надо — что толку. По привычке он направился к двери, но тут же спохватился и на цыпочках подошел к окну, через которое влез в комнату. На первом этаже соседнего дома обосновались гаали. Сверху Агату была видна спина одного из них, мускулистая согнутая шея, очень белая под грязью. И волосы у них были светлые, только вымазанные какой-то темной смолой. Странно, что, в сущности, он не знает, как выглядят его враги. Мечешь издалека дротик, наносишь удар и убегаешь или, как в схватке у Морских Ворот, дерешься врукопашную, еле успевая наносить и отражать удары — тут уж некогда разглядывать. А какие у них глаза? Тоже коричневые или золотистые, как у теварцев? Нет, как будто серые… Но сейчас не время выяснять это. Он вспрыгнул на подоконник, подтянулся на карниз и ушел из своего дома по крыше.
На обычном пути к Площади его ждала засада — гаали тоже начали выбираться на крыши. Он быстро ускользнул от всех преследователей, кроме одного. Но этот, сжимая в руке духовую трубку, следом за ним перемахнул через широкий провал между домами, который остановил остальных. Агату пришлось спрыгнуть в боковой проход. Он упал, вскочил и кинулся по улице Эсмит к баррикаде. Дозорный высматривал появление таких беглецов и сразу сбросил веревочную лестницу. Агат взлетел по ней наверх, но уже на баррикаде ему в правую руку впился дротик. Он спрыгнул за баррикаду, вырвал дротик, высосал ранку и сплюнул. Гаали не отравляли своих дротиков и стрел, но они подбирали и снова использовали дротики космопорцев, в том числе и отравленные. Наглядная демонстрация одной из причин установления Закона о культурном эмбарго. Агат пережил очень скверные две минуты, ожидая, что вот-вот начнутся судороги, потом решил, что ему повезло, и тут же глубокая ранка над запястьем заболела очень сильно. Сможет ли он теперь стрелять как следует?
В Зале Собраний под золотыми часами раздавали обед. Он ничего не ел с рассвета и изнывал от голода, пока не сел за стол с тарелкой горячей бханы и солонины. Тут он почувствовал, что не может проглотить ни куска. Разговаривать ему тоже не хотелось, но это было все-таки лучше, чем есть, и он отвечал на вопросы тех, кто собрался вокруг него, и сам расспрашивал их. Затем на башне над их головой раздался набат — еще один штурм.
Как обычно, гаали бросались то на одну баррикаду, то на другую, и, как обычно, без особого толку. Вести настоящий штурм в такую непогоду было невозможно. И эти короткие налеты в сумерках они устраивали только в надежде, что хотя бы одному-двум воинам удастся проникнуть за баррикаду, воспользовавшись тем, что внимание ее защитников отвлечено, перебежать через Площадь и открыть выходящие на улицу массивные чугунные двери Общинного Дома. С наступлением темноты нападавшие отступили, и вскоре лучники, стрелявшие из окон верхнего этажа Колледжа и Общинного Дома, крикнули, что на улицах вокруг никого нет. Как обычно, двое-трое защитников баррикады были ранены или убиты — пущенная снизу стрела достала арбалетчика в верхнем окне, мальчик, который взобрался на самый верх баррикады, чтобы точнее попадать в цель, был тяжело ранен в живот копьем с железным наконечником, остальные отделались царапинами и синяками. Каждый день число раненых и убитых увеличивалось, и все меньше оставалось тех, кто охранял баррикады и сражался. Слишком их было мало даже для малых потерь…
Когда Агат вернулся с баррикады, ему опять было жарко и его знобило. Почти все, кого набат оторвал от обеда, вернулись за свои столы, но Агату даже запах еды вдруг стал противен, и, заметив, что ранка на запястье снова начала кровоточить, он воспользовался этим предлогом, чтобы уйти и спуститься в подвал Общинного Дома — пусть костоправ забинтует ее как следует.
В этом огромном зале с низким потолком всегда поддерживалась одна и та же температура, и круглые сутки он освещался мягким ровным светом. Отличное помещение, чтобы хранить старинные инструменты, карты и папки с документами, — и отличное помещение для раненых. Они лежали на тюфяках, разостланных поверх войлочного ковра, крохотные островки сна и боли среди глубокой тишины длинного зала. И он увидел, что надежда его не обманула и между ними навстречу ему идет его жена. Он смотрел на нее — живую, реальную — и не испытывал той горькой нежности, которую вызывали в нем мысли о ней, а просто радовался.
— Здравствуй, Ролери, — буркнул он и, сразу отвернувшись от нее к Сейко и костоправу Воттоку, спросил, как себя чувствует Гуру Пилотсон. Он не знал, что делать с переполнявшим его восторгом, и не мог ни заглушить его, ни справиться с ним.
— Его рана пухнет, — шепотом сказал Вотток, и Агат удивленно посмотрел на него, не сразу сообразив, что он говорит о Пилотсоне.
— Пухнет? — повторил он с недоумением и, подойдя к тюфяку Пилотсона, опустился рядом с ним на колени.
Глаза Пилотсона были устремлены прямо на него.
— Ну, как дела Гуру?
— Ты совершил опасную ошибку, — сказал раненый.
Они знали друг друга с рождения и были друзьями всю жизнь. Агат сразу понял, о чем думает Пилотсон — о его женитьбе. Но он не нашелся, что ответить.
— Ну, какая разница… — начал он наконец и тут же умолк. Нет, он не станет оправдываться.
— Мало, слишком мало, — сказал Пилотсон.
И только тут Агат понял, что сознание его друга помрачено.
— Все хорошо, Гуру! — сказал он с такой властной твердостью, что Пилотсон глубоко вздохнул и закрыл глаза, словно эти слова его успокоили. Агат встал и вернулся к Воттоку. — Перевяжи мне, пожалуйста, руку, чтобы остановить кровь. А что с Пилотсоном?
Ролери принесла полоску ткани и пластырь. Вотток быстро и ловко забинтовал руку Агата и ответил на его вопрос:
— Я не знаю, альтерран. По-видимому, гаали пользуются ядами, которых наши противоядия не нейтрализуют. Я перепробовал их все. И Гуру Пилотсон не один стал их жертвой. Вот погляди на этого мальчика. С ним то же самое.
Мальчик, которому не минуло и пятнадцати лунокругов, стонал и метался точно в кошмаре. В одной из уличных вылазок его ранили копьем в бедро. Кровь давно остановили, однако под кожей от раны тянулись багровые полосы, а сама она выглядела странно и была очень горячей на ощупь.
— Ты перепробовал все противоядия? — повторил Агат, отводя глаза от искаженного мальчишеского лица.
— Все до единого. А помнишь, альтерран, как в начале Осени ты загнал на дерево клойса и он тебя исцарапал? Эти царапины были похожи на его рану. Может быть, гаали изготовляют яд из крови или желез клойсов. И его рана заживет, как твои царапины. Да, вот шрам… — Вотток повернулся к Сейко и Ролери и объяснил: — Когда он был не старше этого мальчика, он залез на дерево за клойсом, а тот зацепил его когтями. Ранки были пустяковые, но они распухли, рука стала горячей, и он очень плохо себя чувствовал. Однако через несколько дней все зажило.
— Эта рана не заживет, — тихо сказала Ролери.
— Почему ты так думаешь?
— Раньше я… иногда ходила со знахаркой нашего клана. И кое-чему научилась… Полоски у него на ноге… такие полоски называются тропами смерти.
— Значит, ты знаешь этот яд, Ролери?
— Это не яд. Так может случиться с каждой глубокой раной. И даже с самой маленькой, если кровь не течет, а в нее попала грязь. Огонь, зажженный оружием!
— Суеверные выдумки! — гневно перебил старый врач.
— Оружие не зажигает в нас огня, Ролери, — объяснил Агат, бережным движением отводя ее от рассерженного старика. — Мы не…
— Но ведь он горит и в мальчике, и в Пилотсоне! И погляди сюда…
Она повела его к тюфяку, на котором сидел раненый теварец, добродушный пожилой человек. Он охотно позволил Агату, осмотреть под волосами место, где было его ухо, которое отрубил гаальский топор. Рана подживала, но она распухла, была горячей и из нее что-то сочилось.
Агат машинально прижал ладонь к виску, к собственной ноющей ране, которую не удосужился даже перевязать.
К ним подошел Вотток. Свирепо поглядев на ни в чем не повинного теварца, он сказал:
— Местные врасу называют «огнем от оружия» инфекции, возникающие, когда в кровь попадают микроорганизмы. Ты изучал это в школе, Джакоб. Поскольку люди имунны к местным бактериям и вирусам, нам опасны только повреждения жизненно важных органов, большая потеря крови или химические яды, но от них у нас есть противоядия.
— Но ведь мальчик умирает, Старейшина, — перебила Ролери с мягким упорством. — Рану зашили, не промыв…
Старый врач задохнулся от бешенства.
— Иди к своим сородичам и не учи меня, как надо лечить людей…
— Довольно! — сказал Агат.
Наступило молчание.
— Ролери! — сказал Агат. — Если ты сейчас здесь не очень нужна, то, может, мы могли бы пойти… — он чуть было не сказал «пойти домой», — …поесть чего-нибудь, — закончил он растерянно.
Она еще не обедала, и, сидя рядом с ней в Зале Собраний, он тоже съел несколько ложек. Потом они надели куртки и через неосвещенную Площадь, где завывал ветер, пошли к зданию Колледжа. Там они ночевали в классной комнате вместе с двумя другими парами. Большие спальни в Общинном Доме были удобнее, но почти все супружеские пары, если только жена не ушла на Риф, устроились в Колледже, предпочитая хотя бы такое подобие уединения. Одна женщина, укрывшись курткой, уже крепко спала за сдвинутыми партами. К разбитым окнам для защиты от дротиков, стрел и ветра были придвинуты поставленные на ребро столы. Агат и его жена постелили куртки на голый пол. Но Ролери не позволила ему сразу уснуть: она зачерпнула с подоконника чистый снег и промыла им раны у него на голове и руке. Ему было больно, и он, обессиленный усталостью, раздраженно потребовал, чтобы она перестала, но она ответила:
— Ты — альтерран, ты не болеешь, но от этого не будет вреда. Никакого вреда от этого не будет.
В холодном мраке пыльной комнаты Агат в бредовом сне иногда начинал говорить вслух, а потом, когда она заснула, он позвал ее из глубины собственного сна, через черную бездну, повторяя ее имя и словно уходя все дальше и дальше. Его голос ворвался в ее дремоту, и она проснулась. Было еще темно.
Утро наступило рано: по краям заслонявших окно столов загорелся серебряный ореол, на потолок легли светлые полосы. Женщина, которая спала, когда они накануне пришли сюда, продолжала спать мертвым сном безмерного утомления, но муж и жена, устроившиеся на одном из столов, чтобы избежать сквозняка, уже проснулись. Агат приподнялся, сел, поглядел по сторонам и хрипло, растерянно сказал:
— Метель кончилась…
Чуть-чуть отодвинув стол, загораживающий ближайшее окно, они выглянули наружу и вновь увидели мир: истоптанный снег на Площади, сугробы, венчающие баррикады, фасады трех величественных зданий справа, слева и напротив, слепо глядящих закрытыми ставнями, заснеженные крыши позади них и кусочек моря. Бело-голубой мир, купающийся в прозрачном свете, — голубые тени в сверкающей белизне повсюду, куда уже достигли лучи раннего солнца.
Этот мир был прекрасен, но они были беззащитны в нем, словно ночью рухнули укрывавшие их стены.
Агат подумал то же, что думала она, так как он сказал:
— Идемте в Дом Лиги, пока еще они не сообразили, что могут спокойно расположиться на крышах и тренироваться на нас в стрельбе по мишеням.
— Можно пользоваться туннелями, соединяющими все здания, — сказал мужчина, спрыгивая со своего стола.
Агат кивнул.
— Мы и будем ими пользоваться, но на баррикады по туннелю не доберешься…
Ролери медлила, пока остальные не ушли, а тогда настояла, чтобы Агат позволил ей еще раз осмотреть рану над виском. Рана выглядела получше… или, во всяком случае, не хуже. На его лице еще не зажили следы ударов ее родичей, а ее руки были все в ссадинах от камней и веревок, в болячках, воспалившихся от холода. Она прижала свои истерзанные руки к его истерзанной голове и засмеялась.
— Мы точно два старых воина, — сказала она. — Джакоб Агат, когда мы уйдем в страну под морем, твои передние зубы вырастут снова?
Он непонимающе посмотрел на нее и попробовал улыбнуться, но у него ничего не получилось.
— Может быть, когда умирает дальнерожденный, он возвращается на звезды… в другие миры, — сказала она и перестала улыбаться.
— Нет, — ответил он и встал. — Нет, мы остаемся здесь. Ну, так идем, жена моя.
Хотя и солнце, и небо, и снег сияли ослепительным блеском, воздух снаружи стал таким холодным, что было больно дышать. Они торопливо шли к аркаде Дома Лиги, как вдруг позади них раздался шум. Агат схватился за дротикомет, и они обернулись, готовые броситься в сторону. Странная вопящая фигура словно взлетела над баррикадой и рухнула вперед головой в снег почти рядом с ними. Гааль! С двумя копьями в груди. Дозорные на баррикаде махали руками и вопили. Арбалетчики торопливо натягивали тетиву своего оружия и, задрав головы, смотрели на восточную стену здания над собой — из-за ставней окна на верхнем этаже выглядывал какой-то человек и что-то кричал им. Мертвый гааль лежал ничком на истоптанном окровавленном снегу в голубой тени баррикады.
Один из дозорных подбежал к Агату.
— Альтерран! Они, наверное, сейчас все кинутся на приступ…
Но его перебил человек, выскочивший из дверей Колледжа:
— Нет! Я видел этого! Этот гнался за ним, оттого он и вопил так…
— Кого ты видел? Он что, бросился на приступ в одиночку?
— Он убегал от этого, спасал свою жизнь, А вы там с баррикады разве его не видели? Не удивительно, что он так вопил! Весь белый, бежит, как человек, а шея, альтерран… шея вот такая! Выскочил из-за угла следом за ним, а потом повернул обратно.
— Снежный дьявол, — сказал Агат и посмотрел на Ролери, ища подтверждения. Она кивнула — ведь она не раз слышала рассказ Вольда.
— Белый и высокий, и голова мотается из стороны в сторону… — она повторила жутковатую пантомиму Вольда, и человек, который видел зверя из окна, воскликнул:
— Да-да!
Агат взобрался на баррикаду взглянуть, не покажется ли снежный дьявол еще раз. Ролери осталась внизу. Она смотрела на мертвеца. В каком же он был ужасе, что, ища спасения, кинулся на вражеские копья! Она впервые видела гааля так близко — пленных не брали, а она почти все время проводила в подземной комнате, ухаживая за ранеными. Гааль был коротконогий и очень худой. Кожа еще белее, чем у нее, и натерта жиром так, что лоснится. В намазанные смолой волосы вплетены алые перья. Не одежда, а одни лохмотья, кусок войлока вместо куртки. Мертвец лежал, раскинув руки и ноги, как застигла его внезапная смерть, уткнувшись лицом в снег, словно все еще старался спрятаться от белого зверя, который гнался за ним… Ролери неподвижно стояла возле него в холодной светлой тени баррикады.
— Вот он! — закричал над ней Агат со ступенчатой внутренней стороны баррикады, сложенной из тесаных брусков уличной мостовой и камней с береговых утесов.
Он спустился к ней, его глаза блестели. Торопливо шагая рядом с ней к Дому Лиги, он говорил:
— На одну секунду он все-таки показался. Перебежал улицу Отейка. На бегу он мотнул головой в нашу сторону. Они охотятся стаями?
Ролери не знала. Она знала только излюбленный рассказ Вольда о том, как он один на один убил снежного дьявола среди мифических снегов прошлой Зимы. Они вошли в переполненную столовую, и Агат, сообщив о случившемся, задал тот же вопрос. Умаксуман сказал твердо, что снежные дьяволы часто бегают стаями, но дальнерожденные, конечно, не могли положиться на слова врасу и пошли справиться со своими «книгами». Книга, которую они принесли в столовую, сказала, что после первого бурана Девятой Зимы были замечены снежные дьяволы, бежавшие стаей из двенадцати-пятнадцати особей.
— А как говорят книги? У них же нет голоса. Это вроде мысленной речи, вот как ты говоришь со мной?
Агат посмотрел на нее. Они сидели за одним из длинных столов в Зале Собраний и, обжигаясь, пили жидкий травяной суп, который так любят дальнерожденные. Ча — называют они его.
— Нет… А впрочем, да, отчасти. Слушай, Ролери. Я сейчас уйду на баррикаду, а ты возвращайся в госпиталь. Не обращай внимания на воркотню Воттока. Он стар и переутомлен. Но он очень много знает. Если тебе понадобится сходить в другое здание, иди не через Площадь, а по туннелю. Вдобавок к гаальским лучникам еще эти твари… — Он как будто засмеялся. — Что дальше, хотел бы я знать!
— Джакоб Агат, можно я спрошу…
За то короткое время, которое она его знала, ей так и не удалось распутать, сколько кусков в его имени и какие она должна употреблять.
— Я слушаю, — сказал он очень серьезно.
— А почему ты не говоришь на мысленной речи с гаалями? Вели им, чтобы… чтобы они ушли. Как ты велел мне на песках, чтобы я бежала к Рифу. Как ваш пастух велел ханнам…
— Люди ведь не ханны, — ответил он, и ей вдруг пришло в голову, что из них всех только он и ее соплеменников и своих соплеменников, и ‘гаалей равно называет людьми.
— Старая… Элла Пасфаль… она же слушала гаалей, когда их большое войско двинулось на юг.
— Да. Люди, обладающие этим даром и умеющие им пользоваться, способны даже на расстоянии слышать чужие мысли так, что тот, кто их думает, ничего не замечает. Ну, как в толпе ощущаешь общий страх или общую радость. Конечно, это много проще, чем слышать мысли, но все-таки есть и общее — отсутствие слов. А мысленная речь и восприятие мысленной речи — это совсем другое. Нетренированный человек, если ему передавать, сразу замкнет свое сознание, так и не поняв, что он что-то слышит. Особенно, если передается не то, чего он сам хочет или во что верит. Обычно те, кто не учился параобщению, обладают полнейшей защитой от него. Собственно говоря, обучение параобщению сводится главным образом к отработке способов разрушать собственную защиту.
— А животные? Ведь они слышат?
— В какой-то степени. Но опять-таки слова здесь отсутствуют. У некоторых людей есть способность проецировать на животных. Очень полезное свойство для охотников и пастухов, ничего не скажешь. Разве ты не слышала, что дальнерожденные — очень удачливые охотники?
— Да. Потому их и называют чародеями. Но, значит, я похожа на ханну? Я слышала тебя.
— Да. И ты передала мне… Один раз в моем доме… Так иногда бывает между двумя людьми — исчезают все барьеры, вся защита. — Он допил свой ча и задумчиво уставился на узор солнца и сверкающих планет на длинной стене напротив. — В таких случаях необходимо, чтобы они любили друг друга. Необходимо… Я не могу проецировать гаалям мой страх, мою ненависть. Они не услышат. Но если бы я начал проецировать их на тебя, то мог бы тебя убить. А ты меня, Ролери…
Тут пришли и сказали, что его ждут на Площади, и он должен был уйти от нее. Она спустилась в госпиталь, чтобы ухаживать за лежащими там теварцами, как ей было поручено, и чтобы помочь раненому дальнерожденному мальчику умереть. Это была тяжелая смерть, и длилась она весь день. Вотток позволил ей сидеть с мальчиком. Убедившись, что все его знания бесполезны, старый врач то угрюмо и горько смирялся с неизбежным, то впадал в ярость.
— Мы, люди, не умираем вашей мерзкой смертью! — крикнул он один раз в бессильной злобе. — Просто у него какой-то врожденный порок крови!
Ей было все равно, что бы он ни говорил. Все равно было и мальчику, который умер в мучениях, сжимая ее руку.
В большой тихий зал приносили новых раненых — по одному, по двое. Только поэтому она знала, что наверху, на снегу, под яркими лучами солнца идет ожесточенный бой. Принесли Умаксумана. Ему в голову попал камень из гаальской пращи, и он лежал без движения, могучий, красивый. Она смотрела на него с тоскливой гордостью — бесстрашный воин, ее брат. Ей казалось, что его смерть близка, но через некоторое время он сел на тюфяке, встряхнул головой и встал.
— Это что еще за место? — спросил он громким голосом, и, отвечая ему, она чуть не засмеялась. Детей Вольда убить нелегко!
Он рассказал ей, что гаали без передышки осаждают четыре баррикады разом, совсем как у Лесных Ворот, когда они всей толпой ринулись к стенам и лезли на них по плечам друг друга.
— Воины они глупые, — сказал он, потирая большую шишку над ухом. — Если бы у них хватило ума неделю сидеть на крышах вокруг этой Площади и пускать в нас стрелы, у нас не осталось бы людей, чтобы защищать баррикады. Но они только и умеют, что навалиться всей ордой и вопить…
Он опять потер шишку, сказал: «Куда дели мое копье?» — и ушел сражаться.
Убитых сюда не приносили, их складывали под навесом на Площади, чтобы потом предать сожжению. Может быть, Агата убили, а она об этом не знает… Каждый раз, когда по ступенькам спускались носильщики с новым раненым, в ней вспыхивала надежда: если это раненый Агат, то он жив! Но каждый раз она видела на носилках другого человека. А когда он будет убит, коснется ли его мысль ее мысли в последнем зове? И может быть, этот зов ее убьет?
На исходе нескончаемого дня принесли старуху Эллу Пасфаль. Она и еще несколько дальнерожденных ее возраста потребовали, чтобы им поручили опасную обязанность подносить оружие защитникам баррикад. А для этого надо было перебегать Площадь, обстреливаемую врагом. Гаальская стрела насквозь пронзила ее шею от плеча до плеча. Вотток ничем не мог ей помочь. Маленькая, черная, очень старая женщина лежала, умирая, среди молодых мужчин. Пойманная ее взглядом, Ролери подошла к ней, так и держа тазик с кровавой рвотой. Суровые, темные, непроницаемые, как камень, старые глаза пристально смотрели на нее, и Ролери ответила таким же пристальным взглядом, хотя среди ее сородичей это было не в обычае.
Забинтованное горло хрипело, губы дергались.
«Разрушить собственную защиту…»
— Я слушаю, — дрожащим голосом произнесла Ролери вслух ритуальную фразу своего племени.
«Они уйдут, — сказал в ее мыслях слабый, усталый голос Эллы Пасфаль. — Попытаются догнать тех, кто ушел на юг раньше. Они боятся нас, боятся снежных дьяволов, домов, улиц. Они полны страха и уйдут после этого последнего усилия. Скажи Джакобу. Я слышу их. Скажи Джакобу… они уйдут… завтра…»
— Я скажу ему, — пробормотала Ролери и заплакала.
Умирающая женщина, которая не могла ни двигаться, ни говорить, смотрела на нее. Ее глаза были как два темных камня.
Ролери вернулась к своим раненым, потому что за ними надо было ухаживать, а других помощников у Воттока не было. Да и зачем идти разыскивать Агата там, на кровавом снегу, среди шума и суматохи, чтобы перед тем, как его убьют, сказать ему, что безумная старуха, умирая, говорила, что они уцелеют?
Она занималась своим делом, а слезы все катились и катились по ее щекам. Ее остановил один дальнерожденный, который был ранен очень тяжело, но получил облегчение после того, как Вотток дал ему свое чудесное снадобье — маленький шарик, ослаблявший или вовсе прогонявший боль. Он спросил:
— Почему ты плачешь?
Он спросил это с дремотным любопытством, как спрашивают друг друга малыши.
— Не знаю, — ответила она. — Попробуй уснуть.
Однако она, хотя и смутно, знала причину своих слез: все эти дни она жила, смирившись с неизбежным, и внезапная надежда жгла ее сердце мучительной болью, а так как она была всего лишь женщиной, боль заставляла ее плакать.
Тут, внизу, время стояло на месте, но день все-таки, наверное, близился к концу, потому что Сейко Эсмит принесла на подносе горячую еду для нее с Воттоком и для тех раненых, кто был в силах есть. Она осталась ждать, чтобы унести пустые плошки, и Ролери сказала ей:
— Старая Элла Пасфаль умерла.
Сейко только кивнула. Лицо у нее было какое-то сжавшееся и странное. Пронзительным голосом она произнесла:
— Они теперь мечут зажженные копья и бросают с крыш горящие поленья и тряпье. Взять баррикады они не в состоянии и потому решили сжечь здания вместе со складами, а тогда мы все вместе умрем голодной смертью на снегу. Если в Доме начнется пожар, вы здесь окажетесь в ловушке и сгорите заживо.
Ролери ела и молчала. Горячая бхана была сдобрена мясным соком и мелко нарубленными душистыми травами. Дальнерожденные в осажденном городе стряпали вкуснее, чем ее родичи в пору Осеннего Изобилия. Она выскребла свою плошку, доела кашу, оставленную одним раненым, подобрала остатки еще с двух плошек, а затем отнесла поднос Сейко, жалея, что не нашлось еще.
Потом очень долго к ним никто не спускался. Раненые спали и стонали во сне. Было очень тепло: жар газового пламени уютно струился через решетки, словно от очажной ямы в шатре. Сквозь тяжелое дыхание спящих до Ролери иногда доносилось прерывистое «тик-тик-тик» круглолицых штук на стенах. И они, и стеклянные ларцы по сторонам комнаты, и высокие ряды «книг» играли золотыми и коричневыми отблесками в мягком ровном свете газовых факелов.
— Ты дала ему анальгетик? — шепнул Вотток, и она утвердительно пожала плечами, встала и отошла от раненого, возле которого сидела.
Старый костоправ за эти дни словно стал на половину Года старше, подумала Ролери, когда он сел рядом с ней у стола, чтобы нарезать еще бинтов. А знахарь он великий! И видя его усталость и уныние, она сказала, чтобы сделать ему приятное:
— Старейшина, если рану заставляет гнить не огонь от оружия, то что?
— Ну… особые существа. Зверюшки, настолько маленькие, что их не видно. Показать их тебе я мог бы только в специальное стекло, вроде того, которое стоит вон в том шкафу. Они живут почти повсюду. И на оружии, и в воздухе, и на коже. Если они попадают в кровь, тело вступает с ними в бой — от этого раны распухают и происходит все остальное. Так говорят книги. Но как врачу мне с этим иметь дело никогда не приходилось.
— А почему эти зверюшки не кусают дальнерожденных?
— Потому что не любят чужих! — Вотток невесело усмехнулся своей шутке. — Мы ведь здесь чужие, ты знаешь. Мы даже не способны усваивать здешнюю пищу, и нам для этого приходится время от времени принимать особые ферментирующие вещества. Наша химическая структура самую чуточку отклоняется от здешней нормы, и это сказывается на цитоплазме… Впрочем, ты не знаешь, что это такое. Ну, короче говоря, мы сделаны не совсем из такого материала, как вы, врасу.
— И потому у вас темная кожа, а у нас светлая?
— Нет, это значения не имеет. Чисто поверхностные различия — цвет кожи, волос, радужной оболочки глаз и прочее. А настоящее отличие спрятано очень глубоко, и оно крайне мало — одна-единственная молекула во всей цепочке, — сказал Вотток со вкусом, увлекаясь собственными объяснениями. — Тем не менее, вас, врасу, можно отнести к Обыкновенному Гуманоидному Типу. Так записали первые колонисты, а уж они-то это знали. Однако такое различие означает, что браки между нами всегда будут бесплодными, что мы не способны усваивать местную пищу без помощи дополнительных ферментов, а также не реагируем на ваши микроорганизмы и вирусы… Хотя, честно говоря, роль ферментирующих веществ преувеличивают. Стремление во всем следовать примеру Первого Поколения где-то начинает превращаться в чистейшей воды суеверия. Я видел людей, возвращавшихся из длительных охотничьих экспедиций… не говоря уж о беженцах из Атлантика прошлой Весной. Ферментные таблетки и ампулы кончились у них за два-три лунокруга до того, как они перебрались к нам, а пищу, между прочим, их организмы усваивали без малейших затруднений. В конце-то концов жизнь имеет тенденцию адаптироваться…
Вотток вдруг умолк и уставился на нее странным взглядом. Она почувствовала себя виноватой, потому что ничего не поняла из его объяснений — всех главных слов в ее языке не было.
— Жизнь… что? — робко спросила она.
— Адаптируется. Приспосабливается. Меняется! При достаточном воздействии и достаточном числе поколений благоприятные изменения, как правило, закрепляются… Быть может, солнечное излучение мало-помалу вызывает приближение к местной биохимической норме… В таком случае все эти преждевременные роды и мертворожденные младенцы представляют собой издержки адаптации или же результат биологической несовместимости матери и изменяющегося эмбриона… — Вотток перестал размахивать ножницами и склонился над бинтами, но тут же опять поднял на нее невидящий сосредоточенный взгляд и пробормотал: — Странно, странно, странно! Это означает, знаешь ли, что перекрестные браки перестанут быть стерильными.
— Я снова слушаю, — прошептала Ролери.
— …что от браков людей и врасу будут рождаться дети!
Эти слова она поняла, но ей осталось непонятно, сказал ли он, что так будет, или что он этого хочет, или что этого боится.
— Старейшина, я глупа и не слышу тебя, — сказала она.
— Ты прекрасно его поняла! — раздался рядом слабый голос. Пилотсон альтерран лежал с открытыми Глазами. — Так ты думаешь, что мы в конце концов все-таки стали каплей в ведре, Вотток? — Пилотсон приподнялся на локте. Темные глаза на исхудалом воспаленном лице лихорадочно блестели.
— Раз у тебя и некоторых других раны загноились, это надо как-то объяснить.
— Ну, так будь проклята адаптация! Будь прокляты твои перекрестные браки и нормально рождающиеся ублюдки! — крикнул раненый, глядя на Ролери. — До тех пор, пока мы не смешивали своей крови с чужой, мы представляли Человечество. Мы были изгнанниками, альтерранами, людьми! Верными знаниям и законам Человека! А теперь, если браки с врасу будут давать потомство, не пройдет и Года, как наша капля человеческой крови исчезнет без следа. Разжижится, растворится, превратится в ничто. Никто не будет пользоваться этими инструментами и читать эти книги. Внуки Джакоба Агата будут до скончания века сидеть, стуча камнем о камень, и вопить… Будьте вы прокляты, глупые дикари! Почему вы не можете оставить нас в покое, в покое!
Он трясся от озноба и ярости. Старый Вотток, который тем временем наливал что-то в один из своих маленьких пустых внутри дротиков, нагнулся и ловко всадил дротик в руку бедного Пилотсона чуть пониже плеча.
— Ляг, Гуру, — сказал он, и раненый послушался. На его лице была растерянность.
— Мне все равно, если я умру от ваших паршивых вирусов, — сказал он сипнущим голосом. — Но своих проклятых ублюдков держите отсюда подальше, подальше от… от Города…
— Это его на время успокоит, — сказал Вотток со вздохом и замолчал.
А Ролери снова взялась за бинты. Такую работу она выполняла ловко и быстро. Старый доктор следил за ней, и лицо его было хмурым и задумчивым.
Когда она выпрямилась, чтобы дать отдохнуть спине, то увидела, что старик тоже заснул — темная кучка костей и кожи в углу позади стола. Она продолжала работать, размышляя, верно ли она поняла его и правду ли он говорил — что она может родить Агату сына.
Она совсем забыла, что Агат, возможно, уже лежит убитый. Она сидела среди погруженных в сон раненых, под гибнущим городом, полным смерти, и думала о том, что сулила им жизнь.
Вечер принес с собой стужу. Снег, подтаявший под солнечными лучами, смерзся в скользкую ледяную корку. Прячась на соседних крышах и чердаках, гаали пускали и пускали свои вымазанные смолой стрелы, и они проносились в холодном сумрачном воздухе точно ало-золотые огненные птицы. Крыши четырех осажденных зданий были медными, стены — каменными, и пламя бессильно угасало. Баррикады уже никто не пытался брать приступом. Прекратился и дождь стрел — и с железными, и с огненными наконечниками. С верха баррикады Джакоб Агат смотрел на пустые темнеющие улицы между темными домами.
Осажденные приготовились к ночному штурму — положение гаалей, несомненно, было отчаянным. Но холод все усиливался. Наконец Агат назначил дозорных, а остальных отправил с баррикад заняться своими ранами, поесть и отдохнуть. Если им трудно, то гаалям должно быть еще труднее — они хотя бы одеты тепло, а гаали совсем не защищены от такого холода. Даже отчаяние не выгонит северян, кое-как укутанных в обрывки шкур и войлока, под этот страшный прозрачный свет льдистых звезд. И защитники уснули — кто прямо на своих постах, кто вповалку в вестибюлях, кто под окнами вокруг костров, разведенных на каменном полу высоких каменных комнат, а их мертвые лежали, окостенев, на оледенелом снегу у баррикад.
Агат не мог спать. Он не мог уйти в теплую комнату и оставить Площадь. Весь день они сражались здесь не на жизнь, а на смерть, но теперь Площадь лежала в глубоком безмолвии, а над ней горели созвездия Зимы — Дерево, и Стрела, и пятизвездный След, а над восточными крышами пылала сама Снежная Звезда. Звезда Зимы. Они сверкали кристаллами льда в глубокой холодной черноте ночи.
Он знал, что эта ночь — последняя. Может быть, его последняя ночь, может быть, его города, а может быть, осады. Три исхода. Но как выпадет жребий, он не знал. Шли часы. Снежная Звезда поднималась все выше, Площадь и улицы вокруг тонули в безмерной тишине, а в нем росло и росло странное упоение, непонятное торжество. Они спали, враги, замкнутые стенами города, и казалось, бодрствует лишь он один, а город принадлежит ему со всеми спящими, со всеми мертвецами — ему одному. Это была его ночь.
И он не стал коротать ее, запертый в ловушке внутри ловушки. Предупредив сонного часового, он поднялся на баррикаду перед улицей Эсмит и спустился с другой стороны.
— Альтерран! — крикнул кто-то вслед ему хриплым шепотом, но он только обернулся, жестом показал, чтобы они держали веревку наготове к его возвращению, и пошел вперед по самой середине улицы. Он чувствовал себя неуязвимым, и не подчиниться этому ощущению — значило накликать неудачу. И он шагал по темной улице среди врагов так, словно вышел погулять после обеда.
Он прошел мимо своего дома, но не свернул к нему. Звезды исчезали за черными островерхими крышами и снова появлялись, зажигая искры во льду под ногами. Потом улица сузилась, чуть повернула между домами, которые стояли пустые, еще когда Агат не родился, и вдруг завершилась небольшой площадью перед Лесными Воротами. Катапульты еще стояли на своем месте, но гаали начали их ломать и разбирать на топливо. Возле каждой чернела куча камней. Створки высоких ворот, распахнувшиеся в тот день, теперь были снова заперты и крепко примерзли к земле. Агат поднялся по лестнице надвратной башни и вышел на дозорную площадку. Он вспомнил, как перед самым началом снегопада стоял здесь и видел внизу идущее на приступ гаальское войско — ревущую толпу, которая накатывалась, точно волна прилива на пески, грозя смести перед собой все. Будь у них больше лестниц, осада кончилась бы тогда же… А теперь нигде ни движения, ни звука. Снег, безмолвие, звездный свет над гребнем и над мертвыми оледенелыми деревьями, которые его венчают.
Он повернулся и посмотрел на Град Изгнания — на маленькую кучку крыш, уходящих вниз от его башни к стене над обрывом. Над этой горсткой камня звезды медленно склонялись к западу. Агат сидел неподвижно, ощущая холод даже под одеждой из крепкой кожи и пушистого меха, и тихо-тихо насвистывал плясовой мотив.
Наконец запоздалое утомление бесконечного дня нахлынуло на него, и он спустился со своей вышки. Ступеньки оледенели. На предпоследней он поскользнулся, уцепился за каменный выступ, чтобы удержаться, и краем глаза уловил какое-то движение по ту сторону маленькой площади.
Из черного провала улицы между двумя домами приближалось что-то белое, чуть поднимаясь и опускаясь, словно волна в ночной тьме. Агат смотрел и не понимал. Но тут оно выскочило на площадь — что-то высокое, тощее, белое быстро бежало к нему в смутном свете звезд, точно человек. Голова на длинной изогнутой шее покачивалась из стороны в сторону. Приближаясь, оно издавало хрипловатое чириканье.
Дротикомет он взвел, еще когда спрыгнул с баррикады, но рука плохо слушалась из-за раны в запястье, а пальцы в перчатке плохо гнулись. Он успел выстрелить, и дротик попал в цель, но зверь уже кинулся: короткие когтистые передние лапы вытянулись вперед, голова странным волнообразным движением надвинулась на него, разинулась круглая зубастая пасть. Он упал под ноги зверю, пытаясь повалить его и увернуться от щелкающей пасти, но зверь оказался быстрее. Он почувствовал, что когти передних, таких слабых на вид, лап одним ударом разорвали кожу его куртки и всю одежду под ней, почувствовал, что парализован чудовищной тяжестью. Неумолимая сила запрокинула его голову, открывая горло… И он увидел, как звезды в неизмеримой вышине над ним бешено закружились и погасли.
В следующий миг он стоял на четвереньках, упираясь ладонями в ледяные камни рядом с вонючей грудой белого меха, которая вздрагивала и подергивалась. Яд в дротике подействовал ровно через пять секунд и чуть было не опоздал на секунду. Круглая пасть все еще открывалась и закрывалась, ноги с плоскими широкими ступнями сгибались и разгибались, точно снежный дьявол продолжал бежать. «Снежные дьяволы охотятся стаями», — вдруг всплыло в памяти Агата, пока он старался отдышаться и успокоиться. Снежные дьяволы охотятся стаями… Он неуклюже, но тщательно перезарядил дротикомет и, держа его наготове, пошел назад по улице Эсмит. Он не бежал, чтобы не поскользнуться на льду, но уже и не прогуливался. Улица по-прежнему была пустой и тихой — и бесконечно длинной.
Но, подходя к баррикаде, он снова насвистывал.
Агат крепко спал на полу комнаты в Колледже, когда их лучший арбалетчик, молодой Шевик, потряс его за плечо и настойчиво зашептал:
— Проснись, альтерран. Ну проснись же! Скорее идем…
Ролери так и не пришла! Две другие пары, с которыми они делили комнату, крепко спали.
— Что такое? Что случилось? — вскочив, бормотал Агат еще сквозь сон и натягивая разорванную куртку.
— Идем на башню!
Больше Шевик ничего не сказал.
Агат покорно пошел за ним, но тут сон развеялся, и он все понял. Они перебежали Площадь, серую в первых слабых лучах рассвета, торопливо поднялись по винтовой лестнице на Башню Лиги, и перед ними открылся город. Лесные Ворота были распахнуты.
Между створками теснились гаали и толпами выходили наружу.
В рассветной мгле трудно было разглядеть, сколько их — не меньше тысячи или даже двух, говорили дозорные на башне, но они могли и ошибиться: внизу у стен и на снегу мелькали лишь неясные тени. Они группами и поодиночке появлялись за воротами, исчезали под стенами, а потом неровной растянутой линией вновь появлялись выше на склоне, размеренной трусцой удаляясь на юг, и вскоре вовсе скрывались из виду — то ли их поглощал серый сумрак, то ли складки холма. Агат все еще смотрел им вслед, когда горизонт на востоке побелел и по небу до зенита разлилось холодное сияние.
Озаренные утренним светом дома и крутые улицы города были исполнены покоя.
Кто-то ударил в колокол на башне, и прямо у них над головами ровно и часто загремела бронза о бронзу, оглушая, ошеломляя. Зажав уши, они бросились вниз, а навстречу им уже поднимались другие люди. Они смеялись, они окликали Агата, старались его остановить, но он бежал и бежал по гудящим ступенькам под торжествующий звон, а потом очутился в Зале Собраний. И в этой огромной, шумной, набитой людьми комнате, где на стенах плыли золотые солнца, а золотые циферблаты отсчитывали Годы и Годы, он искал чужую, непонятную женщину — свою жену. А когда нашел и взял ее за руки, то сказал:
— Они ушли, они ушли, они ушли…
А потом повернулся и во всю силу легких закричал всем и каждому:
— Они ушли!
Все тоже что-то кричали ему, кричали друг другу, смеялись и плакали. А он опять взял Ролери за руку и сказал:
— Пойдем со мной. Пойдем на Риф.
Волнение, торжествующая радость оглушили его, ему не терпелось пройти по улицам, убедиться, что город снова принадлежит им. С Площади еще никто не уходил, и когда они спустились с западной баррикады, Агат достал дротикомет.
— У меня вчера вечером было неожиданное приключение, — сказал он Ролери, а она посмотрела на зияющую прореху в его куртке и ответила:
— Я знаю.
— Я его убил!
— Снежного дьявола?
— Вот именно.
— Ты был один?
— Да. И он, к счастью, тоже.
Она быстро шла рядом с ним, но он заметил, каким встревоженным стало ее лицо, и громко засмеялся от радости.
Они вышли на виадук, повисший под ледяным ветром между сияющим небом и темной водой в белых разводах пены.
Колокол и параречь уже доставили на Риф великую новость, и подъемный мост опустился, как только они подошли к нему. Навстречу выбежали мужчины, женщины, сонные, закутанные в меха ребятишки, и вновь начались крики, расспросы, объятия.
За женщинами Космопора робко и хмуро жались женщины Тевара. Агат увидел, как Ролери подошла к одной из них — довольно молодой, с растрепанными волосами и перепачканным лицом. Почти все они обрубили волосы и выглядели грязными и оборванными — даже трое-четверо их мужчин, оставшихся с ними на Рифе. Их вид был точно темный мазок на сияющем утре победы. Агат заговорил с Умаксуманом, который пришел следом за ним собрать своих соплеменников. Они стояли на подъемном мосту под отвесной стеной черной крепости. Врасу столпились вокруг Умаксумана, и Агат сказал громко, так, чтобы все они слышали:
— Люди Тевара защищали наши стены бок о бок с Людьми Космопора. Они могут остаться с нами или уйти, жить с нами или покинуть нас, как им захочется. Ворота моего города будут открыты для вас всю Зиму. Вы свободны выйти из них и свободны вернуться желанными гостями!
— Я слышу, — сказал теварец, склонив светловолосую голову.
— А где Старейший? Где Вольд? Я хочу сказать ему…
И тут Агат по-новому увидел перепачканные золой лица и грубо обрубленные волосы. Как знак траура. Поняв это, он вспомнил своих мертвых — друзей, родственников, — и безрассудное упоение победой угасло в нем. Умаксуман сказал:
— Старейший в моем Роде ушел в страну под морем вслед за своими сыновьями, которые пали в Теваре. Он ушел вчера. Они складывали рассветный костер, когда услышали колокол и увидели, что гааль уходит на юг.
— Я хочу стоять у этого костра, — сказал Агат, глядя на Умаксумана. Теварец заколебался, но пожилой мужчина рядом сказал твердо:
— Дочь Вольда — его жена и у него есть право клана.
И они позволили ему пойти с Ролери и с теми, кто уцелел из их племени, на верхнюю террасу, повисшую над морем. Там, на груде поленьев лежало тело старого вождя, изуродованное старостью, но все еще могучее, завернутое в багряную ткань цвета смерти. Маленький мальчик поднес факел к дровам, и по ним заплясали красно-желтые языки пламени. Воздух над ними колебался, а они становились все бледнее и бледнее в холодных лучах восходящего солнца. Начинался отлив, вода гремела и шипела на камнях под отвесными черными стенами. На востоке, над холмами Аскатевара, и на западе, над морем, небо было чистым, но на севере висел синеватый сумрак. Дыхание Зимы.
Пять тысяч ночей Зимы, пять тысяч ее дней — вся их молодость, а может быть, и вся их жизнь.
Какую победу можно было противопоставить этой дальней синеватой тьме на севере? Гаали… что гаали? Жалкая орда, жадная и ничтожная, опрометью бегущая от истинного врага, от истинного владыки, от белого владыки Снежных Бурь. Агат стоял рядом с Ролери, глядя на угасающий погребальный костер высоко над морем, неустанно осаждающим черную крепость, и ему казалось, что смерть старика и победа молодого — одно и то же. И в горе и в гордости было меньше правды, чем в радости — в радости, которая трепетала на холодном ветру между небом и морем, пылающая и недолговечная, как пламя. Это его крепость, его Город, его мир. И это — его соплеменники. Он не изгнанник здесь.
— Идем, — сказал он Ролери, когда последние багровые искры угасли под пеплом. — Идем домой.
Хейниты — необычайно древняя раса — заселили множество планет. Это была не колонизация, а что-то вроде сотворения мира: на каждой планете разумные существа развивались из общего генетического первоисточника, но с учетом местных условий и многократно мутировали.
Буквально «машина из машины» — перефразировка латинского выражения «deus ex machina» — «бог из машины», означающего внезапное и чудодейственное разрешение всех трудностей. —
«Кларион» — семинар для начинающих писателей-фантастов. —
Ожерелье Брисингов, Брисингамен, — мифическое ожерелье богини Фрейи, выкованное кузнецами-гномами. —
Так Урсула Ле Гуин обозначает жанровую принадлежность некоторых своих рассказов, таких как «Мастера», «Выше звезд», «Те, кто покидают Омелас»: «сюрреалистическая сказка, которая похожа на волшебную только тем, что все в ней происходит в вымышленном месте, вне конкретного исторического времени». —
На русском языке опубликован расширенный вариант этой повести — роман «Повелитель снов». —
Аутизм — крайняя форма психологического отчуждения, полное отключение от окружающего мира. —
Эмпатия — непосредственное восприятие чужого эмоционального состояния. —
Город на востоке штата Нью-Йорк в США и одноименная река —