© Дивов О. И., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Зимой сорок седьмого года, когда Берингов пролив сковало льдом, чукчи от нечего делать вспомнили, что давно не били эскимосов.

Не своих, конечно, эскимосов, эти – правильные ребята, а вон тех, неправильных, с другого берега. Чего они там? Задолбали.

Тут даже русским хватило бы повода для драки, а чукчи за такое вообще голову открутить могут.

Старики говорят, план набега был разработан по всем правилам чукотского оперативного искусства. А именно: бригадиру зверобоев Виктору Пузо, великому победителю китов и моржей, дали задание прочесть личному составу лекцию о вреде пьянства. Бригадир сначала малость оторопел, но, как человек ответственный, собрался с духом и удалился предаться размышлениям на берег моря. Там он долго глядел в бинокль на ту сторону пролива и наконец почувствовал: ему чего-то хочется. Не понять чего, но очень хочется. Тогда Виктор проявил чукотскую смекалку. Он созвал бригаду и поставил вопрос ребром:

– Джентльмены, вам не кажется, что эскимосы задолбали?

Ну, он, наверное, не совсем так спросил, но Пузо был старый и опытный, годков за сорок, застал еще период, когда на Чукотке орудовали американские купцы, малость балакал по-ихнему и слово «джентльмены» точно знал.

А бригада ему в ответ хором:

– Витя, да ты гений! Чего мы тут сидим и ждем милостей от природы, когда взять их – наша задача. На том берегу много полезных вещей, которым найдется применение в народном хозяйстве.

Ну, тоже несколько иначе это прозвучало, но смысл ясен.

Грабить Аляску – чукотский национальный спорт в недавнем прошлом. На побережье считай у каждого второго дедушка форменный викинг в отставке. А у кого и отец успел, пока русские не сказали, что хватит уже, наверное, дурака валять, из-за вас американцы шибко сердятся… И вроде давно утрачены пиратские традиции, и все нынче грамотные культурные люди, им вон даже лекцию про алкоголизм можно прочесть, и они ее хотя бы в общих чертах поймут, – но как услышат слово «добыча», руки тянутся к винчестеру, а в глазах здоровый блеск.

И, короче, такая картина. На дворе стоит холодный и голодный одна тысяча девятьсот сорок седьмой год. Бригада мирных советских зверобоев хватает винтовки, прыгает по нартам, кричит собачкам: «Хак-хак!» и срывается в Америку. Резко, на полном газу, в обстановке кромешной секретности. Пока родственники и знакомые – оленеводы там или ребята с песцовой фермы, например, – сами не вспомнили, что так можно.

Вдруг на всех не хватит, надо успеть первыми, это главная чукотская стратагема.

Оленные люди паслись далеко, зато песцовая ферма в полном составе, разве что без песцов, догнала зверобоев уже на льду пролива через два часа и шибко ругалась, почему ее не позвали.

– Витя, ты же разведчик! Ну кто так делает?!

Действительно, кто так делает. Едва зверобои рванули в неизвестном даже их женам направлении, мигом заработал чукотский телеграф: «Братцы, там Витя Пузо со своими алкоголиками поехал грабить американцев! Кто не спрятался, мы не виноваты! И разумеется, мы вам ничего не говорили».

Ты же разведчик, Витя, должен понимать: нам до того берега сто пятьдесят с лишком километров, а от залива Лаврентия сто двадцать, а из Уэлена едва за девяносто, и пока мы тут вошкаемся, все уже там будут!

Устыдив таким образом бригадира, родственники и знакомые пристроились ему в хвост, и колонна ускоренным маршем двинулась к американскому берегу.

Вскоре на сходящемся курсе были замечены товарищи из Лаврентия. Их приветствовали радостными возгласами. А где-то далеко впереди шли упряжки конкурентов – зверобоев из Уэлена…

Вы понимаете, конечно: все это чушь собачья, байка, легенда.

Не мог кавалер ордена Красной Звезды и медали «За отвагу», взрослый человек, да еще и бригадир, учудить такое безобразие.

Было совсем иначе, ну совсем.

Сначала приехал с того берега эскимос Джонни Унук, контрабандист.

Потом Виктор Пузо отправился в питомник редких видов животных Академии наук СССР и пробыл там пару часов.

Следующим утром бригада выдвинулась на лед пролива добывать нерпу.

И дальше пару суток на советском берегу вообще стояла тишина.

А потом уж началось.

Впереди были события нелепые, трагические, романтические и снова трагические, а затем опять нелепые, но все они вели к тому, что в двадцать первом веке на свет появится Катька.

Катька должен был вырасти силачом, умницей и писаным красавцем. Судьба породистого зверя решается задолго до рождения, ее диктует родословная, и Катьку ждал заранее спланированный успех. Есть такая работа: просто быть звездой, огромной, пушистой и обаятельной. Блистать на выставках, сниматься в рекламе, красоваться перед заказчиками, всех очаровывать, всюду побеждать и, если совсем повезет, – задать новый стандарт породы. Катьке предстояло «идти в племенное разведение», то есть прожить весьма упорядоченную, сытую, здоровую, но, по сути, довольно унылую жизнь.

В Катькином будущем не было места случайностям и происшествиям, авралам и тревогам, выживанию, завоеванию, преодолению и озверению, короче говоря, всему тому, что называют романтикой. Каковая романтика отнюдь не похожа на историю из книжки в розовой обложке про любовь и морковь, а больше смахивает на фильм-катастрофу. Выживание там, где мало не покажется; завоевание плохо лежащих территорий; преодоление катаклизмов, бюрократизмов и идиотизмов; ну и регулярное озверение от всего этого счастья.

У некоторых такая картина составляет обычные трудовые будни. Собственно, Катькиных предков растили и учили, чтобы на долю людей оставалось поменьше романтики и обходилась она малой кровью. Питомник «Звезда Чукотки» гордо звал свою продукцию «рабочими лошадками Крайнего Севера». Какой север, такие и лошадки. Здесь, на самом краешке русской земли, не нужны были флегматичные якутские монстры-тяжеловозы, способные ломиться сквозь леса, небрежно сворачивая плечом сосны, непрерывно жуя на ходу все, что подвернется, и раздавая оплеухи медведям, не переставая при этом жевать. Тут выводили свою породу – компактную, подвижную, быструю умом и забавно мохнатую, с уникальной «чукотской шерстью», которая давно стала торговой маркой сама по себе. Конечно, для титанических усилий вроде извлечения в одиночку бульдозера из болота местные звери не годились, зато отличались большой самостоятельностью, любили учиться, а еще ходили там, где тяжеловесы утонут, и не тратили по двадцать часов в сутки на еду. И, кстати, медведя поставить на место тоже могли.

В следующем поколении все замечательные признаки чукотской породы должны были достичь самой превосходной степени. Вдобавок заводчик планировал нарастить физическую мощь, чтобы успешно конкурировать с «якутами».

Спутать планы мог только генетический сбой. В Катькином роду шло «накопление интеллекта по линии отца». До определенного момента это очень хорошо, а потом линия словно устает – и происходит срыв. Детеныши рождаются умненькие и хорошенькие, но болезненные и с неустойчивой психикой. Судьба их в целом всегда печальна. Если выживут, им не позволят обзавестись потомством. Им трудно найти работу: слишком много о себе воображают. Конечно, драгоценной «чукотской шерсти» они дадут изрядно, только не ради этого зверь родился, не овца какая-то. Самое обидное, что среди бракованных особей встречаются поистине выдающиеся личности. Это именно они рисуют картины в зоопарке и показывают чудеса ловкости в цирке. Но между ними и публикой всегда будет решетка или прозрачный барьер. А то вдруг у животного не вовремя зашалят нервишки. А животное, простите, весит в среднем шесть-семь тонн.

Директор питомника считал, что до сбоя еще минимум одно поколение, беспокоиться не о чем. Его в основном занимало, как назвать будущего чемпиона породы, Корифеем или Колоссом. Или, например, Кировцем, тоже внушительно. На букву «К» [1] можно придумать столько мощных и сильных кличек – особенно когда в энциклопедию заглянешь, – трудно выбрать, трудно. Еще надо учитывать, что кличку неминуемо сократят, а ведь зверю с этим жить. Колосс, понятно, станет Колей, а Корифей, допустим, кем?

На случай, если родится девочка – разумеется, умница, красавица и силачка, – было утверждено однозначно имя Катерина: простенько, но со вкусом.

С именем для мальчика – ну прямо заклинило.

– Мальчик это самец! Мужское начало, убедительное и э-э… победительное! Выраженное через неповторимый чукотский дизайн и уникальное качество изделия! – заявил отдел продаж.

– Однако… – только и сказал директор.

Продажники ушлые ребята, но как начитаются всяких нерусских книжек про маркетинг, несут такую пургу, что закусить хочется.

– Сами подумайте: что мы людям предлагаем?

– Вот вы и подумайте, – ловко уклонился от ответа директор.

– Мы продаем людям радость обладания потрясающим зверем! И эту радость, это ощущение счастья надо отразить в имени!

– Ну опупеть теперь… – Директор машинально заглянул в раскрытую энциклопедию, увидел там слово «кентавр» и хмыкнул.

– Короче, услышав кличку животного, клиент должен поверить, что ему обалденно повезло. Что вот она, его удача. Наш мальчик должен… Э-э… Он должен символизировать!

– Символизировать – что? – уточнил директор, потихоньку закипая.

Тут какое дело: питомнику незачем держать в штате маркетологов и рекламщиков. Большую часть времени эти дармоеды здесь просто не нужны. Вот если они каюры или ветеринары по основной специальности, тогда пожалуйста. Но каюры люди занятые и имеют загадочное свойство: их никогда нет на месте, они всегда где-то еще; самое интересное – что это ты их туда и послал. А у ветеринара наоборот: режим постоянной готовности. Как у пожарного. Как у спасателя. Ветврач может сидеть на посту, а может на нем валяться, но – готовый ко всему. Ему некогда отвлекаться на исследования рынка, продвижение товара и зазывание туристов с материка на экскурсии в стойбище.

Поэтому отдел продаж у «Звезды Чукотки» самозародился. То есть пришел с песцовой фермы, где уже все наладил так, что песцы цвели и пахли, заскучал – и напросился поработать внештатно за проценты от выручки. Много хорошего насоветовал и внедрил, чего уж. Но когда этим двоим молодым охламонам становилось окончательно нечем заняться в питомнике, их прогоняли обратно к песцам. Какой ерундой они там страдали помимо маркетинга и рекламы, было неизвестно и, говоря по чести, никому не интересно – может, чистили клетки.

Так или иначе, они пропадали на ферме неделями и явно в это время учились плохому.

Потому что возвращались с завиральными идеями и нелепыми слоганами.

– Короче, наш мальчик – гарантия вашего успеха!

Директор почесал в затылке. Ему показалось, он нечто подобное уже видел или слышал. Ах, да, конечно. На строительном рынке. «Наш линолеум – гарантия вашего успеха!»

– Успех – это понятно, – буркнул директор. – А зовут-то его как?!

– Кынтагыргын! [2] – не моргнув глазом, сообщил рекламщик.

– Чего-чего?..

– Кынтагыргын…

– Это ты для русских новое ругательство придумал? – спросил директор с приторной нежностью, не предвещавшей ничего хорошего.

– Чукотская экзотика… – вступился за товарища маркетолог.

– Кентавр! – отрезал директор.

– Тоже неплохо…

– Ты – кентавр! Чукотский экзот! Исчезни, однако! Дуй к себе на псарню и не мешай людям работать!

Продажники сделали вид, что шибко обижены, и удалились, а директор снова засел над энциклопедией. Кентавр действительно неплохая кличка, но лишь на первый взгляд. Парня станут звать Кентом – не то, не то…

Приехал со стойбища главный зооинженер Андрей Пуя, посмотрел на директора и спросил:

– Начальник, помнишь, отчего наши предки не советовали долго глядеть на улетающих птиц? Один вот так глядел-глядел и тоже улетел к чертовой бабушке. Духи его забрали, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Ну хоть ты-то…

– У меня, начальник, шкурный интерес. Когда тебя увезут в психушку, я как старший по должности обязан взять на себя руководство питомником. Во-первых, я не хочу. Во-вторых, я не готов. В-третьих, я был против. Чемпион породы это твой эксперимент, ты всю кашу заварил, будь любезен оставаться в строю, пока не родится.

– Хорошую мы подготовили молодежь… – протянул директор. – Чуть запахло керосином – все бегут к тебе с докладом, мол они не виноваты и на них не рассчитывай!

– Понял, чувство юмора атрофировано, – кивнул зооинженер. – Хреновый симптом, начальник. А кушаешь ты нормально? А как половая жизнь?

– Кентавр ты, Андрюша, вот что я тебе скажу!

Зооинженер поспешно удалился, посмеиваясь, но смех был нервный.

Директор какое-то время бродил по кабинету и даже почти собрался на улицу. Срочных дел не предвиделось, а энциклопедия – вот она. Директор вздохнул, уселся, раскрыл книгу и погрузился в нее, как говорится, с головой.

Он понимал, что занят ерундой, но уж больно эта ерунда оказалась увлекательной.

Энциклопедия была Большая Советская, буква «К» расползлась по ней аж на четыре тома. Вскоре у директора начал подергиваться глаз. Он обозвал дочь катахрезой, а сына катарсисом. Супруга – чистое золото, а не женщина – спокойно заметила, что и первое, и второе, в общем, недалеко от истины, но пора бы, дорогой, завязывать с твоими изысканиями, пока не обнял кондратий. Директор отмахнулся: мне до кондратия еще пилить и пилить, я сейчас на «ки».

С некоторым усилием жена добилась, чтобы он не таскал энциклопедию домой. Нечего детей пугать. Сидишь в кабинете, вот и сиди. Там хотя бы под боком ветврач, и у него режим постоянной готовности к чему угодно. Вплоть до кондратия.

В одном мудрая женщина немного слукавила, пытаясь давить на чувства. Дети были не из тех, кто легко пугается. Они практически выросли в питомнике, или, как говорят животноводы-заводчики, на питомнике, и сами могли напугать кого угодно.

Мама уже подслушала разговор, смысл которого сводился к тому, что папа ходит явно перевозбужденный – вероятно, у него начинается брачный период, – но бедняге почему-то до сих пор не усилили рацион; конечно, маме лучше знать; у нее полно забот, могла и не заметить; папа будет худой и облезлый; надо подумать, чем мы можем помочь…

– Кстати, а он нормально кушает? – спросил Андрей Пуя, когда мама созвала консилиум из доверенных лиц. – И, простите за интимную подробность, как у него с половой жизнью?

Ветеринар Петя Омрын на правах старшего товарища посоветовал зооинженеру не умничать. Нашелся тоже образованный. Согласно многолетнему ветеринарному опыту, симптомы нервных заболеваний средней тяжести у животноводов успешно снимаются огненной водой. А детям надо перекрыть доступ к аптечкам, пока не осчастливили папашу каким-нибудь самодельным витаминным комплексом. Может получиться смешно, а может и конский возбудитель, это как повезет.

Мама напомнила, что аптечка висит на сбруе дежурного тягача, и детям не придется даже за ней карабкаться – по команде «медицинская тревога» сам отдаст.

Андрей заявил, что всегда был против слишком раннего вовлечения детей в профессию вообще и в жизнь питомника в частности, – и откланялся.

– Спасибо тебе большое, – сказала мама.

Петя решил, что надо проверить, надежно ли запираются шкафчики в ветслужбе, – и тоже ушел.

– И тебе спасибо, друг, – сказала мама.

Потом тяжело вздохнула – и пошла ставить детям задачу, которая направит их мысли в безопасное русло. Пока юные зоотехники не начали тайком сыпать кормовые добавки папе в кашу. Петя верно говорит: может получиться не так смешно, как хотелось бы.

Детей мама нашла на пригорке за оградой питомника. Точнее, она заметила там дежурный тягач и штук двадцать упряжных лаек, а где-то в этой куче меха пряталось искомое. С пригорка открывался потрясающий вид на тундру, и летом здесь можно было сидеть до бесконечности. Долина, окруженная холмами, пара блюдечек-озер, и все зеленое с рыжим, переходящим в красный и коричневый. Россыпи грибов и ягод, снующие повсюду евражки… Даже бочка из-под топлива, затесавшаяся в пейзаж, ничуть не портила картину, поскольку была ржавая и попадала в общий тон.

Когда погода не шалила и работа позволяла, мама с папой отсюда вечерами смотрели на закат. Он такой фиолетовый… А впрочем, это бесполезно. Словами не передать. Ничего не говорят «красный» или «рыжий» о настоящих цветах летней чукотской природы. Как ничего не скажут про зиму «белый» и «серый»; тут от белого можно ослепнуть, а от серого повеситься…

Дежурный тягач Суслик, по документам Звезда Чукотки Сумрак, облаченный в сбрую с оранжевыми «мигалками», прожекторами, аккумуляторами, огнетушителями, топором, лопатой, багром, подвеской для раненых и прочими инструментами на случай апокалипсиса или визита пожарной инспекции, нес службу чутко и четко. Услыхав позади шаги, он радостно замахал хвостом, и когда мама подошла, легонько тронул ее хоботом: у нас тут порядок, я слежу. Мама одобрительно похлопала его по ноге, забралась в кучу собак, отыскала там детей, обняла их и приступила к инструктажу.

– Если вы заметили, папа необычно себя ведет, – сказала мама. – Вероятно, у него ранговый стресс в стадии мобилизации. Папа готовится вывести чемпиона породы и так этим увлекся, что чемпион еще не родился, а по ощущениям он уже как бы здесь. И папа с ним заочно налаживает отношения. Хочет дать ему имя, то есть выстроить иерархию. Ведь имя всегда старший по рангу присваивает младшему. Понятно, да? Когда найдется имя, в ту же минуту иерархия наладится, и проблема испарится, будто не было ее. Но на данный момент, дорогие мои юные зоологи, у нас нештатная ситуация. Мы не можем удалить из питомника стрессор, который изводит бедного папу. Стрессор – это сам папа. Значит, надо его выручать. Пока он себя не замучил до стадии истощения.

Хотите верьте, хотите нет, именно такими словами мама объяснила детям положение вещей.

Юные зоологи поняли задачу правильно. Назавтра они принесли из школьной библиотеки детскую энциклопедию, том на букву «К» – и влипли в него, изредка выписывая на бумажку потенциальные имена. Это оказалось увлекательно и весело. Иногда настолько весело, что можно было позволить себе упасть с дивана и кататься по полу. Но, отсмеявшись, дети продолжали работу. Дело-то серьезное.

Слова «Киндерсюрприз» в книге не было, мальчик вспомнил его сам.

Девочке нравилась кличка «Кен». Кто бы сомневался.

С точки зрения детей оба имени звучали просто сногсшибательно, но пока у папы ранговый стресс, он их вряд ли оценит. Взрослые особи в состоянии рангового стресса не слушают младших. Поэтому родился коварный замысел: придержать Кена и Киндерсюрприза до момента, когда отец хотя бы немного расслабится – и вот тогда его внезапно ошарашить. Чтобы наверняка.

Тем временем в кабинете директора полным ходом шел творческий поиск, больше похожий на муки творчества, грозящие вскорости обернуться банальными муками без какой-либо творческой составляющей, даже самой завалящей.

– А вот как тебе прозвище – Киловольт? – бурчал директор, не отрываясь от энциклопедии. – Чувствуется в нем… Энергия. Или лучше Километр, а? У нас тут с километрами получше, чем с киловольтами.

– Перестань уже, – просил ветеринар Петя Омрын. – У тебя скоро дым из ушей пойдет от этих твоих киловольтов.

– О! Придумал! Сам придумал, ты послушай! Килотонн! Термоядерное имечко, а? С намеком! Символизирует!

– Да чего ты мучаешься, назови парня Кошмаром и все дела, – советовал Петя. – Хороший будет – смешно получится, а плохой будет – точно не ошибешься.

– Я те дам – плохой! Хороший будет.

– Мы плохих не делаем, – соглашался Петя.

По счастью, директор не успел довести стресс до стадии истощения. Бесплодный творческий поиск был прерван самым убедительным, хотя и суровым образом.

Когда ультразвуковое исследование показало, что мамаша Арктика носит двойняшек, ветеринар с перепугу выдул одним махом стакан огненной воды, а потом уже пошел к начальству.

– Катастрофа, «однако»… – с трудом выдавил Петя.

Чукчи говорят однако в трех случаях: если хотят прикинуться чукчами, если охота подшутить над русскими или когда все пропало и осталось только ругаться последними словами. Пете Омрыну было совсем не до шуток.

– Да ты пьяный, – сказал директор.

– Тут напьешься! – сказал Петя.

И объяснил, что стряслось.

Директор открыл сейф, достал чекушку огненной воды и присосался к ней, как теленок к вымени. Потом немного посидел молча, утираясь рукавом и переваривая сенсационную новость. Встал и решительно направился к вольеру, где мирно хрумкала капустой будущая мать.

Хороша была Арктика: к двадцати двум годам вымахала до трех с половиной метров в холке, но осталась легкой на ногу и неуловимо женственной. Длинная бурая шерсть от здоровья аж лоснится, задорная рыжеватая челка спадает на живые веселые глаза, а как зверюга хвостиком машет – поневоле заулыбаешься.

Директор улыбаться и не подумал: он был испуган и зол.

– И какая ты после этого Арктика?! – заорал он. – Ты Африка, однако! Я же тебя вот этими руками выкармливал… Анархия ты, однако, маму твою за ногу!

– Мама – Анархия, папа – стакан портвейна… – буркнул Петя.

Папу звали по паспорту Спутником, но чаще – Слонопотамом за склонность к дурацким выходкам, от которых вроде никому не плохо, но хочешь не хочешь, а призадумаешься, чего зверь имел в виду. То он начнет вертолету раскручивать винт, то укатит пустую бочку и затеет с приятелями внеплановый футбольный матч на пересеченной местности; а то и вовсе украдет мороженую рыбу и учит ездовых собак ходить на задних лапах за поощрение.

С другой стороны, в этой веселой семейке дедуля вообще бензин нюхал.

– Слониха небритая! – рявкнул директор.

– Иван, ты это… Ты полегче, – сказал Петя. – Ты не наезжай. Она все-таки в интересном положении, ей волноваться нехорошо.

– Мы все теперь в интересном положении, однако! А эта зараза волосатая…

Волосатая зараза перестала жевать, скосила добрый карий глаз на директора, протянула хобот сквозь решетку и ласково потрепала человека по щеке. Мол, ты не переживай. И дальше захрумкала.

У директора сделалось такое лицо, будто он сейчас то ли пристукнет кого, то ли разрыдается. Петя взял его за рукав, отвел в ветслужбу, достал огненную воду из белого шкафчика и культурно разлил по чайным чашечкам.

– Катастрофа, однако… – протянул директор. – Это ты верно сказал. Вот так девку и назовем. Если, однако, еще родится. И если, однако, выживет.

– А парня? – спросил Петя, надеясь хоть так отвлечь друга от грустных дум о предстоящем. Им еще почти два года всем питомником страдать, ожидая результата, либо плохого, либо совсем плохого.

Двойня могла с равным успехом как погубить мамашу, так и родиться нежизнеспособной. При известной удаче все обойдется, но детеныши получатся слабые, с непременным «дисквалифицирующим браком» по здоровью, и уж точно психика окажется ни к черту. При большой удаче – нормальные, просто мелковатые. Не вырасти им крепышами, не идти в разведение. А идти вкалывать, пахать и вламывать. Туда, где романтика Крайнего Севера, будь она неладна.

Чукотский мамонт относится к классу «тяжелых биологических систем». Универсальная рабочая сила и транспорт для экстремальных условий. Всепогодный тягач, вездеход, погрузчик, грейдер, бульдозер, экскаватор, подъемный кран. Все эти роли он может выполнять без прямого руководства, ты ему дай общие указания, покажи направление – сделает. Еще он квалифицированный спасатель. Наконец, это мобильная огневая платформа, способная, если у наездника кончились патроны, самостоятельно вывернуть наизнанку зазевавшегося полярного волка. Удар хоботом просто сокрушительный. Медведям они в одиночку морду бьют, – несмотря на высокий рост, мамонт очень устойчив и на своих коротких лапах крутится, как заводной: куда ни сунься, всюду бивни. Впрочем, такое видали лишь старики. К мамонтам лезли совсем оголодавшие медведи, и то в надежде украсть детеныша, а нынче даже не пробуют. Мамонт – гарантия того, что крупных хищников поблизости не будет.

Работает на мамонте оператор с дипломом «каюра тяжелых систем», и пашут они вдвоем лет двадцать, тридцать, а то и больше. Сами догадайтесь, какие отношения складываются в такой паре. А для заводчика каждый его мамонт – почти дитя родное. Красавица Арктика устроила неприятнейший сюрприз что директору, что Пете, но в первую очередь оба переживали за ее здоровье. Бедная девочка. Чем бы тебе помочь…

Директор залпом опрокинул чашку, отдышался, занюхал рукавом ватника и уставился в потолок.

– Если парень уцелеет, будет он по жизни простым бульдозером. Значит… Что там у нас есть бульдозерного? Ага. Катерпиллер! Вот его имя. И точка.

– А чего не Кошмар-то, однако? – спросил Петя самым невинным тоном.

Директор подхватил с пола старый валенок, служивший домиком для кошки, и засветил им вместе с кошкой ветеринару в лоб.

С детства Умка полюбил море.

Он слышал тихий голос моря, иногда даже лучше, чем тайные голоса людей и зверей. Холодное, суровое, опасное – море шептало ему добрые слова. Умка знал: море не злое, оно просто такое, какое есть. И когда в его водах гибнут люди, это вовсе не море убивает их. Убивают глупость и самонадеянность. Если сели в железное корыто и принялись на нем рассекать волны, упиваясь властью над стихией, рано или поздно вы со своим корытом опрокинетесь. А раз залезли в консервную банку и давай туда-сюда нырять, радостно пуская пузыри и воображая себя победителями глубин, так не забудьте, что на каждую банку найдется своя дырка. Море наглых не любит и ошибок не прощает. Ты понимай это, уважай это и будешь всю жизнь гулять по воде аки посуху. Если повезет, конечно.

Умка видел, как в Уэлене ходят зверобои на крошечных моторных лодочках добывать кита допотопными гарпунами. Уважение к морю у этих людей было в крови. В старые времена если кто упадет за борт, его и не думали спасать. Потому что нельзя отвлекаться, надо гарпунить зверя и тащить на берег, тогда у племени будет вдоволь еды, а выживание рода важнее, чем судьба одного недотепы или невезучего. Здесь море вписалось в генетический код людей самым буквальным образом: тысячу лет их род питался морской добычей, и теперь им попросту вредно есть макароны – организм возмущается. Поэтому специально для них, да еще для американцев с другого берега существует международная квота, полторы сотни китов в год – кушайте на здоровье.

В родном селе Умки тоже были умелые зверобои, просто не такие знаменитые на весь мир, как уэленские – тамошние оказались, что называется, хорошо раскручены. Им действительно без китового мяса хоть зарежься, ну и просто так сложилось, что морская охота в Уэлене это опасное и суровое предприятие, но еще немножко праздник и в изрядной мере спектакль. Туда приезжает телевидение, на берегу толпятся разодетые в пух и прах туристы из самой Москвы, а кто воображает себя вовсе отчаянным, тот лезет в специально отведенный для таких лоботрясов катер и болтается на волнах, наблюдая работу гарпунщиков с близкого расстояния. И все потом говорят: очень жалко бедного кита… Ну и чего ты полез к нему вплотную, когда его убивают? Кит это добыча. Добыча это еда. Еда это жизнь. Вот у нас тут жизнь такая, извините, а иначе мы загнемся.

Когда зверя вытаскивают на берег и к нему сбегается народ с ножами и ведрами, гиды деликатно просят туристов удалиться. Туристы удаляются, а после рассказывают ужасы о кровожадных береговых чукчах, пожирающих китов едва ли не заживо. Непременно добавляя, что чукчи не виноваты, просто условия у них трудные, но очень жалко несчастную зверушку. Когда сами наворачивают оленину за обе щеки, им олешку не жаль почему-то. Странный народ – туристы.

Умка глубоко уважал морских зверобоев, но стать таким же вовсе не мечтал. Ему нужен был простор и размах. Он хотел прикоснуться к силе, хотя бы примерно сравнимой с неодолимой силищей моря. Когда сквозь туманы и морозы, обледенение и остервенение, и волну до неба, по самой грани законов физики и уже за пределами человеческого страха ломится к черту на рога стальной монстр с ядерной силовой установкой… Умка хотел на военный флот, на Северный. Круче Северного флота в России ничего не придумали, разве что космические полеты. Только космос не звал Умку, как звало море. Может, звезды и пытались разговаривать с ним, да больно далеко, не слыхать.

Умке было восемь лет, когда он впервые поделился своими мечтами с сестрой Валентиной. Все, что случилось дальше, сначала озадачило мальчика, потом разозлило, но главное – он поймет это много позже, – именно тогда начался отсчет его настоящей жизни. Пока ты плывешь по течению, не имея собственных целей, это еще детство. Придумал себе будущее, готов за него пострадать, драться в открытую или добиваться молча, стиснув зубы, никому не открываясь, пахать на результат, – здравствуй, жизнь. Тяжело, зато не скучно.

И вообще, если тебя никто не понимает, легко вообразить, что ты трагическая фигура, какой-нибудь Одинокий Рейнджер или, например, Бэтмен, на худой конец, Чебурашка. Его тоже не принимали всерьез, пока был маленький и жил с крокодилом. Потом он вырос и пошел служить в десант. Тут-то всем и стало весело.

По традиционным чукотским понятиям Умка рановато осознал себя отдельной личностью, самостоятельным человеком, у которого свои цели, и он намерен их достичь. Мог бы еще подождать. Но ничего страшного в этом не было и уж точно ничего плохого. Формально детство Умки кончилось давным-давно, в пять лет, когда из мальчика начали растить настоящего боевого чукчу; вся разница, что не воина, а животновода. Отец поступил с детьми так же, как обошлись с ним – конечно, намного мягче, но в целом по заветам предков. Сначала играючи, а потом уж не на шутку они учились встречать лицом к лицу треклятую романтику, чтобы выжить там, где с непривычки взрослые дохнут, и выжить непременно, иначе мама расстроится.

То, что Умка фактически жил на питомнике или с ним же в стойбище, усваивая от папы с мамой курс зоологической науки и практических умений, попутно впитывая мудрость ветеринара и бредятину отдела продаж, – считалось и вовсе нормально.

Правда, главный зооинженер Андрей Пуя говорил, что ничуть это не нормально, что детей лишают свободы выбора, а так нельзя. Если у тебя в голове одни мамонты и ты без них жизни не представляешь, то будущее твое, считай, определено – ну и чем ты отличаешься от племенного зверя?.. Но Андрей остался в меньшинстве. Ему сказали: ты сначала нарожай своих, вот тогда и поглядим, где пройдет их счастливое детство, в школе-интернате или на питомнике…

А еще ведь приезжало на занятия училище, известное в чукотском народе как «ковбойский техникум» или «скотобаза-ПТУ» – это смотря по тому, насколько вы его любите, – и брат с сестрой не просто крутились под ногами, а принимали самое деятельное участие в семинарах и тренировках. За плечами Валентины было уже четыре учебных полевых выхода, у Умки – два, летний и зимний, оба без приключений и нареканий.

Поэтому когда восьмилетний чукотский ковбой сообщает тебе по большому секрету, что у него есть заветная мечта стать вовсе не животноводом, а военным моряком, ты меньше всего задумываешься, кем он себя воображает, Одиноким Рейнджером или Чебурашкой. Таскать героя за уши уже поздно.

Валентина девочка рассудительная и обстоятельная, на два года старше, приняла фантазии брата настолько близко к сердцу, что попыталась выбить их из героя подзатыльниками, но как-то не преуспела. Тогда она вдруг заплакала и назвала его предателем. Умку это поразило до глубины души. Он спросил:

– Почему?!

– Да потому что ты меня бросишь, и мне придется тянуть питомник в одиночку, а я на тебя рассчитывала! У тебя же талант, это все знают. И ты хочешь не только меня предать. Мечтая сбежать из дома в море, ты свой талант предаешь. Все говорят, что тебе надо закончить училище, и ты будешь прекрасным специалистом, даже, наверное, великим, продвинешь наше дело, как никто не продвигал. Много я тут смогу без тебя? Представь, каково мне будет лет через двадцать, когда папа с мамой состарятся. А дядя Петя уже стареет на глазах.

– Тебе каюры помогут, – буркнул Умка, глядя под ноги. – Они будут все делать, а ты – командовать.

– Да что каюры, они наемные работники, ты вообще о чем?! Каюр сегодня здесь, а назавтра ему показалось слишком трудно в питомнике, он уволился и сбежал к дорожникам или строителям. И ладно бы по-хорошему, а то и по-плохому…

Тут Умка совсем потупился. Он знал, как выглядит «по-плохому», видел это в прошлом году, когда ушел к строителям каюр Саша. Каюры в питомнике отвечают за группы животных, опекая их и тренируя, но у каждого есть «основной», на нем оператор ездит верхом большую часть времени. Связь наездника с этим зверем очень крепкая в обе стороны: верные друзья, если не братья, понимают друг друга без слов. Уходя из питомника, каюр постарается забрать «основного» с собой в аренду. Вопрос не финансовый, отдадут недорого или вовсе под честное слово, лишь бы у зверя не было травмы от расставания. Но случается, что каюр нужен кому-то позарез и на большие деньги, а зверь – нет, он только мешать будет. В том году строители искали специалиста в разгар сезона, у них внезапно умер один верховой от сердечного приступа, и животное впало в депрессию. На замену не годился зеленый выпускник училища, требовался человек опытный, чтобы утешил и быстро вернул к жизни убитое горем существо. Прораб давил на жалость изо всех сил: ребята, спасите-помогите, у нас самый лучший подъемный кран загибается, ну вы же его помните, у вас и покупали, вон, Саша его когда-то учил работать… И денежку прораб сулил немалую. И соблазнил-таки Сашу. Выслушал тот от директора пару ласковых русских слов, постоял в обнимку с любимым зверем, приговаривая: «Какая я, однако, жадная скотина!» – и все равно уволился. А зверя потом Петя держал на уколах три месяца…

– Ковбоев у нас полное училище, – заявила Валентина с такой взрослой тоской в голосе, будто прямо сейчас готова это училище возглавить и студентов всех немедленно отчислить, а преподавателей уволить. – Мы сами с тобой ковбои, хоть и маленькие еще!

– Ну да… – осторожно согласился Умка, не вполне понимая, к чему сестра клонит.

– Каюры, зоотехники… Им всем читают курс племенного разведения. Но никто тебе не скажет, из кого получится заводчик. Это же не профессия, это призвание. Оно может вообще спать, а потом внезапно проявиться. Мама говорит, в человеке загорается такая искорка… И в тебе она есть. Я заметила, еще когда мы баловались, выдумывая клички…

– Мы не баловались! – возмутился Умка. – Я помню имена, Кен и Киндерсюрприз! Мы тогда и договорились – подождать с ними, чтобы папа очухался. Я давно ловлю момент, просто как-то не получается. Ничего, я умею долго ждать. А ты забыла?!

– Вот видишь, для тебя это была не игра! – обрадовалась Валентина. – Сколько времени прошло, да, прости, я забыла… А ты принял все очень близко к сердцу, и это прекрасно. Ты ведь понимаешь зверей как никто, и они тебя любят. У тебя душа заводчика, они это чувствуют. А я тебе помогать буду.

– У меня душа моряка, – заявил Умка, расправляя плечи. – А ты хочешь, чтобы я просидел двадцать лет в зверинце. Потом окажется, что я не гожусь в заводчики, и мне поздно идти в море. А тебе этого и надо было. Ага?!

В последовавшей короткой драке верх одержала сестра, и Умка себе напомнил, что настоящий чукотский воин немногословен. Он сначала думает, потом делает и только потом спрашивает у трупа: «Ага?!»

– Милый Умка, пойми, ты очень нужен дома! – взмолилась Валентина, сидя на поверженном, но не побежденном чукотском воине. – Ты всем-всем-всем нужен здесь!

– Не называй меня так, моя фамилия Умкы [3], – хмуро сообщил брат. – Как и твоя, между прочим.

– Да иди ты… в море! – сказала Валентина. – Тоже мне нашелся… Чукча!

И нажаловалась маме.

Мама Наташа обняла дочку, прижала к себе, погладила по голове и сказала:

– Милая моя, ну зачем так волноваться из-за пустяка. Умка еще совсем маленький, он впечатлительный мальчик, посмотрит какой-нибудь фильм, где сплошная романтика, и сразу мечтает о подвигах. А у нас тут с подвигами не очень. Не любим мы их. И профессии совсем не геройские.

– Ничего себе не геройские, – буркнула Валентина из маминых объятий, где было так уютно, что хоть на всю жизнь оставайся. – Да вы же с папой… Да у вас одних поисков сколько… Вы кучу народу спасли!

– Ну, спасали, Умка знает. А еще он знает, что каждый раз было очень холодно и ничего не видно, – сказала мама, глядя куда-то далеко и едва заметно покачиваясь, словно убаюкивая дочку. – Разве это интересно? Слишком похоже на работу…

Специальная чукотская работа для мамонтов и их операторов, которую не особенно любят первые и совсем не любят вторые, но только они могут ее выполнить: когда холодно и ничего не видно, идти на выручку людям. Свозь туман или пургу напролом; это называют «пробивать погоду». Очень веско и очень верно.

На Большой Земле, или, как еще говорят, на материке, есть четкие понятия: время, расстояние, скорость по пересеченной местности, запас хода при полной заправке и тому подобное. Зная эти параметры, можно более-менее рассчитать, когда попадешь из точки А в точку Б. Хорошо живете, однако! На Чукотке все измеряемые величины сугубо относительны, а говоря по чести, баловство одно. Ничего ты здесь не рассчитаешь никогда. Ни в чем нельзя быть уверенным. Кроме погоды и мамонтов. Если погода хорошая, она внезапно и резко превратится в непогоду, а мамонт либо одолеет ее, либо нет.

Погода ломает все планы: минуту назад ты шел к вертолету, теперь сиди и жди. Над тобой ясное небо, а за двести километров армагеддон. Или того веселее: в точке А и точке Б красота, а на полпути народ прячется по машинам, прихлебывает из термосов чего у кого налито и радуется, что успел остановиться, пока еще видел дорогу… А вдруг кто-то тяжело болен, или ранен, или, допустим, рожает? Или просто сгинул в более-менее известном направлении, и надо его искать, а тут снежная буря? К счастью, погоду может в принципе забороть мамонт. Это уникальный вездеход, он пробивается сквозь лютое ненастье и держит заданный курс при нулевой видимости. Опытный каюр идет на мамонте через пургу, как на субмарине: по карте и компасу. Вопрос обычно в том, есть ли причина так рисковать. В тундре слепые курсы относительно безопасны, но на сложном рельефе усталый мамонт не всегда успевает почуять трещину или расселину. А не дай бог обрыв прохлопаешь – загремите с него и погибнете оба.

Ходят спасатели чаще по трое: головной зверь налегке, позади двое буксируют волокуши с комбикормом и палаткой. На третьего навьючена рация, и он всегда замыкающий, его вперед не ставят. Иногда берут четвертого, если надо тащить передвижную операционную с хирургом, дрыхнущим внутри пока можно. В такой комплектации спасательный отряд становится и правда чем-то вроде подводной лодки. Его полная автономность от двадцати дней до месяца, а дальность суточного перехода ограничена только выносливостью людей. Мамонты топают себе и топают, надо лишь менять головных местами, чтобы отдыхали от прокладывания тропы и могли подкрепиться, хватая на ходу пищу с волокуши. С одной четырехчасовой стоянкой покрыть сто километров за сутки не проблема. Если каюры готовы спать по очереди в подвесных мешках, а животные в хорошей форме, можно рвануть километров на пятьсот без остановок вообще, но это крайний случай, и мамонтам вредно – они сожгут весь свой «носимый запас» жира и долго будут восстанавливаться потом.

Именно ради спасательных операций будущий каюр осваивает в училище как минимум одну дополнительную специальность: фельдшер, механик, радист. Попутно каюрам объясняют, что выручать заплутавших в пурге – их почетная обязанность и священный долг, и уж если взгромоздился на мамонта, будь готов в любой момент идти на помощь.

Идут, куда они денутся. Обычно бывает холодно и ничего не видно, а временами темно и даже страшно. Но и в такие моменты – очень похоже на самую обычную работу. Скучные у нас подвиги, ну извините.

А если вдруг нескучные, то какие-то нелепые. Вон в том году мамонт Тапок, он же Тапочек, он же Звезда Чукотки Танк, пробежал за два с половиной часа сорок километров, перевозя в мешках на внешней подвеске четверых с острым пищевым отравлением. И все бы ничего, однако на финише марафонец не смог затормозить и врезался в стену больницы так, что посыпались стекла. Каюр влетел в коридор второго этажа с оконной рамой на шее, а Тапок тем временем деловито извлекал пострадавших из мешков и совал в разбитое окно приемного отделения…

– То ли дело в кино, там все красиво горит и взрывается, а ты в последний момент падаешь с неба, и тебе после дают орден… – сказала мама и почему-то вздохнула. – У мальчика еще мало жизненного опыта, чтобы разобраться, что к чему. Поэтому Умка мечтает стать кем-то, кого здесь не бывает, если ты понимаешь, о чем я.

– Суперменом, – Валентина представила себе чукотского Супермена, и слезы у нее мигом высохли. Это оказалось такое несуразное существо, что даже сами чукчи вряд ли сумеют выдумать подходящий анекдот.

Мама хмыкнула.

– Да хоть Бэтменом, главное – не таким, как мы, – сказала она.

– А чего с нами не так? – мигом насторожилась Валентина.

– Да с нами все прекрасно, – заверила ее мама. – Мы – та еще суперсемейка. Второй такой на Чукотке просто нет. Только никому не говори, что я тебе это сказала. Подумают, будто мы задираем нос, нехорошо получится. Люди, в общем, сами знают, кто в поселке Супермен и что у него Бэтмен работает ветеринаром.

– Точно! А Умка не понимает!

– Он привык. Он думает, это нормально. Он вырос на питомнике и еще мало знает мир нормальных людей, ему сравнить-то не с чем. Дай Умке время, чтобы глаза у него раскрылись пошире и он рассмотрел как следует то, что под самым носом. Сейчас мальчик глядит далеко-далеко, за горизонт. Туда, где ему кажется интересно. Сегодня он хочет стать знаменитым капитаном, через месяц – военным летчиком, а там, глядишь, соберется в космонавты. Потом вырастет, поумнеет и все поймет, я тебе обещаю… А еще, рано или поздно его талант возьмет свое. Можно бежать на край света, пытаясь изменить судьбу, только от себя не убежишь. А мы и так на краю света, нам и бегать незачем.

– Вот он и хочет удрать отсюда! – почти закричала Валентина. – Потому что край света и никаких приключений! Он совсем не понимает, как тут все серьезно, ему на Чукотке скучно! И ты, мама, напрасно считаешь, будто этот второклашка завтра передумает. Он очень упорный, и если чего вбил себе в голову – точно уплывет за тридевять земель отсюда, только мы его и видели… Сам сказал: «Я умею долго ждать». Знаешь, как сказал?! Как настоящий чукча! Я даже испугалась. Надо прямо сейчас объяснить ему, что он ошибается, пока еще не поздно. Можно к папе схожу? Пусть на Умку повлияет.

– Только этого твоему отцу не хватало для полного счастья. Со дня на день Арктика родит, папа с дядей Петей оба как на иголках. Они сейчас не Супермен и Бэтмен, а Чужой против Хищника. Не советую. Съедят.

– Не съедят! Пускай отвлекутся на Умку, им полезно будет немного развеяться, а ему – чтобы повоспитывали. А то он совсем избалованный стал.

– Ну пойди обрадуй папу, что у него в семье растет капитан дальнего плавания, – сказала мама, пряча улыбку.

– Мы из него сделаем человека! – пообещала Валентина.

И пошла жаловаться отцу.

Отец сначала прикидывался, будто не понял, чего от него хотят, поскольку воспитывать детей терпеть не мог. Говорил, мои отпрыски мне нравятся в любом виде кроме дохлого и грустного, а воспитанием я занят круглосуточно со зверьем и сыт им по горло.

В детях он натурально души не чаял, очень надеялся, что оба продолжат его дело, и сам не заметил, что сильно перегрузил их специальной информацией и взрослыми навыками, попутно задирая самооценку до небес. У Валентины с ее душой нараспашку это все фонтанировало наружу, а интровертный Умка тихонько закипал, будто скороварка, которой вот-вот сорвет клапан.

Как еще детям себя чувствовать, если у них прадед был белый шаман, дед – кавалер ордена Трудового Красного Знамени, а папа – глубоко законспирированный Супермен… А сами они запросто водят по питомнику экскурсии, вызывая у туристов бешеный восторг пополам с обалдением от крутизны чукотских школьников. Тут впору сбрендить от собственной значимости. Но тебе напоминают, что нельзя задирать нос, ведь чукчи скромные ребята, – и ты очень стараешься поддерживать этот имидж.

Кстати, слово «имидж» у тебя от зубов отскакивает: ты действительно знаешь, что оно значит, тебе отдел продаж объяснил. Ты вообще знаешь очень много слов.

Если бы одноклассники могли, они бы тебя били каждый день просто из зависти. Но у них руки коротки с тобой справиться.

В результате такой педагогики Умка, даром что второклашка, воображал себя настоящим чукчей, которого хоть сейчас отправляй покорять Галактику пешком – он сможет. А Валентина к десяти годам набрала колоссальную пробивную силу и беззастенчиво ее применяла то к маме, то к учителям, то к своему любимцу Пете Омрыну, когда тот не успевал спрятаться. Только папу берегла, но тут случай вышел чрезвычайный: надо брата спасать.

Отец слушал Валентину, а сам думал: до чего интересные получились детишки, не по годам развитые и чертовски обаятельные. С одной стороны, того и гляди, хлебнешь с ними горя, найдут они приключений на свои шибко умные головы, а с другой – ну загляденье же. Девочка пошла лицом и статью в маму, а мальчик в папу, хотя чаще выходит наоборот. И если у Валентины отчетливо проглядывает русская четвертушка, то в Умке ничего такого не найти без микроскопа. Это порода, думал отец, против нее не попрешь. Сам он был стопроцентный чукча, а вот драгоценная его Наташа – полукровка – и чистая прелесть, за ней парни всех национальностей табунами бегали, да и сейчас люди на улице оборачиваются. Неспроста у чукотских женщин поверье, что рожать хорошо от русских: дети будут красивые и умные. Между прочим, чукотские мужчины, если и не особо довольны этим, помалкивают, ибо результаты налицо – и очень симпатичные результаты.

Отец сильно удивился бы, скажи ему кто, что он сейчас думает о людях, как профессиональный заводчик породистых животных, и это неправильно. Как это неправильно? Насчет племенного разведения чукчи, мягко говоря, не дураки, у них вся история – производство хороших зверей из каких попало; а почему людей нельзя слегка подправить? Извините за выражение, генетическая модификация всего, что подвернется, это наша традиция и народный промысел! Если видно невооруженным глазом, что люди-полукровки берут от обоих народов самое лучшее, то чукчи знают, как эти признаки закрепить в дальнейшем, и ничего предосудительного тут не видят. Один сплошной путь к процветанию. Вон поглядите хотя бы на маленьких Умкы: да с этими ребятами Чукотка может завоевать мир без единого выстрела. Если еще захочет. А у нас таких детишек много народилось. Только мы подумаем, однако, стоит ли делиться бог знает с кем своим генофондом…

– А? – переспросил он.

– По-моему, папа, ты заснул, – деликатно сказала Валентина. – Но я могу все повторить.

– Нет-нет, я задачу понял. Ты молодчина, вовремя подняла тревогу. Иди, тащи сюда Умку, я ему задам… направление, в какую сторону думать. И перестань звать его Умкой, а то он сердится очень. Он у нас, понимаешь ли, великий и ужасный чукча по фамилии Умкы…

– Это ты перестань звать его Умкой! – сказала Валентина и рассмеялась так волшебно, что отец сгреб девочку в охапку и минуту-другую бегал с ней по кабинету, ворча на ухо ласковые глупости и упиваясь заливистым смехом. А потом бросил взгляд в окно и погрустнел.

Окно выходило на вольер, куда недавно пригнали с выпаса раздобревшую Арктику. У загородки стоял Петя Омрын и гладил будущую мать по хоботу, которым та обнимала ветеринара за плечи.

Отец все еще держал Валентину на руках, девочка крепко прижалась к нему, и вдвоем они молча созерцали эту картину – ну просто идиллическую, если не знать, как худо может обернуться дело.

Для родовспоможения и не дай бог реанимации приготовили все, что можно; чтобы у Пети были на подхвате крепкие умелые руки, отец отозвал из стойбища пару опытных каюров, обучавших Арктику с детства. Пусть вокруг нее будут только родные добрые лица, голоса и запахи. Ничего волнующего и травмирующего.

Главный зооинженер остался в стойбище. Напомнил, что с самого начала возражал против вязки Арктики со Спутником, а старшие товарищи – или старые авантюристы, это как вам больше нравится, – послали его подальше. Если вдруг проблемы при родах, он начнет винить себя, а ему вредно, у него психика ранимая.

Петя тогда шибко вызверился на зооинженера, отнял у директора микрофон и зарычал:

– Что еще за психика?! Хватит строить из себя институтку! У тебя дедушка был пиратом!

Директор посмотрел на Петю очень недобро, остальные просто не поняли, о чем речь, и подумали: Петя обиделся на «старых авантюристов». Андрей сухо ответил, что у любого чукчи с побережья дедушка успел накосячить на расстрельную статью и лично ему за это ужас как стыдно, – и все равно не приехал.

Сторонний наблюдатель сказал бы: тут все на нервах, того и гляди сорвутся, одна роженица молодцом, хотя и здорово опухла. И был бы совершенно прав. Огромная бурая туша весело махала хвостиком, живо зыркала глазом из-под фирменной рыжеватой «чукотской челки» и явно не понимала, чего люди такие хмурые. Вон как старается Петю подбодрить.

– Петю жалко, – сказал отец. – Совсем извелся. Он на нее такие надежды возлагал. Это же его крестница, образно говоря. Его личное произведение искусства. Эх, дедушка ваш не дожил, не увидел Арктику в расцвете сил…

– А разве дядя Петя… Я думала, он только врач. Ну и методист, конечно, вон какие учебники написал…

– Это для вас дядя Петя, а вообще-то – почти легенда. Они с твоим дедушкой в семидесятых задали новый стандарт чукотской породы. С упором на интеллект и подвижность. И методику воспитания, которой теперь пользуются все, они вдвоем отработали. А потом дедушка ее проталкивал через Академию наук. Тебе кажется, всегда так было и не могло быть иначе, а на самом деле – совсем недавно. Наш питомник создавался заново…

Тут отец на миг осекся – кажется, он сказал лишнее, то, чего детям пока не стоит знать, – но Валентина не стала переспрашивать, и он продолжил.

– …И всю племенную работу дедушка с Петей вели на двоих. В питомнике долго не было главного зооинженера. Мы специально растили сотрудника под эту должность, чтобы Петю разгрузить, и я еще боялся – вдруг Андрей не вернется после института.

Ветеринар наконец оторвался от Арктики и шаркающей походкой удалился. В поле зрения возник дежурный тягач Тормоз, он же Звезда Чукотки Торманс, – обменялся с Арктикой коротким прикосновением хоботами и поспешил за Петей, клянчить вкусненькое.

– Такой вот у нас дядя Петя. Сколько лет готовился, сколько изучал породу, чтобы появилась на свет эта красотка… Теперь он, мягко говоря, не мальчик и создать новый шедевр просто не успеет… Насколько же все быстрее и проще с оленями и собаками. Про песца вообще молчу.

– Ты бы занимался песцом? – спросила Валентина недоверчиво.

– Дай помечтать-то. Я бы, может, и занялся, да за меня все решили. Если вырос с мамонтенком в обнимку… Куда было деваться.

– Скажи еще, что недоволен.

– Окажись я на песцовой ферме, ваша мама не обратила бы на меня внимания. Поэтому я могу быть недоволен чем угодно, только… Чего опять смеешься? Над отцом смеешься, однако!

Ну да, это было забавно. Легенда гласила, что отец верхом на мамонте с кошачьим именем Пушок – официальная кличка по документам Звезда Чукотки Пушкин – вытащил маму из бурной реки, когда перевернулась лодка. Так и познакомились. Красиво и романтично, ага.

На самом деле отец, тогда еще рядовой оператор-животновод первой категории, привел стадо купаться, увидел, что вода для него лично холодновата, загнал мамонтов в реку, прилег на берегу и задремал. Мимо потихоньку дрейфовала лодка с заглохшим мотором и очень грустными пассажирами. Некая девушка из лодки помахала мамонтам и отсигналила рукой «ко мне, на помощь». Пушок все понял, добрался до лодки вброд, осторожно прихватил ее хоботом и мягко потянул к берегу. После чего за борт выпал мертвецки пьяный рулевой. Пассажиры возбужденно заголосили, а девушка бросилась рулевого спасать и тоже упала в воду. Пушок решил, что это совсем уже непорядок. По его команде стадо расхватало всех людей, сухих и мокрых, и форсированным маршем доставило их на сушу, не забыв и лодку. Дальше мамонты долго тормошили своего каюра, чтобы доложить о проделанной работе. Каюр глаза протер, увидал перед собой девицу редкостной красы верхом на очень довольном Пушке, которому уже перепала буханка хлеба за спасение утопающих… Тут девица и говорит каюру эдак надменно, с высоты своего положения:

– Слышь, ты, зоотехник фигов, у вас все такие раздолбаи? Или ты просто двоечник? Тебе на выгуле положено держать стадо в поле зрения и отслеживать ситуацию вокруг. Почему я должна сама твоим мамонтам подавать аварийный сигнал? И почему ты без бинокля? Где свисток? Где красная нарукавная повязка? А пистолет, однако, где? Куда аптечку подевали, которая должна быть на сбруе дежурного тягача? И кстати, с каких это пор дежурный тягач лезет вперед всех и лично управляет спасательной операцией?

– Да мы же это, – промямлил ошарашенный каюр. – Мы не эти.

– Вижу, что не эти, – кивнула девица. – Вы никакие! Ну и бардак!

– Да вы нас перепутали. Вы, наверное, думаете, мы строители. А мы из питомника. Мы тут просто вот… Пришли эти задницы мохнатые сполоснуть.

– Сам ты задница мохнатая, дрыхнешь на работе, скоро тоже шерстью зарастешь, – сказала девушка, но поглядела на каюра уже более внимательно.

Каюр, в свою очередь, немного осмелел и решил познакомиться.

– Слушайте, милая барышня, – спросил он, – а почему я вас не знаю?

Девушка сменила гнев на милость.

– Потому что я в училище пришла, когда ты уже выпускался, – сказала она. – Ты ведь Иван Умкы, верно?..

Ах, да, ну и воды в реке было, естественно, по пояс.

Но как раз после того инцидента в состав оборудования дежурного тягача официально ввели спасательный круг. Мамонтам очень понравилось его кидать, и теперь соревнования на дальность и точность броска спасательного круга – непременный атрибут всех чукотских праздников наравне с футболом. Все бы хорошо, только мамонты полюбили швырять автомобильные покрышки. С одной стороны, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось, а с другой – приходится следить, чтобы не попалась шина от грузовика. Такая прилетит – не поймаешь…

– Папа, ты опять заснул? – позвала Валентина.

– Нет-нет. Все нормально.

– Папа, дай Умке мамонтенка. Это поможет.

– Где я его возьму? Нет подходящего по возрасту.

– Да вот же. – Девочка указала подбородком на Арктику за окном.

Отец тяжело вздохнул.

– Надо, чтобы выжил хоть один. И что еще из него получится… Вдруг дерганый окажется, нервный.

– Умка говорит, хорошие будут оба.

Отец покосился на девочку с язвительным интересом.

– Однако! Что еще изволил тебе сказать наш юный шаман, говорящий с духами зверей и птиц?

– Вот ты не веришь, а он знает! – Валентина немедленно обиделась за брата и сделала очень серьезное лицо.

– Ладно, ладно… Я тоже кое-что знаю. Мы раньше не догадались как-то поработать с этим, у нас статистики нет. Теперь начнем собирать помаленьку. В общем, каюры говорят, в стаде никто из «бабушек» не смотрел на Арктику как на больную. Они не почувствовали ничего особенного, необычного… Короче, все пока идет нормально. Мы просто не понимаем, чем кончится.

– Хорошо кончится, – пообещала Валентина. – Тогда ты дашь Умке мамонтенка?

– Подумаем, однако. Ну давай уже тащи сюда этого знатного мамонтоведа. Колдуна, понимаешь… И перестань, в самом деле, звать его Умкой! Не заслужил еще. Тоже мне нашелся умка, от горшка два вершка и такой же дурак, как и все!

Мальчика прозвали Умкой по множеству причин.

Он и правда чем-то неуловимо походил на медвежонка. И тем, как ставил ногу – мягко, но надежно, плавно, но уверенно – и как вообще двигался. В этом маленьком крепыше видна была хорошая местная порода. Чукчи очень твердо стоят на земле, у них даже национальные танцы, если присмотреться – никакого вам легкомысленного порхания и воспарения в небеса, а совсем наоборот; они будто втаптываются в землю, чтобы держаться на ней покрепче. Их можно понять: здесь бывают такие ветра, что, как шутят на побережье, рот открыл невовремя, туда дунуло – очухался уже с полными штанами и на Аляске.

Сдвинуть мальчика с места проблематично, а если он вознамерился куда-то пройти, то либо заслоняй ему дорогу всерьез, либо пропусти. Он никогда не пихался локтями и не толкался, а просто отодвигал препятствие, деликатно, но неумолимо.

Это было уже совсем не медвежье. Ему так в школе и кричали вслед: «Куда прешь, Умка, самый мамонт, что ли?!»

Еще он рос не по годам сообразительным и начитанным, в чем сыграли важную роль отец, дядя Петя и каюры из питомника, только малость заигрались, а ребенку пришлось расхлебывать. Пока мальчика сто раз не высмеяли, он демонстрировал свое интеллектуальное превосходство направо и налево, а особенно любил выступать перед старшими, принимая уморительно важный вид. Родители и прочие взрослые очень старались не покатываться со смеху, зато сверстники не отказывали себе в таком удовольствии, да и Валентина шпыняла брата за то, что выставляет себя клоуном. Вот в это время прозвище Умка и пристало к нему намертво.

Скрытничать и вообще помалкивать он научился только поближе к школе, зато развил в себе эти свойства пугающе быстро. Собственно, пройдя тот период, когда дети сначала ненасытные почемучки, а затем пафосные всезнайки, мальчик стал просто тем, кем был по природе – существом более мечтательным, чем задиристым, и скорее застенчивым, нежели выскочкой.

Привычка ходить напролом у него осталась, да и публично выступить он не стеснялся, уж к этому его приучили сызмальства. Но вдруг разлюбил выпендриваться перед экскурсантами, сильно расстроив отдел продаж, и как-то в целом утратил интерес к повседневной жизни питомника. Зато вспомнил, что у него прадедушка белый шаман, загорелся – и под этим соусом прочел все об истории своего народа, до чего только могла докопаться такая кроха в открытых источниках. И начал, как говорила Валентина, «играть в чукчу», чем измучил всю семью до крайности.

Нет-нет, с национальной гордостью на Чукотке порядок. Отчего бы не погордиться собой, если твои предки – самые отмороженные бойцы в истории. Воспитание чукотского воина начиналось, как мы уже знаем, в пять лет. С этого времени ребенок спал исключительно стоя, привалившись к пологу яранги, обучаясь сквозь дремоту слышать любой шорох и реагировать на него. А «выпускной экзамен» выглядел так: мальчика посылали добыть какого-нибудь зверя, но следом бесшумно крался отец, и едва ему казалось, что сынок расслабился – посылал своему отпрыску стрелу в задницу. Никакие индейцы, да чего там, никакие самураи до такого не додумались… Здесь торговля с русскими велась поначалу строго через острие копья, и сама Екатерина Великая требовала «немирных чукоч истребить вовсе», настолько они были зловредные. Чукчи – единственный народ, не покорившийся русской военной силе. Русских тут оценили высоко и удостоили прозвища «тоже люди», но все равно плевать на них хотели. Понятно, что, продлись завоевание Чукотки не жалкие сто лет, а допустим, триста, вопрос решился бы самым романтическим образом – путем сведения числа непокорных до нуля. Но последний на планете чукча послал бы оккупантов так же далеко, как посылали все его соплеменники. По счастью, русским ста лет хватило, чтобы заподозрить неладное и сначала убраться восвояси, а потом вернуться с пряником вместо кнута… А теперь давайте честно: на всю эту героику нынешние чукчи глядят со свойственным им юмором. В исполнении очень серьезного и увлеченного мальчика рассказы о чукотской воинской доблести звучали так, что сдохнуть можно. Нет, ребенок все правильно говорит, но… Сначала над ним хохотали, а потом он надоел. Зато все запомнили: этот молодой человек не какой-то там Умка, а Умкы. Но звать его Умкой не перестали.

А мальчик просто искал ответ на самый главный вопрос: отчего он такой особенный, что слышит тихие голоса зверей – и еще с ним говорит море. Свойство ли это всякого природного чукчи, которое надо только разбудить в людях, – или сказалась кровь белого шамана? И если родные открыто признают за тобой некий талант, почему они планируют запереть тебя в питомнике, словно племенного зверя, а не выпустить на простор, где талант сможет развернуться в полную силу?

Одного не отнять: маленький Умка, озабоченный этой своей проблемой, волей-неволей учился быть внимательным, слушать всех, анализировать наблюдения и копить знания. Сестра Валентина своей детской еще, но все равно женской интуицией раньше других уловила, какой ценный кадр намылился удрать из семьи за семь морей. Конечно, девочка забила тревогу раньше времени и сделала только хуже: Умка понял, что просто так с него не слезут.

Оставалось придумать, как себя вести, чтобы родители не расстроились. Наверное, лучше прикинуться чукчей. Огорчать маму и папу Умка не хотел. А сестрице он потом при случае напихает снега за шиворот. Вот подрастет – а то Валентина шибко здоровая – и все ей припомнит.

Когда его позвали в кабинет директора, он уже примерно знал, что услышит.

– Не ждал я так рано этого разговора, но… – сказал отец. – У меня условие одно. Получи сначала нормальную земную человеческую профессию, а дальше поступай как знаешь. Выучись на КТС, чтобы я был спокоен: тебе с этим дипломом все дороги открыты – хоть в тундру, хоть в тайгу!

Сказал и сам засмеялся.

И Умка засмеялся тоже, совсем не притворяясь. Он папу любил и верил ему безусловно. Тот не требовал невозможного. И слово его крепко: выполни свою часть договора, папа выполнит свою. Через силу, зубами скрипя, но выполнит. Папа в жизни никого не обманул. Он только жене ветеринара иногда врет по телефону, будто дядя Петя умотался на работе и прилег отдохнуть. Это потому что папа добрый и ему ради друга себя не жалко.

– Возвращаясь к нашим мамонтам… Слышь, ты, шаман, однако, чего сестре наплел про Арктику?

Умка пожал плечами.

– Все хорошо будет. Ее когда пригнали…

Он на миг замялся.

– Я знаю, ты к ней ходил.

– Пап, я ее послушал. Ну… Послушал. С ней все в порядке, и маленькие себя нормально чувствуют. Дядя Петя то же самое говорит, правда?..

Отец неопределенно хмыкнул. Петя Омрын, закончив последнее исследование, пожаловался, что у него бессонница на нервной почве, и перебить этот стресс можно только русским народным способом. Накатил огненной воды и теперь удовлетворенно храпел в ветслужбе. А директору пришлось звонить ему домой и заливать жене Заслуженного ветеринарного врача Чукотского автономного округа про тяготы и лишения работы в предродовой период. От каковых тягот и лишений Петя валится с ног, и к ужину его не ждите. Это было гуманно – пьяного Заслуженного ветврача супруга зверски пилила и даже иногда поколачивала, – но все равно неприятно, уж больно директор не любил врать.

А с сыном отец сделал то же, что и с дочерью: схватил в охапку, поднял и встал у окна. Правда, самостоятельный Умка тут же утвердился ногами на подоконнике.

– Гляди, какая проблема с ней, – сказал отец, указывая подбородком на бурую волосатую махину в вольере. – Ты услышал ее верно, Арктика справилась с вынашиванием, оба плода в порядке. Все может идти прекрасно до момента родов. Но сами роды – сильный удар по организму. Арктика получит двойной удар. Как она его перенесет, никто понятия не имеет. У слоних вероятность зачатия двойни в районе одного процента, обычно все остаются живы, и мама, и потомство. Только это данные по наблюдаемым слонам, здоровым и сытым, а как они рожают в дикой природе – кто знает? Что касается мамонтов, это первый известный случай на Чукотке, опыта никакого нет. Есть информация по двойням из Якутии, и она тревожная…

Умка на подоконнике заерзал и засопел, намереваясь высказаться.

– Да-да, там другие мамонты, ну прямо совсем другие, а ты отца не перебивай, однако! Мамонт – он и в Африке мамонт!

Умка прыснул, отец тоже.

– Сам-то понял, чего сказал?

– Я-то понял, однако, а вот кто тебя научил так со взрослыми разговаривать?

– Папа! – бодро доложил ребенок.

Отец протяжно вздохнул. Действительно, сам и научил. Однако разбаловали детей до крайности, позволяем им ужас сколько. В этом есть своя правда: мы ведь хотели, чтобы новое поколение выросло лучше нас, стало независимым и смелым, много знало и умело. Мы дали нашим любимым маленьким человечкам то, чего у нас не было, о чем сами и мечтать не могли. Только умнее и взрослее маленькие человечки не становятся. Наоборот, они теперь заметно дольше остаются детьми. Образованными и раскованными, но – детьми.

Надо все время помнить: вот это существо, которое иногда говорит совсем как взрослый, оно – ребенок. У тебя не должно быть иллюзий на его счет. Не позволяй ему запудрить тебе мозги. Иначе оно подставится. Со всей своей милой детской непосредственностью оно ляпнет что-нибудь очень серьезное, а ты чисто машинально, не думая ничего плохого, ответишь тоже не по-детски. Командовать, наезжать и показывать всякой мелюзге, где ее место, ты умеешь очень резко и убедительно. Дело не в словах, дело в интонации. Ты огрызнешься через плечо, не глядя – и ребенок просто сломается.

Он не поймет, что с ним всего-навсего пообщались без скидок на возраст и жизненный опыт; он решит, что папа его почему-то возненавидел.

Отец представил, как это может получиться, и его пробил нервный озноб.

Захотелось хлопнуть огненной воды – и упасть без чувств в ветслужбе рядом со старым хитрецом Петей.

А Умка с подоконника разглядывал Арктику – и ждал, не торопил папу, больше не перебивал его, хороший мальчик…

– Два случая было у якутов, – произнес отец хрипло. Откашлялся. – Один раз мать не доносила и, говорят, только поэтому осталась жива. Другой раз у матери была остановка сердца, ее чудом откачали, а детеныши родились очень слабые и не дотянули даже до года. Вот я чего опасаюсь, вот почему дядя Петя на нервах. Понял?

– Она знает, – сказал Умка. – Я видел, как она дядю Петю пыталась утешить. Вы за нее волнуетесь, а она переживает за вас. И не может понять, в чем дело. Получается, вы оба – стрессоры. Ты учил меня, что стрессор надо по возможности устранять. А вас нельзя устранить из питомника. Может, вы как-то… Сами перестанете?

– Ишь ты, – только и сказал отец.

Ему хватило секунды, чтобы понять: малыш-то прав. Но…

Еще раз: это – ребенок. Ну да, одаренный ребенок, с которым общается все живое, что-то шепчет ему на ухо. Но в первую очередь Умка – потомственный животновод, натасканный на тему, как любой сотрудник питомника. Он теоретически подкован не хуже иного каюра, а практически вытянет на крепкую тройку взрослый норматив по выживанию с мамонтом в ледяной пустыне. Сначала поплачет немного, а потом соберется с духом и справится. Короче, парень тренированный и дрессированный. Значит, есть вероятность, что мальчиком сейчас руководит вовсе не его уникальное чутье, а заученный с пеленок чужой опыт. Набор знаний и решений здесь примерно одинаковый у всех. Поэтому взрослые слегка паникуют, а у маленького Умки включился механизм торможения, детское нежелание встречать беду лицом к лицу. Ничего ему Арктика не нашептала, это простое самовнушение, так психика ребенка защищается от возможной травмы. Малыш просто не хочет бояться – и не будет.

Наш ветеринар тоже расхотел бояться, пьяная скотина…

До чего же проще с собаками! Их не надо растить по двадцать лет. С ними можно жестко, сурово, по-деловому, к ним не прикипаешь душой до такой степени. Ну, это уже я себя обманываю. Собаководы тоже плачут… До чего же легче с песцом! Вот где конвейер, самое обычное производство… Однако я так до курятника додумаюсь! А там наверняка свои проблемы.

– Если все пройдет нормально… – Он крепче обнял сына. – У меня персональный мамонт появился в восемь лет. И тебе уже восемь – самое время.

– Папа, твой мамонт погиб, – очень спокойно произнес Умка.

Отец закрыл глаза.

Так вот ты какая, детская непосредственность, однако.

Вдох-выдох, еще раз вдох-выдох. Это ребенок. Честно ляпнул, что думает. Ты его сам и научил быть откровенным.

Мамонты гибнут очень редко. И что бы ни случилось, виноват оператор, это его промах. Мамонт от рождения привыкает к мысли, что в связке с человеком совершенно неуязвим и чертовски умен; человек подправит на курсе, подскажет верное решение, объяснит все непонятное; вдвоем они выйдут из любой передряги и свернут любую гору. Даже без наездника на загривке мамонт воображает, будто у него четыре глаза, две головы и среднее специальное образование. Раньше он был просто царем зверей, а теперь властелин мира. Естественно, животное начинает переоценивать свои силы. Эта проблема хорошо известна каюрам; их специально учат, как деликатно одернуть зверя, если возьмет на себя лишнее. Молодых часто приходится тормозить, пока не надорвали спину. Но каюр не может страховать подопечного каждую секунду. И не должен, строго говоря.

Потому что мамонт и без человека властелин мира. Просто в одиночку ему это неинтересно и незачем. Все равно пусть учится и привыкает. Мало ли, вдруг люди вымрут. Кто-то должен остаться присматривать за собаками.

– Мамонты гибнут очень редко… – сказал отец, когда отдышался. – И всегда по вине оператора. Я недоглядел, а Пушок… Ему вообще не стоило дергаться, ничего страшного не случилось бы. Но Пушок был уже тогда младший лидер на питомнике и вообще по жизни лидер, настоящий вожак, очень ответственный. Он хотел как лучше. Я просто не успел его остановить. В общем, нелепая случайность.

– Я знаю. Но тебе было плохо, ты сам говорил. И мама рассказывала. Мне будет еще хуже, чем тебе. Намного больнее. Я не хочу.

«Ну, конечно, не хочешь, – подумал отец, – ты ведь знаешь, как надо поступить со смертельно раненным мамонтом, которого не спасти.

А еще есть запись в журнале по технике безопасности: В. И. Умкы и В. И. Умкы проинструктированы о действиях персонала при впадении животного в стойкое аффективное состояние. Я, как ответственное лицо, а не как отец, просто обязан был рассказать вам, что мы должны сделать, если мамонт потерял контроль над собой и пошел вразнос. Помню, какими глазами вы на меня глядели. Серьезными, внимательными, все понимающими, взрослыми глазами. Но что именно вы для себя поняли?

Валя, кажется, в тот самый день окончательно прикипела душой к мамонтам, постигла всю меру нашей ответственности за них. А ты, милый мой Умка? Неужели эта стена между тобой и питомником выросла именно тогда?»

– Боишься? – спросил он непонятно зачем.

Наверное – хотел взять сына «на слабо»: мальчишки не любят признавать, что им страшно.

– Боюсь. Я за них за всех боюсь. Они такие… Совсем как дети у нас в школе. Думают, что крутые, а сами очень ранимые.

– Ну правильно. Вот и бойся за мамонтов, а не за себя. Ты-то – человек, однако! Человек это звучит гордо. Человек может осилить что угодно. А человек с мамонтом, особенно если настоящий человек [4], дай ему точку опоры – он перевернет Землю!

– Папа…

– У нас такая работа, – отца понесло, – мы делаем мамонтов. Лучших в мире! Самых пушистых, самых умных, самых добрых. Работа трудная, иногда бывает худо, случается терять дорогих тебе… товарищей. Ну так на то мы и настоящие люди, что не сдаемся!

– Папа, – мягко перебил Умка. – Пожалуйста, не надо.

Поглядел своими взрослыми понимающими все глазами – и отец сдался. Проглотил комок в горле. Снова крепко обнял сына.

– Ты же знаешь, как я тебя люблю.

– И я тебя, папа, – мальчик поворочался, глубже зарываясь в теплые надежные объятья. – И Валя тебя обожает. Не сердись на нее.

– За что?

– Ну это она все затеяла.

– И хорошо сделала. Ладно… Мы с тобой обо всем договорились?

– Я получу диплом КТС, – скучным голосом доложил Умка. – И тогда могу идти хоть в тундру, хоть в тайгу, хоть на Северный флот.

– Однако! – Отец крякнул. – Про Северный флот мне никто не говорил.

– А куда еще? – удивился Умка.

– На подводную лодку?!

– Зачем?!

– Точно не на подводную лодку?!

– Пап!

– И на том спасибо, однако…

– Да чего там интересного, под водой, если моря не видно и не слышно.

– Много ты его увидишь, сидя где-нибудь в машинном. Или на посту управления огнем. Боевой корабль это тебе не яхта, однако. Это железный ящик, закрытый наглухо…

– Я буду иногда выглядывать, – сказал Умка и посмотрел на отца так проницательно, что полностью его добил.

Стало окончательно ясно, что это все не шуточки, что сын видит папу насквозь и знает про него куда больше, чем тот хотел бы.

«Раскусил он меня, однако, – подумал отец. – Мой дар в десять раз слабее, но мы одной крови, потомки белого шамана, говорившего со всем живым на тайном языке, – конечно, парень чует во мне не просто родича, но союзника, нюхом чует».

«Как здорово, что папа все-все понимает и совсем не сердится, – подумал мальчик.

«Наверное, так же мой старик мучился, когда увидел: старшие дети, самые одаренные, уйдут из дома навсегда, – подумал отец. – И остался в питомнике один я, добрый парень, да не шибко толковый. А у меня, значит, Валя останется. Прекрасная девочка, прирожденная заводчица, но… Не талант. Судьба, что ли? Поколение за поколением лучшие из Умкы покидают Чукотку».

«Интересно, – подумал мальчик, – отчего папа не хочет говорить о том, что чувствует, а я стесняюсь его спросить. Ничего, вырасту, наберусь смелости – и тогда спрошу».

«А с другой стороны, – думал отец, – талантливые люди, они вроде особо умных мамонтов – нестабильные. Долго ищут свое призвание. Много страдают из-за этого. Мне не надо, чтобы парень страдал. Если у него душа шамана, значит, я уже здорово навредил ему своим конкретным чукотским воспитанием. Шаман должен видеть себя во всем и чувствовать весь мир в себе. Шаман – мягкая сила. А этот научился от взрослых плохому: рубить сплеча и упираться лбом даже когда не надо. Только потому, что взрослые так делают… Отпускать тебя пора, мальчик, отпускать. Но как не хочется!..»

– Беги к сестре, я тут поработаю немного, – сказал он, пряча глаза.

– Пока!.. Ой! Забыл! Мы клички хорошие нашли! Давно нашли!

– Не надо уже, – процедил отец.

Вспоминать, как битый месяц просидел дурак дураком над энциклопедией, ему сейчас было стыдно.

– Ты сам придумал?

– Сам.

– А какие?

– Не скажу. Плохая примета. Веселые такие клички, много смеяться будем, хе-хе… Или плакать, я еще не решил.

– А вдруг наши лучше?! Ну, па-ап!

– Да шли бы вы, однако… Нет. Отставить. Подадите клички на рассмотрение в письменном виде. Комиссия по присвоению имен новорожденным оценит вашу инициативу, а там видно будет.

– Слушаюсь! Пап, а кто комиссия?

– Я комиссия!

– Товарищ комиссия! Разреши сказать!..

– Вот пристал… Разрешаю! Давай, напугай отца, добрый мальчик.

– Валя хочет, чтобы был Кен. А я – Киндерсюрприз!

– Чего-о?..

– Ну здорово же!

– Дуй отсюда! Каприз-сюрприз! Довести меня хотите, злодеи?!

Умка выскочил из кабинета, хохоча, и на улице едва не навернулся в весеннюю лужу, настолько отец выглядел уморительно в гневе. Притворном, конечно.

Умка про отца всегда все знал.

Отец добрый был, хороший, сам умел слышать тихие голоса, пусть не так ясно, как различал их сын, но достаточно, чтобы многое понимать. И про сына понимать тоже. Знал, почему тянет мальчика в дальние дали, а все же надеялся, что парень в училище волей-неволей полюбит профессию, для которой у него от рождения задатки, и продолжит семейное дело. А море твое ненаглядное – вот оно, совсем недалеко, соленое и северное, и коли жить без него не можешь, зачем искать другого?

Отец гнал от себя мысль, что мальчик слышит помимо всего прочего еще и голоса моторов. И зовет его не только море, а далекий рев двигателей. Где-то там, за горизонтом, они крутятся со страшной непреодолимой силой, тянут на себе железные махины по ледяным волнам.

Опять романтика, чтоб ей провалиться.

Они родились поздней весной, когда Чукотка расцвела.

День выдался такой, что просыпаешься и знаешь: сегодня не случится ничего плохого. Солнце ласковое греет, дотронься до стены – ее пропитывает мягкое тепло. Потянешь носом – и наконец-то чувствуешь воздух. Зимой он совсем прозрачный, стерильный, а теперь наполнен едва заметными осторожными запахами трав. И даже навозом тянет со двора как-то душевно, с глубоким внутренним смыслом: много доброй еды на этом навозе вырастет.

Красота. Душа поет, тело радуется, и есть странная уверенность, будто денек выстоит до вечера, не испортится. И правда странно, ведь о погоде в любой точке Чукотского полуострова можно с уверенностью сказать только одно: не разевай варежку. Есть погода? Десять минут – и ее не станет. Вся разница, что, если место для поселения выбирали чукчи, там климат более-менее ничего, а если русские – без слез не нарадуешься. Соответственно где-нибудь в Уэлене погода меняется просто с хорошей на плохую, а в окрестностях Анадыря она всегда где-то между противной и тошнотной, становясь иногда вовсе не печатной… Но сегодня все будет распрекрасно.

В такие дни хочется жить вечно, а выйдешь за околицу, увидишь буйство красок в природе – так и чешутся руки сделать что-нибудь очень важное и значимое прямо сейчас. Позавтракать, например, пойти рыбы наловить, убрать навоз, детей призвать к порядку, а то и хлопнуть огненной воды да написать поэму про родной край.

Хотя поэму лучше не надо, все равно без толку. Ни один автор, даже в доску местный, не сможет передать словами полноценную картину Чукотки – она слишком разная для этого. Тут всего понапихано: и скалы, и каменные россыпи, и ледяная пустыня, и тундра, и суровые морские берега, и реки с перекатами… Наш полуостров даже не Вселенная в миниатюре: зимой и летом он являет взору две непохожих Вселенных, и обе достойны собственного героического эпоса. Зимний – про романтику одоления людьми холода, снежных бурь и скудного рациона; летний – о романтике обалдения от неземной красоты и бескрайнего простора. А чтобы жизнь не казалась слишком красочной, главный цвет в промежутках между одолением и обалдением будет серый. Всеми оттенками серого нарисован типичный чукотский пейзаж, имя ему «тоска», отчество «безнадега», фамилия «а не повеситься ли мне?», и завывания ветра заглушают хруст, с которым судьба пробует на излом самые крепкие романтические характеры… Выбирай себе Чукотку, у нас их много, на любой вкус.

Роднят эти параллельные миры лишь рассыпанные по всей территории ржавые бочки из-под топлива да еще остовы техники, подохшей в неравной борьбе с романтикой.

Между прочим, если прочел в энциклопедии, будто на Чукотке нет лесов, не верь глазам своим. А увидал теми глазами, как летняя сопка покрылась белым ковром, потому что валит через нее стадо зайцев в несколько тысяч голов, – нет, это не белая горячка.

Чукотка, она хуже России, в которую «можно только верить». В Чукотку временами и поверить трудно.

Как говаривал орденоносный дедушка Умкы: я люблю свою родину и не смог бы жить где-то еще, но иногда возникает гаденький вопрос – а нельзя было найти место попроще? Не такое сногсшибательное.

Дедушка весь состоял из парадоксов. Будучи совершенно без ума от мамонтов, он уверял, что напрасно чукчи связались с ними. Выстроил целую теорию на этот счет. Однажды он ее задвинул прямо с трибуны всечукотского совещания животноводов, и дедушку чуть не погнали с работы. Хорошо, времена на дворе стояли уже либеральные, а то дело пахло как минимум политической близорукостью, если не национал-шовинизмом.

Жалко, дедушка рано умер. Он был бы безоблачно счастлив в этот волшебный безоблачный день.

Так говорил Петя Омрын, умывая руки.

– Мне его не хватает. Сколько лет уже прошло, а все жду, что он встанет за плечом и скажет: чего волнуешься, кончай, однако… Вроде ничего особенного, а я сразу успокаивался… Ты заметил – с тех пор, как его нет с нами, мы слишком много волнуемся?

– Мы просто знали, что он все исправит, – буркнул директор. – Или скажет: это нашими средствами не решается, ну и нечего брать в голову… И вообще тогда время было другое, меньше поводов для волнений. Ему бы сейчас не понравилось. Он бы каждый день ворчал, что мы суетимся и отвлекаемся на всякую фигню, а это плохо для племенной работы.

– Но мы правда суетимся и отвлекаемся.

– Не трави душу…

Они утерлись двумя краями одного полотенца и поглядели друг другу в глаза. Ветврач едва заметно улыбался, директор имел вид хмуро-сосредоточенный и молчал.

– Ну?.. – не выдержал Петя.

– Антилопа гну! – отрезал директор.

– Как-то это не по-христиански, – сказал Петя. – Я уж молчу, что не по-чукотски. Рождение новой жизни. Праздник надо. Радоваться надо. А традиции питомника? Мы же всегда отмечали…

– А сегодня не будем. И в ближайший месяц – ни грамма. Первый месяц – самый трудный… Собственно, кому я объясняю?! С этого момента ни ты, ни я, никто из личного состава – не расслабляется вплоть до особого распоряжения. Объявляю на питомнике режим повышенной готовности ко всему плохому!

– Эх, Ваня… Не жалеешь ты свой персонал, однако.

– Ну тогда – и ко всему хорошему тоже!

Директор оглянулся на вольер, где Арктика старательно вылизывала новорожденных. Выглядели они, мягко говоря, непрезентабельно: шерстка слиплась, глазки щелочками, ножки подгибаются. Ничего, это временно. Если выживут, то уже через месяц превратятся в уморительных и умилительных зверушек с повадками щенят. Будут тут бегать и ко всем ласкаться. Когда мамонтенок размером с большую собаку пытается залезть к человеку на руки… Это надо видеть. Описанию не поддается.

Двое каюров бродили тут же со швабрами, делая вид, будто отмывают в вольере пол, и стараясь не лезть к Арктике совсем уж вплотную – рано еще, пусть очухается. Заметно было, что, дай им волю, они бы сами маленьких облизали. Каждый вырастил таких с десяток, это даром не проходит, люди становятся немножко кентаврами… Сейчас главная задача каюров, помимо наблюдения за здоровьем новорожденных и их реакциями, – околачиваться рядом. Говоря по-научному, осуществлять импринтинг человека в сознание малышей. Сначала просто стать привычными, а там и до обнимашек дойдет.

С кем конкретно маленькие будут обниматься, директор пока не решил. Очень соблазнительно приставить к ним детей, чтобы вместе росли, но эта парочка – по умолчанию проблемная. С ней не может быть все нормально. Надо выждать, понаблюдать, а то мало ли. Вдруг проявится критический «брак по психике» или выскочит неустранимое заболевание, и придется вообще усыпить обоих, это будет для детей сильнейшая травма. И вдобавок насколько Валя готова бежать к мамонтятам в любой момент, настолько же Умка, строптивый – ни в какую…

– И вообще, алкоголизм – не наш метод, – заявил директор, не отрывая взгляда от малышей. – Пьяный чукча – жалкое зрелище.

– Душераздирающее зрелище, – подхватил Петя.

– Кошмар.

– Но ты заметил – эволюция идет? Сто лет назад чукчу срубало с половины стакана. А теперь ничего так, держимся. Скоро русских догоним.

– Русских не догонишь. Они тоже… Эволюционируют, однако.

– Опережающими темпами!

– Очень я боюсь, что выскочит какая-нибудь мелкая, но противная ерунда, – произнес директор, не меняя тона; Петя аж дернулся от неожиданности. – Например, слабая поджелудочная. Но мы вытянем ее на ферментах, а? За годик – вытянем?

Петя крепко взял директора за плечо.

– Дыши, Ваня, – сказал он мягко. – Все получилось. Выдохни уже, однако.

Директор послушался и выдохнул.

В питомнике стояла тишина, нарушаемая лишь негромкой возней в вольере. Здесь словно затаилось все живое, не допущенное согласно регламенту помогать таинству рождения. Не только люди, даже собаки попрятались.

«Питомник» звучит гордо, а на самом деле в нем редко содержится больше четырех-пяти мамонтов, по причине сугубо экономической; они, конечно, не такие прожорливые, как слоны, но все равно кормить замучаешься. Иногда пригоняют с дюжину на плановый стационарный ветосмотр или замену снаряжения. Основное стадо пасется себе в тундре вокруг учебного стойбища. Девушки-«няньки», будущие матери, присматривают за мелюзгой, «бабушки» – за «няньками», старший лидер Домкрат – за всеми, а каюры верхом на своих основных тренируют молодняк. Комплексная рабочая бригада «Звезда Чукотки» вообще незнамо где. Она может что-то строить или ломать километров за пятьсот от стойбища; эти ребята постоянно в аренде и давно забыли, как родной питомник выглядит.

Питомник – кусок земли, обнесенный хилым сетчатым заборчиком, внутри разбитый на сектора такой же легкомысленной оградой. Мамонтов охранять незачем, они сами кого хочешь охранять могут, а если вздумают погулять, их остановит только капитальная железобетонная стена. И собаки в питомнике вовсе не ради облаивания непрошеных гостей. Просто живут они тут, это легкий скоростной транспорт, две упряжки. А смысл забора, чтобы показать: ты сюда не ходи. Так обозначаются границы территории. Животное твердо знает: внутри границ никто его не побеспокоит. Тут можно совсем расслабиться и полноценно отдохнуть. Здесь безопасная зона.

Еще в питомнике есть крытые вольеры, защищенные от непогоды с трех сторон, с тепловыми пушками, освещением и водопроводом. Туда загоняют животных для обследования, лечения или всяких деликатных процедур, вот как нынче с Арктикой. Вольер – первый дом новорожденных, где они могут прятаться от непогоды и заодно привыкать к такой принципиально чуждой мамонту концепции, как жилище. И лет через двадцать, когда им придется возводить дома, у них не будет вопроса, а зачем эти глупости. Напротив, мамонт всегда рад что-нибудь построить, как строил в детстве из кубиков и дощечек.

В простой дикой жизни мамонтенок сразу попадал под опеку «нянек», и уже через считаные дни пытался участвовать в играх молодняка, откуда его деликатно гоняли. С одомашненными все не так, они в стаде окажутся не раньше, чем через месяц, а пока – импринтинг и еще раз импринтинг. Пусть учатся любить человека и смотрят, на что похожа человеческая жизнь, какая она увлекательная и как здорово в ней участвовать.

Кажется, так было всегда, и о чем тут рассуждать – очевидно же; а ведь до семидесятых годов ничего подобного не делали. К середине двадцатого века устоялось мнение простое, как мычание: растить и обучать мамонтов под набор задач для лошади, только очень сильной лошади, и не более того. А уж очеловечивать этих волосатых слонов никто и не думал. Зато главный зооинженер чукотского «опытного племенного хозяйства» – тот самый белый шаман, – еще как думал, и мысли свои записывал. Он рано и нелепо погиб на работе, но его наследник по прозвищу «дедушка Умкы» и его ученик Петя Омрын довели идеи шамана до повсеместного внедрения.

Думаете, это было просто?

Думаете, много удовольствия летать аж в Москву и там объяснять бюрократам от науки, чинушам от сельского хозяйства и замшелым пням от образования, чего ради они должны разрешить новые методики каким-то нелепым чукчам, которые разводят на краю земли волосатых слонов?

Дедушка Умкы не нарочно прыгал через голову местного начальства, оно само футболило его в столицу, надеясь, что там этот беспокойный изобретатель рано или поздно сложит буйну голову. Каждая поездка обходилась дедушке Умкы в километр нервов. Даже когда он стал знатным животноводом и кавалером ордена Трудового Красного Знамени.

По возвращении в питомник дедушка с горя принимал на грудь пару стаканов огненной воды. Объяснял юному сыну Ивану, что тот один его надежда и опора во дни сомнений и тягостных раздумий. Пете Омрыну сообщал, что тот дурак, однако, но чего взять с ветеринара, сойдет и такой. Потом хватал оглоблю, садился на своего любимца Домкрата и давай рассекать по поселку, размахивая импровизированным копьем и оглашая улицу боевым кличем:

– Эй, поберегись, однако! Я вышел на тропу войны, скоро гробы подорожают!

Встречным русским он орал «Понаехали тут!» и почему-то «Янки гоу хоум!»

Умница Домкрат на каждом углу подавал звуковой сигнал «внимание, негабаритный транспорт».

Следом за Домкратом ехал милицейский «УАЗ», демонстрируя, как органы правопорядка держат руку на пульсе событий. Ну и вообще в случае чего мы сделаем что-нибудь. Честно говоря, сами не знаем что, но мы уже заранее на месте происшествия и готовы хотя бы составить протокол. И помешаем несознательным русским налить добавки нашему знатному животноводу и орденоносному герою трудового фронта. Ему сейчас еще стакан – и в натуре тушите свет, сливайте воду, рубите мебель на гробы. Вся надежда на мамонта: тот хотя бы с виду трезвый.

Народ быстро привык к дедушкиным чудачествам и перестал на них реагировать, но однажды за милицией случайно пристроилась машина «Скорой помощи», а ее догнал грузовик с крышкой гроба в кузове. Навстречу как нарочно шел рабочий автобус. Водитель автобуса остановился: испугался, что от хохота сейчас врежется. Нескольких пассажиров вынесли на руках и положили в сугроб отдышаться, у них была форменная истерика. Чукчи заводной народ, они легко возбуждаются и потом не могут успокоиться. А тут гляди, какой цирк нарисовался, ну чистая умора, смотри взаправду не помри.

Да, а которые на похороны ехали, они когда увидали бьющийся в конвульсиях автобус, сначала не очень поняли, с чего бы это. Им-то было совсем не весело. Потом они в кузове привстали, глянули вперед, а там картина: старый чукча с копьем на мамонте, за ним менты, за ментами «скорая», а следом мы с гробом… Короче, грузовик тоже затормозил. Минут пятнадцать они слезы утирали, не могли с места сдвинуться.

А дедушке на самом деле не до смеха было, он так черные мысли из себя изгонял…

Но ведь добился своего этот вполне рядовой зооинженер, прозванный «дедушкой» еще в молодости за куцую бороденку и привычку ее оглаживать с таким глубокомысленным видом, словно он и вправду дед. Борода еще поседеть не успела, а дедушка Умкы развернул все отечественное мамонтоводство в правильном направлении.

Якуты поначалу бурчали, что не столько развернул, сколько нагнул. Мол, почувствуйте разницу, якутский мамонт – танк с хвостиком, а чукотский – игрушка, методики несовместимы. И зачем все так усложнять; и нечего изображать психологов на ровном месте; и у вас там явный перебор с телячьими нежностями; и вообще не надо нам этого. Но бурчали они больше от ревности. Якуты соображают дай бог всякому, просто у них масштаб специфический, все громадное, даже элементарная ездовая собака в полтора раза больше чукотской. Ничего, присмотрелись, осознали, и давай кататься на Чукотку целыми делегациями, да еще с подарками, опыт перенимать.

И теперь любой русский мамонт, хоть чукотский, хоть якутский, должен родиться в домике и сразу увидеть людей. Оценить, как трепетно относится к людям его мама, и поверить, что это совершенно замечательные существа. А люди, в свою очередь, из штанов выпрыгнут, лишь бы мамонтенок был счастлив с ними рядом. Им же потом вместе пахать всю жизнь.

Воспитание мамонта до обидного похоже на выращивание детей: ты вкладываешься пятнадцать-двадцать лет, а дальше кто-то другой пожинает, так сказать, плоды. А тебе остается чувство глубокого морального удовлетворения от хорошо проделанной работы. Вслед за которым идет подозрение, что можно было и получше. Да чего там, намного лучше. Ну действительно что-то пошло не так с самого начала. И за каким чертом ты выбрал эту профессию. И вообще, наверное, ты неудачник.

Дедушка Умкы любил поязвить на этот счет. Мол, не было печали чукчам с родными детишками, отыскали приемных на свою голову. И теперь про моего ребенка черным по белому написано в протоколе: из хулиганских побуждений таскал вертолет за хвост или дрался телеграфным столбом!

Шутки шутками, а ведь правда дедушкин Домкрат прибил столбом бурого медведя, зашедшего с голодухи в поселок. Мамонта все благодарили, но за материальный ущерб выставили счет питомнику. И таких развеселых отпрысков у дедушки было пруд пруди. Что ни день, то подвиг, а ты отвечай.

Любой животновод-заводчик образно говоря многодетный папаша: он работает одновременно с четырьмя-пятью, иногда шестью поколениями. Учится своему делу каждый день, постоянно совершенствует методику, и чем дальше продвигается, тем отчетливее понимает, сколько глупостей успел натворить. Отец-герой Петя Омрын держит на контроле сразу дюжину поколений, включая недавних «выпускников» питомника, и груз прошлых ошибок давит ему на плечи, как никому другому. Формально Петя не отвечает ни за что в долгосрочной политике «Звезды Чукотки» и соответственно ни в чем не виноват; его задача – оперативная ветпомощь и текущий присмотр за «физикой и психикой» подопечных. Только не вздумайте сказать это Заслуженному ветврачу, к которому при встрече побежит обниматься, наверное, каждый второй чукотский мамонт. Все они в той или иной степени его дети, и за всех у Пети душа болит.

Кстати, о детях…

Директор оглянулся на домик, где прилипли к оконному стеклу две родные физиономии, и махнул рукой: ну давайте сюда, можно.

Дети примчались, как бегают все на питомнике – быстрым скользящим шагом, не топая ногами. А то мало ли что в вашем топоте расслышит утомленная родами Арктика. «Сейсмический язык» мамонтов никто и не надеется расшифровать в ближайшие сто лет.

Валентина коротко прижалась к отцу и бросилась поздравлять своего ненаглядного дядю Петю, а Умка солидно заявил:

– Я же говорил, все хорошо будет.

– Это мы еще посмотрим, – сказал директор. – Но пока хорошо, да. Идите любуйтесь.

Вдоволь накричавшись у вольера еле слышным шепотом «ой какие маленькие» и «ой какие хорошенькие», дети вернулись и уставились снизу вверх на взрослых. Валентина – выжидающе, Умка – с каменным лицом.

– Папа, как ты их назвал? – спросила наконец девочка.

И замерла, на что-то явно надеясь.

Петя выразительно крякнул и прищурился.

Директор поднял глаза к небу. Красивое небо, однако.

– Кхм, – произнес он. – Кхм!

– Нет-нет, – заверил Петя. – Не пугайтесь. Не так страшно.

Валентина деликатно посмеялась, но продолжала взглядом поедать отца.

Умка делал вид, будто его все это вообще не касается.

Директор размышлял над тем, что чукча вам не хрен собачий, а настоящий человек: сказал – сделал. Ну и, конечно, от старого ерника Пети никакой моральной поддержки ему сейчас не дождаться. А дети наверняка подумают, что папа сбрендил. А он не только папа, он начальник «Звезды Чукотки». Начальник слов на ветер не бросает. Интересно, Петя успел каюрам разболтать, какие интересные клички я выдумал сгоряча?..

– Имена, понимаешь ли… – очень мягко произнес Петя, ласково приобняв Валентину. – Имена придумались в тот день, когда мы узнали, что Арктика носит двойню. Да, Иван?

Директор молча кивнул.

– Мы с вашим папой были шибко не в духе тогда. Клички получились… Забавные, однако. Но каюры все равно их переделают. Девица станет Катюшей, мы постараемся, сами подскажем, а парень…

– Катька, – буркнул директор. – Только Катька и никак иначе, зуб даю.

– Мальчик – Катька? – протянула Валентина недоверчиво.

– Полное имя – Катерпиллер.

– И сестра его Катастрофа, – ввернул Петя. – А чего, оригинально. Как сказал бы отдел продаж – чукотская экзотика, однако!

– А что это значит?.. – упавшим голосом спросила Валентина.

– Катастрофа, дитя мое, это такая интересная штука… – начал было Петя.

– Катерпиллер – марка бульдозеров, – объяснил директор. – Вроде Комацу или там Хитачи… Просто бульдозер. Кем парень станет по жизни, так его и назвали. По-честному.

Девочка выскользнула из рук ветеринара и молча зашагала к дому.

– Ну извини, не было Киндерсюрпризов! – крикнул ей в спину директор. – И нечего дуться, у нас вообще-то праздник!

– Безалкогольный, – вставил Петя и шмыгнул носом.

– Она хотела Кена, – напомнил Умка. – Пап, а что на самом деле сказал отдел продаж?

– Что, что… Кынтагыргын!

Умка смешно захлопал глазами.

– Повторить? Кын-та-гыр-гын!

– Они серьезно?

– Куда уж серьезнее. Чукотская экзотика, однако!

– Нездоровая обстановка у них там, на песцовой ферме, – сказал Петя. – Квасят небось почем зря.

И шмыгнул носом опять, на этот раз погромче.

Умка глубоко задумался.

В отдалении Валентина хлопнула дверью несколько сильнее, чем это допустимо на питомнике. Выразила свое отношение. И наверняка пошла жаловаться маме. На всех сразу.

– Ну ты хотя бы не в обиде? – поинтересовался директор. – А то все такие нежные стали.

Умка еще немного подумал и сказал:

– Знаешь, пап, уж лучше Катерпиллер!

Звезда Чукотки Катастрофа – для своих просто Катюша, росла такой симпатягой, что обрыдаешься. Это был самый пушистый, самый милый, самый умненький и ласковый мамонтенок на свете. По Катюше натурально сходили с ума не только дети, но и взрослые. Еще совсем крохой она покорила весь полуостров, ее портреты висели в каждой школе и детском саду.

Мамонт, надо сказать, выглядит довольно-таки несуразно. На плечах у него заметный горб – он там к зиме жирок запасает, – и дальше линия спины резко снижается к хвосту. Фигура в профиль смотрится перекошенной: очень тяжелый могучий «передний мост» и непропорционально легкий зад. Если обычный слон условно квадратный, то мамонт, у которого еще и ноги заметно короче, – черт-те что и сбоку хвостик. В зимней шубе, когда шерсть отрастает до метра, он больше всего смахивает на огромную кучу бурого сена.

А мамонтенок – кучка с лапками. Ее так и хочется обнять, пока еще можно. Пока не вымахала в трехметровую громилу. Чем Катюша и занималась – давала себя хватать руками, чтобы дети привыкли и не стеснялись делать так в будущем. Мамонту надо, чтобы его трогали. Для всех слоновых очень важен тактильный контакт, они прикасаются друг к другу постоянно, это один из способов общения, развитый невероятно. Люди с их рукопожатиями тут и рядом не стояли; а вот они нас «читают» лучше, чем следы на снегу. Из того, как оператор подает команды своему мамонту, животное может вынести массу информации, начиная от настроения человека и кончая тем, здоров ли он.

Валентина, которая с Катюши не слезала в прямом и переносном смысле, однажды подцепила вирус, успела кашлянуть два раза – пустяки, дело житейское, – а мамонтенок постучался хоботом в окошко и продудел маме Наташе сигнал общей тревоги. Других Катюша еще не разучила тогда. Весь питомник давай бегать и суетиться, искать, где опасность. Всполошили собак, те ничего не понимают, но звонко гавкают, и вместо общей тревоги уже какой-то, извините, общий шухер начинается. Один директор стоит посреди этого бедлама и наблюдает за лайками очень внимательно. Потом идет к загону, где Арктика. И кричит оттуда: «Стоп! Всем отбой!» Показывает на мамонтиху. А та спокойная, как слон, жует сено да ухмыляется. И тут Валя ка-ак чихнет…

С тем, что ее любимица по паспорту Катастрофа, девочка свыклась быстро и находила в этом даже некоторую изюминку. Типичный чукотский юмор, он именно такой: у русского катастрофа, а чукча не понял, он на катастрофе в магазин ездит.

Мое рыжее счастье, звала мамонтенка Валентина.

Якутские тяжеловозы по цвету как темный-темный горький шоколад, а чукотские мамонты бурые, и у них встречается необычная черта, ее когда-то дедушка Умкы подсмотрел и взялся культивировать. Говорил: «Настоящий мамонт для настоящих людей должен быть красивым!» На верхней части лба мамонта есть костяной нарост, такая вроде бы шишка, обросшая мехом, и у некоторых особей этот мех образует длинную, иногда до самых глаз, челку. Как правило, она светлее шкуры на боках, изредка – в рыжину. Смотрится – закачаешься. За мамонтихами с рыжей челкой дедушка гонялся по всей России, добывал любой ценой.

В итоге «настоящий мамонт для настоящих людей» слегка подрос от скрещивания с «якутами» и обзавелся фирменной прядью на лбу. Ну а выразительно коситься из-под нее на человека, когда с хитрецой, когда заигрывая, мамонты то ли от природы умели, то ли в процессе отбора насобачились. Они вообще радикально поумнели за последние сто лет, точнее, включили мозги на полную катушку. Раньше у них не было столько интересных задач, а тут люди накидали – хоть отбавляй. Как говаривал дедушка Умкы: «Чтобы голова работала, надо работать головой!» И ставил в пример Петю Омрына. Мол, тот пришел на питомник тоже вроде умный, а пригляделись – дурак дураком; но интенсивная загрузка мозга сделала из ветеринара человека, да чего там, подымай выше, уважаемого человека.

С Катюшей уважаемый человек постоянно возился, бормоча, что никакая она не катастрофа, а трагедия всей его жизни. Прекрасная растет девка, чистый шедевр по всем статьям, кроме главной – совсем мелкая, однако.

– И куда нам тебя потом девать? – вздыхал Петя, наблюдая, как Катюша бегает по питомнику наперегонки с собаками. – В упряжку?

Упряжные лайки Катюшу обожали. Для них она была просто щенком-переростком, как любой мамонтенок. Собаки в этом смысле проще валенка: если ты не добыча, значит, ты тоже собака. И плевать, что у тебя две ноги или, например, хобот – мы с тобой одной крови, давай играть.

Дедушка Умкы рассказывал, старики еще помнили, как собаки пытались делиться с мамонтами своей мороженой нельмой и шибко недоумевали, чего те воротят морду – в конце концов, это просто невежливо. Потом до собак дошло, что мамонты рыбу не едят вовсе – и в следующих поколениях никто даже не пробовал их угощать. Как отрезало. И поди узнай, каким образом лайки передают информацию о вкусах мамонтов своим детям.

А мамонты, когда вырастают, хотят заботиться о собаках и делают это совсем по-человечески. Почти каждому приходится объяснять, что у лаек кормежка по расписанию, поэтому не надо воровать для них еду. И обратите внимание: принести своим маленьким друзьям сена ни один мамонт даже не пробовал. Зато бросить им дохлую евражку – сколько угодно. А то зайца прибьют случайно, швыряясь автомобильными шинами, – повздыхают над телом, но не пропадать же добру, и тоже его собакам.

У Пети в ветслужбе лежала тетрадь с недописанной статьей «Формирование образа “Я” в сознании чукотского мамонта». Глядя, как Катюша сначала бросает собакам мячик, а потом несется вскачь, пытаясь схватить игрушку первой, ветеринар подумал, что статья так и останется незаконченной. Его объявят сумасшедшим, едва увидев заголовок.

Уже годам к пяти стало окончательно и бесповоротно ясно, что Катюша будет совершенно здоровой физически и психически, но без шансов добрать рост и массу до стандарта, а значит, обрести положенные по нормативу тягу, упор бивнями и грузоподъемность. Мечтам директора о наращивании физической мощи в поколении «К» сбыться не суждено, и даже для типичного чукотского мамонта девушка вырастет слишком изящной. Надо просто смириться с этим. Давайте порадуемся тому, что все обошлось, что мама Арктика в порядке и еще вам нарожает самых-самых мамонтов, а теперь дадим слово отделу продаж, у них тоже родилась… плодотворная идея.

– Однако знаю, что у вас за идеи родятся! – сказал директор.

– Ну чего вы сразу-то…

– Боюсь, вот чего! Жалею, что не отправил вовремя на аборт!

В дальнем углу кабинета хихикнул Петя Омрын, а шибко культурный Андрей Пуя неодобрительно сморщился.

– Я между прочим ваши афоризмы записываю, – сказал рекламщик.

– А ты не подлизывайся!

– У нас не просто идея, у нас – решение! – важно заявил маркетолог, хлопая ладонью по толстой папке на столе. – Это не какой-то там умозрительный концепт, а именно решение. Окончательное решение всех проблем. Бац – и готово.

– Знал я одного русского… – протянул директор. – Он тоже говорил, что у него решение. Положил его в папочку, вот прямо как ты, и поперся к нам. Думал, бац – и готово…

– Федор, что ли? – вспомнил Петя Омрын. – Плохой был человек. Жадный и глупый.

– Это случайно не тот, который хотел из мамонтов тушенку делать? – спросил Андрей Пуя. – Он самый? Редкостный идиот.

– Россия очень большая и в ней всего много, – сообщил директор, глядя на маркетолога сумрачно. – Идиотов в том числе. А мы питомник, у нас много навоза. Федору хватило окунуться с головой, и мы с тех пор еще столько нагадили, что на сотню федоров хватит. Надеюсь, ты не федор?

– У нас хорошее решение, – сказал маркетолог.

– Да я верю, – сказал директор. – Просто опасаюсь. Ты отнесись с пониманием, ага?

Директор зауважал своих продажников за последние годы. Еще молодыми балбесами с песцовой фермы они могли унюхать запах денег на другом конце полуострова – и бежали за добычей, задрав хвосты. А теперь это были настоящие пройдохи, у которых повсюду информаторы и все схвачено. Они возникали там, где мамонты не нужны даром, и убеждали местных, что те просто счастья своего не понимают. Справедливости ради, с появлением хотя бы парочки мамонтов где угодно, там и правда улучшалась обстановка. Жить становилось если не намного лучше, то уж точно веселее.

Осознав себя крутыми, продажники забурели, обнаглели и в паузах между трудовыми подвигами выдвигали такие рекламные концепции, что хоть стой, хоть падай. Завиральные идеи становились все завиральнее. Отдельно эти двое замучили директора темой чукотской экзотики, с которой никак не могли спрыгнуть. Она у них прямо-таки зудела и свербила во всех местах. Вероятно, от своей очевидной бесполезности.

С одной стороны, местный колорит и правда хороший бренд, который грех не пустить в дело, но с другой – на Чукотке он сам по себе торчит отовсюду в количестве нереальном, избыточном, от которого плавятся мозги летом и наступает паралич воли зимой. Впаривать экзотику чукчам бессмысленно, а продвигать мамонтов на Большую Землю невероятно трудно, там все ниши «тяжелых систем» закрыты «якутами», и у них тоже отделы продаж не спят на работе…

По-настоящему директор опасался папки с «решением», потому что там могла прятаться рекламная идея, которую он сам родил лет двадцать назад, и все эти годы молчал. Идея мощная и красивая, но применить ее – нехорошо. Есть в ней что-то неправильное, однако.

Продажники не дураки, они просто еще молоды, но рано или поздно разуют глаза и сообразят: настоящая чукотская экзотика вовсе не резьба по моржовому хрену или эскимосские футбольные мячики. Китовая охота, собачьи упряжки – кому это надо… На Чукотке полно уникальных объектов, вид которых потрясает воображение, а то и пугает нешуточно. Вокруг них ореол таинственности и угрозы, они – память о неумолимой разрушительной силе огромной страны. Например, хранилище ядерных боеприпасов под Анадырем. В него можно залезть и побродить внутри, если не боишься, что оно будет сниться тебе потом, – а оно еще как будет. Или база «Армии Вторжения» в окрестностях Дежнева – тоже мороз по коже. Заброшенные аэродромы и станции тропосферной связи. Поселок радиоразведки Зареченск – неземной красоты долина, посреди нее несколько домов и казарм, и никаких признаков жизни, – такой страх, что впору снимать кино про конец света… Чукотка и сейчас пограничная зона, а раньше была передним краем обороны. Тут этого добра навалом.

Директор очень не хотел гонять туда мамонтов для фотосессий и вдвойне не хотел экскурсий для туристов на мамонтах по «местам боевой славы» Чукотки. Он успел кое-что повидать в жизни и запомнил свое потрясение: мохнатые зверюги очень стильно выглядят на фоне всего, что сделано для войны. Мирный, добрый, ласковый зверь – самый убедительный символ боевой мощи. Неспроста человек с ружьем на мамонте смотрится будто так и надо. Но настоящее загляденье, от которого дух захватывает, и сразу охота кого-нибудь победить, – мамонт и военная техника, мамонт и люди в форме, армейские строения, оружие, боеприпасы.

Это чертовски красиво.

Мамонты не годятся для реальных боевых действий на переднем крае – слишком крупная мишень, – но как образ, как идея военной силы они идеальны. Поставь мамонта рядом с танком и сразу поймешь: танк – лучший подарок хорошему человеку.

Разгадка в том, что мамонт куда вернее, чем какой-нибудь медведь, отражает и символизирует типичный русский характер. Мысленно повесь на мамонта пушку, и вдруг привидится в этой картине нечто родное, теплое и милое. Исконно наше, российское.

Никто просто еще не догадался, что тотемный зверь России – мамонт с атомной бомбой.

Никто просто не узнал мамонтов так глубоко, как Иван Умкы.

Можно сорвать большой куш на этом и неплохо продвинуть Чукотку как родину слонов. Только идея в основе своей неправильная.

Она совсем не для нас и не про нас. Танки, пушки и ракеты, это все очень здорово и придает уверенность в завтрашнем дне. Но любого русского с души воротит от войны, а ты хоть и коренной чукча, и весь из себя Умкы, но в первую голову – Иван…

Маркетолог легонько кашлянул, и директор очнулся.

– Решение! – маркетолог снова прихлопнул свою папку, солидно так.

На папке было что-то написано – одно длинное слово, – директор все никак не мог его прочесть вверх тормашками, но совершенно точно ничего хорошего от этого слова не ждал.

– Долго, наверное, думали, – буркнул он.

– Ну вот сколько работаем с вами, столько и думали. Изучали вопрос. Но теперь-то ясно все. Да чего вы так волнуетесь?..

– Я?! Однако с чего бы мне волноваться…

– Если что, пошлете нас, как обычно, на псарню и дело с концом, – подсказал рекламщик. – Мы давно привыкли. А вы сможете в спокойной обстановке подумать над решением. Это ваш деловой стиль. Никто не в обиде. Мы бы тоже всех посылали, если бы могли!

– Подрастете – сможете.

– Так стараемся! Только и вы нам помогите.

Директор обреченно вздохнул.

– Денег нет! – сказал он на всякий случай. – И не будет.

– Будут, – пообещал маркетолог. – Вам надо только запустить процесс. Это решение не для одного питомника, оно важно для Чукотки в целом. Вы, с вашим авторитетом, начнете, а дальше мы берем вот этот доклад и идем с ним наверх, и на самый верх, если понадобится!

Директор тихо застонал. Он терпеть не мог, когда его втягивали в процессы, которые заканчиваются «наверху». Инстинкты подсказывали, что надо прямо сейчас гнать эту парочку взашей на песцовую ферму, но разум твердил: хотя бы выслушай, хорошие ведь ребята.

– Ну ладно, – буркнул он. – Давайте. Ошарашьте меня своим… решением.

– Вот скажите нам, Катюша – красивая? – спросил рекламщик.

– А то. Мы, однако, работали над этим!

– А зачем?

В углу недовольно заворочался Петя, но смолчал. Андрей не сдержался и фыркнул. Петя толкнул его локтем.

– Ишь ты! Зачем… Мне так отец завещал, – отрезал директор.

– А-а… Он знал!

– Умный был. И чего он знал?..

– Он знал, насколько это важно. Мы с вами при каждой встрече пытаемся разобраться – что же, собственно, продает людям «Звезда Чукотки». И всегда говорим о том, на что способны мамонты. Но совсем не обращаем внимания, какие они. Вот какие они сами по себе? А мамонты у вас – красивые!

– Я думал, это нормально, – скромно заметил директор.

– Это замечательно! Скажите, а Валентина – красивая?

Директор сжал кулаки.

– Ребенка не отдам! Она и так из-за вас в школе почти не появляется! Ей в училище вот-вот! Завалит вступительные… Да идите вы, однако! На псарню! Совсем озверели…

– Красота! – перебил его маркетолог. – Это и есть – решение!

Он торжественно поднял со стола папку и выставил ее перед собой будто икону. Директор наконец прочел надпись – и только крякнул.

На папке было крупно напечатано: «ТАЙКЫГЫРГЫН» [5].

– Петр, у нас в аптечке найдется пурген и валидол? – слабым голосом спросил директор. – Валидол мне, пурген – ему.

– Господи, что там у них такое…

– Да там чукотская, однако, экзотика!

– Никак не уймутся, болезные, – ветеринар сочувственно вздохнул.

– Я в натуре не могу больше терпеть эту бредятину! Бог с ним, с валидолом, тащи пурген! А лучше – клизму! Вылечим от чукотской экзотики раз и навсегда!

– С вашего позволения, – произнес маркетолог с достоинством, – я начну доклад. Заодно потренируюсь, мне с ним еще много где выступать. И если вы сочтете мою речь неубедительной… согласен на клизму!

Директор издал то ли стон, то ли хрип и обмяк в своем кресле. Он понял, что сегодня от него просто так не отстанут.

А маркетолог заговорил, и смысл его речи был следующий:

– Мы сейчас в тупике. На рынке Чукотки традиционная реклама, в основе которой лежит уникальное торговое предложение, исчерпала свой ресурс. Да, мы никогда не врали и даже не преувеличивали, у нас продукт и правда уникальный. Увы, цифровые выкладки, схемы и графики навязли у клиента в зубах. Мы всю Чукотку задолбали своей конкретной пропагандой. В кого ни плюнь, любой расскажет, что могут чукотские мамонты и какие они прекрасные работники. Если мы хотим здесь продавать и дальше, стратегию надо менять.

Чтобы продавать на континенте, где для нашего товара есть место и где у нас традиционно не получается ни шиша – и мы всю голову сломали, думая, почему так, – прежняя стратегия тоже не подходит. Логические доводы не работают с клиентами, уверенными будто нормальный мамонт это непременно груда мяса, с которой можно запрыгнуть в окно третьего этажа. Большой зверь для работы, связанной с большим напрягом. Трелевщик с лесоповала, бульдозер, тягач и, пожалуй, на этом все. Огромная, сильная, добродушная, очень преданная хозяину, но туповатая и вдобавок прожорливая скотина. На термине «скотина» я настаиваю.

Не хочу сказать, что на материке все придурки, люди как люди, они просто за последние сто лет так привыкли. Для них мамонт – вроде динозавра, и даже якуты не научились до конца ему доверять. Якутские животноводы, наверное, лучшие в мире, хоть черта с рогами тебе вырастят, но как им поставили задачу делать монстров-тяжеловесов, так они и шуруют в одном направлении. А ведь это тупик.

В том числе тупик психологический, из которого выбраться трудно. Глядя на чукотскую породу, клиенты с материка думают – какие милые игрушки. Ой, какой у вас зверь хорошенький! Ой, я бы взял такого, но ведь мелковат, на лесоповале не сдюжит… Да не бери ты его на трелевку, поставь на ферму вместо трактора, экономия просто бешеная, остаток жизни будешь плевать в потолок! Не верят… Вообще, рассказы о возможностях наших мамонтов воспринимают со скепсисом. Видео смотрят, восхищаются, а потом говорят: это они на Чукотке так могут, а на Колыме все по-другому. А где-нибудь в Мурманске совсем иначе. Временами мы слышим: вы, чукчи, ловкие ребята, научили своих животных цирковым фокусам, а у нас это работать не будет. Почему не будет – да потому что. И все.

Говорю же, психология. Не укладывается у них в голове мысль, что мамонт это самый обычный разнорабочий, только в десять раз сильнее и выносливее человека. Смотрят, как наша бригада прокладывает дорогу, – верят. Ну такие бульдозеры, да… А когда та же бригада строит мост – не очень верят. А все погрузки-разгрузки, особенно если в кадре вертолет, – цирковая постановка и рекламный трюк. Ну кто же мамонта к вертолету подпустит…

Эту стену нельзя пробить логикой, но можно обратиться к чувствам. С чувствами на континенте все нормально. Хоть там и хлещут водку в объемах, несовместимых с жизнью (Петя Омрын в углу принялся шмыгать носом и вздыхать), но люди тянутся к красивому. Они не очень понимают, зато нутром чуют, что стильный дизайн – неспроста. Что сухая плотная конституция нашей породы в первую очередь функциональна. И мы не раз замечали, какими глазами люди с континента разглядывают чукотских мамонтов. Глаза-то светятся. Осталось сделать один шаг: легонько подтолкнуть это чувство, помочь ему раскрыться. Перестать убеждать и начать радовать.

Как мы раньше-то не догадались.

А очень просто: не было аргумента, чтобы разил наповал. Теперь он у нас есть, и зовут его Звезда Чукотки Катастрофа.

И как удачно вышло, что лучшая подруга и фактически штатный оператор этого мамонтенка тоже растет настоящей чукотской красавицей (тут директор опять рефлекторно сжал кулаки и зарычал, но его проигнорировали).

Короче, отдел продаж считает, что Катастрофа, если подумать, никакая не катастрофа, однако, а подлинная звезда Чукотки. Вот и давайте растить из нее звезду. Она уже прекрасно себя показала на исторической родине, надо развивать успех. Придумаем Катюше персональное шоу и будем возить по стране. Прославим наш питомник на всю Россию-матушку. Вы мечтали обойти коллег-якутов, уверенных, что их мамонты круче по умолчанию? У якутских заводчиков все схвачено на рынке, и они не вкладываются в рекламу своего товара. Когда опомнятся, будет поздно. Мы не затопчем конкурентов физически, но с помощью Катюши победим на рекламном фронте.

Наши звери – универсальные рабочие и чертовски сообразительны, а еще они шикарно выглядят, но никогда раньше мы не имели такого яркого подтверждения их красоты. Мамонты «Звезда Чукотки» красивые, ну вот тупо красивые, понятно?

Они настолько хороши, что хочется завести себе такого просто ради мебели, пускай глаз радуется.

Но чукотский мамонт не мебель. Он – уникальное домашнее животное, способное без присмотра, самостоятельно, уверенно и надежно выполнять прорву обязанностей. И охранять территорию от хищников, и играть с детьми, и делать самую замысловатую работу на твоей земле. Ты начешешь с него кучу драгоценной «чукотской шерсти», и он навалит тебе за год двадцать, а то и тридцать тонн непревзойденного экологически чистого супер-пупер-навоза. Твой мамонт отвезет всю семью куда угодно в любую погоду по любому бездорожью, а если надо, сбегает в магазин за бутылкой.

Мы долгие годы убеждали людей, что мамонты так могут.

Теперь при одном взгляде на Катюшу это становится ясно последнему идиоту. Обнять и плакать! Покупайте наших слонов!

То, что Катюша вырастет легкой и проворной, вообще спасение наше. Якутские монстры не лезли ни в какие ворота? С изящной Катюшей мы просочимся во все доступные нам дырки. В двадцатом веке государству не удалось заселить мамонтами Центральную Россию, там было слишком мало задач для животных с такими бешеными тяговыми характеристиками, хватало и лошадей. Мамонты неделями простаивали без дела, грустили и к тому же трудно перестраивались на тамошнюю пищу. Но, во-первых, это пытались делать с якутскими бронтозаврами, а во-вторых, теперь полно дешевых ферментов в таблетках, и у наших звериков не будут животики болеть. А народ стал зажиточный и подвержен влиянию моды. Земли у народа – отсюда и до горизонта. И некоторые морально готовы завести мамонта просто для развлечения, как компаньона, ну и, допустим, аварийный тягач. Кому и где хоть раз помешал аварийный тягач? А если он пушистый, забавно бухтит и машет хвостиком? Ой какая пусечка! Настоящий русский народный слон! И дети от него без ума! Содержание мамонта на свободном выпасе обременительно лишь в том смысле, что животное возвращается домой и хочет внимания… Мы начнем с фермерских хозяйств на Дальнем Востоке и будем плавно двигаться в глубь континента. И мы выиграем.

Кстати, если все получится, нам понадобится много красивых легких мамонтов. Легкий мамонт – как звучит, а? Тоже бренд, между прочим, и стоит его подмять под себя. Есть у питомника юридическая возможность заявить от своего имени новый подкласс внутри тяжелых систем – «легкий чукотский мамонт»?..

Ну и по-хорошему следует прямо сейчас подумать, как выделить линию Катерпиллера-Катастрофы в породе и закрепить ее. Вы не против для начала повязать этих двоих? Катерпиллер тоже ведь красавцем растет.

Отличное решение, не правда ли?

– Щас я вам покажу решение… – начал директор. – Щас узнаете, каков он, настоящий чукотский тайкыгыргын, однако!

– Не осуждай других, а то дети на них будут похожи, – напомнил Андрей Пуя старую чукотскую мудрость.

Директор скрипнул зубами.

– У меня – уже, – сказал он.

Отдел продаж битый час прикидывался чукчами, пересиживая с каменными лицами истерику директора, который орал, что это не реклама, а профанация, и не для мамонтов, а для каких-то, извините, пуделей, однако. Мамонт – силища, а не «ах какая пусечка»! Мамонт прет, валит и тащит! Мамонт горы сворачивает! Мамонт пашет, сеет и удобряет!..

– Легкий мамонт, нет, вы только послушайте – легкий мамонт! А уж кого с кем вязать – это вы у себя на псарне начальству советуйте. Вот я погляжу, что с вами после этого сделают.

Вообще нюх потеряли! Нет, Петя, ты слышал, а?!

Петя Омрын в углу только щурился и хихикал, а главный зооинженер попытался снизить звуковое давление на уши и напомнил директору еще одну чукотскую мудрость: попусту кричать – грех, беду накличешь, кричать можно только, когда тебе страшно.

– А мне, по-твоему, не страшно?! – рявкнул директор. – Дедушка Умкы рабочую породу выводил! Лучшую в мире! А мы – чего?! Пустим все его труды кошке под задние ножки? Начнем культивировать шоу-класс? Да отец меня на том свете уроет, когда узнает! Вот окочуримся мы с тобой – и что ему скажем?!

Тут он увидел, как во дворе Катюша, забавляясь, орудует снеговой лопатой, разгребая сугроб, – плюнул и махнул рукой:

– А идите вы на псарню! И заберите этот свой тайкыгыргын!

Продажники убрались восвояси. Шибко расстроенными они не выглядели.

– Иван, ты это… – начал было Петя.

– Однако тебя тоже на песцовую ферму послать? Для обмена опытом?

– Спасибо, чего-то сегодня не хочется, – сказал Петя и исчез, увлекая за собой зооинженера.

Директор пошарил по карманам, нашел сладкий пряник, высунулся в окно, позвал Катюшу, швырнул ей угощение и быстро окно закрыл, пока та не прибежала благодарить. От нее тогда час не отлипнешь. Это страшно непедагогично – поощрять ребенка без повода. Надо было хотя бы приказать Катюше положить лопату. Но человек поддался импульсу.

Потому что девочка пушистая и умненькая.

Сволочи продажники, зацепили за живое: такого мамонта и правда хочется завести просто как домашнее животное.

В общем и целом правы ведь ребята.

Директор уселся за стол и загрустил. Он чувствовал: надвигаются перемены, и выбор невелик – либо идти куда ветер дует, либо успеть крутануться, выдумать нечто спасительное, прежде чем эти перемены так надвинутся, что вздохнуть не сможешь. Ловкостью и хитростью в делах боги обделили директора, финтить и юлить он не умел и не любил, предпочитал идти по ветру, но в нынешние времена это не стратегия, а путь в тупик.

У продажников, кстати, тоже не стратегия.

Настоящая стратегия – это когда ты чуть-чуть опережаешь события. Ровно настолько, чтобы умные люди сами захотели купить у тебя дешево то, что завтра понадобится всем-всем-всем и будет уже дорогим. Одна загвоздка: нужно четкое видение завтра и у тебя, и у клиента. Нужно почуять, как теперь говорят, тренд. Или просто знать, куда ветер дунет. А кто нынче это знает? Только те, кто управляет ветром.

Иметь бы хоть капельку информации с самого верха – что там думают о судьбе русского Севера, сколько готовы в эту судьбу вложить и на каких направлениях, – тогда можно принимать решения.

А у продажников никакое не решение. Так, жалобный клич.

Покупайте наших слонов! Они красивые!

Директор хмыкнул.

Претензий у него к продажникам не было, скорее наоборот. Питомник ровно и незаметно преодолевал кризис, в который ухнула вся отрасль.

Разведение мамонтов это вам не песцовая ферма, где объемы производства можно нарастить за несколько сезонов и резко схлопнуть в случае чего. Тут время меряют десятилетиями. Дедушка Умкы опирался на государственные средства и выбивал их по максимуму, раскручивая питомник на серьезные обороты, вовсе не ради ордена Трудового Красного Знамени. Он искренне считал, что на полуострове рано или поздно настанет не коммунизм так капитализм или еще какая-нибудь интересная фигня, и мамонтов в любом случае понадобится много. Строительство Трансчукотки и закладка города Дежнева, под которые выделялись огромные фонды, и мамонты тут же пошли нарасхват, убедили всех в стратегическом таланте дедушки. Молодой Иван Умкы твердо знал: дальше на Чукотке все может только расти и развиваться.

Но вместо коммунизма или капитализма настала какая-то фигня, и вот обида, даже неинтересная. Ничего не развивалось и не росло. Всем пришлось крутиться и вертеться – кроме «Звезды Чукотки». Мамонты оставались в цене: когда техника ветшает и нуждается в ремонте, а запчастей нет и денег впритык, ты пересаживаешься на «рабочую лошадку Крайнего Севера» и пашешь себе дальше. Не так комфортно, зато бюджетно.

Отдельной статьей дохода был сбыт изделий из «чукотской шерсти». Поселок рядом с питомником давно превратился в импровизированный прядильный и вязальный цех, где каждая семья так или иначе вписана в общее дело, а работой дорожат настолько, что передают ее по наследству.

Питомник чувствовал себя очень уверенно, пока не уперся в классическое «затоваривание рынка». Ни коммунизма, ни капитализма по-прежнему не маячило на горизонте, зато фигня вдруг стала интересной. На Чукотку пошли деньги, за деньгами пошла техника. А мамонт – продукт длительного пользования. Кому требовался именно мамонт, у того он уже был, а кому не особенно, тот хотел что-нибудь железное. Оно, конечно, жрет солярку тоннами и иногда ломается, зато пашет круглые сутки, производительность труда выше, а предельные возможности – никаким слонам не снились, даже самым доисторическим.

По счастью, директор успел почуять грядущие перемены и вовремя притормозить разведение. Ну и репутация питомника была выше всех похвал. Пока спрос на мамонтов неуклонно падал, у «Звезды Чукотки» появлялись новые контакты, сбыт шел как минимум ровно, а сдача животных в аренду даже подросла. Отхватили муниципальный подряд на расчистку дорог. Собственная комплексная бригада питомника не простаивала буквально ни дня. И снова оказалась подмогой шерсть. Поселок она просто спасла в трудные времена. Благодаря «чукотским свитерам» с вывязанным на груди изображением мамонта у людей водились какие-никакие, а живые деньги; никто не ударился в депрессию, никто не чувствовал себя брошенным на произвол судьбы.

Но даже за такие относительные успехи приходилось натурально рвать жилы, а главное, топтаться ногами по старым добрым чукотским традициям. Здесь никогда не было принято громко и нагло бахвалиться. Кто без конца хвастается, того услышат духи и сделают так, что друзья отвернутся от него. А питомник вынужден орать на каждом углу, какой он замечательный. Во имя рекламы директор покусился на святое – детей и детенышей, сделав из них без малого циркачей. А как иначе, если красивый ребенок и пушистый зверь – сильнейшие рекламные образы, и вот они, у тебя в руках. Это ради их собственного блага. Пусть идут и продают мамонтов. Все должны продавать мамонтов. И ты тоже!

Было очень совестно. Директор утешался мыслью: да ладно, дети, что они понимают… А потом увидел: дети понимают все и даже больше.

На Крайнем Севере, по обе стороны Берингова пролива, разные народы считают чукчей ушлыми и оборотистыми ребятами. Скажут вам открытым текстом: чукче палец в рот не клади, он никогда своего не упустит, влезет в каждую дырку и всюду отыщет выгоду. Чукчам такая характеристика как минимум странна. Никто не отрицает, что мы тут всех, кого ни попадя, грабили, трахали и убивали, заезжая иногда ради добычи аж в самую Канаду, но, во-первых, когда это было-то, а во-вторых, отнюдь не говорит об особенной ловкости в делах. Эка невидаль – морду набили, добро отняли и ушли восвояси. Мы занимали скромную экологическую нишу местных викингов. По сравнению с русскими купцами и их дрессированными казаками чукчи – форменные простаки. А против американской сволочи, что успела слегка пошарить по Чукотке в начале двадцатого века, кто угодно пацан. Вот уж была сволочь так сволочь, ни чужих, ни своих не жалела.

Мы-то не сволочи. Мы просто очень рациональные. Когда можно, воруем-убиваем, когда нельзя – сидим тихо. Мамонтов вот разводим. И совсем не хотим превращать это благородное дело в пошлый цирк. А приходится.

И дальше будет только хуже.

Без рекламы нам не прожить, дело ясное, но лучше бы ограничиться традиционными методами. И так детей родных эксплуатируем, стыдоба-то какая…

«Если я соглашусь, – подумал директор, – продажники со своим тайкыгыргыном попрутся в администрацию округа. А если не соглашусь – подождут немного, потреплют мне еще нервы и все равно попрутся. Они придумали себе великую миссию – прославить чукотских мамонтов, – почуяли запах денег и просто так не отступят. В администрации их поймут и наверняка поддержат. У полуострова сейчас один бренд: сама Чукотка в целом. Туристы сюда едут не пойми зачем – просто есть мнение, что у нас тут офигенно. Экскурсия в питомник и покатушки на мамонтах входят в программу, «Звезда Чукотки» имеет с этого свой небольшой приварок. И мы говорим, конечно, мол, Чукотка – родина слонов, но говорим как бы между делом, не акцентируя.

Потому что, будем откровенны, родина здесь чисто географически. Чукчи к слонам касательства не имели, ну последнюю тысячу лет точно. Мамонтов нашли русские, спасли от вымирания русские, а чукчи напросились уже на готовенькое. Но теперь у нас появился аргумент: офигенный чукотский мамонт, на котором, считай, написано, что офигенный и чукотский. Нет слонов – рожаем сами, вот мы какие.

И я к этому приложил руку. Мамонт вышел совсем не тот, как мы хотели – кроме того, что действительно красивый и умный, – но куда теперь от него деваться? Точнее: куда теперь его девать, красивого и умного?

Они придумают. И дальше все раскрутится со мной или без меня. Набегут умники, навозу в жизни не нюхавшие, возьмут за глотку… Очень аргументированно объяснят, что, если не сделать, как они решили, питомник загнется. И я только кивать буду.

Чтобы контролировать ситуацию, питомнику нужно свое решение. Быстро. Убедительно. С обоснованием. Не «покупайте наших слонов», а «мы знаем, кто купит наших слонов». Не подстраиваться под тренды, а задать свой тренд, надолго.

На ихний тайкыгыргын – ответим нашим, в два раза тайкыгыргынистей.

Только где ж его взять.

Где, где… В Вооруженных Силах».

Все было предопределено, когда директору привиделся гениальный рекламный ход с армейской тематикой. С того дня он гонял свою идею в голове, поворачивая и так, и эдак, пока не нашел компромисс, на который его совесть могла бы пойти. В самом крайнем случае. Если жизнь совсем прижмет.

Но лучше бы еще подумать.

Может, еще не совсем край?

Директор открыл ящик стола, выгреб оттуда пряники, ссыпал их в карман и пошел заниматься с Катюшей, пока Валентина в школе. Дочка придет, ругаться станет – мол, у животного должен быть один ведущий оператор, – да и пусть ругается.

Учить Катюшу всяким трюкам было одно удовольствие. Может, она и неправильный мамонт, но такое чудо, оторваться невозможно. Открытое и трогательно доверчивое существо.

Не то что ее братец, хитрец и хулиган.

Звезда Чукотки Катерпиллер – для своих просто Катька, – вырос, конечно, покрепче сестренки, помассивнее, но все равно до норматива не дотягивал, а главное, тоже был с виду какой-то игрушечный. Несерьезный мамонт. От мамы он унаследовал длинную рыжую челку, а от ветеринара Пети Омрына подхватил манеру совершенно по-человечьи сдувать ее, когда падала на глаза. И сами глаза у него сызмальства глядели так живо, будто зверь что-то про вас знает. Он за всеми подсматривал и у всех учился. Персонал теперь носил ключи от вольеров строго в карманах брюк: из боковых Катька моментально их выуживал и показал этот фокус сестре.

В отличие от Катюши, для Катьки питомник не стал домом, он тут недолго прожил и бывал потом нечасто. Сестренке от рождения назначили персонального оператора и дали задачу выполнять представительские функции; директор разглядел в Катюше звезду куда раньше продажников с их тайкыгыргыном, просто сам себе не хотел в этом признаться. А Катьку ждала типичная судьба рабочего животного. Его забирали в питомник обычно перед визитами туристических групп – порадовать гостей двойняшками; заодно Петя проводил осмотр. Каждый раз ветеринар говорил, что парень растет особенный, но куда его такого применить, бог весть.

Все могло бы сложиться иначе, согласись Умка на «личного мамонта». Тогда они с Валентиной катались бы на близнецах в школу, растили их вместе, и Катька проводил бы долгие чукотские зимы между питомником и селом, отправляясь в стойбище лишь на летние каникулы. Вероятно, он стал бы намного более «домашним», менее шкодливым и склонным проверять на прочность устоявшиеся нормы – но и растерял бы часть природного обаяния. Ну и привычка сызмальства к одному каюру – это как благо для мамонта, так и крест на всю жизнь для обоих, что для животного, что для человека. Мамонт растет очень уверенным в себе, быстро учится и нарабатывает лидерские качества, именно такие звери чаще становятся вожаками. Если человек выбрал стезю мамонтовода, это все имеет смысл, у него будет идеальный рабочий инструмент. А если нет?

Умке мамонт был не нужен. Чем старше становился мальчик, тем более подчеркнуто сторонился животных, выполняя только самую необходимую часть работы по питомнику, а от Катьки дистанцировался особенно.

– Я слишком хорошо его слышу, – признался он Валентине после очередной перепалки на тему «никакого толку от тебя, совсем не помогаешь». – Я каждое лето, когда мы выходим в тундру, замечаю, что стал лучше слышать. А этого парня не расслышит только глухой. И тут дело не в моих способностях, дело в мамонте. Петя верно говорит, он особенный. Да и Катюша на самом деле тоже. Просто ваши цирковые фокусы не дают ей свободно развиваться… Да погоди ты! Она учится легко и с удовольствием. Все нормально. Но если дать ей выбор, она хотела бы учиться совсем другому.

– Чему? – холодно спросила Валентина.

Они с Катюшей только что построили детскую площадку в Анадыре и имели бешеный успех. Ну что значит построили – собрали как конструктор. Делали это вместе со школьниками, телевидение пускало слюни от восторга. Местная администрация лезла в кадр, обнимая то Валентину, то мамонтенка; в отдалении гордились собой продажники; на макушке у Катюши красовался огромный алый бант; чему еще учиться и чего еще хотеть?

– Да вон как Катька. Всему!

– Э-э… Распрягать собак, пока никто не видит? Угонять снегоходы?

– Ты не понимаешь?..

– Наверное, ты слишком умный для меня, братец, – надменно сообщила Валентина.

Ей постоянно твердили, какая она растет красивая. Сначала Валентина принимала это с удовольствием, а потом стала подозревать, что не все так просто. Она действительно обещала вырасти очень яркой женщиной. Но если ты достаточно сообразительна, чтобы критически относиться к своим умственным способностям, иногда приходит догадка: люди хвалят твою внешность, поскольку больше хвалить нечего. По счастью Валентина не всегда так думала, но каждый месяц ей несколько дней подряд казалось, что ее все считают дурой. Сейчас как раз были такие опасные дни. Валентина сидела верхом на Катюше, а та ходила в амуниции дежурного тягача, подогнанной под «детский» размер, чтобы не выглядеть нелепо. Но маленький огнетушитель, знаете ли, не менее железный, чем большой. Ка-ак даст тебе по черепу любящая сестрица…

Умка пожал плечами и отвел глаза. В тринадцать лет глупо воображать, что ты Бэтмен или Одинокий Рейнджер, если тебя по-прежнему никто не понимает. Хочешь не хочешь приходишь к выводу: наверное, я хренов Чебурашка.

Умка был уже не тот и даже свыкся со своим прозвищем. Его детская упертость превратилась в очень взрослую спокойную уверенность. Он теперь всегда мог промолчать. Всегда мог отвести глаза в сторону и пожать плечами. Изобразить равнодушие. Умка научился принимать чужой выбор и уважать право человека на ошибку. Это работало с кем угодно, только не с Валентиной. Он слишком ее любил, чтобы не делать ей больно.

– У нее отняли выбор, – упрямо буркнул Умка. – Вот как у тебя.

Сестра не стала бить его огнетушителем. Просто фыркнула и уехала.

– Поменьше слушай Андрея, – бросила она через плечо. – В точности его слова. Право выбора… Свобода выбора… Все такие умные!

– Давай-давай, звезда Чукотки, – не удержался брат. – Твой порядковый номер записан в племенной книге.

– Чего-чего?

Валентина развернула мамонтенка и вернулась. Катюша тут же полезла шарить у Умки по карманам. Безобразное поведение, но ребенку и звезде Чукотки можно, это делает звезду ближе к народу. Только ты, девушка, сначала думай, а потом делай, здесь тебе не актовый зал нашей школы и не праздник совсем. Ты на питомнике, так что, будь добра, манипулятор свой прибери…

Умка дал животному мысленный посыл. Катюша вытащила хобот из кармана и скромненько потупилась. Выходило у нее очаровательно. Ну актриса, редкая актриса.

– Как ты это сделал?

– Я ее попросил.

Валентина сокрушенно покачала головой.

– Идиот. У кого отняли выбор? Ты сам выкинул свое право выбора в помойку и теперь бесишься. Злишься на других, потому что зол на себя.

Умка вопросительно поднял брови.

– Ты запретил себе делать то, к чему у тебя способности. Зачем?

– Мы сто раз это обсуждали.

Валентина долго глядела на него молча, а потом сказала:

– Жалко мне тебя, братец. До слез. Честное слово, убила бы, чтобы не мучиться. И чтобы ты не мучился.

С этими словами она перекинула ногу через шею мамонтенка, съехала по плечу Катюши вниз с полутораметровой высоты и сгребла брата в охапку. Умка попытался вырваться и не смог. Они были уже в одной весовой категории, но Валентина превосходила его в цепкости.

– Возьми себе мамонтенка, – жарко продышала она брату на ухо. – Пока не поздно, возьми Катьку. Себя не жалеешь – спаси его.

Умка чуть-чуть отстранился и уставился на сестру.

– Ему пять лет, еще не поздно. Ты спасешь его, а он спасет твой талант.

– От чего спасать-то?.. – пробормотал Умка.

– Эх ты, дурачок… Поговори хоть со своим Андреем. Даже он, глупый, и то понимает – это новый тип внутри чукотской породы, совсем новый. Мамонты двадцать первого века. Но папе они не интересны. Если бы я не согласилась взять Катюшу, думаешь, из нее бы сделали актрису? Ха-ха… Это папа ради меня расстарался. Он хотел, чтобы я была звездой, а вовсе не Катюша. Мамонты приходят и уходят, а питомник остается, и клиент должен помнить лицо питомника – мое лицо! Мое красивое лицо!

Валентина сделала движение, будто сейчас раздерет это красивое лицо ногтями. Умка схватил ее за руки.

– Вот тебе и весь маркетинг! А несчастную Катастрофу рано или поздно отправят в стадо, как и Катьку! И все, понимаешь? Курс молодого мамонта – и до свидания! Рабочая судьба и запрет на разведение. Никаких шансов, что эта линия продолжится!

Несчастная Катастрофа, сопереживая, ласково потрогала своего оператора хоботом.

– Отстань! – Валентина дернула плечом.

– Они же не бракованные, почему запрет…

– Для папы – бракованные. Слишком мелкие и слишком умные. Подозрительно умные, не к добру, в следующем поколении могут дать крутейший сбояк. Все, закрыта эта тема. А ты совсем от питомника оторвался и не знаешь ничего. Слышал, с чем продажники ходили к папе? Он еще орал на них так, что стекла звенели… Предложили зафиксировать линию Катерпиллера-Катастрофы через близкородственную вязку.

– Весело там у них на песцовой ферме… – привычно отозвался Умка.

Это была нормальная реакция человека с питомника на новые инициативы продажников. Ну действительно, весело там у них.

Валентина испытующе глядела на брата.

– Совсем оторвался, ага.

– Стоп-стоп-стоп…

– Начинает доходить?

– Ну… Да кто они такие? Даже не зоотехники. Чего они могли разглядеть?

– Красоту, – веско сказала Валентина. – Функциональный дизайн. Они хотят продавать красивых мамонтов под каким-то отдельным чукотским брендом. А мы с тобой знаем, что эти мамонты не только красивые. Ага?

Умка через плечо сестры глядел на Катюшу.

Она была не только красивая, да. Стоит ли вязать ее с Катькой, можно будет сказать лет через десять. Наверное, нет, лучше попробовать их развести, а потом вязать двоюродных.

«Через десять лет мне стукнет двадцать три, – подумал Умка. – Я не буду иметь никакого веса в животноводстве и ничем не смогу помочь двойняшкам. Вон Андрею Пуя уже за тридцатник, и он воспитывался на питомнике, и образованный, и специально выращен ради должности зооинженера… Тоже выращен! Отец с Петей разводят людей, как мамонтов, а потом дрессируют еще строже. По заветам дедушки Умкы, которого боготворят. Хотя дедушка иногда вел себя как буйнопомешанный… И чего достиг Андрей в свои годы? Старшие говорят, он еще не готов принимать ответственные решения, пусть чуток подрастет! Значит, я в двадцать три буду тут нулем без палочки, зато профукаю свою мечту о Северном флоте.

Да, спасать уникальных мамонтов-двойняшек это очень благородно и романтично, только кто сказал, что получится?

Ничего у нас не выйдет.

Просто мы будем рассекать по тундре на двух красивых животных, обреченных умереть, не оставив потомства. Мы, брат и сестра, лишенные права на выбор с самого детства, верхом на брате и сестре, у которых такого права нет по умолчанию, все решено за них другими. Получатся две шикарных романтических пары. Да я повешусь. Нет, лучше я сопьюсь и тогда повешусь. Говорят, от водки сначала весело. Пусть будет хоть немного веселья».

Его аж передернуло, когда он представил себе весь этот кошмар. Так передернуло, что вместе с ним вздрогнула сначала Валентина, а за ней Катюша.

– Да я повешусь! – сказал Умка.

– Что, все так плохо?

– Нам не дадут.

– Вообще ничего?..

– Да глухо же. Мы – дети. Кто нас послушает? Они Андрея не слушают!

– Если ты возьмешь Катьку, если останешься на питомнике…

– Папу этим не проймешь. Он стратег. Он все рассчитывает на десятилетия вперед. Он просто внесет меня в свои планы. Меня верхом на Катьке, который останется без потомства.

– Глупый, ты же поставишь условие! Папа выполнит.

– Какое еще условие?

– Линия Катерпиллера-Катастрофы. Наша. Мы сделаем.

– Да кто нам даст… Ну да, если между собой их вязать… Но запретят же! Скажут, тупиковое направление.

– А если я уйду с тобой?

Умка несколько раз моргнул.

– Ну представь, я скажу папе: Умка остается с условием, что нам разрешают заняться этой линией. А если не разрешают, я тоже уйду.

– Куда?!

– После училища каюру все дороги открыты, хоть в тундру, хоть в тайгу, – напомнила Валентина и невесело хохотнула.

– Тебе-то зачем…

– Проснись, Умка, – сказала Валентина. – Я тебя все детство уговаривала, больше не буду, это бессмысленно, потому что ты умный, но дурак. Умный тупой придурок! Разуй глаза, чукча! Катюша – очень способная девочка. Брат у нее – гений.

Поглядела на брата в упор и добавила:

– Гений, сволочь.

Умка не знал, что и сказать. Он кое-что слыхал про Катьку, но никогда не интересовался его успехами предметно.

Да будь он хоть Эйнштейн четвероногий. Строго говоря, это не имело значения. Имеет значение только долгосрочная стратегия питомника. «Звезда Чукотки» не может делать ставку на непроверенный материал. А продавать красивых мамонтов, потому что они красивые… Создать фактически шоу-класс, разводить его параллельно рабочим линиям? За это Умка сам нагавкал бы на продажников. Любой вменяемый заводчик расскажет вам, что такое шоу-класс, как его делают и почему у нормальных людей при одном его упоминании портится настроение. Если коротко, шоу-класс выводится под массовые представления о «правильном» дизайне животного и, не встречая должного отпора, быстро распространяется на всю породу, необратимо меняя ее. Собак, кошек, лошадей… Мамонт как домашнее животное-компаньон неминуемо деградирует. Русским народным слонам нужны трудные и разнообразные задачи, постоянное напряжение сил и ума. Пока их считают «рабочими лошадками Севера», они развиваются. И, кстати, поколение за поколением умнеют, но плавно, без рывков. Если отнять у мамонтов работу – через пару сотен лет вы их не узнаете. Это будут двухметровые милые слоники, глупенькие, нервные, капризные, очень довольные сытой бездельной жизнью и склонные к истерикам на пустом месте. Статус компаньона сам по себе убьет мамонтов.

Делать ставку на интеллект, разводить умных зверей, способных трудиться наравне с человеком, ну, почти наравне – не получится. Это отдельная долгая кропотливая работа. Умственные способности не наследуются так же прямолинейно, как рыжая челка. Нарастание интеллекта по одной линии всегда кончается сбоем. Но, допустим, случилась какая-то фантастика, произошел качественный скачок, и Катька с Катюшей – новый тип. А спрос на шибко умных мамонтов сам родится? Спрос надо готовить загодя, его просчитывают и формируют десятилетиями. Нет-нет, отец все это прекрасно знает и не будет связываться.

Умка посмотрел на Катюшу. Слегка взволнована происходящим. Чувствует, что у людей серьезный разговор и он касается ее напрямую. Бедная девочка. У нас тут вон какие страсти. И Валя, как всегда, нагнетает. Не может она без этого. Не жизнь, а сплошная борьба за все хорошее против всего плохого.

«Ладно, – подумал Умка, – раз такое дело, я тоже поборюсь. За свое будущее. В открытую, по-честному, иначе Валя не поймет. Хотя стыдно, я ведь покажусь ей слабаком, а у меня дедушка монстр животноводства и прадедушка шаман, и папа с мамой скромные герои…» Вдруг захотелось добежать до мамы, уткнуться носом ей в грудь и спрятаться от всего мира. Умка почувствовал себя очень усталым. Заранее устал от того, что сейчас будет.

– Гений? – переспросил он. – Хорошо, гений. Тогда послушай, только не перебивай, ладно?

Валентина кивнула, откинулась назад, прислонилась к Катюше, а та хоботом ласково обняла хозяйку.

И тут им обоим стало так уютно, тепло и надежно, что Умка с трудом подавил в себе короткую вспышку зависти.

А всего-то мамонтенок в игрушечной сбруе с игрушечными аксессуарами. Пародия на взрослого… Стоп, а ведь нет, Катюша не казалась смешной. Оранжевые «мигалки», фары-искатели, набор инструмента, аптечка, подвеска для раненых, аварийный инвентарь, включая нелепый спасательный круг, – все это было настоящее, пригодное к работе, просто маленькое. Для Валентины мелковато, она справится с полноразмерным оборудованием, зато Катюше в самый раз, чтобы не выглядела погребенной под грудой барахла. И пятилетняя кроха, едва разменявшая полтора метра в холке, смотрится уверенно и распространяет вокруг себя такую же ауру спокойствия, как у больших мамонтов…

«Не смогу, – подумал Умка. – Просто не выдержу. Не дай бог».

– Я просто сломаюсь, – сказал он хрипло и закашлялся. – Да, наверное, я гений фигов. И Катька, допустим, гений. Но если с этим твоим фиговым гением что-то случится… Мне и так непросто с ним рядом…

– Привыкнешь – станет просто, вы же будете как братья.

– Не перебивай. Ты знаешь, что стало с папой, когда Пушок угодил под бульдозер. Папа у нас крутой. И талант у него примерно в десять раз слабее моего. Он только самую-самую малость чувствует. Но с тех пор он так и не смог пересилить себя, завести себе «основного». Ездит на ком попало и, как мне кажется, старается не особо контачить с ними. А ведь папа настоящий чукча, круче не бывает. Сколько лет прошло?

– Двадцать.

– Видишь? Папа и то выдержал с трудом. И до сих пор страдает. А меня это просто изувечит. Пойми!

– Ну так не позволяй своему мамонту кидаться под бульдозеры, – сказала Валентина небрежно. – Папа должен был вовремя заметить, что происходит, и подать команду. Он успел крикнуть, но Пушок уже подставился. А ты почуешь беду спиной и дашь Катьке приказ не лезть. Да и не станет Катька ловить на плечо машину весом в тридцать пять тонн. Больно ему надо.

Умка прищурился: сестра как-то очень много знала про тот случай.

– Если там будет человек…

– Там не было никого, – отрезала Валентина.

– Откуда ты…

– Мама рассказала. Она же стояла рядом. Наши собрались на обеденный перерыв. На трассе работал весь питомник. И дедушка, и Петя, и даже Петина жена…

– Да вся Чукотка знает, что в кабине сидел человек! Мне Андрей говорил…

– А вот как раз Андрея там не было, он учился. Слушай, Умка, ну это же легенда. Красивая легенда о благородном мамонте. Пушок и был благородный, его все обожали, сам знаешь. И люди начали болтать, что он совершил подвиг… Наверное, папа остановил бы эти слухи, папа терпеть не может вранья, но тогда командовал дед. А ты помнишь его правило: что хорошо для мамонтов, то хорошо для России.

– Ладно… Допустим… Но папа…

– Бульдозер катился под откос, ничего страшного, кроме материального ущерба, – перебила Валентина. – Да хоть бы вдребезги разбился. Пушок захотел его поймать и не рассчитал, тот уже набрал скорость. Папа говорит, Пушок был слишком ответственный и поправлял любой непорядок. Но мама сказала мне другое. Пушок просто выставлялся перед стадом, хотел показать, какой он силач. Ему это было нужно чтобы потеснить Домкрата. Он считался младшим лидером, но хотел большего и потихоньку под Домкрата копал. Такие обычные статусные игры. Дедушка все видел и говорил отцу: ты следи, твой любимчик допрыгается. Они уже думали, не раздробить ли стадо, чтобы эти двое не поубивали друг друга.

– Почему мне никто…

– Милый братец, а ты спрашивал? Ты же у нас моряк – с печки бряк, тебе жизнь питомника давно неинтересна. А меня готовят в заводчики – потому что ты не хочешь…

– Ладно-ладно, хватит…

– Я должна много знать. По возможности все. Самую неприятную правду.

– А почему не отдали Пушка в бригаду? Они бы с Домкратом виделись пару раз в году.

– Младший лидер не согласится ходить рядовым. А бригадиром тогда был Ганди. Он бы товарищу Пушкину воткнул Дантеса по самые помидоры.

– М-да… – протянул Умка, вспомнив старика Ганди. Тот с молодежью не стеснялся. Призывал ее к порядку эффективно и убедительно.

– Дедушка считал, что папа испортил Пушка, упустил его в какой-то момент и сам довел до нервного срыва. Потом внесли даже коррективы в программу воспитания.

– Я думаю, папе было лучше знать, – сказал Умка.

– Что лучше знать?.. Дед после этого отстранил его от племенной работы. Как слишком молодого для ответственных решений. Угадай, почему теперь папа с Петей мурыжат Андрея, не подпускают к управлению. Я бы тоже не подпустила, он не слишком умен. А они верят, что до некоторых вещей надо тупо дорасти, иначе никак. Уверены на своем печальном опыте. Нам будет очень трудно пробить эту установку, у них же травма у обоих…

– Я думаю, папе с его чутьем было лучше знать, как растить Пушка, – объяснил Умка.

– Да как скажешь. Только он со своим чутьем пролетел. Говорю тебе – у Пушка был нервный срыв. Вот папа и казнится до сих пор. Все очень просто, братишка. Папа не простил себе ошибку – а не то, что ты навоображал. Папа у нас, если ты еще не понял, ходячая совесть. Он за всех переживает с такой силой, как мы с тобой не умеем. А тут могли погибнуть люди, это был бы огромный вред питомнику…

– Ничего не понимаю, – честно признался Умка, ощущая, как внутри холодеет. – Люди… Что там случилось-то?

– Иди сюда, – сказала Валентина.

Умка подошел, сестра приобняла его и поставила рядом, так, чтобы не глядеть в глаза. Оба теперь смотрели через сетчатую ограду питомника на свой излюбленный пригорок, где столько просидели в детстве, окруженные собаками, и с обязательным дежурным тягачом поблизости. Дежурный всегда тихонько ходил за детьми, не позволяя им уйти без сопровождения взрослых больше, чем на сто метров. Потому что ему самому дальше нельзя.

Сейчас на пригорке сидели папа с мамой, о чем-то переговариваясь, иногда шутливо толкая друг друга. Совсем как молодые.

– Пушок не умер под бульдозером, – сказала Валентина. – Он не был даже серьезно ранен. Удар по касательной, его отбросило… Ага, я сама обалдела, когда узнала.

– Тысяча чертей… – прошептал Умка. Он недавно перечитывал «Трех мушкетеров» и нахватался полезных словечек. Не ругаться же, как взрослые, это неинтересно.

– В общем, Пушку сорвало тормоза. Агрессивный импульс – и понеслось.

– Он перенаправил агрессию? Но не на людей же…

– Да при чем тут люди. Он поднялся, отряхнулся и напал на Домкрата. Правда, на Домкрате сидел дедушка… Но это так, бесплатное приложение. Думаю, Пушок его в упор не видел.

– Истерика, – понял Умка. – Тысяча чертей. Младший лидер решил, что уронил статус и не нашел другого выхода, как убить старшего. Ой-ей-ей…

– Ты угадал, все как по учебнику. Пушок не слушался команд, не видел никого вокруг, он конкретно прибежал убивать Домкрата. А мамонты не умеют драться с мамонтами, поэтому никто не знал, чего ожидать. Могло случиться что угодно. В основном он пытался Домкрата поднять на бивни, но дедушка не позволял. Тогда он бил хоботом в голову… Мама говорит, он пару раз чуть не размазал деда. Наши поставили мамонтов в кольцо, чтобы защитить людей. Поэтому наши все видели, а больше никто толком не понял ничего. Там была еще бригада дорожников, они просто слиняли от греха подальше… Драка продолжалась от силы минуту, папа бегал рядом, приказывая остановиться и пытаясь запрыгнуть на сбрую, а дед вообще молчал, только помогал Домкрату крутиться и отбивать удары. Ну и, конечно, он держал его. Старший лидер имеет право забить младшего, но… Зачем учить плохому?

Умка старался не скрипеть зубами. Он смотрел в спину отцу и думал: «Бедный мой папа, бедный мой папа… А мама? Ей-то каково пришлось? Бедные все. Кроме деда. Один дед у нас герой без страха и упрека. Живая легенда и так далее. Крутой стратег, безошибочный впередсмотрящий.

Великий кормчий.

Чего он тогда нажирался и скакал на Домкрате по селу, пугая народ?

Тоже, наверное, было что вспомнить человеку.

Дедушка умер, не увидев внуков. По легенде, от сердечного приступа. Интересно, мне однажды и эту легенду разоблачат?»

– Тогда я понимаю, – сказал Умка и шмыгнул носом.

– Что? Не расслышала.

Оказывается, он шептал. Говорить не получалось.

– Я все понимаю, – с трудом выдавил Умка. – Я не смогу.

– Что не сможешь? Убить? Ты обязан.

Умка оторвался от сестры, отошел на пару шагов. Его душили слезы. Валентина глядела на брата с легким сожалением, Катюша – с искренним состраданием. Она бы сейчас обняла его и постаралась утешить, но хозяйка не позволяла.

Умка поднял руку и ткнул пальцем в сбрую Катюши.

– Знаешь, почему тебе легко говорить обо всем этом?

– Думаешь, легко?..

– Знаешь, чего здесь нет?

– А-а, ты про пистолет. Он будет. Обязательно будет.

– А меня – не будет! – шепотом выкрикнул Умка и убежал в дом.

Валентина глядела ему вслед.

– А столько лет прикидывался чукчей… – протянула она.

Петя Омрын слышал весь разговор детей через форточку ветслужбы.

Детям он сочувствовал, а еще отдельно переживал за Катюшу с Катькой, но как помочь им всем – не знал.

Петя и без того тащил на себе груз ответственности, почти непосильный для одного человека. Двенадцать поколений мамонтов на постоянном контроле – это вам не шуточки. Петя все время боялся, что упустит нечто важное. По молодости он просто знал, что дело очень серьезное, а после истории с Пушком начал бояться.

«Контроль физики и психики» это не столько ветеринарный надзор, сколько наблюдение за поведением и сбор данных. Любая ошибка каюра и ответ мамонта на нее, любой случай неспровоцированной грубости с обеих сторон, каждая неясная ситуация, из-за которой мамонт хотя бы теоретически может разочароваться в людях, найдет отражение в «личном деле» животного.

Если мамонт потерял веру в человечество, может выйти как с носорогом: тот подслеповат, но при его массе это уже ваша проблема. А люди, они такие уникальные идиоты, их хлебом не корми, дай кого-нибудь разочаровать. За отсутствием носорогов будут плевать в душу мамонтам.

Собственно, двуногие, а не четвероногие – главная трудность для животноводов.

Потому что, если у мамонта все нормально с психикой и он закончил общий курс подготовки, это по умолчанию отличный парень. Или шикарная девица, на которой хоть женись.

А человек может прикидываться отличным парнем, но глубоко внутри – маленькая, несчастная, вечно напуганная тварь. Снимая с человека маски, как шелуху, слой за слоем, ты вдруг обнаруживаешь, что в центре – пустота, заполненная страхами. Недолюбили его в детстве. Отсюда страх одиночества, страх «меня все ненавидят», «меня сейчас обидят, надо бить первым», «я никому не нужен», «а вдруг я сумасшедший» и тому подобное. Беднягу можно и нужно пожалеть, но это совсем не тот представитель рода человеческого, встреча с которым осчастливит мамонта, существо природно доброе и по-хорошему наивное.

Уж на что Иван Умкы мужик замечательный, и то умудрился перенести свои проблемы на зверя. Он был подспудно уверен: отец его не любит. И все, что случилось между Пушком и Домкратом, отражало ситуацию между двумя мужчинами. Сам того не понимая, оператор мамонта четверть века вел зверя, которого обожал и прекрасно выучил, к столкновению с признанным лидером питомника. Иван разобрался в этой проблеме уже после смерти отца, «проговорив» ее многократно в долгих беседах с Петей. Какое-то время он был в полном ужасе, поняв, что случилось, а потом ничего, переболел. Самое нелепое – будь Иван чуть менее одаренным животноводом, он просто не сумел бы зарядить Пушка своим комплексом нелюбимого ребенка.

Петя долго прикидывал, как бы поделикатнее загнать эту историю в методичку, чтобы никто не догадался, откуда она взялась. Иван сказал, чтоб писал как есть, чего стесняться, пусть люди знают: не боги горшки обжигают и не боги в горшки ходят.

Петя согласился – мы такие, можем себе позволить разоблачиться, но в училище нашей крутизны не оценят. Им давай положительных героев для воспитания молодежи, а у нас ишь какая романтика. Успешный перенос эдипова комплекса на мамонтов, ядрена вошь! Если бы за бесчеловечные опыты на животных давали Нобелевскую премию, нам бы вручили сразу две! Родной скотобазе незачем знать столько подробностей о нашей интимной жизни.

Чукотский «ковбойский техникум» неспроста обзывают «скотобазой» – много обиженных на училище по всему полуострову и за его пределами. Отсев там большой. Отчислять стараются под благовидными предлогами, но обычно курсант догадывается, в чем его проблема. На факультете тяжелых систем требования к морально-волевым качествам будущих каюров особенно строгие. Тем не менее частенько вылетают и КЛС, что сильно удивляет несведущую публику. Эти-то почему? Их же вроде учат профессионально драть собаку поводком, как сидорову козу, и методически грамотно пихать оленя хореем в бок, разве нет?

Конечно, учат. Но между убедительной «демонстрацией злобы» провинившемуся зверю и реальной злобой – пропасть. Если ты по жизни впадаешь иногда в бешенство – не ходи в каюры. Ходи в спортзал, бей там боксерскую грушу хоть до смерти.

Преподаватели честно стараются выправить что можно в юных изломанных душах, но и курсант должен изучать себя и работать над собой. Если для него такое поведение не органично, если он только больше мучается, – ну, извините, зачем причинять человеку лишние страдания. Мы посоветуем ему другую профессию, от животных подальше.

Конечно, не все готовы принять настолько строгие правила игры. В народе давно говорят, что выпускники училища очень много рефлексируют по любому поводу и играют в психологов, шибко умные все стали, это не делает их счастливее и вообще как-то не по-нашему, не по-чукотски.

Когда дошли такие слухи до дедушки Умкы, тот ухмыльнулся и ответил просто, что это очень по-человечески. Или мы уже не настоящие люди?

– Мы делаем настоящих мамонтов для настоящих людей, – сказал дедушка. – Наша продукция становится умнее и образованнее с каждым поколением, и процесс необратим: мы научили их учиться, и им понравилось. А чукчи чего хотят – наоборот, тупеть?.. Да, мамонты предъявляют к людям особые требования: нельзя быть плохим человеком. Если у чукчей кишка тонка стать лучше, тогда я не понял, в чем вопрос, сказал дедушка. – Ну давайте, что ли, вымрем к чертовой бабушке. Как едва не вымерли мамонты, когда их чудом спасли русские в девятнадцатом веке. Но мы-то упорные, мы постараемся, нам русские не указ. Вы так хотите? Мы не можем дрессировать животных под работу с плохими людьми, – заявил дедушка с трибуны всечукотского партийного актива. – Оператор мамонта, каюр тяжелых систем – это человек сильный духом, волевой, уверенный в себе. Сила и уверенность делают его уравновешенным, добрым и понимающим. Это настоящий человек будущего! И если мамонты заставят нас всех быть такими – значит, мы на верном пути. Значит, верхом на мамонте Чукотка въедет в коммунизм! Ура, товарищи!

Дедушке тогда хлопали, но скорее от изумления, чем от понимания. А он ведь дело говорил.

Стратегия воспитания, отработанная впервые в питомнике «Звезда Чукотки» и принятая затем повсеместно, нацелена на то, что мамонтенок, взрослея, все больше и больше очеловечивается. День ото дня он встречает новых людей, осваивает вместе с ними новые территории и видит, чем люди там заняты. Его кругозор постепенно расширяется, он овладевает полезными умениями – ну совсем как человеческий детеныш. В конечном счете мамонта готовят к тому, что однажды он уйдет из питомника навсегда, в бескрайний мир, где на каждом шагу его ждут увлекательные занятия и добрые товарищи. Уйдет, одетый в сбрую, с каюром на загривке – и это правильно. Так и должно быть. Куда же мамонту без оператора.

Конечно, мамонты обучены не только какое-то время работать и пастись бесконтрольно, но и «занимать себя»: они увлеченно играют, особенно группами, и преимущественно в футбол железными бочками. Зрелище дикое, но симпатичное. Еще они бросаются автомобильными покрышками – тоже не для слабонервных. А одинокий мамонт скорее будет играть в строителя. Если зимой влажность достаточная, чтобы катать снежные комья, он сначала поставит стены для защиты от ветра, а потом займется высокой архитектурой и отгрохает такую загогулину, что невольно задумаешься – слышь, мохнатый, а ты с этой планеты вообще?..

Но долго без человека мамонту нельзя. Он твердо знает, что все заслуживающее внимания и приложения сил в этом мире придумано людьми и происходит там, где люди; и если мамонта туда не позвали, это временно, надо подождать. Скоро позовут. Если не зовут неделю, он загрустит, а грустный мамонт – такая картина маслом и слезами, от которой хорошему человеку хочется умереть со стыда на месте, а плохой старается побыстрее убежать.

Обидеть мамонта так, чтобы он принял это всерьез и запомнил, довольно трудно, но двуногая скотина, если сильно озлоблена, крепко пьяна или просто тупа от рождения, способна на многое. Еще бывают стечения обстоятельств, когда животное оказывается надолго заброшенным и все это время остро переживает свою ненужность. Случаются травматичные расставания с операторами или внезапные замены. Отдельная горькая история – неудачные спасательные операции, в ходе которых гибнут люди и звери, или просто мы не успели и нашли одни трупы… А чего стоит, например, такая ерунда по человеческим меркам, как дорожно-транспортное происшествие. Ни один мамонт ни разу не врезался, даже на чистом гололеде – дурак он, что ли? – а вот в них иногда влетают. После ДТП мамонты, как правило, чувствуют себя полными идиотами, да еще и мучаются комплексом вины: ну почему же я не уследил за людьми. Если остаются живы, конечно…

В общем, рано или поздно животному нагадят прямо в душу, и не раз, и не два. Собаку можно с детства подготовить к тому, что некоторые люди сволочи, она поймет и особо не расстроится. Мамонт тоже поймет, и намного тоньше, чем собака. Но существо, наделенное такой колоссальной разрушительной силой, нельзя тренировать на самооборону от людей, даже пассивную. И на то, чтобы оно безропотно сносило издевательства, – нельзя, это будет уже не мамонт, а бесполезная мохнатая корова. И даже в состоянии коровы все равно ему однажды сорвет тормоза. И тогда, как говорится, тушите свет.

Очень трудно произнести эти слова, уже который раз не получается, но, наверное, следует зажать нервы в кулак и сказать. Через «не могу» и «не хочу».

Тогда мамонта убьют.

Это знают все. Это написано в журнале инструктажа по технике безопасности питомника «Звезда Чукотки», и в графе «ознакомлен» стоят два автографа детским аккуратным почерком: В. И. Умкы и В. И. Умкы.

И все знают, почему доводить до такого нельзя.

Мамонт, застреленный человеком, это убитая мечта о светлом будущем.

Смысл жизни мамонта – вместе с людьми изменять мир к лучшему. Вольно пастись, размножаться в свое удовольствие, нагуливать жирок и потом тихо отбросить копыта его не научили. Он это может, но как-то без огонька, уныло и задумчиво, словно ждет, когда наконец позовут к великим свершениям. Будь спрос на мясо – наверняка бы вывели соответствующую породу, туповатую и массивную. Но из мамонтов делали работяг, увлеченных и легко управляемых. А замечательной шерсти с них и так начесывают тонны.

Мамонт, он чтобы нести радость и счастье людям.

Убивают мамонтов недрогнувшей рукой и с холодной головой. Все нервы – потом. Сначала делай. Убивают только операторы, только из специального «забойного пистолета» в уязвимую точку на затылке. Это не ритуал, а печальная необходимость. У каюра больше шансов остаться в живых, пытаясь залезть на холку зверю, потерявшему рассудок. Хотя бы запах свой. Зверь просто не обратит на него внимания по многолетней привычке. А пистолет размером с обрез – потому что, не будучи профессиональным охотником на мамонтов, черта с два ты завалишь этого волосатого бронтозавра без крупнокалиберного пулемета. Поскольку таких охотников в природе не существует, каюры заняли их нишу и никого туда больше не пускают.

Это только между ними – мамонтами и каюрами.

Это может принимать очень сложные формы.

Например, застрелив мамонта по имени Звезда Чукотки Пушкин, оператор Иван Умкы символически убил себя. А отец Ивана подтвердил и зафиксировал эту символику, отстранив сына от племенной работы. Такой был мудрый, а тут оказался слепцом. Увы, высокие профессионалы часто несостоятельны в семейной жизни… И дальше несколько лет Иван жил в состоянии трупа, пока легендарный папаша не отправился в Верхний Мир. Затем Петя Омрын, мудрый не только на работе, устроил Ивану ветеринарную психотерапию, взломал проблему, и оказалось, что парень убил предыдущего себя, недолюбленного сына. И как бабочка из куколки вылупился новый Иван, очень живой, намного счастливее предыдущего, только с другим комплексом – боязнью неуспеха.

Много лет директор работал с этим комплексом, аккуратно выдавливая его из себя по капле, и совсем было выдавил, пока не случилась катастрофа в лице Катастрофы и брата ее Катерпиллера.

Чем все это кончится, Петя вообразить не решался.

Директор зашел в ветслужбу как обычно без стука. Это называлось «внезапная проверка готовности ветврача ко всему плохому».

– Что там за совещание было у детей? Не слышал? Они прямо под твоим окном стояли.

– Слышал. Валя пыталась Умку раскрутить на то, чтобы взял себе Катьку и остался с нами.

– Ну?..

У директора вспотели ладони.

– Баранки гну. Умка сам ее раскрутил, она и не заметила.

– На что?

– Рассказала ему про Трансчукотку.

Директор как стоял, так и сел, хорошо не мимо стула.

– Рано или поздно это должно было случиться, – мягко заметил Петя.

– Что именно – слышал?

– Да все. То есть про саму Трансчукотку ничего, а вот про дуэль Пушкина с Дантесом…

Директор тихо застонал.

– Хоть не очень наврала?

– Все рассказала в точности. В совершенной точности, будто там стояла.

– Тайкыгыргын, – сказал директор. – Ну полный тайкыгыргын куда ни плюнь. Теперь парень точно свалит. На Северный, мать его, флот. И спасибо если не на подводную лодку!

– Слушай, у нас годы впереди, – сказал Петя. – Успеем… Подправить. Объяснить.

Директор помотал головой.

– Он боится. С раннего детства боится, что случится нечто страшное. Я не знаю почему, но в нем сидит этот страх… По-моему, он сам его культивирует. Но в чем причина? Ладно, мой папаша… У него на глазах в нежном возрасте такое произошло, что другой ребенок сдох бы. Я на отца не в обиде. Мои проблемы тоже понятны. С Умкой – что? Как я мог так накосячить?

– А ты ни в чем не виноват. Тебе не приходило в голову, что мальчик боится самого себя? Таланта своего? Ну, возможно, мы в какой-то момент это усугубили…

– Вот! – Директор ткнул пальцем Пете в грудь. – Еще как усугубили! Все! Придурки! Одна Наташа человек, а мы – придурки! Загубили такое чудо! Он же гений. Думаешь, гением быть легко?

– Ему как раз Валентина это втирала. Что Катька гений и Умка гений, и они должны быть вместе.

– А Катька… Да?..

– Ну талант же несомненный. Круче сестры на голову.

Директор вздохнул.

– И что мне с ним делать?

– Не форсировать события. Пусть в училище поступит, там поглядим.

– Я про Катьку! Ему своего каюра надо.

– Не надо, – сказал Петя твердо. – Дай ему свободу. Пусть сам развивается.

– Это твое профессиональное мнение?

– Это мнение Умки, – сообщил Петя скромно и даже слегка кокетливо.

Директор выразительно засопел.

– С паршивой овцы хоть шерсти клок, – сказал он и невесело хохотнул. – Кстати. А где этот вырожденец из семейства Пуя?

– В стойбище, вестимо.

– Почему?

– Ну… Наверное, потому, что там сейчас его рабочее место. А он тебе нужен?

– Да не особенно. Просто хочу сказать ему какую-нибудь гадость. Он своей либеральной болтовней о свободе выбора плохо влияет на мальчика.

– Давай его выгоним, – предложил Петя.

– Как?! – искренне поразился директор.

– Ласково. Намекнем, что у якутов есть вакансия. Я позвоню, договорюсь. И пускай валит отсюда.

– Но… Почему?

– Да потому что он и правда вырожденец. Я немного знал его деда. Это какой-то позор – дедушка был пиратом, а внук такая размазня!

Директор закусил губу.

– Вся Чукотка немного знала его дедушку, – буркнул он невнятно. – А уж мой дед знал – лучше некуда…

– Ну ладно тебе… Никто не помнит, что там получилось на самом деле. У них с шаманом были свои отношения.

– Я помню, что после их отношений, как ты изволил выразиться, питомник чудом не извели под корень. Ты же его восстанавливал из ничего почти! Молчу, что стало с дедом…

– Это были личности огромного калибра. Они вытворяли такое – нам и не снилось. И прикинь, в какие времена. Мы не вправе их судить. А вот когда я гляжу на Андрея…

– Андрей хороший зооинженер, – сказал директор твердо. – Дело знает. Да, не талант. Но сейчас проблема не в отсутствии талантов. Их всюду полно, даже на песцовой ферме. И у каждого свое видение, у каждого свой тайкыгыргын, растуды его туды. А кто-то должен грамотно тянуть лямку. Мне надоели таланты! – вдруг рявкнул он в полный голос. – Всю жизнь кругом таланты, один я идиот!

Встал и вышел, хлопнув дверью.

Петя достал из шкафчика початую чекушку огненной воды и тоже хлопнул. После чего завалился на топчан и прикрыл глаза.

– Мне надо продержаться еще лет пять, – сказал он в потолок. – А лучше десять. Пока Валя не научится всему. Потом я сдохну с чистой совестью.

Поднялся, вернулся за стол, выпил еще и снова лег.

– Это лекарство, – сообщил он невидимому собеседнику. – Мне надо продержаться еще десять лет… Ой как дофига. Мне скоро вообще семьдесят, чукчи столько не живут. Поэтому я вынужден принимать лекарство.

Через минуту он захрапел.

Директор сидел в кабинете, борясь с желанием пойти и растолкать Петю Омрына, а то несправедливо: подчиненному сейчас хорошо, а ему, начальнику, плохо.

Напомнили про Трансчукотку, про любимого зверя – и накатило.

Какие бы мы ни были настоящие люди, а потерять своего мамонта это и для нас травма. Особенно если знаешь, что сам виноват. Трудно. Больно.

Раньше чукчи были вовсе равнодушны к смерти, убежденные, будто у них по пять-шесть жизней, а после окончательной гибели только и начинается самое интересное. Потом русские основательно сбили нас с толку, поколебали в вере, но старая закалка сидит глубоко внутри: и по сей день для чукчи смерть – просто часть естественного процесса круговорота всего в природе. Умер, ну и молодец, там где-нибудь увидимся.

Но любить настоящие люди умеют крепко, и как бы философски ни воспринимали любую утрату, потеря близких – считай, кусок мяса у тебя прямо из сердца вырвали.

Вот поэтому не надо было нам связываться с мамонтами, говорил дедушка Умкы. Мамонты сделали чукчей слабыми.

Время собак и оленей скоротечно. Мы ласкали наших псов, берегли их, гордились ими, но от рождения чукча знал, что у него будет много собак, одна за другой, и оленей без счета. С мамонтом все по-другому. Во-первых, он с тобой надолго, если не навсегда, ты еще поди угадай, кто кого переживет. А во-вторых, эта нелепая волосатая громадина на толстых коротких ногах и с горбом, словно у верблюда, она невероятно чувствительна и совершенно психологически зависима от человека.

Оленю в принципе начхать на тебя, ему нужна от людей только соль и безопасность. В глазах собаки ты – старший в стае, образец для подражания, самая главная и самая лучшая собака в мире. И лишь мамонту нужен ты сам, каков есть. Просто чтобы ты был, а он тебя обожал.

Мы научили мамонтов беззаветно любить нас – такой, извините, динозавр, обязан знать от рождения, что человек это его свет и радость, иначе кранты человечку, затопчут мимоходом, – но совсем не учли, как сами полюбим их.

Мы внушили мамонтам, что им больше никто не страшен, ибо в связке с человеком они неуязвимы, а значит, могут и должны стать образцом доброты и благородства, – и не подозревали, как это изменит нас самих.

Мы просто хотели обезопасить себя от монстров, для которых человек – пушинка. И выбрали проверенный метод, отлично себя показавший с лошадями и собаками.

Мамонты были плохо исследованы, когда их начали интенсивно разводить, а потом стало поздно, мы влипли.

Люди быстро установили, что мамонты умны, у них отличное зрение, почти не слабеющее с возрастом, и потрясающий слух. Но отправной точкой для первых дрессировщиков были слоны, еще раз слоны, опять слоны и, конечно, собаки. Девятнадцатый век! Что мы тогда знали про способы общения слонов?! Возможно, звук в диапазоне, где мы не слышим. Возможно, передача сигналов за километры через подушечки ног, своеобразное перестукивание. Никому в голову не пришло, что у мамонтов это все надо умножить на порядок из-за особых условий, в которых они жили.

А что слон?.. Хорошо развитая корова с тонкой душевной организацией, которую ему некуда применить. Он нервный и пугливый. Рявкни на него – побежит сломя голову. А еще он двадцать часов в сутки занят: ищет еду и жрет… Хобот, конечно, отличная штука. Дает огромные возможности. Например, возможность развивать мышление. Ну так задачи нужны, задачи! Будь у наших лаек такой шикарный манипулятор, чукотские оленеводы вообще бы не работали! Валялись бы по чумам толстые и счастливые, а собачки отлично справлялись бы за них!

Так говорил дедушка Умкы – и хохотал, представляя себе лайку с хоботом.

Но как есть множество людей с руками и совсем без соображалки, так и у большинства слонов хобот растет из задницы. От слонов никогда не требовали врубить мозги на всю мощность. Ни люди, ни обстоятельства.

Мамонт по набору функций вообще не слон. Это какой-то, я не знаю, луноход. Выживание при разбросе температур до шестидесяти градусов на сложном и опасном рельефе. Постоянная точная работа бивнями, совсем другие задачи для хобота, общая суровость обстановки. Белые, трам-тарарам, медведи и полярные, мать их, волки. Бурых медведей не считаем, мелочь. И вечная мерзлота под ногами, по которой любые колебания уходят очень далеко. Резко возрастает и чувствительность, и способность понимать сигнал, и умение сообщать о себе на расстоянии. Насколько такая напряженная коммуникация загружает мозги и до чего они развиваются, мы примерно догадываемся только сейчас.

Мамонты знают про нас больше, чем мы. Они умнее собак и намного тоньше воспринимают окружающий мир. Если собаки абсолютно верно считывают наши эмоции по выражению лица, то мамонт способен на большее. Даже не знаю, как объяснить. Дали бы мне какой-нибудь Институт Мамонтоводства, я бы все разузнал. Но где я и где институт, рожей чукотской не вышел. Поэтому вынужден говорить словно шаман: волшебным образом мамонт чует, чего мы про него думаем. И умеет в ответ передавать, что сам про нас думает. Конечно, этому должно быть разумное объяснение. Акустическое, химическое, оптическое и так далее, хоть электрическое. Но без глубокой научной работы до него не докопаться, а русским мамонты пофигу, они все к звездам рвутся да Америку пугают, заняты очень, а какая без русских научная работа.

Мы твердо знаем одно: мамонты с нами общаются. Сначала взглядом, наклоном головы, взмахом хвоста, легким прикосновением хобота; но постепенно у каюра и зверя вырабатывается бесконтактный общий язык. Начинается разговор без жестов и слов. Возникает понимание очень тонких материй. От простых эмоций – к сложным.

И когда ты впервые понимаешь, что чудовище ростом под четыре метра и весом под семь тонн считает тебя своим папой, ощущение – кирпичом по голове…

Пушок считал директора старшим братом.

Пушок погиб на строительстве Трансчукотки. Туда привлекали любые ресурсы, до каких могли дотянуться. Потому что либо освоим фонды – и будет трасса, жизненно важная для всего полуострова, либо не освоим – и не будет. Военные и гражданские, профессора и старшеклассники, товароведы и библиотекарши, все побывали дорожными рабочими. И охотники, пока у них не сезон, и знаменитые уэленские зверобои, и та же песцовая ферма. Оленеводы умудрились прислать людей, наскребли как-то. Северный флот заходил – матросами поделился. И очень крупно помогла легендарная «Армия Вторжения» из бухты Провидения, про которую никто не знает, для чего эта армия вообще, почему ее так интересно зовут и есть ли она на самом деле.

Не участвовали, кажется, только метеорологи – хотя просились. Но на Чукотке погода решает абсолютно все, поэтому кто-то должен сидеть на шухере и делать прогноз, что бы ни происходило, хоть прокладка судьбоносной дороги, хоть Судный день. А то внезапно дунет, а мы не ждали – и ваш конец света нам уже неинтересен, у нас тут свой апокалипсис сразу.

Питомник вышел на «народную стройку» полным наличным составом вместе с беременными и молодняком; их просто не с кем было оставить, ну и пусть держатся поблизости. Верховых и пастухов на всю ораву не хватало, поэтому рядовым чукотским ковбоем временно стал каждый. Начиная с тогдашнего директора, орденоносного дедушки Умкы на элитном производителе Домкрате, и кончая женой Пети Омрына, которая не захотела оставлять мужа без присмотра и очень к месту вспомнила, что тоже, как и все серьезные люди, когда-то получила диплом «каюра тяжелых систем». Сколько раз ее звали на работу, она ни в какую. А тут – нате вам. Ну, посмеялись втихаря, положили несколько дней на восстановление навыков и групповое слаживание – и двинули на трассу.

А там – какая встреча, однако! – родственники и знакомые: две бригады строителей на чукотских мамонтах. Сорок мохнатых бульдозеров. Про них даже статья в газете была, так и называлась: «Сорок мохнатых бульдозеров». Сначала все страшно обрадовались, мамонты особенно. Сварщикам пришлось здорово попотеть, чтобы понаделать отвалов и ковшей на всю ораву – и тут «Звезда Чукотки», сама того не ожидая, предъявила народу, как играют любители против мастеров. Радость всеобщая малость поутихла, а дальше случился даже некоторый скандал. Потому что выработка у питомника оказалась процентов на двадцать выше, чем у профессионалов-строителей. Хотя питомник не позволял своим мохнатым бульдозерам особо зарываться, берег племенных зверей. Монотонная циклическая работа вгоняет мамонта в транс, четвероногое будто наполовину засыпает и в этом режиме пашет, как заводное, пока у него бензин не кончится. Тут оно, конечно, проснется и будет сутки жрать в три хобота, забив на работу хвост, а это педагогически неправильно и вредно для здоровья.

Начали разбираться и сильно удивились. Питомник выигрывал не потому, что у него животные особенные, любовно ухоженные и вкусно кормленные. Нет-нет, строители искренне любили своих зверей и нормально их содержали. Просто, вы извините, но вот такое дело, как бы сказать-то помягче… На питомнике и каюры, и мамонты лучше соображают. Мамонт не трактор, ты его научи правильно, он сам за тебя пахать сможет. Там, где строитель довольно жестко и директивно управляет четвероногим, наш каюр только легонько подправляет его, поэтому мамонт ходит по оптимальной для себя траектории, не делает лишних движений, устает меньше и действует эффективнее.

Дедушка Умкы, тогда еще не старик, а крепкий мужчина пятидесяти лет, солидно огладил бороду и сказал: «Ну понятно. Мы, во-первых, позволяем мамонтам намного больше вольностей. Хотя бы потому, что у нас верховых не хватает на всех, хе-хе… Зато, нет худа без добра, звери не задрессированные, умеют думать своей головой. Во-вторых, мы часто сдаем мамонтов в аренду под самые разные задачи, и животные не замкнулись в рамках одной профессии, а, наоборот, привыкли быстро адаптироваться. В-третьих, на нас висят спасательные операции в радиусе трехсот километров, мы постоянно что-то откуда-то вытаскиваем, и двух одинаковых случаев не бывает. Тут не захочешь, а поумнеешь… Однако, виноват, строители тоже приписаны к поисковому отряду, этот пункт можно вычеркнуть. Хотя кого они там спасают, в основном своих же. То стену на себя уронят, только что возведенную, то упадут с моста и попутно разнесут его в щепки, то вообще пытаются увязнуть в вечной мерзлоте… Думали, не знаем про ваши художества? Мы же ведем статистику. Мы обязаны все учитывать, буквально каждый ваш чих. А как иначе. Это ведь мы пишем методички для училища, откуда вы выпускались, – забыли, да?..»

Строители испугались, что им теперь поднимут норму, и шибко на питомник рассердились, обозвав дедушку хитрым чукчей. Питомник вызверился в ответ и публично заклеймил их позором, обругав тупыми трактористами. Какая разница, случайно они подобрались такие неуклюжие или нарочно годами работали спустя рукава. И то, и другое в равной мере бросало тень на репутацию чукотского мамонта, поскольку кубометры и погонные метры – вот они, не оспоришь. Вдобавок, присмотревшись к молодым строителям, дедушка заподозрил, что начинает давать слабину «ковбойский техникум». Питомник был с училищем тесно связан и очень крепко в него вкладывался. Начинали тут на якутских методических пособиях, а других и не водилось, но где-то с начала семидесятых годов почти все учебники по мамонтам были отработаны в питомнике или на его материале. Дальше их с жутким скрипом проталкивали через Управление народного образования. Управление футболило эти брошюрки в министерство, там они застревали надолго, а в последние годы и вовсе намертво, потому что столичные бюрократы совсем оторвались от жизни. И дедушке Умкы приходилось, бряцая орденом Трудового Красного Знамени, летать аж в самую Москву, чтобы объяснить, зачем все это надо каким-то нелепым чукчам, которые разводят на краю земли волосатых слонов.

В Москве дедушка виделся со старшими детьми – сыном Мишей и дочкой Машей, – и возвращался смурной. Он, наверное, втайне гордился тем, что Миша уже подполковник и офицер Генштаба, а Маша кандидат филологических наук, но будучи в хорошем смысле зациклен на мамонтах, не мог простить этим двоим их невозвращенчество. Считал их то ли сознательными дезертирами и предателями семейного дела, то ли просто вырожденцами, неспособными понять, в чем смысл русского мамонта и какова историческая роль народа чукчей в его судьбе.

По прибытии в питомник дедушка с горя принимал на грудь огненной воды, взбирался на Домкрата… Дальше вы знаете. Уже после смерти дедушки Петя с Иваном случайно выяснили, откуда взялся его боевой клич: «Я вышел на тропу войны, скоро гробы подорожают!» Кто бы мог подумать, что он читал Марка Твена. Когда только успел.

А дедушке было тухло. Он говорил: «Я застал еще расцвет мамонтоводства, и я предвижу его закат, который придется весь на твою долю, и мне тебя очень жалко, сын, но ничего не поделаешь, судьба такая. Не надо было чукчам вообще связываться с мамонтами. Это мы сделали по свойственному нам простодушию, а говоря откровенно, сдуру. Пошли у якутов на поводу. Решили, будто мы крутые и сейчас всем утрем нос. И очень напрасно. Надо было сначала задуматься над опытом предков. Чукчи в своей естественной среде обитания всего достигли, что им нужно и полезно; всех победили, кто им мешал жить; все употребили, что стоило пустить в дело. Кроме одного: не найдено даже отголосков легенд о приручении зверей крупнее оленя. Сестрица твоя Мария предметно изучала этот вопрос и установила: глухо. Значит, нашему народу это не нужно. Пока русские не вытащили мамонтов с острова Умкилир, нам было на них совершенно наплевать. И очень зря мы не наплевали на них буквально. Но тут мамонтов взялись разводить якуты, и нас накрыло чувство, ранее не особо свойственное чукчам, – ревность. Ну сами посудите, что за ерунда получается: русские своих волосатых слонов убили и съели; а мы на Чукотке мамонтов бережно хранили, снежинки с них сдували, и по свойственной нам щедрости возвращаем русским их практически национальный символ, который они профукали, ибо всегда были раздолбаями. И после этого русские отдают подарок нашего маленького, но великого народа не пойми кому?! Каким-то татаро-монголам?! То, что мы не берегли чукотских мамонтов никоим образом и вообще забыли, как они выглядят и с чем их едят, оказалось несущественно. Чукчи взревновали и обиделись. Зачем?!

Мы были знаменитыми на весь Север берсерками и отморозками. Местными викингами и самураями одновременно. И что с нами стало? Мамонты сделали нас сентиментальными. Добренькими. Мягонькими. Это могло бы иметь значение ради самих мамонтов, но скоро они покинут нас. Они уйдут! Животные потеряют смысл – их заменят бездушные машины. Пока на Чукотке мало техники, мамонты здесь нужны. Едва техники станет в достатке – поминай как звали. Ну и на что я потратил свою жизнь? На призрак? Погляди на меня: сорок лет я лез в эту профессию, а потом до меня дошло, какую совершил ошибку – и чего теперь, еще сорок лет пытаться из нее выйти? Но я люблю мамонтов! Я без них не могу!..»

Директор вспоминал отца и сочувственно качал головой. Трудная судьба досталась человеку. Много горя с самого детства. Недюжинный ум в сочетании с легкой наивностью. Жесткость, переходящая иногда в жестокость. Никому не давал спуску, начиная с себя, – и поэтому требовал от других много. Но, наверное, лишь такой человек и смог бы вытащить чукотский питомник из развала и забвения.

Интересно, не на это ли отец жаловался в первую очередь? На тяжесть дороги в никуда? Ну ладно бы легко было, с шуточками-прибауточками. А ведь всю жизнь через силу, и вдруг ты понимаешь: напрасно старался…

«Нет уж, только не напрасно, – подумал директор. – Тут ты, старик, промазал. Не позволим. И даже не ради твоей памяти. Ради будущего наших детей. Они тоже любят мамонтов. Особенно, как ни странно, Умка. Так любит, что сам боится. Боится своей любви, способности увлечься, такой сильной, что выпусти ее из рук – взлетит к небесам. Парень весь в деда, которого никогда не видел. И еще себя покажет.

А ты, отец, в одном был прав, конечно. Принципиально.

Не надо было чукчам связываться с мамонтами.

Но раз связались – не имеем права бросать».

Чукчи и правда ничего не сделали для выживания мамонтов. Они вовсе не подозревали об их существовании. Просто не ходили туда, где доисторические звери еще сохранились и медленно загибались. А если бы ходили, то вполне могли помочь им загнуться быстро. Как сделали русские когда-то. Русские своих последних мамонтов тупо съели и пустили на шкуры тридцать тысяч лет назад и благополучно забыли об этом. Пока наука археология не откопала стойбище охотников на мамонтов в трехстах километрах южнее Москвы.

А чукчи если и встречались с мохнатыми слонами – тоже все забыли. Не осталось даже следов в фольклоре. С учетом того, как было устроено местное общество – если можно его назвать обществом, – ничего удивительного. Вероятно, какой-то род видел живых мамонтов и охотился на них или хотя бы помнил дорогу к мамонтам, но вымер от болезней, а то и был напрочь вырезан при грабительском набеге раньше, чем успел рассказать соседям, какое у нас тут водится чудо… По всей Чукотке мамонтов знали исключительно в образе страшных гигантских жуков, что ходят под землей и иногда выставляют наружу усы. Если оттаяло чудовище из вечной мерзлоты – надо съесть его поскорее, и все дела.

У чукчей и слова такого не было – «мамонт». Даже остров, где они вымирали потихоньку в уединенной долине, звался Умкилир: остров белых медведей, а не чего-то там еще.

Опоздай Врангель с открытием Умкилира лет на тридцать, никаких усилий не хватило бы возродить поголовье. Еще несколько близкородственных вязок – и конец мамонтам. По счастью, барон успешно высадился на острове в 1823-м, и первое, что там встретил – стадо вымерших животных. Изумлению Фердинанда Петровича не было предела, но уж кто по-настоящему обалдел, это его местные проводники. «И подумать я не мог, что когда-нибудь увижу бесстрашных чукоч столь перепуганными», – вспоминал барон.

Сенсационная новость облетела весь мир, и сразу выяснилось, что русские без мамонтов буквально жить не могут. Что готовы снять ради доисторических слонов последнюю рубаху. А главное – включить на «полный вперед» административный ресурс. Мамонт – дело серьезное! Он нам поможет обустроить Россию. Мы на мамонтах пахать и сеять будем, лес валить, дороги прокладывать… Собственно, первое, о чем подумали, – дорожная сеть. Пробивать, укатывать и содержать в порядке грунтовки, да мамонт просто создан для этого! Ну и частный капитал не мог пройти мимо. Акционерное общество «Русскiй слонъ»: сейчас вспомнить смешно, а ведь какая была шикарная афера.

Очень верно и очень вовремя император объявил мамонтов государственной собственностью, приумножать и сберегать каковую отныне задача Академии наук и отдельного морозоустойчивого казачьего батальона, а все остальные чтобы на выстрел не совались к русским народным мастодонтам. В дальнейшем мы рассчитываем передавать их частным лицам с целью разведения и употребления в хозяйстве, но только на условиях аренды, формально мамонты останутся под рукой государевой. Вопросы есть? Вопросов нет. Стадо вывезли в Якутию, там оно еще четверть века балансировало на грани исчезновения, а затем медленно, но уверенно пошло в рост во всех смыслах – и количественно и, так сказать, метрически.

Чукчи все это время думали тяжкую думу: нет ли такого ощущения, будто нас надули? Не кажется ли нам, что мы упустили нечто важное?.. Метафора про курицу с золотыми яйцами не приходила чукчам в голову ввиду отсутствия кур, а вот мамонт с золотыми бивнями некоторым даже снился.

Постепенно в маленьком, но гордом народе вызрело общее мнение, закрепленное на сходке глав влиятельных родов. Если России всю ее историю позарез не хватало слонов, прямо так не хватало, что русские с горя начали приручать медведей, то Чукотка, закрывшая эту многовековую проблему, имеет право на свою долю. Кто знает, вдруг нам тоже без слонов худо, мы просто раньше не понимали. Не попробуем – не поймем. Верните мамонтов на родину! Много не надо, мы не жадные, дайте столько, чтобы можно было разводить. И давайте побыстрее решайте, а то нам надоело грабить аляскинских эскимосов, и идея экспедиции в Якутию очень соблазнительная. Примите заверения в совершеннейшем к вам почтении.

Так на Чукотке возникло свое племенное хозяйство под эгидой Академии наук, с двумя опытными зоологами, но уже без казачьей вооруженной охраны. Русские верно рассудили: украсть мамонта у чукчей рискнет только сумасшедший; как минимум нужна хорошо спланированная войсковая операция с высадкой десанта, артиллерийской поддержкой и всеми прочими делами. Заполучить мамонтов хотели бы многие, но Россия объявила мораторий на передачу национального достояния в чужие руки. Владение им было исключительной прерогативой лояльных подданных империи.

О том, что хитрые туземцы могут просто мамонтов продать за ружья и огненную воду и чихать им на мораторий, никто как-то не подумал. В первую очередь об этом не думали сами хитрые туземцы. Мамонты им нужны были, чтобы гордиться собой. Пока не нагордятся до отрыжки, из рук не выпустят. А гордиться чукчи умеют долго и со вкусом.

Они и сейчас гордятся.

Тем временем Академия наук выдала неутешительный прогноз: обустройство России путем внедрения мамонта в каждый двор откладывается. У нас уже сотни мамонтов, но ради претворения в жизнь грандиозных планов дорожного строительства требуются сосредоточенные усилия нескольких тысяч, объединенных в бригады, а для поднятия сельского хозяйства нужны десятки, если не сотни тысяч. Подождите лет двести, хорошо?

Народ приуныл; акционерное общество «Русскiй Слонъ» сгинуло бесследно, унося в кармане миллионы денег и бросив в офисе труп главного бухгалтера; рады были только профильные комитеты и министерства – им совсем не улыбалось возиться с мамонтами, они вообще не любили с чем бы то ни было возиться.

Ну и Чукотка не горевала. Руководитель питомника Обручев, кандидат хорошо понятных любому чукче наук, оказался фанатиком идеи «мамонта – на каждый двор». Нужны были местный персонал, чем больше, тем лучше, и полигонные условия для испытаний животных по самому широкому кругу задач. Пользуясь тем, что начальство далеко, а возможностей – рук не хватит ухватить, – Обручев уболтал несколько чукотских семей помогать ему, и питомник зажил открыто, ворота нараспашку, влезая во все местные дела. Чукчи пробовали мамонтов так и сяк, и всегда получалось здорово. Вытащить кита на берег? Перевезти на одной волокуше целое стойбище? А тут еще подсмотрели у якутов, как те на мамонтах прокладывают зимники, и настало вовсе счастье. Мохнатые чудовища вписывались в чукотский быт на удивление органично, будто так и надо.

Они могли пригодиться везде, кроме, пожалуй, оленеводства, где для них просто не нашлось подходящей работы. Пока не заметили, что верховой с ружьем на мамонте это гарантированная тишь да гладь на километр вокруг. Вскоре именно чукчами была открыта способность мамонтов ходить сквозь пургу, непреодолимую для собак и оленей, – так родилась Дальневосточная Почтовая Служба, продержавшаяся вплоть до появления аэродромов… О достижениях чукотского питомника стали писать в газетах. Якутские животноводы сердились, что их обходят на каждом повороте, но Обручев спросил на очередной научной конференции: «А вы почему не пробовали? Нам чукчи постоянно задачи подбрасывают. У вас, наверное, жизнь полегче, мало проблем, а у них трудная, вот они и стараются».

– Я подслушал у чукчей слово «аймаквыргын», – сказал Обручев, – оно лучше всего описывает нашу работу. Аймаквыргын – это приближение того, кто идет, к точке на пути. Мы пробуем что-то новое буквально каждый день, и день за днем приближаемся. Отодвигаем наши ориентиры, надеемся на большее и продвигаемся дальше. Мамонты как материал для исследования просто бездонны. Чукотка с ее уникальным ландшафтом и климатом позволяет развивать способности мамонтов бесконечно. Чем лучше мы узнаем мамонтов на Чукотке, тем меньше представляем их пределы. Будем приближаться к ним, но, я надеюсь, никогда не достигнем. И вы двигайтесь с нами, это же так интересно!

Коллеги промолчали, но обиду затаили. Уж больно шебутной был Обручев, про таких говорят: «человек гонится за дешевой популярностью» и зачастую бывают правы. А этот гнался на самом деле за мечтой. Настаивал на универсальности мамонтов, ввел понятие «тяжелая система» и доказывал, что ей нужен специально выученный оператор, который тоже часть системы, а иначе толку от мамонта не больше, чем от очень сильной лошади.

Единственное, с чем у Обручева не слишком ладилось, была дрессировка. Мамонты у него росли умные, уж точно не глупее собак, но разболтанные. Любили переспрашивать каюра, чего ему надо, отлично притворялись глухими и в целом предпочитали не подчиняться, а сотрудничать. Если где толпа и движение, тут же припрется мамонт и давай помогать. А если задача скучная, ты сколько хочешь пинай зверя по голове, он только покосится на тебя хитро, дунет снегом в физиономию и будет дальше ковыряться не спеша.

Чукотские каюры из питомника Обручева поняли это на голой интуиции: похоже, мамонт чувствует, насколько человек вовлечен в дело. Зверь хочет работать с тобой вместе. Зверь, вероятно, считает себя тоже человеком или вроде того.

Обручев раздраженно отмахивался: во-первых, такая мистика не лезла в зоологическую науку, во-вторых, плевать, кем себя воображает мамонт, – он должен слушаться команд. Базовое послушание, как у собак или лошадей, надо вколачивать с рождения и потом регулярно отрабатывать, чтобы животное не забывало, кто тут хозяин. И помнило, кто тут животное.

Каюры пытались объяснить, что они видят в мамонтах; зоолог внимательно их выслушивал, даже в тетрадочку записывал, хмыкал и говорил: не то, опять не то. Дорогие мои, вы мне тут байки травите, а нам нужна повторяемость опытов и стабильность результатов. Наука не терпит приблизительности.

Каюры пришли к выводу, что Обручев, конечно, умница, но по-своему, по-ученому, и отстали от него: человек хороший и на том спасибо. Не видит, что мамонты хотят быть как люди – мы подождем. Увидит. Может быть.

К началу двадцатого века питомник начал отдавать подрощенных зверей в частные руки, чтобы чукчи привыкали и дальше разводили мамонтов сами. Как и следовало ожидать, не обошлось без некоторой подлянки. Если якутские животные набирали массу, будто их кормили шоколадом, чукотские остановились в росте. Ученые оправдывались: суровый климат, скудный рацион. Аборигены было взроптали, но вдруг подлянка обернулась удачей.

Чукотский мамонт обрастал на зиму неимоверно, и шерсть при внимательном рассмотрении оказалась, без ложной скромности, богатая. Мягкая и шелковистая, она прекрасно держала не только низкую температуру, но и практически любую влажность. Свитера из «чукотской шерсти» пошли до того хорошо и стоили таких денег, что главы местных родов, чисто случайно узнав разницу в цене между сырьем и готовым продуктом, некоторое время рвали на себе волосы и даже слегка побили друг другу лица, а едва успокоившись, заставили всех женщин немедленно освоить вязание крючком.

Волшебные сны о мамонтах с золотыми бивнями сбылись: теперь один-единственный зверь мог целую зиму кормить семью, не выполняя для нее никакой работы, просто гуляя по тундре. Увы, мамонтов на всех не хватало, и хуже того: они все еще были на Чукотке большой редкостью. Началась локальная «шерстяная лихорадка» со всеми сопутствующими прелестями: грабежами, рэкетом, убийствами из засады и просто убийствами.

Питомник занял круговую оборону и ощетинился стволами, а частные владельцы не слезали со своих зверей и даже приспособились спать у них на холке.

Единственное, чего не было – попыток угона животных или набегов с целью чужого мамонта побрить. Все уже знали, что дохлый номер: мамонт вам не олень. Он просто не пойдет за незнакомцем и поднимет тревогу, если пришлые люди попытаются что-то сделать с ним. А при нападении на стойбище мамонт бежал его защищать. Вообразите трехсотпудовую махину, способную «на рывке» набрать тридцать верст в час, догнать собачью упряжку и разнести ее в клочья вместе с седоком. Из берданки ты это чудовище фиг завалишь с одного выстрела, а оно выдерживает очень много попаданий… С десяток трупов набралось прежде, чем до всех дошло, что сердить мамонтов небезопасно.

– Вот поэтому, – говорил Обручев, – зверь должен слушаться человека беспрекословно!

– Это смотря какого человека, – веско отвечали чукчи, – хорошего пускай, а плохого не надо.

Зоолог ругался. Чукчи хитро щурились, совсем как мамонты.

Следующим витком чукотского идиотизма стала местная химическая война: одни народные умельцы изобретали красители из подручных средств, чтобы облить зверя и испортить ему шкуру, а другие народные умельцы – безопасные для шерсти чистящие средства. Питомник хоть и продолжал во все стороны отстреливаться, но волей-неволей проявил к этим изысканиям чисто профессиональный интерес, и российская наука обогатилась рецептом уникального растворителя на основе мочи и экскрементов.

Капитан-исправник, вынужденно испытавший растворитель в полевых условиях после того, как встретил лбом горшок с краской, высказался о его моющих свойствах непечатно, но утвердительно.

Весь этот бред мог продолжаться до бесконечности, но внезапно у русских случилась революция, и Чукотку накрыло безвременье, в котором проблема мамонтов стояла на десятом месте. Их все еще было слишком мало, чтобы они представляли какой-то интерес для серьезных людей. Правда, тут подсуетились американцы, давно мечтавшие купить хотя бы парочку, но к их великому разочарованию выяснилось, что взрослый мамонт не продается. В смысле – не хочет продаваться. Ему и так хорошо. Самку удалось как-то заманить на торговую шхуну, но едва убрали сходни, она прыгнула за борт и ушла домой. Самца решили связать, подступили к нему с веревками соответствующей толщины и растерялись: он принял оборонительную стойку, и всем резко захотелось жить. А мамонт что-то негромко протрубил, и вдруг отовсюду сбежались очень хмурые собаки. Говорят, упряжные лайки не нападают на людей. Ну, первыми точно не бросятся. У этих оказалось другое мнение.

Американцы не унимались, задумали опоить зверей снотворным, но вовремя приехал дрессировщик слонов из цирка Барнума. Понаблюдав за мамонтами с неделю и попытавшись втереться к ним в доверие, он сказал, что все безнадежно, это только похоже на слона внешне, и то не особенно, а психически вовсе не слон. Редкостно умная и бесстрашная тварь. Мамонта нельзя запугать и подчинить, то есть нельзя и выдрессировать, с ним можно только подружиться, иначе костей не соберете. Значит, коммерческая перспектива – никакая. Если хотите, чтобы зверь поехал с вами и не помер от тоски через месяц, берите в питомнике молодого, от пятнадцати до двадцати лет.

Они бы взяли, да кто ж им даст. Питомник идти на контакт с чужаками отказывался. Подрабатывал, где придется – каюры не расставались с винчестерами, – растил своих бесстрашных тварей, вязал из них свитера да носки и в целом старался не высовываться. Затаился, предчувствуя недоброе.

Питомник знать не знал, что его уже два раза национализировали, сначала Временное правительство России, затем колчаковская администрация Дальнего Востока. Обручев уехал по весне в Петроград и не вернулся, а его помощник схватил воспаление легких и скоропостижно умер.

Племенное хозяйство осталось на попечении двух аборигенных семей, Умкы и Пуя, которым уже осточертело стрелять в родственников и знакомых, да и боеприпасы подорожали. Надо было что-то решать.

В яранге Пуя доживал своей век отошедший от дел дедушка-шаман; сидел и думал, когда помирать. Он сказал: «Чукчи, спокойно, я ради такого дела тряхну стариной, поговорю с духами, авось разберемся». Накидался мухоморов, постучал в бубен и упал в костер. Чукчи переглянулись и сразу дружно поняли, что пора валить.

Хмурым утром питомник снялся с места – и пропал в тундре. Он так и так остался без финансирования, приходилось выживать. Поговаривали, что прибился к оленным людям и устроился хорошо, но где он там, неизвестно, ищи-свищи.

Кому надо, тот знал, конечно, – иначе каким бы образом продавались теплые вещи из чукотской шерсти, связанные трудолюбивыми женщинами, – но не рассказывал. В питомник можно было что угодно передать, но не получалось выследить курьеров, они умело путали следы. Американцы из кожи вон лезли, зазывая уйти по зиме на другой берег, сулили золотые горы. Купец Свенссон в знак своего расположения прислал бочонок огненной воды. Питомник отложил спиртное для медицинских надобностей, а купцу послал кожаный мешочек и в нем пулю с засохшей кровью. Немножко грубо, ну так чего он ждал. Бочонка хватило бы двум семьям перепиться до состояния вызова духов, за которым обычно следует чукотская народная забава «духи забрали всех». Это когда люди умудряются в считаные минуты переругаться из-за сущей ерунды и поубивать друг друга. Так погибали целые стойбища.

Русские забавлялись по-своему. В Анадыре красные устроили переворот и отняли все у белых, включая красавицу жену одного купца; местные коммерсанты обиделись, собрались, отняли все у красных и расстреляли их; пришли новые красные и снова отняли все у местных; купчиха решила, что с нее хватит, и сбежала в Америку.

Питомник не обращал внимания на эту кутерьму и ни во что не вмешивался. Перейдя целиком и полностью на первобытно-общинное положение, он продолжал работать. Дневники наблюдений и племенные книги аккуратным почерком заполнял молодой человек, которого звали «белым шаманом», потому что умел слышать голоса зверей и был очень по жизни светлый, всем желал только добра. Ну и старый Пуя его поднатаскал малость. Улучшать погоду, например. Но в основном белого шамана выучили Обручев с помощником, сначала от нечего делать, а потом уже предметно и настойчиво – когда разглядели, какой смышленый парень и насколько к нему тянется все четвероногое.

Из него мог бы получиться неплохой животновод, а то и настоящий ученый.

Тем временем через Берингов пролив наладилась эмиграция в поисках лучшей жизни. Среди переселенцев оказалось семейство с разнополой парой мамонтов. На Аляске животных мигом сторговали за бесценок, опоили-таки снотворным и увезли в зоопарк, где они произвели фурор. История получила широкую известность, докатилась до Кремля, там вспомнили, что Россия – родина слонов, и как бы мы ни ругали прогнивший царизм, с мамонтами он хорошо придумал.

– Наше упущение, что мы до сих пор не использовали образ мамонта в революционной пропаганде, – заявил нарком просвещения Луначарский. – Надо превратить мамонта из бесправной скотины в символ освобожденного труда!

– Ты его хоть раз видел, этот символ? – спросил Ленин.

– Ну зато ты видел.

– Где?!

– В ссылке… Разве нет?

– Откуда на Абакане мамонты. Вот займемся ими со всей серьезностью – будут…

Вошел Сталин с какими-то бумагами.

– А ты видел мамонта? – спросил Луначарский.

– Видел, конечно. Владимир Ильич, вот черновик «Декрета о мамонтах».

– Так уж и декрета?

– Да шучу я. Самое обычное постановление.

– В ссылке видел? – не унимался нарком.

– Не было их в Туруханском крае. Вот займемся – будут.

Ленин на миг оторвался от «декрета», покосился на Сталина, но промолчал.

– Ну и как он… Вообще? Произвел впечатление?

– Что ж я, не понимаю? Мамонт животное полезное, – сказал Сталин и пошел на выход.

– Так где ты его видел? – спросил вдогонку нарком.

– В московском зоологическом саду, – бросил через плечо Сталин. – Вчера. Его там, оказывается, чуть не съели. Ничего, поможем…

Постановление о мамонтах было подписано, работа закипела. В Соединенные Штаты направили дипломатическую ноту: любой мамонт – национальное достояние России, у частного лица он может находиться только на условиях аренды, а у иностранного лица или даже целой державы, нам это все равно, – ни на каких условиях; короче, грузите нашу собственность на пароход и везите обратно.

Американский Госдепартамент сделал вид, что ноту не заметил, а несчастная пара недолго радовала посетителей зоопарка; через полгода бедолаги окочурились почти день в день от тоски и непривычного питания.

Побочным эффектом всей этой грустной истории стало то, что большевики задумали восстановить систему управления питомниками, вернуть ее в руки Академии наук, а самих мамонтов хотя бы пересчитать. Вспомнили энергичного Обручева, ничем себя не запятнавшего при загнивающем царизме, а скорее, наоборот, воевавшего с бюрократами и ретроградами. Хотели его назначить «главным по мамонтам», но ученый пропал без вести заодно со вверенным ему питомником. То ли он его украл, то ли чукчи его украли, а Обручева грохнули, то ли всех поубивали колчаковцы, а может, американцы, а может, и наши, которых потом завалили не наши. Про Чукотку было точно известно одно: полуостров такой есть, и мы пытаемся навести на нем хотя бы относительный порядок.

Надо сказать, история завоевания Чукотки большевиками могла бы превратиться в такую же столетнюю войну, как завоевание Чукотки загнивающим царизмом, если бы не сами чукчи. Жили они по большей части очень бедно, по уши в долгах у купцов, почти все неграмотные, дикари такие, хоть и крещеные. Но пытливый чукотский ум давно смекнул, что доктор и учитель – полезнейшие люди, и в целом просчитал взаимосвязь между образованием, наукой и процветанием. И на чисто бытовом уровне чукчи очень переимчивы; они за все хорошее, понимают и ценят комфорт, им нравится жить в домах, слушать патефон, пить чай из фарфора и ходить в теплый сортир. Им совсем не улыбалось быть дикарями, но сложившаяся на полуострове система, при которой разбогатеть честным трудом невозможно, не оставляла выхода. Когда большевики пообещали, что теперь все будет зашибись, чукчи поверили.

Ровно веком позже открытия на Чукотке мамонтов там была официально установлена власть Советов, и питомник, местонахождение которого оставалось по-прежнему неизвестно, оказался заочно национализирован в третий раз за последние шесть лет.

Питомник воспринял новость спокойно. Он уже сколько раз мог уйти на Аляску, стать частным предприятием и зажить припеваючи, но мужчины твердо знали свою задачу – обеспечить сохранность и приумножение национального достояния, – а там хоть ягель не расти. Осторожно, издали, через родственников и знакомых, они наблюдали, как красные русские взялись обустраивать Чукотку. Когда поняли, что эта власть пришла надолго и вроде не хочет плохого, а напротив, старается делать как надо, – стали думать, пора возвращаться к цивилизации или еще рано.

Многолетняя работа бок о бок с учеными сильно повлияла на обе семьи. Их ничуть не смущали, наоборот, радовали слухи о том, что русские открывают новые школы, начали вывозить женщин из стойбищ рожать в больницу и планируют отправлять детей оленеводов-кочевников в интернаты. Во многом русские подстрекали чукчей ломать старый жизненный уклад – а почему бы и нет? Только старики держатся за традиции, надеясь с их помощью контролировать молодых; молодые терпят ровно до того момента, когда терпелка кончится. И уходят строить новую жизнь.

Но все-таки они сомневались. Вопрос, стоит ли вызывать красных на разговор, и кого послать к ним, и с какими условиями, обсуждался мучительно долго. Питомник не чувствовал за собой никакой вины перед русскими, но опасался, что неправильно поймут. Красные безраздельно правили Чукоткой уже пару лет, но питомник не торопился с решением.

Шаман говорил: все будет хорошо. Его слушали, с ним соглашались и по-прежнему медлили. Ему было всего-то двадцать пять, молодой еще, хоть и шаман, повидал бы с наше, стал бы осторожнее.

Шаман очень не хотел пить отвар мухоморов и стучать в бубен. Он хотел стать ученым животноводом. Ему надоело прозябать в тундре, видеть, как без медицинской помощи гибнут во младенчестве дети – у самого умер годовалый сын, – и тихо звереть от беспомощности что-то изменить. Он чисто говорил и писал по-русски, прочел все умные книги, оставшиеся от зоологов, и знал о чукотских мамонтах больше, чем кто-либо на свете. Ученик Обручева давно превзошел учителя, особенно по части психологии животных. Кому-кому, а ему точно пора было обратно в цивилизацию – получать системное образование, пока не поздно. Если красные русские пришли на чукотскую землю с добром, они помогут. Если со злом, так все равно осточертело играть в дикого чукчу, хоть погибну в бою, как настоящий человек.

Наука требует жертв. Шаман накидался мухоморов, постучал в бубен, попрыгал вокруг костра, наблевал в него, почувствовал себя лучше и объявил: все нормально, чукчи! Возвращаемся! После чего упал.

Его ломало неделю, мучили бредовые видения, он заговаривался и то весь горел, то холодел. Когда шаман очнулся, в яранге сидел его дальний родич и друг детства, зверобой с побережья, из тех, через кого питомник держал связь с миром. И рядом двое русских, один с бородой, другой усатый, по виду – начальники. Они представились, шаман толком не расслышал, глядел на друга и пытался вспомнить, где же видел его совсем недавно, буквально только что… А бородатый сказал:

– Ну здравствуйте, товарищ Умкы. Волновались за вас. Что же вы, такой молодой человек, а херней страдаете!

А усатый спросил:

– Правда, что вы тут главный по мамонтам?

Они не могли прийти сами. Их бы просто не подпустили близко. Значит, старшие давно решили начать переговоры с новой властью, недели за две-три до того, как он взялся шаманить. Ну и зачем тогда рисковал? Какой был смысл?.. Возможно, для семьи и никакого, а для него лично – нашелся.

Шаман повернул голову и, едва ворочая языком, пробормотал по-чукотски:

– Больше не приходи. Я видел свою смерть. Там был ты. Не знаю, что с тобой стало, но лучше держись подальше. Хватит меня одного.

– Мне очень жаль, – друг кивнул, давая понять, что услышал и принял слова шамана.

– Я буду в тундре, ты на берегу.

– Тебе нельзя оставаться здесь. Ты хотел поехать учиться. Не бойся, я всегда замечу тебя первым.

Шаман хрипло рассмеялся.

– Ты заметишь, я почую. Спорим, я почую раньше.

– Ну вот и хорошо. Нам незачем бояться друг друга. И мало ли что тебе показали духи. Вдруг они решили посмеяться над тобой.

– Я шаман. Почти ничего не умею, но у меня душа шамана. Духи не шутили. Я видел правду.

– Как скажешь. Я привел хороших русских, им можно верить. Я пока останусь, потому что должен отвести их назад. Потом я уйду, и наши следы не пересекутся больше. Прощай, друг.

Одним длинным плавным движением умелого воина и следопыта он поднялся, скользнул из полога наружу, исчез.

– Прощай, друг… – Шаман повернулся к русским, те спокойно ждали. – Да, сейчас я главный по мамонтам, но это неправильно. Здесь племенное хозяйство Академии наук. Мы только сберегли питомник для академии. Животных стало больше, они выведены по плану, который составил Обручев. Могу показать вам все документы по разведению. Когда пришлют нового зоолога, я передам ему дела. И буду дальше работать, если мне разрешат.

– Конечно, разрешат, дорогой товарищ, – сказал бородатый. – Как председатель анадырского ревкома обещаю вам.

– И найдите Обручева, – попросил шаман. – Он, наверное, теперь большой начальник, поэтому и не вернулся. Его легко будет найти. Он подтвердит мои слова.

– Да мы вам верим, товарищ Умкы, – сказал усатый. – Вы молодец. Только с шаманством завязывайте. Сами видите, этот пережиток вреден для здоровья!

Питомник вернулся на старое место, к родному прибрежному селу, через месяц. Там почти ничего не изменилось, только стало больше новых лиц и меньше знакомых – кого убили, кто ушел за пролив. Жизнь потекла размеренно и спокойно, год за годом, постепенно налаживаясь, становясь по чуть-чуть сытнее, уютнее, комфортнее. Прислали директора питомника, молодого зоолога Кравцова, увлеченного и деловитого. Шаман отправился учиться, потом вернулся, его дочери пошли в школу, питомник отстроил стационарную базу с домами для персонала и веткабинетом… Мамонтов становилось все больше, они трудились повсюду, и люди их очень любили, ведь мохнатые делали ту работу, для которой здесь, на краю земли, вечно не хватало техники.

Мамонты не смогли изменить лицо России, но сильно подправили физиономию Чукотки. Они построили все первые местные аэропорты, проложили все дороги круглогодичного пользования. Тяжелые грузы в глубь полуострова – только на мамонтах. Почта в непогоду – на мамонтах. Вообще все, что надо в непогоду, – сделают мамонты.

– Как мы раньше жили без них? – спрашивали люди и улыбались шаману.

А он никак не мог договориться насчет мемориальной доски Обручеву. Пропавшего без вести ученого не полагалось даже упоминать в научных статьях. А вдруг тот контрреволюционер, сменил личину, покинул родину и сейчас где-нибудь в Мексике подручный у Троцкого? Политическая близорукость, товарищ Умкы, может дорого вам стоить. Тем более у вас довольно своеобразный личный опыт. Вы ведь были шаманом, не так ли? Да-да, белым шаманом, понимаем, как не понять. Шаман перешел на сторону Советов – потрясающе. Может, выступите перед детьми, расскажете, как порвали со своим прошлым?

Шаман уже никому не пытался объяснить, что все было наоборот, никуда он не переходил, это Советы пришли к нему, и ни с каким прошлым не рвал, его самого вырвало… Один раз ляпнул нечто подобное – собеседник подавился с перепугу, аж посинел.

Но чукчи привычно звали его шаманом – и он улыбался в ответ.

По всей тундре шла коллективизация, хозяйства укрупнялись, некоторые не хотели отдавать своих оленей в общее стадо, на Чукотке снова началась стрельба, кто-то убежал за пролив, кого-то, мягко говоря, раскулачили. Оленным людям требовалось все больше специалистов; и мамонтов стало уже столько, что питомник не справлялся с обучением каюров. Да и самого каюра хотелось видеть другого, нового, не доморощенного, а грамотного сызмальства и образованного по всем правилам животноводческой науки.

На открытии первого чукотского специализированного училища шаман прыгал вокруг костра и стучал в бубен; дети визжали от восторга.

Какая-то гнида настучала на шамана.

Его отвезли в Анадырь и долго песочили, не стесняясь в выражениях. Грозили уголовным делом, да не простым, а политическим. Он слушал-слушал, а потом как рявкнет: спокойно, чукчи!

И все, представьте себе, успокоились.

А шаман достал из-под кухлянки сценарий костюмированного праздника «Народы Чукотки на пути в социализм» и положил на стол. Пункт «Шуточный танец: старый шаман улучшает погоду» был ярко подчеркнут химическим карандашом.

Сценарий украшали несколько подписей, виза «Утверждаю» и две печати.

– И ведь погода действительно стала лучше, – заметил шаман. – Это единственное, что я умею… Ну как, товарищи, вместе по одной статье пойдем? Тут недалеко, через дорогу. Или отыщем гниду, которая донесла, и слегка постучим в бубен?

Он, конечно, был шаман, но уже вполне советский человек, опытный.

В дореволюционные времена он бы просто грохнул директора питомника за подлый донос, а так – дал человеку без помех спиться. С понятным сочувствием, но без особого сожаления. От человека в Кравцове почти ничего не осталось. Свой молодой энтузиазм директор растерял, а следом улетучились воля к жизни, достоинство и совесть. В тридцать с небольшим он глядел стариком, вечно был всем недоволен, на всех огрызался и в чем-то подозревал. Есть такие люди, которым на Чукотке просто нельзя; шаман понял это о Кравцове слишком поздно, а тот не хотел понимать, обвиняя в своем горе несчастливую судьбу и интриги завистников, уславших его, талантливого, на край земли. Директора поедом ела северная тоска, чувство оторванности от большого мира, затухающее ярким чукотским летом и смертельно опасное в серые зимние месяцы. Кравцов по-прежнему любил мамонтов, это могло его спасти, но чтобы заслониться от тоски любовью, нужно большое сердце, много веры и терпения. А спирт отгонял тоску быстро. И медленно убивал. Последний год директор просыхал, и то относительно, едва ли на пару дней в неделю. Будучи пьян, люто ревновал шамана к мамонтам, а с похмелья всех ненавидел, и мамонтов тоже. Чтобы не мешал работать, ему чуток наливали, он ненадолго веселел…

Это могло кончиться смертоубийством, но обошлось: в какой-то момент шаман решил, что поступает дурно, устыдился, и они с ветеринаром спрятали все спиртосодержащие жидкости. Как и многие трезвенники, шаман был уверен, что белая горячка наступает с перепою. Его ждало откровение.

Непохмеленный Кравцов пытался отдубасить ветеринара, огреб по сопатке, бегал по селу, выклянчивая хоть глоток водки, потом сник, приплелся обратно в питомник и долго расспрашивал шамана, как готовят отвар из мухоморов. Узнав, что обязательный ингредиент – моча, бедняга совсем загрустил. Ночью его впервые посетили черти. Шаман с ветеринаром пытались как-то помочь, но их знаний категорически не хватало.

– Человек во власти злых духов, – авторитетно заявил шаман. – Вот я был, наверное, такой, когда пережрал мухоморов. Не бери с меня пример.

– Так ты и не пьешь.

– Конечно, не пью! Сам погляди, думаешь весело быть одержимым духами?

– Надо его людям показать. Ради профилактики алкоголизма, – предложил ветеринар.

– Нельзя. Уроним авторитет сотрудника Академии наук.

– Куда его ронять-то дальше… И этот гад хотел тебя в тюрьму отправить. Чего ради? А теперь вот чертиков с себя отряхивает…

– Он давно одержим духами, просто в легкой форме, – сказал шаман. – И совершал дурные поступки по их понуждению. Он не виноват. А я отнесся к нему не как товарищ. Но что я мог сделать?!

– Перестань страдать. Иди чаю попей, я тут посижу.

– Я не умею изгонять духов. Я никудышный шаман. Я прошел только первоначальное обучение.

– Дорогой мой, – сказал ветеринар. – Ты сам-то здоров? Какие духи? Это алкоголизм!

– Ты не понимаешь. Алкоголь отключает механизмы контроля, и разум открывается, распахивается навстречу Верхнему Миру. Если психика расшатана пьянством, она все время немного приоткрыта. Зачем шаманы жрали мухоморы? Чтобы отключить контроль. И тогда духи…

– Тебе тоже нужна профилактика, – сказал ветеринар. – Только не алкоголизма, а идиотизма!

Профилактика алкоголизма, да и идиотизма заодно состоялась назавтра спонтанно и такая, что местных пробрало до печенок. Едва шаман ослабил бдительность, а попросту говоря, забылся сном, Кравцов выскочил на улицу. В одном исподнем он бросился за помощью в село, призывая чукотское население на борьбу с тараканами, которые вот-вот поработят Землю.

Следом за Кравцовым бежали, слава богу, не тараканы, а собаки.

Правда, вид у них был до того деловой, что не предвещал ничего хорошего.

За собаками топал мамонт.

Чукотское население, мягко говоря, струхнуло.

В питомнике как раз появился дежурный тягач. Названия такого еще не придумали, говорили просто «свободный», но смысл был тот же: один гуляющий по территории мамонт, готовый в любой момент к решению любой задачи, попутно выполняющий функции сторожевого пса. Шаман и директор много спорили по этому поводу, но все-таки решили попробовать. Директор говорил – когда свободный понадобится, его сто пудов не будет на месте; шаман считал, что свободный почует неприятности раньше людей. Главное – его не придется выпускать из загона, за ним не надо далеко идти, достаточно свистнуть, он прибежит. Бывает ведь такое, что человек обездвижен, ногу сломал на ровном месте или сердце прихватило. Конечно, мамонт по зову каюра откроет вольер, прошибет любую стену, но полезен ли животному опыт взлома? Мамонта запирали, чтобы сидел тихо, ну и не будем учить плохому. Напротив, гуляние без привязи очень даже полезно. Лишь бы у зверя хватило мозгов понять, что ему разрешили слоняться не просто так, а это тоже работа, ответственное задание. Наверное, для начала пусть ходит с каюром, и постепенно будем оставлять зверя одного сначала на час, потом на два… И, между прочим, если человек не в силах позвать на помощь, единственная его надежда – свободный мамонт…

Кравцов звал, и еще как, во всю ивановскую, аж народ попрятался. Чукчам сто раз объяснили, что злых духов не бывает. Особенно в этом усердствовало новое образованное поколение, вернувшееся из интерната во всеоружии научного атеизма. Но, увидав человека во власти духов, от него бросились врассыпную и стар, и млад, причем молодые бежали намного быстрее.

А помощь тем временем пришла откуда не ждали. Пока шаман просыпался, ветеринар запрыгивал в штаны, а каюры позорно медлили, делая вид, что заняты поиском веревок, свободный мамонт Ичылгын, по-русски Дождик, негромко затрубил и выскочил с территории. Следом рванули в зловещем молчании все собаки. Обычно их мясом не корми, дай погонять с мамонтами взапуски, эта беготня сопровождается заливистым радостным лаем, а тут понеслись как на работу.

Собаки вырвались далеко вперед и плотно обступили Кравцова, мешая ему сдвинуться с места. Тот вроде даже обрадовался и начал с ними разговаривать. Тут появился Ичылгын, обхватил человека хоботом поперек туловища и унес обратно в питомник. Собаки по-прежнему молча бежали рядом, выстроившись в две колонны по бокам мамонта.

Каюры спеленали директора, завернув в одеяло, шаман лично поощрил Ичылгына и наговорил ему ласковых слов, перепало угощение и собакам. Весь инцидент шаман подробнейшим образом занес в дневник наблюдений и долго размышлял над ним. Больного отправили в Анадырь и впервые за последний год вздохнули свободно.

Кравцов не вернулся назад, вместо него пришла бумага о назначении шамана «временно исполняющим обязанности». С этого момента пошел отсчет той настоящей работы питомника, что в будущем изменит представление о мамонтах и их возможностях.

Пока еще ничто не предвещает такого развития событий, но основы заложены. В следующем году умрет жена шамана. Он будет долго оплакивать ее и не захочет жениться снова, ему под сорок, зачем эти глупости. Но дочери, почти уже взрослые, насядут на отца и скажут:

– Не смей хоронить себя раньше времени. И ты ведь так хотел сына.

– Мой сын умер, – ответит шаман.

– Попробуй еще раз, – скажут дочери, – ты сам учил нас не сдаваться никогда.

– Хорошо, я вас услышал, – скажет шаман, – а теперь отстаньте.

Через год он встретит милую молодую женщину, и его сердце забьется снова. В тысяча девятьсот тридцать девятом родится мальчик, Василий. Он вырастет не по годам мудрым, острым умом и столь же острым на язык. Бесстрашно язвительным, без оглядки на последствия. И смелым как настоящий чукотский воин, но с той разницей, понятной лишь посвященным, что боевые чукчи не боялись смерти, а в отваге Василия будет некая обреченность. Словно ему на роду написано погибнуть молодым, так чего теперь беспокоиться.

Он рано отпустит смешную монгольскую бородку и заработает прозвище «дедушка», над которым будет посмеиваться с затаенной гордостью. Есть в нем что-то такое. Он вовсе не молодой старичок, но будто живет вторую жизнь.

Отчасти так и есть. У дедушки веские основания не жалеть себя и не знать страха. Он видел такое, что не пожелаешь врагу. В нем много ненависти и ярости, и со всей этой злой энергией он навалится на работу, продолжит миссию отца. Пачка тетрадей, известная как «завещание шамана», ляжет в основу плана возрождения племенного хозяйства. Дедушка Умкы превратит его в семейное предприятие, чукотских мамонтов – фактически в отдельную породу, а чукотских заводчиков в перфекционистов, обалдевающих от собственной крутизны.

И наконец этот процесс логично докатится до появления на свет Катерпиллера и сестры его Катастрофы.

На свободном выпасе за Катькой следили пристально: мамонтенку пять лет, это самый хулиганский возраст, мамаши таких гоняют подальше, чтобы не завязали кому-нибудь хвост узлом. Но Катьку жизнь стада занимала постольку поскольку, он вечно косил своим хитрым глазом в сторону людей – как бы чего у них позаимствовать. Любил слушать радио и ладно бы уносил его с собой, но потом начинал приемником жонглировать и не всегда успевал поймать. Обожал ездовых собак и мало того, что воровал для них еду, так еще и распрягал их при каждом удобном случае.

А главное, ему ничего не стоило завести снегоход и поддать газку, а потом бегать с машиной по тундре наперегонки, радостно трубя.

Когда об этом узнал Петя, он посоветовал каюрам не маяться дурью, а нагрузить ребенка ответственностью: пусть запускает в стойбище мобильные генераторы, все равно кто-то должен ручку дергать два раза в день. Ребенок будет при деле и сразу перестанет хулиганить, вот увидите.

– Ну ты шаман, однако! – сказали каюры, на всякий случай прикидываясь чукчами.

– Хватит дурью маяться, – повторил Петя. – Вы тут все с дипломами КТС, и мне прямо обидно, что забыли, чему вас учили в техникуме. Это же элементарный уровень работы с молодым зверем. А я, между прочим, в учебник для первого курса две главы насочинял и еще методичку редактировал. Я старый уже шаман, однако, если кто не заметил…

Через неделю Пете доложили, что Катька стал как шелковый. Правда, он научился обращаться с генераторами по-взрослому, и это немного озадачивает, а если честно, пугает. Зачем надо повернуть кран подачи топлива – тут легко проследить взаимосвязь. Но, допустим, рычажок воздушной заслонки «холодного пуска», и когда его закрыть, а когда открыть – не самая очевидная вещь даже для человека. Если человеку, конечно, не объяснить.

– Но вы же объяснили? – спросил Петя.

– Да он сам подсмотрел. Но там же надо по слуху ориентироваться…

– У него слух в десять раз лучше вашего… однако! – рявкнул Петя в трубку радиотелефона. И ушел к директору жаловаться на жизнь.

В кабинете директора теперь висел здоровый, на полстены, рекламный плакат «Звезды Чукотки»: красавица Катастрофа строит детскую площадку в Анадыре, ей помогают счастливые карапузы в ярких комбинезончиках. На заднем фоне матерый Домкрат тащит волокушу с грузовиком через болото; в кузове грузовика довольные мордастые геологи пьют чай из самовара. И поверху лозунг: «Любые задачи в любых условиях». «Вот уж точно, – подумал Петя, – нарожали умников на свою голову, любая задача им по плечу, а дальше что? Кто им разрешит? Кто позволит? Люди даже собачек опасаются, а тут – мамонт. Не позволят ему показать интеллект во всю силу, забоятся».

Петя в мамонтах, конечно, души не чаял, но иногда ему думалось всякое в стилистике дедушки Умкы: то стадо, что паслось себе мирно на Умкилире, загибаясь потихоньку, мелкое да тощее, дожило бы свой век – да и ладно. Ан нет, вцепились в него императорские зоологи, вытащили на материк, выходили-вылечили, добились потомства, стали его выращивать крупнее и крупнее, чтобы, как встарь, горам подобны стали наши исконно российские волосатые слоны – и нафига? Понятия ведь не имели, зачем это делают. Уже по ходу рожали отчаянные проекты: чтобы вся матушка-Расея на мамонтах пахала, например. Да бог с вами, не нужен крестьянину-единоличнику тяговый механизм такой мощности. Лошади ему за глаза и за уши хватит. Ах, пушки таскать? Опоздали лет на сто, мамонт в прифронтовой полосе – всего лишь огромная и довольно-таки уязвимая мишень… С появлением колхозов-совхозов вроде бы для мамонтов нашлась достойная площадь, чтобы порезвиться с бороной да плугом, только зверь наш к теплому климату адаптируется туго, и растительность средней полосы вызывает у него стойкое несварение желудка. Больше полувека билась над этой проблемой советская наука и вроде бы добилась, но тут – бац! – снова весь уклад в стране переменился, и опять мамонты не пришей кобыле хвост. Спасибо, осталась привычка работать с ними «на северах», а то бы вымерли по второму разу…

– Слыхал, чего Катька творит? – спросил директор. – Ага, вижу, слыхал.

– Надо ему заранее место искать, – сказал Петя. – Готовить потребителя, чтобы лет через десять оторвал зверя с руками. Болит у меня душа за этого парнишку. Хочу его пристроить – и с чистой совестью на пенсию уйти. Но кто возьмет, а?

– В армию его надо, – сказал директор.

– Думаешь, армия сделает из него человека? – Петя криво ухмыльнулся.

– В авиацию, – уточнил директор. Кто другой сделал бы круглые глаза, а Петя надолго задумался. – На шельфе пошло движение, ты за прессой-то следишь? Будут дырявить шельф повсюду, и на северо-врангелевском участке, и на южно-чукотском. А это значит – что? Это ледовая разведка и военное прикрытие. С мыса Шмидта уже вовсю летают. И в Анадыре опять вояки зашевелились на Угольном. И в Провидения стало очень интересно. Когда Катька подрастет – самое место ему там будет. И от нас относительно недалеко, если что – поможем…

– Это и есть твой… тайкыгыргын? Которым ты продажников наших пугал?

– Ну… В общем и целом.

– Давно придумал? А мне почему не говорил?

– Да погоди ты, – директор выставил перед собой ладони. – Ты понимаешь, кого мне придется дернуть, чтобы все закрутилось? Думаешь, я хочу его этим нагружать? А если откажется? Как я себя буду чувствовать?

– Много ты нервничаешь, – сказал Петя. – Мишка будет счастлив помочь. Наконец-то от него дела попросят, и не ради уважения, а для питомника. Как раньше было? Появлялся ваш, прости-господи, несусветный папаша в Москве, застраивал товарища подполковника, закатывал ему лекцию о том, какой он плохой чукча, требовал проявить уважение и исчезал. Потом товарищу подполковнику звонила сестра и жаловалась, что папа вынес ей мозг на ту же тему. Через пару лет снова являлся папаша, застраивал товарища полковника… Он бы и товарища генерала вздрючил, просто не успел…

Директор нервно вздохнул.

– Сколько весит самолет? – спросил Петя деловито.

– Ну ты спросил, однако!

– Ну ты ведь знаешь?

– Хе-хе… Перехватчик – тонн тридцать, а ледовой разведки – зависит от модели. До шестидесяти может быть взлетный вес. Зато вертолеты намного легче.

– Нормально, сдвинет. Когда наберет тонн пять собственного веса – сдвинет и потащит.

– Да не парься ты…

– А на что похожа армейская взлетка? – перебил Петя.

– Бетонка, от двух с половиной до трех с половиной километров, шестьдесят метров ширины.

– Хм… Со стандартными отвалами нужно пять-шесть зверей и минимум четыре прохода, чтобы ее расчистить от снега.

– Говорю тебе, не парься. Я думаю, – сказал директор, – ни того, ни другого Катьке делать не придется. Сам знаешь, смысл профессии «дежурный тягач» в том, что тягач стоит на месте, всегда готовый поехать. И никогда не едет никуда. Потому что и без него все хорошо. Но если тягач – мамонт, да еще симпатичный… – директор оглянулся на рекламный плакат и снова вздохнул. – Это же универсальный погрузчик. Скучно ему на аэродроме не покажется, он будет всегда при деле. Нам, кстати, тоже скучать не придется, когда мы пойдем на эту авантюру. Надо подготовить кучу документов – и так угадать, чтобы Миша вовремя ее подсунул кому надо. Я примерно знаю, куда закинуть удочку. Но без бумажек ничего не получится. Мы же, считай, в бюджет Министерства обороны руку запускаем. И если первый эксперимент пройдет удачно, ты о пенсии даже не мечтай. Аэродромов вдоль Арктического шельфа будет много.

– Ничего не могу гарантировать, – сказал Петя. – Чукчи столько не живут, сколько я уже. И то исключительно благодаря медикаментозной поддержке.

– Ну вот тебе и стимул поставить рекорд долголетия. Только на лекарство свое не налегай.

– Ты куда хочешь Катьку? – поспешил сменить тему ветеринар. – На Угольный?

– Кто его туда пустит, рядом международный аэропорт, если мамонт засветится, шуму будет много. Хорошо бы в Дежнев. Там гражданской инфраструктуры почти нет, тихое уютное место.

– И погоды нет, – подсказал Петя. – В том году в бухте Провидения снег растаял к середине июня и пошел дождь. В сентябре он кончился и пошел снег. Отлично, я считаю.

– Ну, перехватчикам всегда погода есть.

– Да эти пусть летают, главное, чтобы шелупонь всякая не крутилась, не отвлекала. Пусть у Катьки будет время проявить себя на хозработах и понравиться людям. Особенно женам и детям офицеров, я вот о чем. Он парнишка контактный.

– Соображаешь… Ох-ох-ох… Десять лет на подготовку. Это какой-то даже не кошмар, а я вообще не знаю. Нас за десять лет съедят десять раз с потрохами. Мы помереть успеем все! Валентина замуж выйдет! Умка уплывет к едрене бабушке и будет звонить матери на восьмое марта, а нам с тобой и вовсе никогда… Господи, до чего же проще с собаками!

– И с песцами, – напомнил Петя.

За годы, проведенные в училище, Умка почти не видел Катьку, старался держаться от него подальше на полевых выходах и вообще глушить в себе любые проблески интереса к мамонтам, выходящие за рамки того, что требует профессия. Никаких мысленных посылов, никакого обмена эмоциями.

Валентина хваталась за голову и спрашивала брата, что он намерен сделать с дипломом – повесить в известном месте на гвоздик или пропить.

Отец даже не ругался – устал.

Петя старался выглядеть загадочно, будто что-то прозревает в будущем Умки, но фиг чего он там прозревал.

Андрей Пуя был однозначно на стороне юного товарища и нахваливал его за принципиальность в отстаивании свободы.

Ну и мама, конечно. Мама хотела, чтобы мальчик был счастлив.

– Ты никого не слушай, родной, – сказала мама. – Они все тебя очень любят, но у них в головах сплошные мамонты. Они хотят, чтобы тебе было хорошо и мамонтам было хорошо, и не знают, как это совместить. А ты выбирай, куда ведет тебя сердце. Если в море – значит, в море. Просто не забывай нас, ладно?

– Да, конечно, мам, ну куда я денусь…

– Еще как денешься. Я бы сказала, что обо всем этом думаю, но ты лучше и меня не слушай. В сердце-то моем вы с Валей, а в голове тоже одни мамонты! – Мама рассмеялась чудесным молодым смехом. – А куда деваться, мамонты – наша жизнь. Они познакомили нас с папой, и мамонт спас меня, когда я только ждала Валю…

– Спас?!

– Ну через год после того, как ушел Домик…

– Прости, кто?

– Домкрат. Вообще-то он Домик.

– Час от часу не легче, – сказал Умка. – Не история семьи, а сплошной детектив. И куда он ушел? Как такое вообще может?..

– Остался без каюра – и ушел.

Умка пристально смотрел на маму и ждал.

– Ну да, я же не рассказывала.

– Мне очень давно никто не рассказывает ничего, – заметил Умка.

– Конечно. Ты так отдалился…

– Прости.

– Ничего, я понимаю. Мне Валя говорила, да я и сама догадалась. Ты бережешь себя, наверное, это правильно… А было так. Дедушка твой умер от сердечного приступа…

– Уже лучше! – Умка вздохнул с облегчением. – Честное слово, мам, после истории с Пушком я и тут ждал чего-нибудь ужасного. Извини, что перебил.

– Нет, ничего страшного не было… сначала.

Дедушка скончался летом по дороге в стойбище, вел группу молодняка с озера. Им оставалось пройти, наверное, метров двести, я еще рукой ему помахала, а он в ответ, и вдруг начал валиться на бок. Домик сразу поймал его. Мы засуетились, а Домик принес дедушку и осторожно положил на обеденный стол, он же знал, что в случае чего этот стол операционный, на нем лечат… Пульса не было, мы пытались запустить сердце, но безуспешно, а Домик стоял и глядел. Потом мы тоже стояли молча и горевали, и я подошла к Домику, поговорила с ним, он был совсем убитый. Ему исполнилось в том году сорок пять, и вот так потерять оператора, с которым всю жизнь…

– Папа должен был взять его себе, – сказал Умка. – Я все понимаю, но…

– Значит, ты не все понял, – мама погладила сына по плечу. – Папа не мог. В тот момент он точно был не в состоянии даже подойти к нему. Это мамонт его отца, старший лидер питомника, ну и про Пушка ты знаешь… Папу отстранили от племенной работы приказом директора, он числился рядовым каюром. Все знали, что это дедушкина блажь, но тем не менее… На папу обрушился сильный ранговый стресс. Впереди ждало очень много статусной ерунды, через которую надо пройти в первую очередь психологически. Заново поверить в себя. И тогда уже забирать дедушкиного мамонта. А Домик… Постоял-постоял, тронул дедушку хоботом и ушел в стадо. Вел себя очень спокойно. Ночью мы проснулись – мамонты трубили. Какие-то свои непонятные сигналы. И мне показалось, один сигнал удаляется. Папа вышел, успокоил их, пересчитал дважды, оба раза получились разные числа, он плюнул и лег спать. Там, говорит, все равно туман, это безнадежно… А утром оказалось, что Домик исчез. Мы прошли с собаками по следам, но этот хитрец несколько раз пересек реку – и все.

– Однако… Это ведь серьезное ЧП.

– Серьезней некуда. Папа связался по рации со всеми в округе и предупредил, но Домик как в воду канул. Просто исчез… Что с тобой, милый?

– Ничего. – Умка опустил глаза. – Просто я представил, как это было, и стало так больно… Старший лидер, вожак, не может бросить стадо. Только в одном случае. Домкрат пошел умирать. Попрощался с друзьями и…

– Папа сказал то же самое. На нем совсем лица не было, он так себя винил за это. Но что поделаешь.

Умка крепко стиснул кулаки.

Совершенная пустота внутри. Вот что чувствовал Домкрат. Такая пустота, когда ничего не важно. И ты бросаешь все и уходишь в никуда.

– Я ведь знаю, что его нашли и вернули, а все равно больно, – сказал он.

– Его не нашли, милый. Его не нашли.

– То есть…

– Домкрат пропал. Никто больше его не видел. А через год летом был полевой выход с училищем. И я такая радостная верхом на Суслике… Знаешь, почему Сумрак – Суслик? Пытался играть с евражками и никак не хотел понимать, чего они разбегаются!

– Суслик это мое счастливое детство, – сказал Умка. – Самый лучший дежурный по питомнику. Тапок тоже был ничего, но много суетился, а Суслик – четкий парень. Он за нами смотрел и нам не мешал.

– Суслик умница. А тогда он был совсем молоденький, только-только закончил полный курс и получил допуск к работе. Веселый, резвый, чудо а не мамонт. И я такая радостная… Мы с папой мечтали о детях, но долго не получалось, а тут я уже знаю, что жду нашего первенца. Ну и хочется, пока еще можно, похулиганить. Отработала с курсантами водную преграду, говорю им – дуйте в лагерь, я догоню. Вернулась за речку, там пойменный лес, набрала грибов, день чудесный… Волшебный просто день. Местность я знаю, ориентиры помню, и ка-ак рванули мы с Сусликом по прямой куда глаза глядят… И вроде недалеко ушли. И вдруг буран. Летний буран. И мне бы просто остановиться, положить мамонта, замотаться в одеяло да переждать под теплым боком. Но я крутая, начинаю разворачиваться – и, видимо, сразу на развороте промахиваюсь. Через пять минут понимаю: напрасно это сделала. Но продолжаю идти зигзагом, потому что вот-вот должна наткнуться на бочку. Ну где-то здесь бочка, а от нее уже понятно куда плясать. Рядом с ней хотя бы имеет смысл встать. Нет бочки. Леса нет, реки нет, вообще ничего нет, только снежная крупа в лицо. И дальше со мной происходит то, чего никогда не должно случиться с тобой. Помнишь?

– Конечно, мам. Сколько раз повторяли: в любой неясной ситуации – полный стоп и ждать.

– А я полчаса еще металась. Умирала от стыда, у меня ведь уникальное чувство направления, как у мамонта – и нате вам. И я бедному Суслику уже давно сбила его внутренний компас. Все испортила, самоуверенная дура. Наконец я встаю и понимаю, что накатывает паника. И Суслику передается мое состояние, он тоже начинает потихоньку трястись.

– Не представляю тебя в панике, – сказал Умка.

– Я тоже не представляла. Однако вот… Мы непонятно где, у нас на двоих мешок грибов, одеяло, лопата, аптечка и пистолет. Естественно, компас, но не к чему привязаться. На западе река, но как нарочно она тут поворачивает, и если я ушла выше поворота… Даже думать об этом не хочется. Сижу на Суслике, трясусь, стучу зубами и вот-вот начну подвывать. Ничего с собой не могу поделать, страшно мне. И Суслику из-за меня тоже. В жизни со мной такого не было. У меня Валентина в животе, я должна быть как кремень, а расклеилась совершенно. Человек на мамонте, царь зверей, властелин природы, ага!.. Метет все сильнее. Мне все страшнее. Суслик полностью деморализован. И тут сквозь пургу, сквозь белую пелену я вижу что-то огромное. И оно движется к нам. Толкаю Суслика, чтобы трубил, но уже не надо – вот спасение!

– И появляется Домкрат?

– Я ему всю морду залила слезами! – Мама всхлипнула, и Умка обнял ее. – Домкратушка, милый, откуда? Похудел сильно, на хоботе шрам… Притерся к Суслику боком, успокоил его и повел нас. Вслепую. Буран все не утихнет. О том, что мы вышли к реке, я догадалась только по хрусту и плеску. И очень боялась, вдруг Домик сейчас опять исчезнет. А он вывел нас прямо к лагерю. И тут, конечно, погода наладилась. Как нас в лагере встретили… Знаешь, я была готова ко всему. Ну потому что гнать такую надо с работы надолго, а из инструкторов навсегда. Но пришел Домкрат – и стал героем дня, а про меня как-то забыли. В том смысле, что наказать забыли. Потом по нашим следам проскочил каюр Саша – помнишь Сашу? – на упряжке и вернулся с во-от такими глазами. Домкрат нас от верной смерти уберег. Там зона каменных осыпей, и если бы я пошла вслепую по компасу на запад – а собиралась ведь, куда еще идти без ориентиров, – мы бы костей не собрали.

– И все равно папа его не взял, – напомнил Умка.

– А уже не было острой необходимости. Домик в стадо вошел, оно вокруг него схлопнулось, пообнимались все, поговорили – и снова он старший лидер, только без постоянного каюра. Он сам так выбрал. Это было его решение. Я понимаю, что сделала антинаучное заявление сейчас, но ты же видел, как Домик работает.

– Почему я никогда не слышал, чтобы его звали Домиком? Все Домкрат и Домкрат…

– Ты что-о… – протянула мама. – Как можно. Его так звал только дедушка. Это имя между ними, а других не касается. Домкрат просто не отзовется на Домика, если кто чужой скажет… Лучше и не пробуй, вдруг обидится.

– Но тебе-то можно? – догадался Умка.

– Мне дедушка разрешил. Но только на ушко. Поэтому ты и не слышал.

– Интересный человек. Суровый начальник – и вдруг такие нежности.

– Да что ты, – сказала мама. – Дед у тебя был добрый. Меня очень любил, мечтал, как будет нянчить внуков… Говорил, вот родишь – и я питомник сразу на Петьку с Ванькой брошу… Суровый, как же. Он просто всю жизнь огрызался. Когда на людей, когда на саму жизнь, когда вообще на себя. Чаще даже на себя. Ни малейшей оплошности себе не прощал. Ну и окружающим доставалось, конечно… Знаешь, он на меня накричал однажды, и, в общем, по делу, а потом совсем как мальчишка пришел мириться и говорит: прости, Наташа, не умею я нормально с людьми общаться, у меня с восьми лет вся семья – один мамонтенок Домик…

– А что там случилось? – спросил Умка. – Хоть кто-нибудь знает?

– А все разное говорят. Он усыновленный, но жил в интернате, бегал из семьи вместе с мамонтенком своим. Бабушку я не успела расспросить, не до того было, да и не подозревала, что в семье какие-то тайны. Петя Омрын должен знать даже, наверное, больше, чем папа, но не расскажет ведь. Я думаю, когда люди так секретят прошлое – они уверены, будто кого-то оберегают.

– Может, себя? – предположил Умка.

– Вряд ли, – сказала мама. – Ради себя зачем так стараться.

Умка сначала не понимал, до какой степени этот разговор с мамой разбередил ему душу. Он неспроста собирался оторваться от семьи на очень большое расстояние чисто физически, и еще дальше хотел уйти эмоционально. Умка не слышал людей и на сотую долю так же хорошо, как мамонтов, но остро чувствовал их боль и радость, ощущал, с какой силой они хотят чего-то или наоборот. В семье, где ты – объект всеобщего пристального интереса, непросто выжить с такой нервной организацией. Есть только один шанс все уладить: сдаться. Быть тем, кем тебя мечтают видеть. Тогда давление резко упадет. На это Умка согласиться не мог.

Но любить своих родных, любить искренне и горячо, он не переставал ни на мгновение. Желание знать о них больше, чтобы понимать лучше, было естественным. И напоминание о том, что в прошлом семьи и питомника масса белых пятен, только подзадоривало.

Умка почти уже собрался растрясти как следует Петю и отца, когда охоту что-то уточнять ему надолго отбил Андрей Пуя, сам того не желая.

– Наши предки говорили детям, что ходить в одиночку на берег моря не положено, там бродит злой дух пук’ынчи, – начал Андрей издалека. – Как думаешь, в чем смысл этого запрета?

– Ну понятно же. Если с одним ребенком что-то случится, у него нет шансов, а компания или вытащит его или сбегает за взрослыми.

– Вот! И когда начинаешь разбираться, все древние чукотские правила оказываются именно такими. Они в иносказательной форме оберегают от вполне конкретных неприятностей.

Умке очень хотелось Андрея подтолкнуть, но воспитание не позволяло. Они были на «ты», а все-таки зооинженер вдвое старше.

«И еще он нервничает, ему трудно решиться», – отметил Умка про себя.

– Наши, – с ударением сказал Андрей, – тоже хотят от чего-то уберечь детей. Поэтому молчат или недоговаривают. Сколько они будут молчать, какие тайны унесут с собой в могилу, а главное, почему, не угадаешь. Иногда мне кажется, они просто стыдятся вещей, которых стыдиться вовсе не нужно. Бывают такие странные люди, например, им стыдно за что-то нехорошее, сделанное государством много лет назад. Уже и государства того нет два раза, а людям все стыдно. Хотя пострадала их семья…

Умка подался вперед, поедая Андрея глазами.

– Ты наверняка слышал какие-то обрывки, намеки… В конце сороковых годов с питомником что-то случилось, и пришлось его потом восстанавливать. А твой прадед, которого звали белым шаманом, то ли очень рано умер, то ли погиб на работе. И еще неизвестно, что бы получилось у дедушки с Петей, не попади им в руки завещание шамана.

– Ну, в общем, как-то так, – согласился Умка.

– Я собирал данные по крупицам. Свидетелей тех событий как таковых не осталось, есть только слухи. Кому дед сказал, кому бабушка. Конечно, все перепутано и очень трудно понять, с чего началось, кто виноват… Хотя главный виноватый есть, это Сталин.

– Вот прямо так…

– Ну а кто создал эту дикую систему? Кто заразил людей манией преследования? Откуда в стране было столько ненависти?

Умка пару раз моргнул. Теперь и он занервничал.

– Я считаю, ты должен знать, – сказал Андрей. – Они стыдятся, а нам стыдиться нечего. В общем, питомник был разгромлен НКВД, а шамана расстреляли.

Умка молчал.

– Это не только я так считаю, – поспешно добавил Андрей. – Это многие говорят. Неизвестно, кто написал донос, неизвестно, кому было выгодно устранение твоего прадеда. Тогда шла война между научными кланами… Слышал такое слово – лысенковщина?

Умка кивнул.

– Может быть, они руку приложили. Не знаю. У него могло быть много врагов и помимо нечистоплотных ученых. Так или иначе, люди на Чукотке говорят следующее: в сорок седьмом году шаман был непонятно за что расстрелян. А в питомник заехали машины с пулеметами. И люди в форме НКВД открыли огонь по мамонтам. Уничтожили почти всех самцов-производителей и несколько самок.

Умка поморщился. Он не мог представить себе эту картину, она выходила за рамки его воображения.

– Почему не всех?

– Вот загадка. Как уцелела часть стада, почему ее недобили после – очень странно. Но бывали такие случаи, когда репрессии по необъяснимой причине останавливались на полпути. Внутри НКВД тоже были свои кланы. Одному выгодно, другому невыгодно, повздорили… Один другого посадил, а дела приостановлены.

– Кто-то мог просто вовремя увести зверей, ты не подумал? – деловито спросил Умка.

– Почему не всех тогда?

– Тех, кто пошел за ним. Допустим, это был мальчик восьми лет с мамонтенком.

Андрей замер, приоткрыв рот.

– Ну конечно, – сказал он. – Почему нет. Это многое объясняет.

– Но зачем вообще убивать мамонтов? Допустим, если прадеда расстреляли по самым популярным местным статьям – шпионаж или контрабанда? Да хотя бы за то, что шаман. При чем тут мамонты, собственность Академии наук СССР?

Андрей с интересом глядел на Умку. Не ждал он от юноши такой прыти.

– Значит, на мамонтов был конкретный заказ, – подытожил Умка. – Когда поймем, кому выгодно, найдем заказчика.

– Одна из группировок в той же самой академии!

– Однако… Утилизировать чужой породный материал? Допустим. На машинах с пулеметами?.. – вдруг переспросил Умка.

– Люди говорят, – Андрей развел руками.

– Сибирская язва?

– Но чего тогда боятся Петя и твой отец? Почему молчат?

– Ну шамана-то расстреляли.

Андрей задумался.

– Зачем тебе это? – спросил Умка.

– Что?

– Ну… Это.

– Наверное, дело в том, что после смерти шамана твоего деда усыновил мой дед. Мы ведь родичи. И я чувствую связь…

«Ну да, родичи, только Умкы сбегал от Пуя в интернат», – подумал Умка.

– Все чертовски загадочно, – сказал он. – Но спасибо за информацию.

– Ты как будто не особенно удивлен, – заметил Андрей.

– А чему тут удивляться, это Чукотка, – Умка развел руки в стороны. – Умом Чукотку не понять, аршином общим не измерить… Вспомни, что здесь творилось в двадцатые. Чем сороковые так уж отличаются? Чуть-чуть больше порядка. Спасибо, Андрей. Я постараюсь что-то разузнать.

Зооинженер ушел слегка озадаченный, а Умка долго скрипел зубами, прежде чем сказать в потолок:

– Поздравляю, товарищ Умкы, вот и у тебя нашелся предок, расстрелянный коммунистами.

Самое обидное, что это могло оказаться как полной чушью, так и страшной правдой. Шаман мог быть шаманом, а мог быть шпионом. Но в обоих случаях уничтожение мамонтов просто не укладывалось в Умкиной голове.

Непонятно, каким местом он чуял: в питомнике действительно произошло нечто дурное. Ну, могло произойти. И отец с Петей не расколются ни за что, во всяком случае в ближайшее время. Умка обещал себе подумать над загадкой позже – и сам не заметил, как вытеснил ее из памяти. Сработала защитная реакция организма.

Уж больно история была… Даже не страшная. Грустная.

Вскоре Умка получил диплом, с которым все дороги открыты, и не простой, а красный-прекрасный, с дополнительной специальностью «механик». Он слишком хорошо понимал в мамонтах и слишком остро хотел на флот, чтобы получить синий даже случайно. Ну и ломанулся в мореходку. Директор училища в сердцах шапку об пол хлопнул, когда узнал. Сказал: чтобы такой редкий талант загубить ради железок ржавых – это какой-то другой редкий талант нужен, это надо быть натуральным чукчей из анекдота.

А Умка выучился на моториста – и поминай как звали.

Звали его, кстати, Василий Иванович.

На Северном флоте моториста Василия Ивановича Умкы сразу обломали, как умеет обламывать, собственно, только Северный флот, чем обоснованно гордится – с некой, впрочем, горечью, ибо гордиться тут в принципе нечем. Но если нечем, будем гордиться тем, что есть.

Умка в мечтах видел себя механиком если не на крейсере, то уж минимум на фрегате. Ну ладно, на спасателе, это тоже вам не шуточки, если кто понимает. В суровой реальности Северного флота Умка оказался мотористом развозного катера. Тоже морская служба. Кто-то ведь должен? Почему не ты?..

Приняли его на катере хорошо, по-свойски, и вполне бы он освоился, и спокойно ждал бы, когда откроется вакансия на кораблике побольше, кабы не одна неприятность. Половину каждой вахты Умка шаманил над изношенным дизелем, еще половину травил за борт. Коллеги относились к его беде философски. Называли приступы морской болезни ласково: «Умка ищет друга». Говорили, на такой блохе любого затошнит, а кого не затошнит, тот, значит, еще на причале блеванул со страху. Говорили, это не мы придумали, а однажды на катере прокатился командующий флотом – и такие вот произнес исторические слова. Правда, его самого вроде не тошнило, ну так он командующий. Он если чихнет, катер утонет.

Умка держался стоически, рассчитывая, что организм привыкнет.

Организм крепко стоял на своем и не привыкал.

«Ничего, – думал Умка, – однажды это кончится. Либо служба на катере, либо тошнота». Зато рядом было море, и оно говорило, шептало ласково, обещало дальние пути, небывалые приключения, громкую славу.

Море не подведет, Умка верил.

В середине лета, сразу после внезапной проверки, дежурный тягач батальона аэродромного обеспечения захворал.

Внезапная проверка боеготовности войск это обычно такая история, а иногда и трагедия, после которой всем худо. Но тягачу поплохело на полном серьезе: он лежал, вид имел грустный, дышал тяжело, есть не хотел, на знакомые лица не реагировал.

Временно исполняющий обязанности водителя тягача бульдозерист Санников бессмысленно метался по военному городку, за каковым занятием и был пойман комбатом Широковым.

– Ну что же ты, Санников, – сказал комбат.

– А я – что?! – взмолился бульдозерист.

– Вижу, что ничто, – сказал комбат. – Пойдем.

Тягач лежал на своем излюбленном месте чуть в стороне от взлетки.

– Ну что же ты, Катька, – сказал ему комбат.

Катька в ответ издал жалобный вздох.

– Может, позвонить в питомник? – осторожно спросил Санников.

– Успеем, – сказал комбат.

Питомник был далеко, пока оттуда до аэродрома доберутся, Катька три раза загнется. А главное, если директор услышит, что Катька уже месяц без каюра и управляет им бульдозерист… Комбат предпочел бы, чтоб в питомнике узнали об этом как можно позже или не узнали вовсе. Нажалуются в Москву, что срываешь эксперимент, отдувайся потом, рассказывай, как ты скрыл чрезвычайное происшествие, и раскаивайся. Без покаяния нет прощения, это армия, сынок. Каяться Широков не любил, потому что не любил грешить, он был правильный комбат, но вот черт попутал.

Месяц назад Катька мирно пасся тут поблизости, а каюр валялся на брезенте, наслаждаясь коротким северным летом, и самым беспардонным образом заснул. Он продолжал спать, когда запросил посадки легкий самолет «Арктикнефти», и не проснулся, когда тот выкатился с полосы. Катька среагировал, бросился спасать каюра, но буквально на секунду опоздал: самолет уже наехал человеку на ноги и сломал их. После чего Катька поломал самолет. То есть он поддел его головой, поставил на хвост и кувыркнул. Пилот с перепугу навалил в штаны, и это отчасти сгладило общий идиотизм случившегося. Очень помогло наладить диалог в конструктивной плоскости. Отец горе-пилота занимал высокое кресло в правлении концерна «Арктикнефть», сынка на аэродроме принимали только благодаря теплой личной просьбе, но папаша забыл сказать отпрыску, что аэродром не его собственный и, вообще, главный тут – комбат. Сынуля, даром что ему было годков под сорок, успел всех задолбать своей детской непосредственностью, общаясь с персоналом через губу. А вот как у него из штанов потекло, да еще задавленный человек лежит и страшно ругается – стал прямо образцовым джентльменом.

Летное происшествие замяли, каюру было обещано столько денег, сколько не заработает за всю жизнь, переломы оформили, недолго думая, как бытовую травму. Каюр предложил версию «попал под мамонта», но комбат сказал, что тогда сам его задавит еще два раза.

Комбат за Катьку задавил бы кого угодно. У них с мамонтом были высокие отношения: Катька мыл машину Широкова, причем бесплатно – ему, похоже, просто нравился цвет авто, яблочно-зеленый. Другим офицерам мамонт тоже устраивал автомойку, но строго за гонорар в размере одного яблока.

Сошлись на том, что каюр ремонтировал трейлер-мамонтовоз, а тот сорвался с домкрата. Никакого мамонтовоза у Катьки не было и в помине, он прибыл к месту службы пешим ходом, совершив дальний марш по родной Чукотке. Но в документах трейлер присутствовал, ведь бульдозеры не катаются сами за много сотен километров, а по тем же документам мамонт значился именно бульдозером. Он работал на аэродроме в порядке эксперимента, в целях «установления пригодности», а разрешение выбили через замминистра обороны лично – кажется, тот с директором питомника в одном полку служил или вроде того. И оформили мамонта как технику, во-первых, чтобы не оправдываться перед кучей инстанций за провал опыта, буде тот провалится, а во-вторых, ради секретности, пропади она пропадом. Ибо чем позже вероятный противник узнает, что мы завели на аэродроме биологическое оружие, тем лучше.

Переломы у каюра оказались сложные, его отправили на материк, а Катька остался сам по себе. Должности «проводник служебного мамонта» в номенклатуре Министерства обороны не существовало, каюра взяли на контракт специально для Катьки, как независимого эксперта, и оформили бульдозеристом. Чтобы найти замену, надо либо дозвониться до замминистра и рассказать, какая случилась хреновина, – от одной мысли об этом у комбата волосы пониже спины вставали дыбом, – либо самому найти специалиста. Да, на Чукотке отыскать безработного каюра для мамонта в принципе реально, но это долгая история. Вдобавок тут проблемы со связью и транспортом. Пока найдешь да уговоришь, много воды утечет. Ну и любой здешний каюр так или иначе связан с питомником «Звезда Чукотки». Проболтается ведь, зараза… Еще раз заглянув в те самые документы, комбат вызвал бульдозериста Санникова. Тот дослуживал контракт, но контракт еще не кончился, а вот бульдозер – уже. Поговаривали, Санников его нарочно доломал.

– Ты же якут, – сказал комбат.

Санников поежился, заподозрив неладное.

– И каюр наш якут, и были вы с ним не разлей вода, два раздолбая. И болтали, мол, настоящие мамонты – якутские, а чукотские – фигня. Да? И ты на мамонте еще во-от такой катался. Говорил?

– Това-арищ командир… – заныл Санников.

– Я забуду, отчего каюра разморило. Вы с ним водку пили в служебное время. И тебя не задавило тем же самолетом, потому что ты пошел за добавкой. Это я тоже забуду. Катька тебя давно знает, относится хорошо… короче – принимай аппарат, как говорится.

– Да что же я… – начал было Санников.

– Ты – ничто, – отрезал комбат. – Либо берешь мамонта и спокойно на нем дослуживаешь до января, либо я тебе устрою такое закрытие контракта, которым здесь в ближайшие сто лет будут пугать детей.

Санникову вручили служебное имущество каюра: паспорт на тяжелую биологическую систему Звезда Чукотки Катерпиллер, инструкцию-памятку «Эксплуатация мамонта в условиях Крайнего Севера» за авторством П. Омрына, управляющий свисток и громадный спецпистолет для аварийного забоя животного, буде оно вдруг с ума сойдет. При ближайшем рассмотрении пистолет оказался строительным, без патрона и даже без гвоздя.

– Не дрейфь, мамонт это тот же бульдозер, только лучше, – напутствовал комбат.

Ему очень не хотелось передавать Катьку такому раздолбаю, но больше свободных людей не было; потом, мамонт и правда хорошо знал якута.

– Да я что… – сказал Санников и развел руками.

Он ничего не имел против Катьки, тот ему даже нравился – как всем нравился, Санникову просто обрыдло служить. В мечтах он видел себя не скучным военным бульдозеристом, а веселым гражданским бульдозеристом, фартовым парнем, который горы сворачивает одной левой и ни перед кем не обязан брать под козырек.

Катька по каюру не особенно горевал, бульдозериста принял легко и слушался охотно. За неделю Санников вполне освоился и начал, сам того не ожидая, с некоторым даже огоньком участвовать в хозяйственной жизни аэродрома. Мамонт здесь трудился и тягачом по мелочи, и погрузчиком того-сего, и подметальщиком рулежной дорожки, и действительно легким бульдозером, для чего имелся набор отвалов, ковшей и скребков разной формы. Замки на всех этих аксессуарах были так хитро устроены, что Катька мог без помощи человека и цеплять инструмент на бивни, и освобождаться от него. Вскоре Санников пришел к выводу: не будь Катька мамонтом, его можно бы и к самостоятельной работе допустить. А нельзя этого делать по одной-единственной причине: Катька, видите ли, животное. Ну что за ерунда?

Взобравшись по сбруе мамонту на загривок и принимаясь руководить, Санников задавал живой махине только общее направление, а все остальное она делала сама, и это наполняло душу бульдозериста неведомым ранее восторгом. Насколько ему раньше было важно, что бульдозер – продолжение человеческих рук, настолько же оказалось здорово, что мамонт самостоятелен.

Катьке было пятнадцать, он набрал три метра в холке, пять с лишним тонн и продолжал медленно расти. Прежде чем попасть на военную службу, он закончил «курс молодого мамонта», где научился всей типичной слоновьей работе – корчевка, трелевка, погрузка-разгрузка, перевозка, расчистка и так далее. Но ему никто не показывал, как мыть автомобили, и тем более – зачехлять самолеты. Это он освоил по собственной инициативе, просто наблюдая за людьми, и, как хвастал каюр, прекрасно исполнил с первой же попытки. А еще он на аэродроме ничего не сломал, не разбил и даже не пролил.

Еще Катька умел играть в футбол и ни разу никому не наступил на ногу. Любил собак и легко находил с ними общий язык, хотя те и скалились поначалу. Был просто-таки кумиром гарнизонной детворы и каждый выходной катал детишек вокруг аэродрома в грузовых контейнерах, подвешенных к сбруе.

Наконец, он просто хорошо выглядел. Забавно мотал своей челкой, моргал хитрым глазом и помахивал хвостиком. От него даже навозом не пахло – ну, это больше спасибо каюру, – и совсем не несло зверем. Катька распространял вокруг себя легкий запах дорогой шубы…

И вот теперь умнейший и симпатичнейший зверь лежал больной и несчастный, а два человека стояли над ним, как два дурака, и не знали, чем помочь.

Ну, это Санникову так казалось: он привык отвечать только за себя и терялся, когда надо было что-то организовать. А под фуражкой комбата шла бурная умственная деятельность: там отсеивались в одну сторону негодные варианты и откладывались в другую более-менее разумные.

– Значит, ты – сгинь с глаз моих долой, но будь поблизости, – распорядился комбат и взялся за телефон.

Обиженный Санников погладил мамонта по уху и ушел.

Комбат принялся рычать в трубку.

– Да, главврача. Да, немедленно. Не знаю, найдите. Да, прямо на поле и чтобы сейчас же.

Подъехала машина, из нее высунулся моложавый полковник в летном комбинезоне.

– Ну что же ты, Катька! – сказал он.

Поглядел на комбата и спросил:

– А ты?..

– А что – я?!

– Ты ж его так любил…

– Да кто его не любит?! – рявкнул комбат.

– Спокойно, коллега Широков.

– Сам ты спокойно, коллега Ленский! Бери пример с меня! Я вообще не психую ни ка-пель-ки!

– Делать-то чего будем? – Командир полка перехватчиков вышел из машины и сунул Катьке под нос, то есть прямо в хобот, спелое яблоко.

Мамонт яблоко взял, поднес к мутному глазу – и положил на землю.

– Это уже никуда не годится! – сказал Ленский. – Чтобы Катька – и от яблока отказался… Это очень плохой симптом. И что лежит он, тоже плохо, он стоять должен. Он так и загнется, пожалуй!

– Ишь ты, ветеринар… – процедил комбат, снова листая адреса в телефоне.

– Да нету у меня ветеринара, а то бы…

– А что у тебя есть?

Ленский задумался. Сдвинул фуражку на лоб и почесал в затылке.

Тут подкатил «УАЗ», остановился с громким скрипом, из него выпрыгнул еще один полковник, с медицинскими эмблемами в петлицах.

– Доктор! – воскликнул комбат.

– Ну, доктор, – хмуро сказал тот, пожимая руки сначала летчику, потом комбату. – Тридцать лет уже доктор. Только я человеческий доктор, понимаете? О болезнях зверей мне неизвестно ни-че-го! И уж в слонах я точно не разбираюсь!

– Это не слон, это мамонт! – напомнил комбат с достоинством.

Доктор в ответ уставился на него так, что комбат все достоинство мигом растерял и опустил глаза.

– Но ведь это живое существо… – буркнул он, глядя под ноги.

– Таракан тоже живое существо! Разницу не чувствуете?

– Ну вы же врач…

– Вы мне еще клятву Гиппократа припомните! Я не обязан лечить животных! Я не вижу здесь пациента! Я вообще тут нахожусь чисто случайно – просто мимо ехал!

– Ну вот просто мимо ехали и увидели больного…

– Это не мой больной! Ищите ему ветеринара! Должен быть на этом долбаном краю земли ветеринар! Сколько у нас работает собачьих упряжек – и ни одного ветеринара! У каюров узнайте! Позвоните в Дежнев наконец! Да чего я чушь-то несу…

– Вот именно. Вы просто не хотите осматривать больного и тянете время, – ввернул летчик, глядя в сторону.

– Знаете, товарищ полковник, я бы вас попросил… Вот не надо этого, ага?.. Слушайте, товарищи, хватит дурью маяться. Вы ударились в панику, и я вместе с вами. А следует всего-навсего позвонить в питомник! Уж они-то знают, где на Чукотке взять для мамонта врача. Или своего пришлют.

– Есть некоторые сложности, – сказал комбат. – Как вы верно заметили, мы на краю земли. Тут, для начала, до Америки гораздо ближе, чем до питомника…

– Нам для начала хотя бы устную консультацию получить! А дальше – у вас полный аэродром техники! И только не говорите, что командиру полка трудно сгонять самолет за пару тысяч километров ради любимой зверушки!

Летчик отвернулся и неопределенно шевельнул плечом.

– Повторяю, доктор, есть некоторые сложности, – сказал комбат.

– Знаю я ваши сложности! Знаю я, почему вы больного зверя так секретите! Из-за корпоративных интересов! Из-за какого-то идиотизма у вас несчастное животное осталось без присмотра! А что мы, собственно, имеем с этой драной «Арктикнефти» – кроме перелома двух ног у пьяного якута?!

Комбат надулся.

– А то вы не в курсе. Снабжение, – сказал летчик вместо него. – Вот все эти вкусняшки, которые так нравятся женам и детям. Да и нам тоже.

– Ага, вкусняшки, которыми ваши подчиненные нагло спекулируют, толкая их местным втридорога!

– А ваши – нет? Да ладно, доктор. Вернемся к нашим мамонтам, хорошо? – попросил летчик миролюбиво. – Вы хотя бы осмотрите больного. Ну пожалуйста.

– Осмотреть можно. А дальше?..

– Ну вы осмотрите… – протянул комбат умоляюще.

– Осмотреть можно, – повторил доктор. – Черт знает, что такое… – буркнул он, подходя к Катьке. Заглянул в глаз. Осторожно потрогал хобот. Еще осторожнее сунул руку в пасть.

– Язык сухой, это мне не нравится. Глаза мутные, нос теплый… – Доктор заметил яблоко, подобрал его, сунул мамонту, тот не взял. – Отсутствие аппетита. Кстати, а чем кормите?

– Он у нас в общем и целом на самообеспечении, – сказал комбат. – Ну, овощи даем и хлебушка обязательно… А так – одна из задач эксперимента с мамонтом заключается в том, что дежурный тягач энергетически независим. То есть живет круглогодично на подножном корму.

– Так он сожрал у вас бяку какую-нибудь из-под ног – и отравился!

– Нет-нет, – комбат замахал руками, – Катька очень разборчивый, что попало в рот не тянет!

– Вам виднее, – сухо произнес доктор. – А теперь разрешите откланяться, меня ждут… другие пациенты.

– А если клизму ему?.. – спросил комбат беспомощно.

– Ага, с нами за компанию, – сказал доктор. – Чтоб ему тоже после проверки служба медом не казалась!

Комбат и летчик синхронно поежились. Внезапная проверка вылилась и для аэродромной службы, и для полка перехватчиков в такую нервотрепку, когда невольно думаешь: уж лучше бы война. Клизмы полковникам не поставили, обошлось, но затрахались все. Вон даже мамонт заболел, который вообще ничего не делал, его от проверки спрятали, угнав от греха подальше за ближайшую сопку.

Санников, между прочим, остался этим крайне недоволен: даже самая внезапная проверка не бывает совсем внезапной, и бульдозерист, по его словам, полдня ухлопал на то, чтобы привести мамонта в самый что ни на есть парадный вид. Но Санникову приказали сгинуть, он таки сгинул – и клизмы тоже счастливо избежал.

А вот главврачу, похоже, вдули скипидару.

Доктор уехал. Комбат подошел к Катьке и устало облокотился на него. Мамонт еле заметно поводил боками.

– Так, – сказал летчик. – По-моему, дружище, тебе нужна передышка. Давай-ка я на пару минут возьму управление на себя. Ты пока отдышись.

– Отдал, – комбат полез за сигаретами.

– Взял. Теперь подойдем к вопросу системно. Доктор сказал полезную вещь: сколько у нас собачьих упряжек? Где сейчас каюры? Пошли за ними.

– Что они понимают в мамонтах?

– Тебе сейчас пригодится любой, кто понимает хотя бы в хомячках! Надо перетряхнуть весь гарнизон, но найти знающего человека… Интересно, а у меня кто-то есть?.. Стоп! Ты же сам спрашивал: что у меня есть? А у меня для тебя – есть, между прочим!

– Специалист по хомячкам? – буркнул комбат.

– Начальник разведки! – ответил летчик.

Начальник разведки N-ского авиационного полка майор Андрианов, мужчина невеликого роста, зато живого ума и редкой дотошности, был всегда морально готов к неприятностям самого нелепого свойства, и когда ему поставили задачу, даже ухом не повел.

– Сделаем, – только и сказал он. – Врачей привлекали?

– Врачей – исключить, – отрезал Ленский. – Нервные они у нас, видишь ли… Ту сторону бухты – тоже пока исключить. Я уверен, в Дежневе есть ветеринары, но оставим их на крайний случай. Только если поймем, что без палева нам Катьку не спасти. Пока работай на нашей стороне, по гарнизону и окрестностям. Бери посыльных, вездеход мой и дежурный вертолет тоже в твоем распоряжении, только ты его… не очень, ладно?

– Понял. Разрешите приступать?

У себя в кабинете Андрианов стремительно набросал на листе бумаги какой-то график, понавтыкал в него острым карандашом непонятных загогулин, посмотрел так и эдак – и отправил в корзину. Начертил еще один, задумался и позвонил командиру:

– Флот задействовать – разрешаете?

– Да задействуй кого угодно, хоть кавалерию. Если Катька помрет – как мы детям в глаза смотреть будем?.. Особый отдел только не дергай.

– Все равно узнают.

– Узнают, но потом. Думаешь, обидятся?

– Непременно обидятся, скажут – что ж мы вам не русские, мамонтов не любим, совсем вы нас за людей не держите…

– Решай по обстановке, – сухо сказал Ленский.

Он не был уверен, что особый отдел любит мамонтов.

Зато мамонтов любили в строевом отделе и уже вовсю поднимали личные дела, выясняя, не имел ли кто в гарнизоне случайно зоотехнического или хотя бы биологического образования. Посыльные тем временем искали каюров, а Андрианов звонил на флот.

Флот – это было, конечно, сильно сказано. Военные корабли появлялись тут строго по сезону, когда море оттаивало и начинал двигаться Севморпуть, и занимались в основном «демонстрацией флага», дабы американцам неповадно было совать нос на нашу сторону чукотского шельфа. Но как раз сейчас какой-никакой флот нарисовался на рейде, и Андрианова там знали.

Ко второй половине дня, когда стараниями начальника разведки вспотели и запыхались все подчиняющиеся ему силы, включая дежурный вертолет, в кабинете Андрианова собралась колоритная и разношерстная компания. Здесь были трое каэлэсов, то есть «каюров легких систем» в разной степени похмелья. Их в разной степени мутило. Жена одного из пилотов – владелица немецкой овчарки. Она нервно комкала в руках носовой платочек. Зато спокоен, как настоящий индеец, был крепкого сложения чукча в форме старшего матроса ВМФ – моторист с развозного катера. Его плоское лицо с глазами-щелочками ничего не выражало, но казалось не столько каменным, сколько умиротворенным, будто этот молодой моряк познал у себя на катере некую высшую истину, и ему теперь все на свете хорошо.

Каюры ныли и отнекивались наперебой, пытаясь объяснить майору, что собачки это собачки, конечно, но мамонт это мамонт, то есть совсем другое дело. Попутно они, как настоящие мужчины, выгораживали даму. Наконец чукче эта комедия надоела, он подался вперед и сказал:

– Товарищ майор.

Лицо его оставалось все таким же умиротворенным.

– Разрешите, я посмотрю.

Андрианов заглянул в свой график: чукчу флотские прислали, не сообщая подробностей, с одним-единственным комментарием: «Умка хороший, не обижай его».

– Умка, значит? – спросил Андрианов.

– Старший матрос Умкы, – поправил чукча. – Я посмотрю, что можно сделать. У меня диплом КТС.

Каюры дружно вскочили и принялись жать чукче руку, да с таким жаром, будто тот уже вылечил мамонта и заодно их исцелил от похмелья. И хозяйка немецкой овчарки прямо расцвела.

Андрианов от неожиданности вылупил глаза. Каюр тяжелых систем, ничего себе. Мы готовы пол-Чукотки на уши поставить, чтобы его найти, а он у нас под боком в мелкой бухте плещется.

– А чего ж ты, друг ситный, в мореманы подался? – удивился начальник разведки.

– Люблю море, – сказал чукча.

– Ну-ну, – хмыкнул Андрианов. – Ладно, пойдем. Мамонта нашего зовут, извини за выражение, Катерпиллер, но откликается он на Катьку.

– Я знаю, – сказал чукча.

Посмотреть, как матрос будет лечить мамонта, мечтали оба полковника, но Андрианов им отсоветовал. Он и сам-то деликатно спросил у чукчи разрешения присутствовать.

– Да, конечно, – сказал тот. – Ведь это ваше животное.

Сказал как-то отстраненно и вроде бы с некоторой грустью.

Майор хотел было уточнить, что он лично к больному никаким боком не относится, но вспомнил Катьку и промолчал. До появления Катьки на аэродроме Андрианов мамонтов вблизи не видел и даже не интересовался. А как познакомился, с тех пор жалел, что они не бывают ростом с собаку, а то завел бы себе такого, уж больно добрый зверь. Было в этом волосатом слоне нечто, трогающее загадочную русскую душу хоботом за самые потроха.

Пока они ехали в конец полосы, Андрианов за матросом подглядывал, но бесполезно: тот не волновался совершенно и вообще не выражал никаких эмоций. «Настоящий индеец и ведь не прикидывается», – подумал майор. Чукча был, строго говоря, совсем еще мальчишка, едва за двадцать, но чувствовалась в нем спокойная уверенность, какую не в каждом взрослом найдешь.

Увидав Катьку, настоящий индеец весь напрягся, и едва остановилась машина, выскочил из нее очень резво. «Ага, и тебя проняло-таки», подумал Андрианов.

Матрос присел у головы недужного Катьки, погладил его, что-то пошептал, оттянув к себе огромное ухо, потом двинулся вдоль мохнатого тела, прощупывая его и простукивая аж до самого хвоста. Вернулся к голове и зачем-то уставился на белоснежные короткие бивни. Поковырял бивень ногтем, покачал головой.

– Ну и каков диагноз? – спросил Андрианов.

– Я сейчас уйду и вернусь, – сказал матрос. – Ждите, пожалуйста.

И зашагал от аэродрома в сторону ближайшей сопки, которую уже накрывало вечерними сумерками.

Вернулся он почти через час – Андрианов весь извелся за это время, не зная, что и думать, – с целой охапкой разных трав и каких-то веточек.

– Надо воды согреть почти до кипения, – сказал матрос. – Ведро. Распорядитесь, пожалуйста.

Пока грели воду, матрос, достав из кармана нож, легко и ловко измельчил свою добычу в мелкое крошево на куске фанеры. Несколько пучков травы и веток он сжег, добавил пепел к нарезанному и все это запарил горячей водой. Пока настой остывал, матрос стучал кулаком по спине и брюху Катьки, снова брал его ухо и что-то настойчиво туда нашептывал.

Минут через сорок он заставил Катьку приподняться на коленки передних ног и выпить «лекарство». Мамонт без видимого удовольствия, но покорно закинул хоботом в рот полведра варева. Задумался, словно прислушиваясь к своим ощущениям, и начал пить активнее. А потом впервые осмысленным взором обвел стоящих рядом людей, как бы говоря: «А вы что здесь делаете?» Матрос собрал в ведре остатки запаренной гущи на ладонь и дал мамонту все слизать. Катька снова обессиленно прилег, и матрос еще раз провел с ним загадочную беседу. Спустя минут двадцать он, ловко взобравшись по упряжи, похлопал своего пациента по холке, убедил подняться на ноги и сказал обалдевшему Андрианову:

– Мы съездим тут недалеко.

И Катька довольно-таки бодро удалился в темноту.

Андрианов забыл, что пропустил ужин – он просто стоял и ждал. На обеспокоенные звонки отвечал уклончиво.

Еще через час матрос привидением вынырнул из темноты и доложил:

– Я его там зафиксировал, все будет хорошо.

– Как… зафиксировал?

Начальник разведки плохо себе представлял, как можно зафиксировать такую могучую тушу.

– Привязал, если по-простому.

Это Андрианову показалось еще чудесатее, если по-простому, но майор счел за лучшее обойтись без комментариев. А то бог их знает, этих катээсов, что они понимают под словом «привязал».

Матрос глядел на майора своими щелочками, глядел и вдруг улыбнулся. Улыбка оказалась по-детски открытой и доброй.

– За веревочку. К карликовой березе. Привязал, – объяснил он майору, как маленькому.

– Да и черт с тобой. Жрать хочешь? – сказал Андрианов. – Поехали столовую тряханем. Должны были оставить. Койку тебе нашли, ни о чем не беспокойся. Если надо будет ночью Катьку проведать, ты скажи, я организую.

– Нет, это лишнее. Он теперь сам. Утром посмотрю – и все. Только мне бы с вашим каюром поговорить.

– Нет у нас каюра уже месяц. Да и тот был, честно говоря… Не внушал доверия. А сейчас бульдозерист на Катьке работает.

– Понятно, – сказал чукча.

Когда они уселись в машину, Андрианов спросил:

– Между прочим, нет желания перевестись в авиацию? Воздушный океан это, друг мой, такая стихия…

– Мамонты не летают, – сказал чукча.

– Экий ты понятливый, – сказал Андрианов. – А еще заговоры всякие знаешь. Шаман, однако, а?!

Чукча покосился на майора как-то странно и ничего не сказал.

После утреннего развода в конец взлетки примчались все три полковника – доктор тоже не удержался. Катька мирно пощипывал травку вдоль полосы, моргал блестящим глазом, весело сдувал челку, махал хвостом – ну живчик, да и только.

Матрос стоял к мамонту спиной, заложив руки за спину. Рядом околачивался Андрианов с видом крайне разочарованным. Он весь прошлый вечер и часть нынешнего утра пытался как-то склонить этого настоящего индейца к сотрудничеству, но тот держался крепким орешком: люблю море, и все тут. Отдельно майора злило то, что парня он все-таки раскусил – ну куда такому мальчишке против старого и опытного, – и теперь готов был оторвать его у флота с руками. Чукча оказался, как и следовало ожидать, непрост. Два специальных образования не гарантируют прибавки ума, а этот парень был именно умен, да вдобавок начитан, с широким кругозором и словарным запасом интеллигенту впору. Зачем он гробил себя в мотористах на крошечной посудине, Андрианов догадывался. Мальчишка ждал вакансии на серьезном корабле, а там уж рассчитывал проявить себя, пойти в рост по службе, получить за казенный счет «вышку» – и по морям, по волнам, как говорится. На это придется ухлопать полжизни с непредсказуемым результатом, но парень готов рискнуть. Тесно ему казалось на Чукотке, что ли? А то мамонты с детства осточертели? Этого Андрианов пока не выяснил. Его так и подмывало тряхануть нашего особиста, чтобы тот тряханул флотского особиста – откуда он взялся, «Умка хороший».

Комбат пожал матросу руку, глянул поверх его головы на Катьку и рявкнул:

– А где этот наш… тракторист-затейник?! А ну Санникова ко мне! Живым или мертвым! Разрешаю мертвым!

Бульдозерист появился мгновенно и бегом – пока не убили в самом деле. Отчеканил три строевых шага и представился.

– Живой, значит… А я бы на вашем месте со стыда подох два раза! Доложите мне, рядовой, как готовили вверенную вам материальную часть к проверке, – процедил комбат.

– Я ее вымыл, – сказал Санников. – С шампунем. Просушил феном. Расчесал.

– Бантик на хвост повязал!

– Никак нет…

– А надо было, – ввернул Ленский. – В следующий раз – непременно.

– Дальше, Санников! Дальше!

– Ну… Бивни подновил. И все.

– Подновил? Конкретнее.

– Я их покрасил! – отрапортовал Санников и на всякий случай зажмурился.

– Нитрокраской, – закончил за него комбат. – Тридцать лет, здоровый лоб…

– Двадцать семь! – пискнул Санников, непроизвольно становясь меньше ростом.

– Здоровый лоб, на тебе пахать можно вместо мамонта, технически грамотный мужчина! А мозгов – как у пятилетнего!

– Мне прямо стыдно, – сказал доктор. – Я, знаете, тоже хорош. Как не заметил…

– А он тщательно покрасил! Качественно! Толстым слоем! Вы, доктор, не смотрите, что он дурак дураком, Санникова трудно заставить взяться за дело, но уж если он взялся, делает хорошо!

Санников стоял навытяжку и от стыда едва не плакал.

– А еще якут! – упрекнул его комбат непонятно чем и непонятно зачем.

Санников шмыгнул носом. Таким дебилом он себя в жизни не чувствовал. По его глупости мамонт нанюхался до одурения нитрокраски и заболел. Собственно, эта версия еще вчера пришла бульдозеристу на ум, и он даже подумал, не снять ли краску с бивней растворителем, но вовремя сообразил: если Катька нюхнет вдобавок уайтспирита, ему, наверное, вообще конец.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться, – подал голос матрос. – Он все понял. Он не хотел сделать Катьке плохо. Он больше не будет.

– Естественно, не будет, я его к животному на пушечный выстрел не подпущу!.. Товарищ Умкы, будь человеком, три старших офицера тебя просят – переводись к нам в авиацию. Мы с твоим начальством решим это мигом. Деньгами не обидим, снабжение у нас – закачаешься, но это мелочи по сравнению с главным. Катька тут ради эксперимента, и если опыт удастся, мамонтов начнут внедрять на всех арктических аэродромах. А ты-то будешь – первый аэродромный КТС, второго такого нет. Догадываешься, какие это открывает перспективы?

– Санников хороший парень и Катьку любит, – сказал матрос. – Не надо менять ничего.

Комбат и Ленский дружно поглядели на Андрианова, тот только руками развел.

– Молодой человек, а вам животное не жалко совсем? – спросил вдруг доктор.

– С ним теперь все будет хорошо, – сказал матрос.

– Правильно у вас на флоте говорят: матроса куда ни поцелуй, всюду жопа! – бросил в сердцах комбат.

Чукча рассмеялся – молодо, звонко. И вдруг у него за спиной весело затрубил Катька.

– Это еще что? – удивился комбат.

– Сигнал «мое самочувствие в норме, готов к приему команд». Понимаете, есть такая странность, ее никто не исследовал до сих пор… Большинство домашних животных отзывается на кличку «Жопа»…

– Эй, жопа! – тут же позвал Широков. – И что? Где? Не вижу реакции.

– Я дал отмену готовности, – сказал матрос.

И нахмурился почему-то.

– Как? – заинтересовался Ленский.

– Спиной, – ответил матрос. – Вы просто не заметили.

«Врешь», – подумал Андрианов, но счел за лучшее промолчать.

Назавтра Катька исчез с аэродрома. Как доложили караульные: «На рассвете ушел в бухту». Комбат вместо того, чтобы озвереть от такого самоуправства, только саркастически рассмеялся. А потом загадочно улыбнулся. И спросил Ленского, сильно ли занят начальник разведки. Потому что Андрианов точно знает, где искать скотину и что потом делать.

Еще комбат отдал распоряжение: в дальнейшем убытию мамонта в направлении портовой зоны – не препятствовать.

– Да у нас препятствовать и в мыслях не было, – честно сказал начальник караула. – Попрепятствуешь ему. Попрепятствовал один такой, у него еще самолет перевернулся…

За что схлопотал выволочку и совет внимательно перечитать устав гарнизонной и караульной службы.

Андрианов новой задаче не слишком обрадовался, но тоже саркастически ухмыльнулся, подхватил обескураженного Санникова, уверенного, что теперь комбат точно сживет его со свету, и поехал. До порта было пять километров, и Андрианов действительно знал, где найдет мамонта.

Катька стоял на катерном причале и вовсю дудел, призывая своего спасителя. Рядом толпились зеваки, снимая красавца на телефоны, планшеты, камеры и чуть ли не утюги. Дай им волю, они бы, наверное, автографы у него просили. Детишки, какие посмелее, совали мамонту булки, которые тот с удовольствием поедал в промежутках между трубными воплями.

Санников подул в свисток, Катька не отреагировал. Санников подул еще несколько раз, мамонт обернулся, мягким движением выдернул свисток у него из руки и зашвырнул далеко в воду. Толпа разразилась аплодисментами.

Андрианов достал телефон и принялся вызванивать флот.

Вскоре со стороны рейда, где маячили хищные серые тени, показался катер и заплясал на волнах. Мамонт затрубил в другой тональности – радостно, приветственно.

Моториста катера старшего матроса Умкы публика встретила так восторженно, словно это эпический герой вернулся из дальнего похода с победой.

Выглядел герой-победитель не очень: был бледен и утирался рукавом.

– Что, дружок, хреново? – участливо поинтересовался Андрианов.

Матрос не удостоил его ответом.

Катька удовлетворенно мычал, обнимал матроса хоботом и пытался его облизывать, всем своим видом показывая высшую степень благорасположения и удовольствия.

– Поехали к нам, – сказал Андрианов. – Я договорился. Поживешь еще денек, а там поглядим.

Умка тяжело вздохнул, а потом уткнулся лицом Катьке в щеку и застыл. Постоял так с минуту, открыл глаза и показал Санникову: залезай.

– Как тебя зовут-то? – спросил он бульдозериста, пока тот карабкался наверх.

– Вася!

– Проклятье.

– Василий Иванович, – уточнил Санников.

– Тысяча чертей, – сказал Умка очень грустно и полез следом.

Андрианов хихикнул. Как ему самому показалось – гнусно хихикнул. Целых два Василия Ивановича, впору мамонта перекрестить в Петьку.

– Можешь звать меня Умкой, – разрешил Умка хмуро. – Как ты отдаешь команды на движение?

– Вот на эти точки каблуками, – Санников несмело протянул руку и показал.

– Верно. У вашего сломанного каюра научился?

– Да ты понимаешь, мы с ним по большей части квасили… Короче, управление – это я все сам. У меня руководство есть. Эксплуатация мамонта, написал Петр Омрын. Хорошая книга.

– Знаю, – процедил Умка. – Давай задний ход и разворот. Эй, граждане! Бойся! От борта!

– Ну, молодые люди, – сказал Андрианов, – желаю вам счастливого полета. И поддайте газу, а то на аэродроме без вашего зверя – как без рук.

– Это он пошутил? – спросил Умка недоверчиво.

– Да ты что! Наш Катерпиллер пашет, как реальный катерпиллер, без выходных. Единственное, чего не пробовали – самолеты таскать. Опасаемся пока, он же молодой совсем. А вертолеты легко двигает. Никто и не думал, что мамонт на аэродроме – такая удобная штука. А он реально для всего годится. Будь моя воля, я бы ему разрешил боекомплект на внешнюю подвеску грузить. Он бы справился, я уверен. Но кто же позволит… Да ему вообще ни фига не разрешается, потому что он, видите ли, – мамонт! Это какая-то, блин, тупая дискриминация! Катька поумнее иного человека. Хоть на меня погляди… Вот же я дурак-то был!

– Ладно, – сказал Умка. – Поехали. – Подумал и добавил. – Завтра с утра попробуешь управлять бесконтактно, а следующий этап – без голоса. Я потом тебе покажу.

– Ты прости меня, если можешь, – сказал Санников. – Ну дурак я был, что уж теперь…

– Ты не хотел ничего плохого, не за что извиняться. Ты просто не догадался, что делаешь ошибку. Бывает.

– Ну… Да. А ты чего бледный такой?

– Меня на этой посудине дико укачивает, – сказал Умка.

Катька осторожно сдавал задним ходом, внизу смеялись дети, впереди плескалось море. Умка закрыл глаза.

Мамонт уходил с аэродрома еще дважды и трубил с причала до тех пор, пока к нему не приплывал Умка, чем взбеленил до последней крайности портовое начальство, которое требовало от летчиков «прекратить этот дурацкий цирк любой ценой». Флотские тоже, мягко говоря, устали от всего этого и прозрачно намекнули, что готовы продать моториста за канистру спирта, хотя Умка и очень славный парень, – но просто задолбало.

– Он же тебя любит, – сказал Санников. – Умка, не будь эгоистом, пожалей Катьку. Как будет по-чукотски «любовь»?

– Ы-лнычьатгыргын.

– Ничего себе… Ну тогда понятно.

– Что тебе понятно? – огрызнулся Умка.

– Отчего чукотская любовь такая крепкая! Это же от балды не выговоришь, язык сломать можно.

– Чукчи вообще крутые, – заверил Умка, но как-то уныло, без энтузиазма.

Комбат все ухмылялся да посмеивался. Командир полка спросил, чего он такой загадочный, и тогда комбат показал ему сайт питомника, откуда прибыл Катька. Ленский посмотрел, ничего особенного не заметил, а потом усмехнулся сам.

Директора питомника «Звезда Чукотки» звали Иван Умкы.

– Твой Андрианов уже все уточнил и подтвердил, – сказал комбат. – Я теперь спокойно жду, когда парень устанет терпеть эту психическую атаку. Он самый талантливый молодой КТС за всю историю своего училища, у него вообще к зверям особый подход. Он с мамонтами в обнимку вырос. Но ему, как я понял, не по душе, что судьба от рождения определена, словно у племенного зверя. Вот он и драпанул – и из дома, и из профессии. И он действительно любит море, а еще любит моторы, отличный двигателист. Нам повезло, что сейчас нет вакансий на серьезных кораблях. Он травит за борт каждый день, на катере это называют «Умка ищет друга». Упорный парнишка. Знаешь, его там все любят.

– Прямо как здесь Катьку, – сказал комполка.

– Мальчик пытается сломать об колено судьбу. А я ему мешаю.

– Хм… Ты когда решил, что пойдешь в авиацию?

– С детства. И я успел-таки хорошо полетать до того, как здоровье меня приземлило. А ты – когда?..

– А у меня – династия, – сказал Ленский. – Моя судьба была решена, как у того самого племенного мамонта. Вздумай я пойти другим путем, меня бы просто не поняли.

– А ты – хотел… Ну, другим путем?

– Да что ж я, совсем дурной? – искренне поразился летчик.

…На этот раз Катька ушел не как обычно, утром, а средь бела дня – задумался вдруг, потом осторожно снял Санникова с рабочего места, усадил на крыло самолета да вприпрыжку рванул в порт. Там он не стал долго трубить, а прыгнул с причала в воду – и поплыл к рейду.

В порту сыграли команду «человек за бортом».

С аэродрома подняли дежурный вертолет, даже не подумав, что «ми-восьмой» физически неспособен выдернуть из воды пять тонн в намокшей шкуре.

Умка собрал вещи с утра, он чувствовал: случится что-то. Теперь он сидел на своем мешке, глядел назад, туда, где остались корабли, и его совсем не тошнило, хотя катер мотало изрядно. В рубке азартно кричали: давай-давай, самый полный, все нормально, успеем! – Умка даже не прислушивался. Он знал, что успеют. Лишь бы летчики раньше сгоряча не утопили вертолет. Умка был очень благодарен всем этим людям, которые так переживали за судьбу мамонта. У него только никак не помещалось в голове, отчего судьба человека значит меньше. Всегда значила меньше.

И вдруг он понял, что ошибается в самом главном. Вот на его глазах десятки, если не сотни тысяч судеб втянуты в экстренное освоение арктического шельфа и нелепое противостояние с Америкой, в «гонку нефтяных вооружений». Люди всегда могут договориться, государства – никогда. И государства будут убалтывать людей, или провоцировать людей, или просто их покупать ради того, чтобы люди вписывали свои судьбы в чужие сценарии… Но судьбы при этом остаются в руках человеческих. Люди-то делают, что им по сердцу. А что делаю я?

– Умка, мы его видим! Давай вперед, скажи ему…

«И вот сейчас люди, не щадя себя и дорогой техники, рвутся на помощь существу, которое просто меня любит и хочет быть со мной, – думал Умка, пробираясь на бак. – А разве я не люблю его? И я тоже помчался его спасать. Не любил бы – да и черт с ним. Но я себя не заставляю сейчас, я иду навстречу Катьке от всей души. И ребята – тоже. Значит, мы делаем правильно.

Мне осталось решиться на один шаг – понять, что Катька это та самая моя судьба, от которой я убегал столько лет…»

Катер сбавил ход, до Катьки оставалось всего ничего, меньше кабельтова. Умка выпрямился на баке, держась одной рукой за леер, а другой отсемафорил: «Внимание!» Мамонт в ответ помахал хоботом. Умка дал ему команду на разворот, Катька вроде бы послушался.

– Дальше как? – крикнули из рубки.

– Уравняем скорости и пойдем рядом.

– Добро. А он не простудится?

Умка помотал головой и улыбнулся. Вот они какие, люди, наши люди, если им позволить быть самими собой. А почему я не хочу быть собой? Просто меня с детства убеждали, что я должен, должен, должен… И тогда я захотел стать другим. Я сбежал. Выпрыгнул из шкуры и дал деру. Выдумал себе мечту о море. Я действительно люблю море. Оно говорит со мной. Не так подробно, как говорят звери, но ласково шепчет. Черт побери, что мне мешает приезжать к морю на Катьке и слушать этот шепот вместе с ним?..

Катер уже шел самым малым.

Умка повернулся к рубке. Заслезились глаза. Он хотел сказать: прощайте, братцы, простите меня за то, что я притворялся, мое место не с вами, вы были хорошими друзьями, но теперь мне пора…

И тут над ним прошел вертолет.

– Долбаные летуны!!! – дикий вопль из рубки перекрыл гул воздушного винта. – Человек за бортом!!!

Человека сдуло за борт, как пушинку.

Вода была, по чукотским меркам, совсем теплая, но руки и физиономию прямо-таки обожгло.

А потом неведомая сила ухватила Умку поперек туловища, дернула вверх, слегка встряхнула и усадила на теплый мохнатый пригорок. И радостно затрубила так, что заложило уши.

С берега махал одеялом Санников, и Умка догадался, что одеяло этот добрый балбес прихватил для мамонта вместо полотенца. А на катерном причале собралась толпа и снимала всех – Катьку, его седока, катер и даже Санникова, – на телефоны, планшеты и так далее.

В отдалении стояли комбат и майор Андрианов с канистрой. Умка понял: в канистре – выкуп. Ну что же. Пора обратно в свою шкуру. И обязательно написать отцу: папа, я вернулся.

Он наклонился к уху мамонта и сказал:

– Домой, Катька. Мы с тобой плывем домой.

«Ты больше не уйдешь?» – беззвучно спросил Катька.

– Не бойся. Мы будем работать вместе, – сказал Умка. – И работы впереди много. Хватит на всю жизнь. Ты у нас еще станешь настоящей звездой Чукотки, сестренке на зависть.

«Это хорошо!» – сказал мамонт. И поддал ходу.

Зимой сорок седьмого года, когда Берингов пролив сковало льдом, чукчи от нечего делать вспомнили, что давно не били эскимосов.

Это легендарная, каноническая версия.

На самом деле чукчи задумали диверсионную операцию на том берегу. И вовсе не от скуки.

– Солнца мало, дни короткие, погода вроде есть, отлично проскочим, никто и не заметит, – сказал бригадир зверобоев Виктор Пузо. – Значит, вам задача на сегодня – чтобы по большому секрету знало все село: мы пойдем нерпу брать. Лунок накрутим и будем караулить, как дураки, пока не надоест.

– Зачем нерпа-то? – спросили его. – Только что за ней ходили. Нехорошо получится, лишнего берем.

– Говорю же, мы дураки. Нам скучно. У нас зимняя чукотская болезнь – алярагыргын. Тоска заела.

– А когда это пройдет?

– Ну… Дней за десять, я так думаю, мы поймем, что лунки в проливе сверлить еще скучнее. Не совсем же мы придурки.

– А успеем?..

– Будет погода – успеем, не будет – вообще никто не почешется. Ясно же: раз погоды нет, мы лежим где-то, с собачками обнимаемся.

– Не будет погоды, – заявил вдруг один из зверобоев. – Завтра уже пурга начнется. У меня дочка собаку тивычгыном отряхивала. Я ее поругал, конечно, но… Виноват. Не уследил.

Пузо почесал в затылке.

Примета такая, уж, наверное, ей тысяча лет: нельзя собаку отряхивать снеговыбивалкой из оленьей кости. Тивычгын – чтобы снег с торбасов сбивать. Если кто по незнанию собаку им почистит – жди пурги.

– Вот, значит, ты, дикарь необразованный, дуй к метеорологам, – решил Пузо. – Это я тебя наказываю за суеверие. Узнаешь, какую ждут погоду над проливом. Я лично хочу низкую облачность, чтобы пограничники не летали. И про нерпу не забудь проболтаться!

– Не поверят, – сказал зверобой. – Ну, Витя, ну никак не поверят. Может, я и дикий суеверный папуас, но зачем нам сейчас нерпа? Верно говорят ребята: лишнего берем. А лишнего брать – натайынкэн [6].

– Хорошо, – Пузо кивнул. – Это уже по очень большому секрету, и чтобы совсем никто не знал: мы обиделись на лекцию про алкоголизм.

– А-а… Ну другой разговор! Так бы сразу и…

– Нельзя было сразу. Я хотел, чтобы вы поняли. Нас уже все село зовет пьяницами из-за этой глупой лекции. Мы не подаем виду, а на самом деле обиделись шибко.

– Ах вот мы какие…

Кстати, впору было надуться. Понятно, что лекцию просто «спустили» из района, не разбираясь, но все равно несправедливо. Пузо даже на фронте не приучился выпивать: знал за собой, что с одного стакана превращается в полного идиота. И бригада у него подобралась самая малопьющая на весь район. И тут нате вам.

– Очень большой секрет! – напомнил Пузо. – Пусть отдохнут от нас, алкоголиков. Пару недель хватит, я думаю, чтобы всем стало очень стыдно. И тут мы такие – с добычей.

– Как бы нас за эту добычу…

– Победителей не судят! – отрезал бригадир. – И мы же это не для себя, мы за Родину. Но можно, если сомневаетесь, проголосовать.

Голосовать никто не захотел. Бригада понимала: второго такого удивительного шанса просто не будет. Рейд на Аляску, несбыточная мечта каждого чукчи, рожденного в СССР, – потому что очень хочется, а нельзя, – вдруг стал реальностью. Один раз. И даже если тебя убьют, дети голодными не останутся, говорил же товарищ Сталин: сын за отца не отвечает.

– Молодцы, – сказал Пузо. – Тогда сейчас все разошлись выполнять поставленные задачи, а я… Эх! К шаману поеду. Нам понадобятся грузовики. Шаман правильный чукча, не откажет.

Люди дружно уставились на бригадира.

– Вы чего? – удивился Пузо. – Шаман не выдаст. Он, конечно, да… Как бы государственный человек, подневольный. Но стучать не будет точно.

– Да скорость у него маленькая! – объяснили ему.

– Маленькая? Зато постоянная, сто километров в день – запросто. Много ты знаешь упряжек, которые ходят по сотне в день? То-то.

– Слушай, ты же хочешь низкую облачность. Вот и попроси шамана заодно. Пусть сделает.

Пузо скривился.

– Я бы попросил. Да он не умеет. Он же белый шаман.

Есть у чукчей заповедь: никогда не смейся над незнакомцами.

Сами подумайте, откуда она могла взяться.

Романтика жизни на Крайнем Севере: либо мы их, либо они нас.

Значит, чтобы не было потом мучительно больно, надо всегда действовать осмотрительно и продуманно, со свойственной нам смекалкой и национальной военной хитростью. В идеале – действовать первыми, а то добычи на всех не хватит.

Хорошо бы только помнить, что чукотская смекалка несовместима с жадностью; если дать ей разгуляться во всю дурь, она может выйти тебе самому боком. Когда в начале двадцатого века сюда зашли американские скупщики пушнины с целыми кораблями выпивки, табака, веселенького ситчика, патефонов и винчестеров, традиционное чукотское уважение к природе улетучилось мигом, и лет на двадцать тут настал полный армагеддон. Не вмешайся русские вовремя и не дай американцам пинка под зад, береговые чукчи успели бы перестрелять к чертовой бабушке все живое. Например, моржей они самую малость не заколбасили до полного исчезновения.

И ведь что интересно: чукча, воспитанный по заветам предков, – милейшее существо, даже в некотором роде нежная и поэтическая душа. С детства чукчу приучают к мысли, что убивать разрешено только ради пропитания, мучить любое живое создание вовсе страшный грех, а если увидел в тундре красивый цветочек – остановись, полюбуйся, но ни в коем случае не рви, пускай дальше растет. И вот эти добрейшие ребята – прирожденные диверсанты и разбойники. Как одно с другим сочетается? Да прекрасно.

У демобилизованного сержанта разведки Виктора Пуя военной хитрости было хоть отбавляй. Он унаследовал кличку «Пузо» от отца, которого так прозвали русские за изрядную толщину. И хотя сам не страдал лишним весом, носил это прозвище с гордостью, объясняя, что исключительно на пузе добрался аж до Берлина. Ходил бы ногами – сто раз бы шлепнули. И теперь благодаря его многострадальному животу на рейхстаге написано: «Здесь был Витя с Чукотки».

Естественно, у Виктора, как у любого нормального чукчи, имелись по всему полуострову родственники и знакомые, и знакомые родственников, и просто добрые приятели еще с довоенных времен. Как передовой работник, Пузо часто мотался по Чукотке на разные совещания да награждения – и всюду заводил новых друзей; и тетю Клаву из продуктового магазина в Эгвекиноте; и таинственную Машу из Анадыря, о которой упоминал редко и не при дамах; и, главное, Лену из бухты Провидения – эта, будучи женой заведующего портовыми складами, знала все на свете. Таким образом бригадир зверобоев всегда имел свежую информацию, где что почем и кому сколько дать, чтобы нам оставили, и кто поедет мимо, чтобы нам это забросили; ну и вообще, как говорится, держал руку на пульсе событий.

Лучше бы Пузо был чуток попроще.

История умалчивает, кто пустил слух первым, но мы-то знаем: когда на скалы бухты Провидения высадилась Армия Вторжения, пока еще маленькая, но в недалеком будущем великая, ужасная, непобедимая и легендарная, это именно Пузо сказал:

– Мужики, готовьтесь, у нас тут нарисовалась типичная армия вторжения, скоро будет весело.

– Ну слава богу, – сказали мужики, – а то мы устали волноваться, вон на Аляске какое движение, того и гляди влупят по нам, теперь авось поостерегутся.

За пару месяцев слух об Армии Вторжения облетел всю Чукотку, достиг берегов Аляски и триумфально двинулся вниз по карте на Вашингтон и Пентагон.

В Вашингтоне и Пентагоне не очень испугались, поскольку сами заварили эту кашу и какого-то ответа ждали. Что там, десантная армия? Не страшно. В конце концов, если русским хватит дури захватить Аляску, когда «Летающие Крепости» с атомными бомбами уже взлетят с северных аэродромов, – невелика потеря.

На что американская военщина никак не рассчитывала, так это на чукотскую смекалку.

Полевой стан племенного хозяйства располагался в живописной долине. Снег тут был словно веником расчищен, и все под снегом подъедено. Даже олени так не могут. На подходе к стану путника встречала грандиозная куча навоза, готового к транспортировке. Из кучи торчали вилы, рядом валялся титанических размеров скребок.

Неподалеку несли патрульную службу двое очень серьезных недорослей – едва годовалый мамонтенок и мальчик лет семи-восьми.

– Здравствуй, Василий Иванович! – приветствовал мальчика Пузо, тормозя упряжку. Мамонтенок сразу начал переглядываться с лайками, те весело махали хвостами. Любят собаки мамонтов, особенно маленьких.

– Здравствуйте… – отозвался мальчик, разглядывая гостя.

– А как зовут твоего динозавра, однако?

– Домкрат.

– Хорошее имя. Ну а я дядя Витя Пузо, ты меня не знаешь, а я тебя знаю, мы с тобой дальние родичи. Прибыл к отцу твоему по важному делу. Разрешаешь проехать на территорию питомника?

– Разрешаю, – мальчик важно кивнул.

– Ну спасибо.

На яранге шамана висели две таблички – простые фанерки, разрисованные химическим карандашом.

Верхняя табличка гласила: «АН СССР ОПХ РВЖ им. Обручева»

На нижней красовалось устрашающее: «СОВЕЩАНИЕ. НЕ ВХОДИТЬ»

Пузо усмехнулся, отряхивая торбаса. Нижняя табличка висела на ременной петле, ее можно было перевернуть, и бригадир знал, что там с другой стороны написано: «ШАМАН НЕ ПРИНИМАЕТ»

Пузо любил все знать.

Он просунул голову в ярангу и хотел спросить: «Разрешите?», когда из полога донеслось:

– Здравствуй, друг. Заходи.

В пологе было жарко натоплено, Пузо сразу разоблачился до пояса, как хозяин и его жена. Шаман пил чай, Виктору тоже подали кружку.

Отпив, сколько требовала вежливость, гость спросил:

– Значит, нашелся Обручев?

Шаман покачал головой.

– Это я сам написал. Просто для себя. Потому что так правильно.

Виктор кивнул. Насчет Обручева любой бы согласился с шаманом.

– Это мне кажется – или ты сейчас, попивая чаек, улучшаешь погоду?

Шаман рассмеялся.

Сильно за сорок, он все еще был в отменной форме. И хорош собой. Не зная, как выглядят чукчи, вы бы решили, что это самурай знатного рода.

– А что, не надо? Я по привычке. Я же больше ничего не умею.

– Лучше бы не надо. Мне нужна в ближайшие дни низкая облачность, чтобы пограничные самолеты не летали. Можно легкий туман. Хоть на недельку. Диверсионная такая погода.

– Диверсионная, – повторил шаман задумчиво.

– Прости меня! – вырвалось у Виктора.

Шаман молча смотрел на него. Женщина вдруг быстро оделась и вышла.

– Ты дал мне двадцать лет, – сказал шаман. – Я многое успел. Сын вот родился.

– Хороший мальчик. Слушай, ничего не случится. Мало ли что двадцать лет назад показали тебе духи, с тех пор все переменилось. Весь мир переменился. А если сейчас будет война – так и так нам конец.

– А будет война?

– Ты же знаешь, что творится на том берегу. Прямо с осени сорок пятого. Как только они испытали свою бомбу на японцах – началось.

– Ну, знаю. Все знают.

– Теперь они готовы ударить. В Номе сели большие самолеты, очень большие, четыре мотора. Дальние бомбардировщики.

Шаман молча ждал.

– Нужны твои грузовики, – сказал Виктор. – Иначе я бы ни за что не пришел. Вот ни за что. Но без тебя никак.

Шаман вопросительно приподнял бровь.

– Мы устроим шум по маленьким поселкам на том берегу, обычный грабеж. Оттянем туда пограничников и полицию, а я с бригадой тихо пройду в Ном.

– Двести восемьдесят километров, – заметил шаман.

– Двести шестьдесят. Надо три грузовика, лучше даже четыре, с медицинской будкой. Чтобы смотрелось как обычный спасательный выход. Пойдете меня спасать, я пропал без вести в проливе, когда бил там нерпу. Через неделю это будет знать все побережье. Я поговорю с твоими каюрами, объясню им, что врать пограничникам, если попадутся. Но вообще… Хватай берданку, друг, и поехали с нами. Когда еще будет такой случай? Никогда.

– Витя, ты сумасшедший, – сказал шаман ласково.

– Бомба, Ваня. У Советского Союза до сих пор нет бомбы. Иначе наши давно бы напоказ бахнули… А в Номе она сейчас наверняка есть. Поэтому я хочу диверсионную погоду. И твои грузовики.

– Ты сумасшедший, – повторил шаман.

– Сумасшедшие – на том берегу. Ты слыхал, наверное, они вербовали диверсантов среди эскимосов… Сегодня приехал Джонни Унук. Он рассказал про большие самолеты и еще кое-что. Раньше вербовщики были американцами. Теперь появились новые люди. Немцы. Джонни просто вне себя. Говорит, настоящие фашистские морды, он не мог ошибиться. Ну, ты знаешь Джонни, ему случалось видеть фашистов через снайперский прицел… Если очень повезет, я возьму «языка», вдруг подвернется.

– Если тебя не убьют американцы, то расстреляют наши.

– Если я привезу нашим бомбу… Однако пусть расстреливают.

– А если из-за тебя как раз и начнется война?

– Когда война начиналась из-за чукчи? Мы непонятные дураки с края земли, это все знают. Мы можем устроить что угодно. Вот решили пограбить эскимосов просто со скуки. И случайно украли одну бомбу. Не десять же! Всего одну. Мы вообще не поняли, что взяли. На горшки ее распилим. А немец… Ну откуда на Аляске фашисты? Их там не было и не может быть.

Шаман думал. Пузо улыбался.

– Пойдем с нами, друг, – сказал он. – Я так соскучился по тебе за эти двадцать лет.

Мимо яранги уютно протопал мамонт.

Впереди ждали события нелепые, трагические, романтические и снова трагические, а затем опять нелепые, но все они вели к тому, что в двадцать первом веке на свет появится Катька.

И это совсем не конец нашей истории.

Питомник «Звезда Чукотки» использует принцип именования, характерный для скотоводства, когда клички животных, родившихся в один год, начинаются с определенной буквы алфавита, от А до Я и далее по кругу; полная официальная кличка животного состоит из названия питомника и собственного имени, например, Звезда Чукотки Корифей. Помимо клички животному присваивается номер.

Кынтагыргын (чукотск.) – удача; счастье в значении «удача».

Умкы (чукотск.) – медведь (в значении «взрослый белый медведь-самец»); произносится с ударением на последний слог.

Само название чукчей (в устоявшейся русской транскрипции – луораветлан) – «настоящие люди»; русские – «тоже люди»; все остальные, строго говоря, людьми не считаются.

Тайкыгыргын (чукотск.) – решение (задачи).

Натайынкэн (чукотск.) – «запрещено, потому что грешно», определение неподобающего действия, выходящего за рамки традиционной этики. Убивать больше, чем необходимо для обеспечения жизни рода, однозначно натайынкэн.