Автор книги Борис Алмазов не только талантливый писатель, но и известный деятель казачьего движения , атаман. Поэтому в своем новом романе он особенно колоритно и сочно выписывает детали быта казаков, показывает, какую огромную роль сыграли они в освоении сибирских пространств.
Страшна гроза — гнев Господень всему сущему на земле. Страшна она в море-океане, когда тяжкие валы вздымаются до небес и смывают звезды, разбивают утлые корабли, давят утопающих льдинами, тянут свинцом в пучину. И непонятно в дикой круговерти, прошиваемой молниями, где верх, где низ, где брег, где Бог.
Страшна гроза и над нивою ухоженною, когда поднялось и заколосилось долгожданное жито. И молит пахарь небеса пролиться благодатным дождем, дабы, прияв оттуда все животворные соки, налилось зерно силою и стало пропитанием человекам. Но вместо того налетает гроза. Вырастает черно-синяя туча, и под белесым провисшим брюхом ее, будто предвестники голода и смерти, встают обглоданные скелеты молний, и хлещет нежные побеги безжалостный град, в мгновение превращая все труды и надежды пахаря в ничто, обрекая на гибель и людей, и скот бессловесный.
Страшна гроза в лесах, когда сотрясается твердь небесная, бьют огненные стрелы в вершины дерев и возжигают тайгу. Ревет пожар верховой, а вслед за ним стонет ветер, выворачивает с корнями столетние стволы, валит, как траву на покосе, целые рощи и дубравы. Ливень шипит на пожарище и переполняет реки, смывает берега и затопляет леса горелых стволов.
Еще страшнее гроза в степи. Когда молнии хлещут прямо в меловые огрызы скал, торчащих среди трав, будто кости земного хребта, где клокочут и ревут потоки по недавно сухим еще оврагам, стеной стоит, низвергаясь с открывшихся хлябей небесных, вода и несть где укрыться. Мелкий грызун лезет в глубь земли, в нору, но заливает и топит его там, где строил он убежище свое, копил запасы, уповая на долгое и безбедное житье.
Птицы лишаются гнезд и, с изломанными крыльями, падают на землю, где катит их буря вместе с волками, и лисами, и зайцами, и прочим зверьем, будто метлой сметая в осклизлые, гудящие от ярости потоками глинистой воды овраги.
Стада, обезумев от ужаса, мечутся во мраке, ревут, не видя спасения. Отары гибнут, перегораживая тысячами тел вспученные реки, табуны срываются и несутся, стремясь уйти от грохота и сверкания, но несть спасения! И свергаются они с высоких берегов в теснины и пропасти, гибнут в разъяренных волнах взбесившихся рек. И невозможно избежать сего бегством.
Человек, застигнутый грозою в степи, ползает по земле, укрывая в беспомощности своей голову башлыком или архалуком от слепящего света и хлестких струй, но достает его огненная стрела, и вот уже рыдает над черным обугленным трупом родня, вопия к небесам:
— Господи, за что?
Страшась даже зарывать на общем кладбище своего близкого, убитого громом молниеносным, дабы кара Господня не перешла на весь их род. Не ведая, за что наказала их гроза.
Пугает гроза непонятностью вины и страхом незнания — на кого и каких прегрешений ради падет она в раз иной? Куда обрушится и кого покарает?
Дрожит и слабеет сердце в человеке, и не знает он, как оборониться. Молит Бога в покаянии своем, но всех прегрешений, по множеству их, совершенных ведением и неведением, вспомнить не может и только об одном кричит и молит:
— Детей! Детей бы спасти!
И кажется ему, что Господь милосердный о детях безгрешных должен принять молитву... Но и детей не милует и не обходит страшная стихия. И несть пределов, где можно укрыть голову свою!
Обращает человек в злато все имение свое и прячет и зарывает его от глаз людских, но безжалостный кат на дыбе огнем выпытывает тайну схороненного, лишая и накопленного, и самой жизни. Ибо нет на земле ничего, чего нельзя было бы отнять у смертного.
Клевещет человек от страха на брата своего, на сродника, пытаясь отвести погибель от своей головы, но сметает лютая казнь и его, и брата, и сродника... Ибо страшнее морской бури, лесного пожара, степного урагана и половодья гроза, от человека исходящая и на человека извергаемая!
Страшен был православным людям гнев Помазанника Божия Царя Православного над народом своим, потому и было стоустой молвою дано ему прозвание, как стихии — немыслимой, непонятной и неотвратимой, — «ГРОЗНОЙ».
Грозно и яростно было царствование потомка хана Мамая и князя Дмитрия Ивановича Донского Царя Ивана Васильевича. Гроза гнева Помазанника Божия излилась первоначально за обиды народа русского на остатки Золотой Орды — Казань и Астрахань. Усилившись, Царь Московский принялся воевать супротивников своих и пошел на земли Ливонские и вотчины Литовские; следуя советам думных людей своих, воевал победно...
Но бес — враг человеческий — взял власть над душою Царя, и все силы свои положил он на то, чтобы выломаться из опеки наставников своих, а совершив это, почувствовал он стихию безраздельной власти, увидел страсть в кровопролитии, разгуле и разврате невиданном, беспредельном.
Не видя ни в чем противостояния своеволию своему, как слепая гроза, почал он казнить и пытать бывших своих учителей и наставников, и страшная гроза была над ними. Казнил он лютою смертию в лето 1561-е родственников первейшего друга и опекуна своего боярина Адашева: брата его Данилу с двенадцатилетним сыном, тестя его Турова, троих братьев жены Адашева — Сатиных. Ивана Шишкова с женою и детьми, вдову Марию с пятью сыновьями. Оная Мария — монахиня — была родом полька, перешедшая в православие и принявшая постриг, славная среди людей своим благочестием. Оне открыли собою ряд бесчисленных жертв Иванова свирепства.
Напрасно искать причину грозы, павшей на Русь, в любви Царя к простым людям, а потому — ненависти к боярам. Простых людей казнили в те времена бессчетно и безымянно, топили в реках и колодцах, сжигали, травили медведями, выдумывая новые невиданные мучительства. Подобно слепой грозе уничтожая одних и милуя, после всенародного поношения и обвинения, других... Тщетно тут было видеть иной умысел, кроме безмерной гордыни, заставлявшей Царя доказывать, что власть его предела не имеет.
Напрасно искать причину злодейств и в любви Государя к первой супруге, рано умершей. Хотя Иван-царь постоянно твердил об этой утрате, возводил вину за ее смерть на всех и много лет изливал свои горести о ее кончине в письмах и речах, но разве любящий человек, утратив человека любимого, бывший вне себя, казалось бы, от горя при ее погребении, уже через восемь дней станет искать себе супругу? Разве, словно освободившись от семейных уз, предастся он такому разврату, о каком Русь прежде и не слыхивала?
Женившись 21 августа реченого года на дочери черкесского князя Марии Темрюковне, Иван-царь только что пополнил ряды своих приспешников ее братом Михаилом — человеком необузданным. Тогда пиянст-во и разврат царский преступили всякие людские пределы, и в ответ на любое препятствие им следовали лютые злодейства.
Один из бояр, Дмитрий Овчина-Оболенский, только ответил любимцу Царя Федьке Басманову на его пьяные насмешки: «Ты служишь Царю гнусным делом содомским, а я, происходя из знатного рода, как и предки мои, служу Государю на славу и пользу Отечеству», так Басманов сразу Царю донес.
Царь ласково пригласил Овчину к своему царскому столу и поднес ему чару вина такую, что человек выпить был не в силах...
«Вот так-то ты желаешь добра своему Государю! — сказал он, когда несчастный боярин не смог выпить и наполовину. — Не захотел пить — ступай же в погреб! Там есть разное питье. Там напьешься за мое здоровье».
Боярина увели в погреб и задавили. Иван же, будто ничего не зная, послал на другой день в дом Овчины приглашать его к себе и потешался ответом его жены, которая, не ведая, что сталось с ее мужем, говорила, что еще вчера боярин ушел к Царю.
Казнили за благочестие Репнина, отказавшегося надеть по приказу пьяного Царя шутовскую маску. Казнили князя Дмитрия Курлятова со всей семьей, казнили боярина Юрия Квашнина с братом, казнили Воротынских , Шереметевых...
В год 1563-й Царь начал войну Ливонскую и взял Полоцк, великодушно помиловав сдавшихся в плен поляков, но перетопив в Двине всех иудеев с детьми и семьями. Служилые татары перебили всех бернадинских монахов и разорили все латинские церкви, что в темном народе, искавшем злодействам хоть какое-то оправдание, породило надежду, что все это делается во славу и в защиту православия.
Не видя смысла в гонениях и не зная никаких вин за собою, бояре, по мнению опять-таки Царя, могли уйти к польскому королю или крымскому хану, и тогда он заранее стал грабить их, собирая поручные записи в верной службе с обязательствами платить страшные суммы, если слово будет нарушено.
Под пытками бояре оговаривали себя и поручителей своих, как оговорил себя Иван Дмитриевич Вельский, Александр Иванович Воротынский и многие другие...
Тысячи денег потекли в государеву казну, истощая страну и пресекая ее хозяйство.
Видя подозрительность и злобу Царя, вчерашние союзники и сторонники его, действительно опасаясь за жизни свои и сродников своих, стали помышлять об уходе в иные пределы. Бежали в Литву Черкасские, ушел князь Курбский; бежали не только знатные — бежали люди смысленные, мастеровые — такие как первопечатники Иван Федоров и Петр Мстиславец...
Пришедший в Москву с казаками днепровскими атаман Байда — князь Дмитрий Вишневецкий, — готовясь воевать злейших врагов Руси — крымцев, увидев все нестроение и зло в державе Московской, примирился с литовским королем Сигизмундом Августом и вернулся к нему со всеми казаками и землями украинными. Кого потеряла Россия и Государь Московский, свидетельствуют подвиги Байды, в одиночку овладевшего Молдовией, но разбитого турками и брошенного на крючья стамбульской стены.
А ведь могли запорожские и русские полки уже тогда стать плечом к плечу у Черного моря, прикрыв собою от набегов общую свою родину — православную Русь.
Наконец, совершил Царь деяние, вовсе народу непонятное и страшное, — разделил державу свою и стал одною частию воевать другую.
В год 1565-й грозовой, безжалостной и слепой тучей обрушилась на царство Московское и на подданных его опричнина, страх от которой веками не проходит в русском народе, а опричниками доднесь зовут самых бессовестных, самых кровавых и жестоких палачей, каких, не видя в них умысла сатанинского, и примыслить невозможно.
Двенадцать тысяч семей были посреди зимы изгнаны из домов своих, отданных опричникам, в которые вместо одной тысячи понаверстали целых шесть тысяч головорезов.
Несчастные изгнанники — люди всех сословий — померзли насмерть в дороге на новые места и погибли.
Накинувшись, как невиданные хищники, на собственную страну, опричники начали творить такой произвол и злодейства, которые никогда прежде не происходили на Руси, повидавшей много насильников и привычной к мучительству. Не столько лютостью страшны были опричники, сколь той подлостью, с которой они творили свои злодейства. Летописцы свидетельствуют, что опричникам вменялось в обязанность насиловать, предавать пыткам и лютой смерти земских людей и грабить их дома. Страшно было, что во главе этой своры убийц был Государь и предстатель народа своего.
Царский образ жизни стал вполне достоин полупомешанного. Иван завел у себя в Александровской слободе подобие монастыря, отобрал триста опричников, надел на них черные рясы сверх вышитых золотом кафтанов, на головы тафьи (тюттейки) или шапочки, сам себя назвал игуменом, сочинил для братии устав и сам со своими сыновьями ходил звонить на колокольню.
В двенадцать часов ночи все должны были вставать и идти к продолжительной полуночнице. В четыре утра ежедневно, по царскому звону, вся братия собиралась к заутрене. Кто не являлся — наказывался. Утреннее богослужение длилось до семи утра. Сам Царь так усердно клал поклоны, что на лбу у него образовались шишки.
В восемь часов шли к обедне. После нее за обедом Иван, как игумен, не садился за стол, читал перед всеми житие древнего святого, а обедал уже после один. Все наедались и напивались досыта, остатки выносились на площадь нищим.
Нередко после обеда Царь Иван ездил пытать и мучить опальных — в них у него никогда не было недостатка. Их приводили целыми сотнями, и многих из них перед глазами Царя замучивали до смерти. То было любимое развлечение Ивана, после кровавых сцен он казался особенно веселым. Он всегда дико смеялся, когда смотрел на мучения своих жертв. Сама монашествующая братия служила ему палачами, и у каждого под рясою был длинный нож. В назначенное время отправлялась вечерня, затем братия собиралась на вечернюю трапезу, отправлялось повечерие, и Царь ложился на постель, а слепцы попеременно рассказывали ему сказки. Иван хотя и старался угодить Богу прилежным исполнением правил внешнего благочестия, но любил время от времени и иного рода забавы.
Узнает, например, Царь, что у какого-нибудь знатного или незнатного человека есть красивая жена, прикажет опричникам силою похитить ее в собственном доме и привести к нему. Поигравши несколько времени со своею жертвою, он отдавал ее на поругание опричникам, а потом приказывал отвезти к мужу.
Иногда из опасения, чтобы муж не вздумал мстить, Царь отдавал приказ убить его или утопить.
Иногда Царь потешался над опороченными мужьями. У дьяка Мясоедовского он таким образом отнял жену, потом, вероятно узнав, что муж изъявлял свое неудовольствие, приказал повесить изнасилованную женщину над порогом его дома и оставил труп в таком положении две недели, а у другого дьяка жена была повешена, по царскому приказу, над обеденным столом. Нередки были такие случаи изнасилования девиц, и он сам хвастался этим впоследствии.
Разорение постигло массу людей, связанных с опальными условиями жизни, и мы видим примеры, что мучитель, казнивши своих бояр, посылал разорять их вотчины.
При таком положении дел на Руси чувство законности должно было исчезнуть. И в этот-то печальный период потеряли свою живую силу начатки общинного самоуправления и народной льготы, недавно установленные правительством. Формально многие учреждения существовали и при Иване, но его тиранством был уничтожен сам дух, оживлявший их.
Свирепые казни и мучительство многократно умножились с введением опричнины. Они коснулись всех сословий и народов, населявших Русь. Те, кто сегодня выступали палачами друг друга, наутро становились жертвами новых палачей. Доносительство и клевета наполнили страну. Народ обезумел.
И только степь и бывшее там казачество словно бы затворились от всего, что происходило в Московской державе. Вольные казаки, не утратившие кочевые привычки предков, откочевывали дальше от московских пределов, уходили с городовой службы и там, в степях, надеялись только на Бога и собственные силы.
Люди московские, утратив все имущество свое и семьи свои, бежали казаковать в Старое поле. Но уходили в степи они недалеко и пребывали там недолго, не умея прижиться к другим обычаям и непривычным условиям жизни в тогда еще племенной пестроте густо населенной степи. Они оседали на засечной линии от Курска до Рязани. Но разве не было людей, встававших против царского безумия? Быть может, тем и спасена Русь, что несть такой стихии, против которой не поднялся бы хоть один человек. Был такой!
Не уступая Царю знатностью и даже родственный по обильной доле кыпчакско-половецкой крови, во всем ином будучи полной противоположностью Ивану IV, свершил свой подвиг митрополит Филипп, в миру сын боярина Стефана, Федор Колычев. Смолоду служил он в ратных и земских делах. Малолетний Царь Иван в те годы видел его и, сказывают, любил.
Вопреки обычаям времени, возможно, тяготясь страстями мира сего и желая чистоты и благочестия, Федор оставался безбрачным и в тридцать лет постригся в монахи на Соловках. Уже через десять лет он стал игуменом обители, прославленным по всей Руси под именем Филиппа. Нет в русской истории такого разумного и рачительного хозяина, как игумен Филипп. Имея достаточные личные средства, накопленный годами опыт в делах хозяйственных, Филипп созидал доныне удивляющие живущих Соловки. При нем, по его планам и на его деньги, были засыпаны на диких островах болота, прорыты каналы, расчищены заросли, приуготовлены тучные пастбища, разведено множество скота, приручены стада оленей и ради выделки кож построен кожевенный завод, усовершенствованы солеварни, построены каменная пристань, гостиницы, церкви. Монастырские крестьяне управлялись выбранными из их среды, ими самими же, старостами. Искоренено было пьянство и всякие злоупотребления, везде царил добровольный и благодетельный порядок и тишина. К Филиппу прибегали все, кто спасался грозы царской. Он же, бестрепетно, всем злодействам противостоял годами и обличал еще жестокосердие Елены Глинской — матери Ивана.
Тем удивительнее было призвание Филиппа Царем Иваном в митрополиты московские. Повинуясь приказу Царя, Филипп пришел в Москву. По дороге русские и корела и прочих языков люди толпами стекались к нему под благословение, моля о заступничестве.
При представлении Царю Филипп просил отпустить его назад в Соловки. Сие имело вид обычного смирения, и бояре с епископами совокупно, по обычаю, стали уговаривать Филиппа, и тут он заговорил речами, коих на Москве не слыхивали, разве что тайно читали такие слова в письмах тех, кто смог убежать в Литву. Открыто принялся он укорять епископов за то, что они, видя поступки Царя, не обличают его и не говорят правды.
— Не смотрите на то, что бояре молчат! Они связаны житейскими выгодами, а нас Господь для того и отрешал от мира, чтобы мы служили истине, хотя бы и души наши пришлось положить за паству, иначе вы будете истязаемы за истину в день судный...
Тогда все поднялись на Филиппа, только иные, пораженные смелостью монаха, лишились голоса. Но, заглушая крики, непреклонный Филипп возгласил, глядя прямо Царю в глаза:
— Я повинуюсь твоей воле, но оставь опричнину! Твое дело не богоугодное. Сам Господь сказал: «Аще царство разделится — запустеет!» На такое дело нет и не будет тебе нашего благословения.
Царь повторил обычную свою выдумку, то ли веруя в свои измышления, то ли лукавя:
— Владыко святый! Воссташа на мене мнози, мои же меня хотят поглотить!
— Никто не замышляет против твоей державы, поверь мне, — ответил Филипп. — Свидетель нам всевидящее око Божие; мы все приняли от отцов наших заповедь чтить Царя. Показывай нам пример добрыми делами, а грех влечет тебя в геенну огненную. Наш общий владыка Христос повелел любить Бога и любить ближнего своего, как самого себя; в этом весь закон.
Царь стал грозить своим гневом, приказывая Филиппу быть митрополитом.
— Если меня и поставят, то все-таки мне скоро потерять митрополию, — спокойно ответил монах. — Пусть не будет опричнины, соедини всю землю воедино, как прежде было.
Слова эти разнеслись по всему царству, и не было в семимиллионном тогдашнем населении человека, который бы не воспрянул духом: пришел заступник народный, пришел радетель отечества. Потому и был вопреки своей воле поставлен Филипп в митрополиты 25-го дня июля в лето 1566-е.
Между Царем и митрополитом установился недолгий мир. Монах молчал об опричнине, Царь приостановил свои мучительства и казни, но ненадолго — злая природа брала свое.
Филипп стал постоянным просителем и ходатаем за опальных, стараясь укротить царскую свирепость своими наставлениями, веруя в его исправление.
Но Царь требовал одного:
— Молчи, отче, молчи и благословляй нас по нашему изволению!
— Наше молчание, — отвечал Филипп, — ведет тебя ко греху и всенародной гибели!
— Не прекословь державе нашей! — кричал Царь. — Не то гнев мой постигнет тебя; или оставь свой сан!
— Я не просил тебя о сане! — отвечал Филипп, пылая огненными очами степняка. — Не посылал к тебе ходатаев, никого не подкупал! Зачем ты взял меня из пустыни? Если ты дерзаешь поступать против закона, твори как хочешь, а я не буду слабеть, когда приходит время подвига!
От прежней приязни Царя к митрополиту не осталось и следа. Филиппа Царь перестал допускать к себе, а Филипп и не просился.
31 марта 1568 года, в воскресенье, Царь приехал к обедне с толпою опричников в Успенский собор. Все были в монашеских одеяниях. После обедни Царь подошел к Филиппу за благословением — Филипп молчал и глядел мимо Царя. Царь обратился к нему в другой и третий раз. Филипп все молчал. Когда же бояре закричали: «Святый владыко! Царь Иван Васильевич требует благословения от тебя», — Филипп оборотился на Царя и спросил:
— Кому ты думаешь угодить, изменивши таким образом благолепие лица своего? Побойся Бога, постыдись своей царственной багряницы! С тех пор как солнце на небесах сияет, не было слышно, чтобы благочестивые Цари так возмущали державу свою! Мы здесь приносим бескровную жертву, а ты проливаешь христианскую кровь своих верных подданных. Доколе в русской земле будет господствовать беззаконие? У всех народов — и у татар, и у язычников — есть закон и правда, только на Руси их нет. Во всем свете есть защита от злых и милосердие, только на Руси не милуют невинных и праведных людей. Опомнись! Хотя Бог и возвысил тебя в этом мире, но и ты — смертный человек. Взыщется от рук твоих невинная кровь. Если будут молчать живые души, то каменья возопиют под ногами твоими и принесут тебе суд!
— Филипп! — простонал вне себя от бешенства Царь. — Ты испытываешь наше благодушие! Ты хочешь противиться нашей державе. Я слишком долго был кроток к тебе, щадил вас, мятежников, теперь я заставлю вас раскаиваться!
— Не могу, — ответил митрополит, — повиноваться твоему повелению паче Божьего повеления. Я — пришелец на земле и пресельник, как и все отцы мои.
Буду стоять за истину, хотя бы пришлось принять и лютую смерть.
Вся ненависть Ивана-царя оборотилась на Филиппа и всех, кто хоть как-то был близок ему... На другой же день он замучил истязаниями, как бы в досаду Филиппу, князя Василия Пронского, только что принявшего монашество. Весь июль уничтожал вотчины опальных бояр. Царь, и сам не брезговавший убийством (он собственноручно зарезал старика-конюшего Ивана Петровича Челядина), поощрял убийства и насилия, творимые на его глазах опричниками. Опричники врывались в дома, истязали и казнили не только мужчин, невзирая, знатного происхождения или простого, но по прямому приказанию Царя хватали жен опальных людей, насиловали их, некоторых приводили на блуд к Царю, врывались в вотчины, жгли дома, мучили и убивали крестьян, раздевали донага девушек и голых заставляли ловить кур, при этом стреляя в них. Тогда многие женщины, не вынеся стыда, сами лишали себя жизни.
Много лет спустя явится мысль, что Царь-маньяк уничтожал перешедших на сторону Москвы бывших половцев — людей степи, стремясь обезопасить Московское царство от потомков Орды! Но, во-первых, сыны степи потому и пришли под державу Московскую, что были лютыми врагами Орды, а во-вторых, вместе с князем Куракиным-Булгаковым и сродниками его, Турунтаем-Пронским, думным дьяком Казарином Дубровским и сродниками их погибли Дмитрий Ряпо-ловский, трое князей Ростовских, Петр Щенятьев, казначей Тютин и все сродники их, северяне и славяне прикоренные... Слепа была гроза над Русью, слепа, беспощадна и кровава... И смысл ее необъясним или смутен и доныне, а бывым при расправах тогда в то кровавое время и вовсе казался адом, под ногами каждого разверзшимся. Все чаще раздавался шепот в потаенных углах, что на троне воцарился антихрист. И впервые, зато навсегда была подорвана вера русского человека в богоизбранность Царя, в то, что Государь правит милостию Божьей...
Шепот шел, но голоса, прозвучавшего на всю Русь, не было. Пока не явился пьяный Царь Иван со сворой опричников своих в Новодевичий монастырь, где был храмовый праздник и крестный ход, где служил Филипп.
Когда по чину митрополит оборотился и возгласил: «Мир всем», то увидел, что один из опричников стоит в тафье.
— Царь! — крикнул митрополит. — Разве прилично благочестивому держать агарянский закон?
— Как! — завопил Царь, рядившийся чуть ли не в игумены.
Грозно указал Филипп в сторону Царя бестрепетною рукою:
— Вот от лика сатанинского!
Напрасно опричник поспешно сдернул с головы и спрятал тафью. Стоустая молва разнесла, что не то в свите, не то сам Царь — от лика сатанинского, — Филипп сказал. А слава Филиппа была незыблемой, всенародной и безупречной.
Тогда Царь измыслил не просто устранить и уничтожить Филиппа, но опорочить его. Подкупом и угрозами были собраны свидетели различных нечистых дел, коих Филипп, разумеется, не совершал. Главным свидетелем был игумен соловецкий Пафнутий, который соблазнился обещанным епископским саном. В угоду Царю он заявил себя врагом Филиппа, не ведая, что через два года его постигнет участь, которую он приуготовил гонимому митрополиту.
Не дожидаясь суда, Филипп снял белый клобук и спокойно сказал:
— Ты думаешь, Царь, что я боюсь тебя? Боюсь смерти за правое дело? Мне уже за шестьдесят лет, я жил честно и беспорочно. Так и хочу душу мою предать Богу, судье моему и твоему. Лучше мне принять безвинно мучение и смерть, нежели быть митрополитом при таких мучительствах и беззакониях!.. Вот мой жезл, белый клобук и мантия! Я более не митрополит.
Но не того хотел Царь. Он жаждал зрелища унижения и обличения противника своего.
— Ты хитро хочешь избегнуть суда! — сказал он. — Нет! Не тебе судить самого себя! Дожидайся суда других и осуждения. Надевай снова одежды, ты будешь служить в Михайлов день обедню!
Митрополит молча повиновался.
В Михайлов день в собор явился опричник Басманов, прочел всенародно приговор церковного собора, лишающего митрополита пастырского сана. Опричники ворвались в алтарь, сорвали с Филиппа облачение, одели в драную монашескую рясу. Вытащили из церкви, заметая за ним следы метлами, бросили на дровни и повезли в Богоявленский монастырь.
Пол-Москвы бежало за опальным пастырем, рыдая и прося благословения. Видя это, слуги сатаны ярились и били пастыря метлами, кричали и ругались. Но митрополит благословлял, невзирая на удары и поношения, народ русский и осенял его на все четыре стороны крестным знамением.
На суде, куда доставили Филиппа на крестьянской телеге слушать приговор, он ничего не отвечал на нелепейшие обвинения, в том числе даже в волшебстве. Только когда стал говорить противу него Пимен, произнес:
— Что сеет человек, то и пожнет. Это не мое слово — Господне.
Филиппа приговорили к вечному заключению. Он не оправдывался и не защищался. Сказал только напоследок: «Государь, перестань творить богопротивные дела... Смерть не побоится твоего высокого сана, опомнись...»
По приказу Царя его забили в колодки и заковали в железные кандалы и, увезя в монастырь Святого Николая Старого, морили голодом.
Злоба Ивана не была утолена. Он приказал отрубить голову племяннику митрополита Ивану Борисовичу Колычеву, зашить в кожаный мешок и принесть к Филиппу со словами: «Вот твой сродник — не помогли ему твои чары!» Царь принялся истреблять всех Колычевых, а Филиппа увезли в Тверь. После низложения Филиппа кровавая гроза Ивана Четвертого достигла сатанинских размеров. Он заманил и зарезал в Александровской слободе своего двоюродного брата Владимира Андреевича с женою, утопил в Шексне его мать и еще нескольких монахинь из знатных родов: вдову брата Юрия — княгиню Иулианию, Марию и множество простого народа, служившего им.
Рассудок Ивана еще более затмился, когда умерла в сентябре 1569 года никем не любимая жена его Мария Темрюковна. Царю вообразилось, что она, как и первая его жена Анастасия, отравлена его врагами. Находясь в постоянном ужасе за свою жизнь, он был готов истребить повально весь народ державы своей, не доверяя (и теперь уже вполне справедливо) своим опричникам и готовясь бежать из отчизны в чужие края.
Он приблизил к себе голландского врача Бромлея и верил его астрологическим измышлениям. Он обратился с письмом к английской королеве, прося дать ему убежище в Англии, и получил на то приглашение для жительства на сколько угодно, на всем содержании, соблюдая обряды православной церкви.
Но, стремясь бежать из Руси, Иван совершил такое чудовищное дело, которому невозможно отыскать равное в человеческой истории.
Иван ненавидел Новгород, в котором видел ростки крамолы и измены. Читая о вечевой республике Новгородской, которой уж и в помине не было в его царствование, он решил отомстить городу за непочитание предков своих. Что было вовсе смысла лишено, потому как современные Ивану-царю жители Новгорода и Пскова не имели к прежним новгородцам никакого отношения, а происходили из насильно переселенных Василием III в Новгород жителей других русских городов и земель.
В декабре Царь предпринял военный поход на север — противу собственных подданных. Первым был взят, словно вражеский, город Клин. Опричники, ворвавшись в город, истребляли жителей, ни в чем не повинных и не понимающих, за что их казнит собственный Государь. Народ разбегался кто куда, как от пожара.
Затем вся опричнина и многие боярские дети, ведомые Царем, подступили к Твери. Царь собрался отомстить городу за то, что в прошлые века тверские князья боролись с московскими. По пути к Твери убивали всякого встречного и разоряли все.
Город был окружен войсками со всех сторон. Изверг Малюта Скуратов отправился в Отрочь-монастырь и задушил заточенного там Филиппа. Иноки погребли тело его за алтарем. В первый год после смерти гроб Филиппа был перевезен в Соловки и там стал предметом народного почитания. Через сто лет, в 1652 году, при Алексее Михайловиче он был причислен к лику святых, а мощи его поставлены в Успенском соборе в Кремле.
Иван стоял под Тверью пять дней. Опричники грабили город. Сначала всех духовных, начиная с епископа. Через два дня опричники ворвались в город. Бегали по домам, ломали всю домашнюю утварь, рубили ворота, двери, окна, забирали все запасы и купеческие товары: воск, лен, кожи, — все свезли в кучи и сожгли.
Жители молили Бога о спасении и надеялись, что этим погром и кончится, но опричники вернулись и начали истреблять жителей.
Людей сжигали, рвали клещами, забивали кольями И топили в Волге, невзирая на то, мужчина это или женщина, старик или младенец. В помяннике Ивана записано тысяча четыреста девяносто убитых в Твери христиан. На самом деле убитых было много больше. Сам Царь собрал плененных в Полоцке поляков и немцев, содержащихся в тюрьмах. В его присутствии они были рассечены саблями на части и брошены в Волгу под лед.
Далее войско пошло на Торжок, где содержались пленные немцы и татары-заложники. Пока Иван наслаждался муками убиваемых на его глазах немцев, закованные в цепи татары стали отбиваться. Тяжело ранили Малюту Скуратова, убили двух опричников и даже бросились на Ивана, но были все перебиты.
Из Торжка Иван двинулся и уничтожил по дороге на Новгород Вышний Волочок, Валдай, Яжелбицы и все деревни вдоль дорог.
В Новгороде передовой полк взял город в кольцо, так что никто не мог убежать. Собрали всех духовных из всех окрестных монастырей и церквей и стали прилюдно пытать, требуя по двадцать рублей выкупа с каждого. Так продолжалось пять дней.
Дворяне и дети боярские, принадлежащие к опричнине, собрали в Детинец — крепость новгородскую — знатнейших жителей и торговцев, приказных и богатых ремесленников; всех заковали, отдали под стражу, а дома их опечатали.
6 января 1570 года царь с войском из полутора тысяч стрельцов вошел в город. На другой день было повелено перебить дубинами всех, кто был на правеже, духовных и тела развезти по монастырям.
Митрополиту Пимену, который свидетельствовал против Филиппа, велено было служить на другой день обедню в Святой Софии. Встречавшему Царя Пимену Иван, пылая злобой, сказал:
— Ты, злочестивец, в руке держишь не крест животворящий, а вместо креста оружие. Ты со своими злыми соумышленниками, жителями сего города, хочешь этим оружием уязвить наше царское сердце, вы хотите отчизну нашей царской державы Великий Новгород отдать иноплеменнику польскому королю Жиг-монту Августу, с этих пор ты уже не называешься пастырем и сопрестольником Святой Софии, а называешься ты волк, хищник, губитель, изменник нашему царскому венцу и багру досадитель!
В страхе служил архиепископ обедню. А после нее не успел сесть за стол в трапезной с Царем, как тот страшно закричал: «Государев ясак!» — то был условный знак, — опричники кинулись на Пимена, повязали его и принялись грабить сначала владычную казну, а затем весь Новгород. «Что посеешь, то и пожнешь!» — истинно глаголел праведный Филипп. И недолго пришлось ждать подтверждения слов его.
Иван же приказал привести всех взятых под стражу бояр, выборных городских и приказных людей, знатнейших торговцев и ремесленников, с ними их жен и детей.
Иван стал перед толпою и приказал их раздеть и трепать на морозе муками «неисповедимыми» и даже собственным хитростным измышлением бесноватого Царя, именуемым «поджар», коим обливали и жгли пытаемых. Запытанных волокли к реке и метали с моста в проруби. А за ними — их жен и детей. Женщинам вязали назад руки с ногами и, привязав к ним младенцев, метали в Волхов. По реке ходили опричники с баграми и сталкивали в проруби и топили всплывших...
Пять недель продолжалась неукротимая ярость царева. В безумии кровавого разгула, грабя монастыри, Иван требовал, чтобы сжигали все хлебные запасы, рубили лошадей и прочий скот, уничтожали весь товар в купеческих лавках, а по окрестным деревням сжигали дома и все имущество.
Сказывают: голубь, летевший над убиваемым городом, в ужасе окаменел на кресте храма Святой Софии, а Волхов, запруженный телами и наполненный кровью, с тех пор, как бы в память о них, в любые морозы имеет незамерзающие промоины.
Число замученных простиралось до пятнадцати тысяч человек, а иные считают — до шестидесяти тысяч. Что в одном случае составляет каждого четвертого новгородца, а во втором — каждого третьего жителя всей бывшей земли Новгородской.
Несчастного архиепископа Пимена отправили в оковах в Москву, где над ним глумились всяко: сажали задом наперед на кобылу и в окружении скоморохов таскали по улицам. Сам Иван-царь тому много смеялся: «Тебе-де медведей-плясунов водить, а не сидеть владыкою». Затем был Пимен отправлен в Венев в заточение, где жил в смертном страхе.
Иван продолжал грабить и во Пскове, а воротившись, пытал народ и казнил в Москве, забавляясь тем, что пускал на собравшихся людей медведей.
Иван словно бы сознательно уничтожал собственную державу, которая не выказывала ему никакого сопротивления... Но народ разбегался, толпами валил в Литву и Польшу. Из городов ушли, оставив их беззащитными, городовые казаки. Причиной тому послужило то, что повсеместно Иван топил плененных татар. Казаки, в те поры от татар мало отличимые, порешили промеж собою, что следующий черед на пытки их, и дожидаться этого не стали. Они открыли все дороги на Москву, ушли со стен всех русских городов и оголили границу. И это, вместе со всеобщим разорением, было одной из причин, по которой весною 1571 года крымский хан Давлет-Гирей собрал войско и легко сжег Москву. Казаки донские движению хана по степям не препятствовали, хотя сами с ним на Москву и не ходили.
В момент новгородского бесчинства казачьи городовые станицы повсюдно оставляли гарнизоны, бросали службу и уходили из пределов Московии на Дон.
По пути их конные отряды обрастали обозами и беглыми всех званий, спасавшимися от безумия Царя и слепой грозы его ярости.
Между Тверью и Новгородом, на горах Валдайских, конные казаки наткнулись на разоренный обоз. Все мужчины были порублены, зарезаны все кони. Трупы поруганных и убитых женщин заносила метель.
Поковырявши пиками горелое тряпье, казаки услышали стон. В санях, съехавших по откосу в овраг и потому не сожженных, умирала женщина. По истерзанному, разбитому лицу ее непонятно было, знатного рода она или простолюдинка.
— Ты кто? — спросили казаки. Из смертной мути с трудом воротилась она в сознание... И перекрестилась, увидя, что перед нею казаки и татары, а не опричники.
— Станичники! Христом Богом... Спасителем... — прохрипела она. — Памятью матерей ваших умоляю... — Она отодвинула тряпье, и казаки увидели мальчишку лет восьми, волком глядящего на них, с ножом в руке. — Возьмите сироту! Он рода хорошего.
— Откуда вы? — спросил молодой сотник, наклоняясь над замерзающими.
— Из кольца сатанинского, — прошептала женщина. С тем и отошла ко Господу.
Мальчишка обмяк, уронил нож. Был он болен, в полубреду и почти без памяти от жара и голода.
Когда через несколько дней в какой-то нетронутой погромом избе сотник впервые напоил его теплым отваром, он первый раз глянул на казаков разумно.
— Ты кто? — спросил казак.
— Иван...
— А прозвищем?
И сотник по одним губам прочитал самое запретное в тот год на Руси имя — Колычев...
— Кто, кто?.. — переспросил стоявший за спиною сотника казак.
— Да нихто! — сказал сотник. — Стало быть, коли ты из кольца, так и будешь ты у нас прозываться Кольцо! Иван Кольцо! А что было с тобой прежде, позабудь. Было да прошло. И нет боле того ничего, а есть казак Иван Кольцо, и вся слава теперь тебе не по отечеству и роду, а что сам добудешь... Господь даст — прославишь ты и это казачье имячко.
По московской дороге возвращался с несметным добром награбленным Грозной. Пьяный Царь Иван Васильевич сидел на коне по-татарски, поджав ноги, с луком за спиною, с головою собаки, привязанной к шее коня. Возле него ехал шут в литовском колпаке верхом на быке. А вослед везли несметные сокровища, которые собирался Царь не то зарыть, не то вывезти в Англию.
За спиною оставался ограбленный, но не вырезанный Псков, где при обычной покорности и лежащем ниц, готовом к смерти народе все же вышел навстречу Ивану юродивый Салос (что и означает по-гречески «юродивый») и протянул ему кусок сырого мяса.
— Нынче пост! — сказал Царь. — Я не ем мяса!
— Ты делаешь хуже! — ответил юродивый. — Ты ешь человечину! — И тут же под Царем пал и сдох любимый конь...
Возвращался Иван из похода не один, ехал с ним всегдашний, невидимый и неслышимый его страх!
А по другой дороге уходили па юг казаки, увозя закутанного в овчины будущего атамана казачьего Ивана Кольца, по-иному Ивана Грозу.
«...И тех донских казаков на Дону емлют для промысла воинского, посылают в подъезды, подсматривать и неприятельские сторожи скрадывать; и дается им жалование, что и другим казакам. А буде их, казаков, на Дону с 20000 человек, учинены для оберегания понизовых городов от приходу турских и татарских и ногайских людей и калмыков. И дана им по Дону жить воля, начальных людей меж себя атаманов и иных, избирают и судятся во всяких делах по своей воле, а не по царскому указу, а если б им воли своей не было и они бы на Дону служить и послушны быть не учали и только б не они, донские казаки, — не укрепились бы и не были б в подданстве давно за Московским Царем Казанское и Астраханское царства, с городами и с землями, во владетельстве».
26 июня 1581 года отряд казаков и служилых татар шел на рысях к Могилеву. Редкие крестьяне, попадавшиеся на пути, мгновенно сворачивали с дороги, бежали к лесу и, спрятавшись в кустах, испуганно крестились, глядя на их малахаи, стеганные архалуки и кривые сабли.
Польский лазутчик, высланный Стефаном Баторием на эту проезжую дорогу, безошибочно признал в конниках не польских союзников-крымцев, а злейших врагов и польской короны, и крымского полумесяца — донских казаков.
Для поляка, выдававшего себя за казака запорожского, встреча с донскими казаками была нежелательна и опасна. Однако время было военное, за точные сведения платили очень хорошо, и поляк решил рискнуть. Следуя за отрядом, он выспрашивал всех, кто разговаривал с татарами и казаками, пытаясь узнать направление и цель движения отряда.
К вечеру он уже многое понимал. Проклятая Россия, которой по всем европейским расчетам давно было нужно исчезнуть со всех карт, все еще сопротивлялась. Эта страна, подобно болоту, засасывала новые и новые войска европейцев, а результаты хотя и были значительными, но нанести чудовищу, возникшему на развалинах Золотой Орды, смертельный удар никак не удавалось. Многолетняя Ливонская война, опричнина, трехлетний голод и в довершение его — чума... А царство Московское все еще конвульсирует, все еще не выбрасывает белый флаг.
Давным-давно в Швеции готов и принят план расчленения бывшей России, давным-давно в Риме обсуждались способы просвещения схизматов светом истинной (то есть католической) веры, подписаны и подкреплены золотом договоры со всеми, кто только может нанести вред этому монстру. Крым чуть ли не на жаловании у Польши и Турции, ногайцы... А она все обороняется в своих никудышных деревянных крепостях! Все еще дышит. Долгие годы литовская армия изматывала войска России. Решающий удар должны были нанести поляки или, во всяком случае, войска под водительством польского короля. И Бог послал Польше такого короля — Стефана Батория! Проведя военные реформы, он возродил могущество своего огромного королевства, включавшего Польшу, Литву и Курляндию. Навербовал в Венгрии и Германии наемников, тщательно приготовился к войне и нанес удар!
Рассчитано было точно и верно. До последней секунды, когда войска под водительством короля Стефана Батория пришли на Московию, удавалось дезинформировать русских о численности и составе польских войск. Русские послы, вернувшиеся из Польши, клялись и божились, что со Стефаном поляки идти отказывались, идут только охочие людишки.
Правда, какой-то гонец Тимофеев сообщил, что поляки готовятся нанести удар по Полоцку. Говорят, что сведения он получил от татар, которые служили Речи Посполитой и почему-то симпатизировали казакам... Полоумный Царь Иван не придал значения этому сообщению и не подготовил Полоцк к обороне. После четырехнедельной осады Полоцк был взят (31 августа 1579 года).
Польский лазутчик получал самые разные сведения о том, как ведет себя русское командование. По известиям из Польши, которые распространяли официальные власти, русский Царь потерял голову и не смог командовать трехсоттысячной армией. Но шпион знал, что после всего, что произошло в России, после двадцати лет войны в Ливонии, в Поволжье и на Кавказе русские ни при каких обстоятельствах такую армию собрать не могут. Против сорокатысячной армии Батория и десятитысячного шведского корпуса русские могут выставить не более восьми тысяч человек, а с боевыми холопами, казаками и служилыми татарами — двенадцать.
Он знал точные цифры всей летней мобилизации в России, которая шла с невероятным трудом. Он вез их в Могилев и все же не утерпел! Слишком серьезные силы скапливались на подступах к Могилеву, и было просто необходимо собрать о них как можно больше сведений. К вечеру разведчик уже знал, что казаки и татары идут с Дона по объявлению о поголовном призыве в московскую рать. Два атамана, которые их ведут, до того воевали вместе с Мишей Черкашениным, а теперь ждут воеводу Хворостинина.
Когда стемнело, разведчик догнал ставших привалом казаков. В лощинке, где они расседлали коней и развели костры, было место сбора, и новые отряды татар и казаков все подходили и подходили. Татар было значительно больше, хотя разобраться, кто татарин, а кто казак, было совершенно невозможно: почти все казаки говорили по-татарски, и разница была только в том, что они не стали на вечерний намаз. Одеты были пестро, но схоже, за исключением доспехов, которые были все трофейные и ничего не говорили о владельцах. Между собой казаки говорили по-русски, но наблюдательный поляк заметил, что между казаками тоже проходит какая-то малозаметная грань, как между казаками и татарами. Одни именовали себя «служилыми», а других, которые говорили только по-русски, во вспыхнувшей перебранке называли «воровскими».
Прекратил перепалку немолодой чернобородый атаман в польском панцире поверх русской кольчуги и в шведской каске. Широченная грудь и плечи выдавали в нем природного силача, а мягкая чуть вразвалочку походка — умелого кулачного бойца.
Казаки называли его «атаман» или «Тимофеев». Поляк хотел рассмотреть его поближе — не тот ли это Тимофеев, который чуть было не сорвал наступление.
Рядом с атаманом безотлучно находился есаул, в котором разведчик безошибочно угадал черкаса-запорожца. Был он не старше двадцати лет, кудрявый, горбоносый, со скобкой усов и серьгой в ухе. Улучив момент, разведчик подъехал к нему и, сказав, что ищет дорогу, как бы между прочим спросил:
— Как зовут вашего атамана?
— Батю? — переспросил запорожец. — Ермак.
Как показалось разведчику, этот молодой, но неразговорчивый есаул слишком внимательно вслушивался в его речь, и он побоялся, что черкас расслышит в ней польский акцент.
Смешавшись с подходившими к Днепру конниками, разведчик поскакал в Могилев. Верст через десять его окликнули польские сторожевые посты. Комендант города пан Стравинский поблагодарил за привезенные сведения о готовящемся набеге. Он предполагал, что этим набегом русские хотят отвлечь часть сил от Пскова, осажденного королем. И если они появятся, то главное — выдержать первый налет, — на штурм они не решатся. Он попросил составить письменный отчет, чтобы его можно было переслать королю.
Разведчик не привык откладывать дела надолго и, едва перекусив, стал составлять письменную депешу Баторию. Он был обязан сохранять полную секретность, но по крохотному значку в углу листа король догадался бы, чья это информация. Этим крохотным значком разведчик очень дорожил, понимая, что в нем его жизнь и его будущее.
При свете сальной свечи он написал отчет, наивно полагая, что именно его бумага попадет королю в руки. Не таков был Стравинский. Отчет был через неделю тщательно переписан и пошел уже за подписью коменданта. Вот что в нем было: «Доводим до сведения Вашего Королевского Величества... что московские люди, враги Вашего Королевского Величества, вторглись в государства Вашего Королевского Величества и все, начиная от Дубровны, предали огню и опустошению, пришли под город Вашего Королевского Величества Могилев, сожгли предместье, за Дубровной Лучкова, также сожгли шесть домов, в посаде над Днепром, который называют слободой, тоже сожгли до ста домов. Начальствовали над этими людьми воеводы: Котырев, Хворостинин, Бутурлин... Василий Янов, воевода донских казаков, Ермак Тимофеевич — атаман казацкий... с ними было людей: татар, то есть темниковских, кадомских, свияжских и чебоксарских...» Как положено в бумагах, посылаемых наверх, воевода старательно преувеличивал число войск, и если первую часть донесения списал, то вторую присочинил: «...также москвитян сорок пять тысяч стрельцов, с Дону и московских казаков тысяча на конях». Такого количества войск не было во всей русской армии. Стрельцы в набеге не участвовали, да и не могли участвовать — набег был конным. Скорее всего, было около тысячи татар и казаков, которые тем не менее «целый день во вторник, нападая всей силой, старались прорваться к городскому укреплению, желая зажечь острог, от чего мы, с Божьей помощью, удержали огнем из замка и из острога и не допускали до этого... и в тот же день, во вторник, при заходе солнца поспешно удалились от города к деревне Вашего Королевского Величества Баторке, в полутора милях от города, лежащей на берегу Днепра, а там, наскоро пришедши к Днепру, тотчас же, сделав для самых главных воевод несколько плотов, сами пошли вплавь и в ту же ночь, со вторника на среду, все переправились через Днепр и в час уже дня распустили людей в окрестности и начали жечь деревни, направляясь к Радомлю и Мстиславлю, замкам Вашего Королевского Величества...» 27 июня (вторник) 1581.
Пушкари успели приготовиться и в цитадели, и в посаде, и в остроге. Не успел агент составить свое первое донесение, как заиграл трубач и грохнули пушки.
Агент выбежал на раскат, где у пушек возились артиллеристы, и увидел невиданную прежде картину. Словно вода в половодье, по узким улицам хлынула конница. Такой бешеной скачки агент не видел никогда. Всадники мчались как по чистому полю, словно не боялись влететь в стену или сесть на частокол.
— Они похожи на кентавров, — сказал он по-латыни пану Стравинскому.
— Вы еще можете шутить! — рассердился комендант крепости. — Если у нас не хватит пороха или эти схизматы добудут лестницы, уже к вечеру вы будете шутить в Царствии Божием. Если бы ими правил не этот сумасшедший старик Иван Четвертый, а наш король, мы бы уже завоевали вселенную!
— Вы преувеличиваете! — сказал лазутчик. — Нашему королю служат запорожцы, ну и что? Разве их можно сравнить с польскими гусарами?
— Где?
— В каком смысле «где»?
— Где вы собираетесь сравнивать? — сказал седоусый пан Стравинский. — В Европе, где запорожцы служат за деньги, или в польской украине?
— Какая разница!
— У себя дома они мгновенно обменивают гусарам «поющие» крылья на ангельские! А эти еще хуже! Наши казаки служат в реестре, за полновесную монету, а эти вроде пастушьих псов, которых никогда не кормят хозяева. Они все добывают в бою. Полюбуйтесь!
И Стравинский показал на всадника в шведской каске, польском доспехе, .который разъезжал под жерлами пушек и саблей показывал, куда поворачиваться всадникам.
— Смотрите, на нем все взято с бою! Он не стоит Царю ни копейки, хотя считается, что казаки и татары получают жалование. Они получают только хлеб, соль и боеприпасы... Иногда сукно!
То, что началось дальше, было невообразимо. Татары и казаки выстроились перед стенами и засыпали оборонявшихся тучами стрел из арбалетов. Прислуга у пушек вынуждена была стать за укрытия.
— Но нам всегда удавалось ссорить казаков и татар... — сказал агент.
— Не путайте крымских татар и запорожцев с этими и казаками. Эти считают себя потомками кыпчаков и одним народом!
— Кто такие кыпчаки?
— Куманы-половцы. Когда-то им принадлежала вся степь! Именно их собирались уничтожить монголы. И что же? Золотая Орда пала, а половцы — вот они, любуйтесь! Наше счастье, что у этих варваров нет гуляй-город ков. И судя по всему, они не могут начать осаду за малочисленностью, но неприятностей они нам доставят бездну...
Это была правда! К вечеру штурмующие в том же бешеном темпе отступили от Могилева.
Лазутчик простился с комендантом и, вымазавшись сажей так, словно он тоже ходил на штурм вместе с казаками, выехал им вдогонку.
Он видел, как конница подошла к Днепру, как# было собрано все, из чего можно изготовить плоты. На них были положены доспехи: латы, кольчуги, тяжелые арбалеты, пищали, — и под водительством атаманов отправлены на противоположную сторону Днепра.
Остальная часть конников резала камыш, вязала в снопы и переправлялась, держась за сноп иль за хвост коня.
Едва выйдя из воды, всадники седлали коней и по приказу чернобородого атамана Ермака Тимофеевича, как волчьи стаи, растекались по окрестностям. К утру уже весь горизонт пылал!
Сколько ни гнал агент коня, а догнать отряд московитов ему не удалось. Рассыпавшись, как искры упавшего факела, мелкие отряды татар и казаков запалили весь край и ушли в сторону Пскова.
Отчаянный набег конницы на города и села Речи Посполитой мало что изменил в военной катастрофе, постигшей Россию, поражение было все равно неизбежно. Но поражение поражению рознь. Победного марша польского короля не вышло, результаты его похода и шведской интервенции, нападения Большой Ногайской орды и крымских татар — всего того ужаса, который был обрушен на русские границы, — были весьма скромны. Польские войска изнемогали, стоя под Псковом, по тылам рыскали неуловимые татары и казаки. Конец войне не был виден, как не видна была и победа соединенных европейских сил.
Собравшись в Риге, где был центр сети европейской разведки в России, безымянный агент, видевший казачий набег, услышал подтверждение своим предположениям .
— Россию с запада не взять! — трезво и безапелляционно заявил иезуит — представитель Ватикана. — Вот уже четверть века длится Ливонская война, отвоевано все, что было потеряно в ее начале. Со взятием Нарвы Московия прочно отрезана от Балтийского моря, но дальше пока не пройти.
Скромный католический священник прохаживался по темноватому залу старинного замка, иногда останавливался у пылающего камина, грел руки в перчатках и, не глядя в лица сидевших за небольшим столом агентов, неторопливо рассказывал им о перспективах, как представляет их Ватикан.
Удивительные люди слушали ксендза — все они были как-то безлики: монах, два корчмаря, литвин на русской службе, два запорожца... Стоило им выйти из ворот замка, и они растворились бы в любой толпе. Но здесь, собравшись воедино, они представляли собою какую-то странную руку, которая незримо двигала и переставляла фигуры на шахматной доске истории... Не мозг, не голова, именно рука, крепко держащая многие весомые шахматные фигуры...
— Несмотря на то что упрямые шведы еще будут делать попытки вторжения, как всегда действуя в одиночку и несогласованно с общим замыслом, — говорил ксендз, — ничего нового на Балтике ждать не придется. Теперь уже ясно, что русские удержат Псков. Удары по России должны переместиться на юг. И сегодня следует делать ставку на Большую Ногайскую орду и на все, что осталось от Золотой Орды: Крым, Казань и Ханство Сибирское. С этой стороны возможна серьезная атака на Москву. Здесь она совершенно не защищена... Кроме того, как нам известно, столкновения Царя Ивана с сыном достигли крайних форм. И здесь возможны самые неожиданные перемены. Царевич Иван пользуется большой поддержкой в войсках, он смел, горяч, хороший стратег... Нынче он все чаще выходит из повиновения. Он более не п состоянии терпеть гнет отца. Царь Иван развел его с двумя женами — Евдокией Сабуровой и Петрово-Соловей, которых сам ему и выбрал. Царевич женился в третий раз по собственной воле и готов разорвать кого угодно, кто помешает ему быть в браке с Еленой Шереметевой! А Шереметевы нам хорошо известны: старый Царь ненавидит этот род. Отца своей снохи он обвинил в связях с Крымом, одного дядю казнил, другого заточил в монастырь, зато третий попал в плен к полякам и не только присягнул на верность королю, но подал прекрасный совет, как нанести удар по Великим Лукам! Так что в царском доме возможны очень интересные повороты. Иван-царевич не уступает отцу горячностью, требует войск... Войска ждут его. Безусловно, если отец отойдет от командования, то Иван сможет резко изменить картину войны.
Не будем обольщаться: неизвестно, хорошо это для нас или плохо. Сможем ли мы влиять на него через жену? В этом семействе принято расправляться с женщинами быстро. Однако игра может быть интересной.
Агенты задали несколько вопросов гостю из Ватикана и растворились в ночи.
— А вас я прошу остаться, — сказал тихий ксендз безымянному поляку. — Как нам известно, ваше своевременное донесение много помогло обороне Могилева. Кроме того, вы знаете эту странную силу — русских татар и казаков. Мы считаем, что было бы целесообразно вам последовать в Москву вместе с падре Поссевино, он как раз направляется туда. Повторяю, нам интересны казаки, которые очень симпатизируют царевичу... Желаю успеха...
Папский легат Поссевино прибыл в Москву после похорон царевича Ивана. Его помощники и тот безликий поляк, который был направлен вместе с ним к Московскому двору, сбились с ног, пока узнали подробности трагедии. Невероятная охрана постоянно следила за всеми, кто приезжал и уезжал из совершенно закрытой для посторонних Александровской слободы. Итальянец-переводчик как раз в это время был в Александровской слободе, где последние годы почти безвыездно жил Иван Грозный, страдавший манией преследования и патологической подозрительностью.
Итальянец рассказал, что Иван Грозный постоянно ссорился с сыном. Прежде он его частенько бивал, по царевич, после того как отец разрушил его брак c двумя женами, стал не то чтобы давать сдачи, но защищаться. Так что ссоры отца с сыном напоминали драки.
Особенно ухудшились отношения в последнее время, когда царевич стал требовать ухода отца от власти.
Обладавший характером очень похожим на характер Ивана Грозного, он открыто, при боярах кричал, что неудачи войны — вина Царя! Он требовал немедленного сбора всех войск, вызова казаков и нанесения удара под Псковом по войскам Батория, которые там застряли основательно.
Один из последних скандалов произошел, когда Грозный, как всегда, стал рассказывать о своих
драгоценных камнях, о том, как они влияют на его здоровье.
Царевич, который выслушивал это в сотый раз, не сдержался и закричал, что всем сокровищам он предпочитает доблесть. И если бы у него была бы хоть половина отцовского богатства, он бы не стал его копить, а набрал бы войска и огнем и мечом не только бы опустошил все владения врагов России, но и отнял бы большую часть царства у самого Грозного...
Царь вскочил и пустил в сына палкой с острым наконечником, но промахнулся, и они сцепились, невзирая на присутствие посторонних. Такие сцены происходили часто. Отец с сыном постоянно ссорились, но Грозный не отпускал царевича из Александровской слободы.
— Вероятно, Царь опасался, что сын может перехватить войска, — говорил переводчик, прихлебывая привезенное из Италии вино, заедая его засахаренными фруктами, которые щедро выставил на стол гостеприимный папский легат.
Поссевино зябко грел руки около печи, и его черная сутана с лиловым поясом странно гармонировала с пестро расписанными изразцами, стенами и сводами теремного покоя, где их разместили.
Безликий лазутчик, теперь тоже в сутане католического священника, сидел так, чтобы свет не падал ему на лицо. Слушал и запоминал, по профессиональной привычке стараясь обдумывать все потом, при составлении донесений.
— А что, — сказал папский легат, — возможен был перехват войск?
— Перехват не перехват, а от войск тут постоянно бывают люди. Особенно много из-под Пскова.
— Как это? Там же идут бои.
— Недавно пришло несколько сотен казаков и татар, они участвовали в набеге на Речь Посполитую с Хворостининым.
— Для того чтобы совершить переворот, или их прибытие было случайно?
— Теперь уже трудно сказать. Потому что произошло это страшное дело. Царь по обыкновению ходил по терему и застал жену царевича. Она была па сносях. Вы знаете эту русскую привычку чудовищно топить печи. Вероятно, ей было жарко, поэтому она сидела в одной рубашке. Царь увидел в этом нечто неприличное и побил ее. Я думаю, он просто сорвал свой гнев. Однако последствия были ужасны. У женщины произошли преждевременные роды. Родившийся ребенок был мертв! Царевич бросился к отцу. Между ними произошла настоящая драка! И Царь опять метнул в сына посох с железным наконечником. Попал в голову...
И убил? — холодно спросил Поссевино.
— Не совсем так. Удар пришелся в ухо. Царевич упал и потерял сознание. С ним сделалась горячка, и через одиннадцать дней он скончался.
Таким образом одним ударом убит и наследник, и внук... — сказал Поссевино агенту, словно бы размышляя вслух, когда итальянец ушел, пересчитывая монеты, заплаченные за информацию. Наиболее сильный и серьезный претендент на царский престол из игры выбыл.
Поссевино приказал сменить приборы, и теперь они ужинали вдвоем — царский легат и его незаметный, тихий помощник. Говорили они на латыни, предполагая, что, даже если за ними следят и в покоях, где их разместили, есть под слухи, вряд ли у Царя Ивана такое количество шпионов, знающих латынь, чтобы ему передали их разговор.
Давайте рассуждать, — сказал Поссевино, ловко разделывая на большой оловянной тарелке рябчика. —
Если бы царевич был жив, если бы он действительно взял под команду войска или сверг Царя Ивана, война могла бы принять неожиданный оборот. Баторий захлебнулся. Псков не взят. Военные ресурсы России не исчерпаны, в чем мы могли убедиться неоднократно. Может ли это повлиять на исход событий ближайшего примени? Как вы думаете, мой друг?
— Я думаю — нет, — тихо сказал безликий. — На события ближайшего времени — нет. Гибель царевича повлечет за собою отдаленные последствия, когда Россия может остаться без Царя!
— Наши мнения совпадают, — согласился легат. — Сейчас же нужно плавно вывести из войны Польшу. Разумеется, со всеми преимуществами, которые дает ей ее нынешнее положение. Царевич мог бы переломить войну, но теперь его нет... Пусть Господь упокоит его душу. Он умер как нельзя более кстати.
Безликий поляк поднял бокал с вином и, спрятав глаза в тени, внимательно посмотрел легату в лицо.
— Смерть царевича логично завершает царствование Ивана Грозного и победоносную войну против этих схизматов. Истинная, католическая, вера одержала новую блестящую победу.
Агент подумал и тут же отогнал эту мысль как невозможную. Он, профессиональный разведчик, не мог допустить даже предположения, что столкновение Царя и наследника могло быть спровоцировано. Но папский легат рассматривал вино на свет и улыбался одними глазами.
— Удар в висок — и в планах ничего не меняется...
— Неужели случайность? — прошелестел агент.
— Возможно. Но, говорят, у царевича была не-свертываемость крови. Гемофилия. Тут опасен любой удар. И важна не рана, а внутреннее кровотечение. То, что он дожил до своих лет, — чудо. Тут любая случайность — закономерность. Нужно выявлять закономерности, тогда появятся необходимые случайности.
Поссевино выпил свое вино и добавил, словно прочитав мысли агента:
— Не надо, мой друг, преувеличивать могущество Ватикана и его друзей, но не следует их и преуменьшать.
Они еще поговорили о том о сем, просмотрели несколько бумаг, принесенных секретарем, а затем Поссевино сказал как бы невзначай:
— Польская кампания завершена. Она остановлена накануне краха, в самом удачном месте. Теперь центр тяжести переместится на юг. Главными действующими лицами станут наследники Золотой Орды.
— Но русские привыкли сражаться с татарами. Последнее время они их повсюду побеждают. После взятия Казани...
Поссевино перебил:
— После взятия Казани прошло три десятка лет... lie нужно опять брать! Рассыпавшись на мелкие ханства, Орда не умерла. Как разрубленная змея, она способна опять срастись и соединиться. Ее нужно только сбрызнуть живой водой — золотом.
— Но последние набеги с юга постоянно оканчивались для татар неудачами...
— Значит, нужно брать направления восточнее, севернее...
— Крым, Волга? — спросил поляк.
— И Сибирское Ханство, — сказал Поссевино. Он омыл пальцы в миске с теплой водой, вытер руки салфеткою. — Как-то в Польше я участвовал в охоте на медведя. Отважный шляхтич посадил зверя на рогатину, но медведь вырвал ее из рук охотника. И бросился, с рогатиной в груди, прямо на нас. Его остановили собаки, которые впились ему в спину, в ноги... Каждая из них не могла справиться с медведем, но их было много. Они отвлекли медведя на себя, и охотник смог нанести решающий удар. Кстати, медвежатина — великолепна... Время охотников, наносивших первый удар, прошло. Сейчас будет некоторая пауза. Сейчас время собак... А затем охотники вернутся, — добавил он, прощаясь.
Улегшись на постель в своей каморке, поляк долго не мог уснуть. Привычный к размышлению мозг позволил ему соотнести события последних месяцев с тем, что так откровенно высказал, явно обрадованный смертью царевича Ивана, папский легат.
Россия, сбросившая власть Золотой Орды, разворачивалась, как молодой лист, вырвавшийся из почки, как сильное молодое растение; она распространяла свои ветви и корни все дальше и дальше. Москва отбивалась на юге и рвалась к морю на западе. Но ее интересы пересекались, скрещивались, сплетались с интересами других стран. Их было много, Россия была одна. Она мешала всем. И страшно мешала католическому Риму.
— Фантастическая страна! — шептал поляк, глядя широко раскрытыми глазами в темноту. — Ее же не было! Ее совсем недавно не было! Была Золотая Орда, с которой Ватикан умел ладить. Мир был стабилен. И вдруг — Орды нет. А эта голодная, окровавленная внутренними распрями, грязная и непонятная страна поднимается на востоке Европы. Третий десяток лет идет война в Ливонии. Лучшие войска Европы умирают под стенами ее крепостей. А из России идут и идут новые и новые полчища и виснут на этих войсках. Идут народы, которые совсем недавно враждовали между собой, идут, не понимая языка друг друга, однако и теперь еще на вопрос: «кто вы?» >— отвечают совершенно по-разному. Но на вопрос: «чьи вы?» — одинаково: «русские»! Идут черкасы и севрюки, чиганаки и буртасы, черемиса и касимовцы, темниковцы... — и все кричат: «Мы Московского Царя подданные — русские!»
Он думал о том, что цепь случайностей, крамол, измен, смертей, происходивших в этой кипящей темноте, именуемой Русь Московская, не так уж случайна. Как и неожиданная смерть царевича Ивана.
Все непредсказуемо, все случайно, но почему-то выстраивается в стройную систему, за которой чувствуется направляющая мысль.
— Чья? — шептал поляк. — Ватикана? Этого не может быть! Можно допустить, что Крым, получающий поддержку в Риме, ногайцы — вассалы Крыма, поднимающаяся по Волге на всеобщее восстание против Москвы черемиса — это от Ватикана, но царевич? Почему отец убивает сына — единственную надежду этой страны? Такое подстроить невозможно! Так, может быть, здесь рука сатаны?
Поляку стало страшно. Он долго шептал молитвы.
— Боже, вразуми, кому мы служим? Не может ли быть со мною как с Павлом, который гнал Тебя, Господи, но обратился? Что будет со мной, что будет с Польшей, если мы никак не можем разбить этих схизматов! Почему?
Он забылся сном, когда серенький рассвет зимнего утра засветил в слюдяное окошко. Часа через два ему постучали в дверь.
Наскоро умывшись, он поспешил к легату, принимаясь за обычные хлопоты: нужно было готовить мир — польско-литовское вторжение захлебнулось. Нужно было готовить войну — на юге и на востоке. На смену католикам шли давние враги России — мусульмане.
Казаки стояли в Замоскворечье, напротив Китай-города, в тесно застроенном посаде. Разбитные и веселые стрельцы, те, что под Псков не ходили, а сторожили стены Москвы, промышляли всем, чем могли, в том числе и пускали на постой воинских людей. Поэтому в каждом дворе стояли три-четыре чужих коня, в доме спали вповалку: на лавках, на полатях, на полу, под овчинными тулупами храпели и архангельские, владимирские мужики, и донские казаки.
Ермак же поселился чуть дальше у своего кума — начальника городовой казачьей сотни. Было здесь то, что не вышло в его собственной судьбе. Была семья, где он оттаивал душой.
Просыпался Ермак рано и в тишине крохотной каморки, где всего и помещалась его постель да киот в углу у оконца, спокойно обдумывал предстоящий день. А обдумывать было что.
Воевода Хворостинин отослал его в Москву по приказу царевича. Ермак догадывался, к чему дело идет, и, оставив сотню своих донцов в Замоскворечье, сам спешно явился в Александровскую слободу.
Царевич Иван принял их в малом покое, где принимал воинских людей. Атаманы и командиры татарских конников сидели на лавках и слушали, как черноглазый рослый, стройный и очень подвижный царевич говорит о войне, о том, как можно переломить судьбу и вырвать победу.
— Не стоять! Не стоять! — повторял он. — Неча за стены цепляться! Наступать! Изматывать набегами! Как стал у крепости, так завяз. — Он не сидел на месте, ходил, пристукивая серебряными подковками красных сафьяновых сапог.
— Чего он нас учит? — шепнул по-татарски Ермаку на ухо служилый татарин Аксак. — Мы всегда так воюем.
— Это он себя уговаривает! — также по-татарски ответил Ермак. А про себя подумал: «Не даст Царь войск для такой войны. Да и взять ему их неоткуда...»
— Беда на нас с трех сторон катит, — говорил царевич, и румянец играл у него на впалых щеках. — Стефан под Псковом завяз, теперь шведы напирать станут. Промеж себя они навряд ли договорятся. Каждый на свою силу надеется. И тут у нас война давно идет — отстоимся. На степи неспокойно. Крымцы да ногайцы шевелятся. Но и здесь мы, Бог даст, отмахаемся... А вот совсем новенькое: Сибирские Орды из-за Камня что ни месяц набеги творят. И метят они с этого боку на Москву идти. Потому и зашевелилась вся Волга. Не сегодня завтра черемиса забунтует! Вот и будет нам вторая Казань! Там сейчас такое, что хоть обратно штурмом бери. Потому будет великая помощь от казаков, ежели они на Волгу ногайцев не допустят, крымцев не допустят...
Атаманы молчали, но каждый подумал про себя: «Станут казаки ногайцев да крымцев разорять по цареву слову, а случись замириться Царю с ногайцами или с крымцами, тех же казаков ворами обзовут да и казнят без милости. Не первый раз так было».
Ермак все, о чем царевич говорил, знал — да и атаманы с татарскими начальниками обо всем сто раз переговорили. Потому слушал вполслуха. Смотрел, как горбоносый смуглый царевич на отца своего похож, на Ивана. Вот таким Иван был под Казанью, когда казалось — ничто более Русь сокрушить не сможет.
А вон как вышло — кругом война!
За день до встречи у царевича видел Ермак и Царя Ивана. И едва узнал его. От прежнего красавца ничего не осталось. Старец, истинно старец, — а ведь они с Ермаком почти ровесники.
Царь был страшен: словно усохшая голова помещалась на широких плечах, будто шеи вовсе не было; впалая грудь и косое брюхо, подпиравшее кафтан, будто нищий и богатей, будто старец мудрый и чревоугодник похабный уживались в одном теле. И лицо Царя Ивана тоже было будто из разных частей составлено: осанисто, гордо нес Царь седую расчесанную бороду, но загибалась она как нос у сапога — кверху, выдавая половецкую кровь. Надменно были поджаты тонкие губы, но серые глаза бегали как мыши, обшаривали каждого встречного. И прятался в этих глазах — может, страх, а может — и безумие.
Был Царь в подряснике, с тяжелым наперсным крестом на груди, но на плечах у него посверкивал золотым шитьем кафтан, да мела полы соболья шуба.
Пристукивая посохом с окованным наконечником, чинно прошел Царь мимо Ермака, а как стал на ступени подыматься, тут его под руки крепкие слуги подхватили: видать, сил у Царя было немного. А может, чванился перед степняками...
«Не даст Иван царевичу войск!» — подумалось тогда Ермаку. Так и сказал он атаманам и служилым татарам, когда после угощения в царских покоях поехали они из Александровской слободы в Москву. И воинские люди все с Ермаком согласились. «Не даст! За себя Царь боится. Царевич горяч. Сегодня на Батория пойдет, а завтра?» Промолчали воинские люди, были они все немолоды, всего насмотрелись, и трудно их было удивить и распрей внутри семьи, и любой изменой.
Но ахнули и они, когда пополз слух — Царь сына убил! Говорить прямо никто не говорил, а шептались — все!
Притихли воинские люди, перестали вместе в кружалах собираться. Потянулись обратно в полки ко Пскову, от греха подальше, под защиту верных сотен. Ермак медлил, словно ждал чего-то. Да и не хотелось ему из единственного дома, где хорошо ему было, в стынь и грязь войны ехать. Годы начинали себя оказывать. Не тем, что давили на плечи и гнули спину, — нет, как был смолоду атаман богатырем, так на пятом десятке еще крепче сделался. И как смолоду ничем не болел и любая рана на нем как на собаке заживала, так и нынче; но стало ему многое в жизни скучно. Не тешили ни охота, ни победа. А хотелось тепла да покоя, как здесь, на Москве, где прижились степные воины казаки — на городовой службе.
Гостеприимный дом просыпался. Застучал пестик в ступке — хозяйка толкла зерно для каши, мычали в хлеву коровы. На женской половине серебряными колокольчиками залились, потешаясь над чем-то, хозяйские дочки, прикрикнула на них мать...
Затопали за окном кони — казак повел их на водопой к проруби в Москве-реке.
«Ах, лентяй! — подумал Ермак. — Застудит коней. Вот ужо накостыляю по шее».
Тихо скрипнула дверь, и под осторожными шагами чуть отозвалась половица. Сквозь полуприкрытые веки Ермак увидел, как хозяйский внук Яким-ка в рубашонке и валенках вошел и смотрит на него.
— Ты спишь? — спросил Якимка шепотом. — А? — Не получив ответа, подошел поближе, переспросил: — Ты спишь?
И уж так ему хотелось, чтобы Ермак не спал, что не утерпел и тоненьким ледяным пальчиком сдвинул казаку веко и спросил в самый глаз:
— Спишь?
— Ааааммм! — Ермак схватил его, визжащего от восторга, усадил себе на грудь.
— Как спал-ночевал? Чего во сне видал?
— Ничего!
— А через чего ты во сне плакал? Я слыхал!
— Кабутто ты от меня на лодке уплыл...
— Куда уплыл?
— Не знаю. Кудай-то... В лес. А я не хотел.
— А плакать-то чего? Ну уплыл, а потом вернулся...
И вдруг мальчонка, обхватив голову Ермака, прижался к ней воробьиным своим тельцем и, всхлипнув, прошептал:
— Не вернулся! Не вернулся...
— Ты что, ты что... — успокаивал его Ермак. — Это ж сон. Куды я от тебя? Ну хочешь сказку скажу?
— Угу... Про гусика, — все еще всхлипывая и дергая плечиками, попросил мальчишка.
— Да я уж сто раз ее сказывал! Может, другую?
— Не. Про гусика.
— Ну про гусика так про гусика... — Ермак подолом рубашонки вытер крестнику нос. — Слушай. Жили-были в старой Рязани муж с женою. Жили-крестьянствовали. Бога слушались, вот и было у них все тишком да порядком. Только не было у них детушек... Навроде как у меня вот...
— Счас опять заплачу, — пригрозил мальчонка, ныряя под тулуп и забиваясь Ермаку под мышку.
— Раз пошли они по грибы да нашли в болоте гусеночка, в ножку левую стрелою подбитого. Видать, гуляла охота княжеская, стреляла гусей-лебедей число бессчетное, вот и этого не помиловала. Взяли его крестьяне, домой принесли. Стрелу каленую вынули, косточку ему вправили. Лукошко теплым пухом выстелили, положили туда гусеночка да на печку поставили: «Спи, гусеночек, отдыхай!» Накрошили ему хлебца с молоком, а сами в поле работать ушли. Ворочаются поздно вечером, а в доме все прибрано. Вода из колодца нанесена, конюшня да хлев вычищены, молоко надоено, свиньи да птица накормлены. И стало так каждый день.
Утром крестьяне покормят гусеночка хроменького, на работу пойдут, а воротятся вечером — в избе все слажено и ужин на столе горячий стоит.
«Кто же нам все это делает?»
— Гусик.
— Сам ты гусик! — притиснул его к боку Ермак. — Ты слушай дале. Вот раз взяли они да и вернулись с поля раньше положенного, ко двору своему подкралися. Видят, по двору мальчик ходит в архалуке стеганом, в шароварах да шапке мерлушковой, на левую ножку прихрамывает, а сам поет песенки да по хозяйству все ловко делает. К нему пес хозяйский ластится, к нему кот на руки просится, за ним птица вся табунком бежит, да корова из коровника зовет-мычит.
Выскочили крестьяне, обрадовались, обнимают мальчика.
«Да откуда же ты взялся?» — спрашивают.
— А я, — заговорил-заторопился казачонок, прикрывая Ермаку рот ладошками, — я — гусенок хроменький, вы меня на болоте от смерти спасли. Я за добро вам плачу, с вами жить хочу, как с отцом да с матерью. Только не трожьте моих перышек, что я в лукошке на печи оставил.
— Вишь как ты сам ловко сказываешь, — похвалил атаман.
— Дальше давай! Дальше! — от нетерпения забил коленками Ермака в бок Якимка.
— Вот зажили они миром да порядком. Хозяйка мальчику не нарадуется, хозяин мальчиком не нахвалится. Они в поле пахать уйдут, мать блины печет, дожидается. Они вечером воротятся — мать их кормит, любуется.
«Расти, наш гусенок хроменький».
— А как стало ближе к осени, — сказал Якимка, — стал гусенок на небо поглядывать. Вот летит стая гу-сей-лебедей. Увидала его, закружила над избой. Давай лети и меня спрашивай.
Ермак сел на постели замахал руками-крыльями:
— Эй! Не ты ли гусенок хроменький? Летим с нами в родные места!
— Нет! — сказал Якимка. — Ты по-правдошному, по-лебединому спрашивай.
Ермак повторил по-кыпчакски.
— Нет! — закричал Якимка, путая кыпчакские и русские слова. — Мне и тут хорошо! Хоть и манит меня на родину, у меня тут отец с матерью, как я брошу их, они стареньки.
— Крестьяне эти речи слушают — душа у них замирает. Ну, как улетит их сыночек названый, их гусенок хроменький? Вот взяли они, не подумавши, да и сожгли лукошко с перышками, чтоб гусеночек их не покинул. Как увидел мальчик — заплакал горько. Ну, — сказал Ермак, — говори за гусика...
— Сам говори! — сказал Якимка, расстроенно сопя.
— Что ж вы, отец с матерью, понаделали! Как хранились тут мои перышки, так была тут моя родина, а теперь унесет меня ветер северный во донскую степь на реку Хопер, не видать вам меня на веки вечные! Налетели ветер-пурга северная, подхватили гусеночка да и унесли неведомо куда.
Якимка молчал, подозрительно сопя.
— Ты чего притих? Много ли, мало время минуло, а совсем крестьяне состарились. Не могут работать ни в поле, ни по дому, а кормить их задаром некому.
Взял их князь да и продал половцам, променял на линялого сокола. Повели полон из рязанских мест во широкую степь незнаемую. Далеко она, широко лежит, в ней травы растут шелковые, в ней реки медовые, в омутах рыбы бесчисленно, в табунах коней несчитано...
— А мы туда поедем? — спросил Якимка.
— А как же! — сказал атаман. — Это наша земля, наша родина-матушка, как же мы не поедем. Хошь через сто лет, а возвернемся! Это наши места. Это мы счас мотаемся Бог знает где, а возвернемся! Вот прошли они горы Еланские, заступили в степь ковыльную. Как лебяжий пух ковыль стелется, под степным ветерком наклоняется. Привели их во Червленый Яр на реку Хопер. Старики стоят, озираются. «Не про эти ли места нам сынок сказывал?»
— Про эти! — сказал Якимка.
— Вдруг толпа раздалась в стороны...
Якимка вскочил, сел верхом Ермаку на грудь, стал сам сказывать:
— Едет хан молодой на лихом скакуне. На нем шапка трухменка высокая с голубым тумаком в леву сторону, на нем синий чекмень с голубым кушаком, за спиной башлык пуховый будто крылья лебединые. Вот он спрыгнул с коня молодецкого, избоченясь прошел перед пленниками, а на левую ногу прихрамывает; а глядит хан на них ласково, а глаза у него слезами полны.
— А не наш ли ты гусенок хроменький?
— Обнял хан тут отца с матерью, на руках понес их на широкий двор. Там детишки навстречу выскочили: «Ты ково ведешь, батюшка, не рязанские ли то рабы-пленники?» — «Не рабы это и не пленники, это ваши дедушка с бабушкой! Они меня спасли-вы-ходили, когда был гусенком хроменьким! Вы омойте их, накормите их, нарядите их в одежды лучшие, посадите в красном углу и во всем их слушайтесь. Они станут вам сказки сказывать да закону учить православному».
Ермак подхватил Якимку на руки и подбросил взвизгнувшего от удовольствия мальчонку и раз, и два, и три...
— Этто чего тут такое! — просунул голову в дверь его дед Алим. — Ты что гостю покоя не даешь! А ну, беги к мамке...
— Да что ты? Мы тут дружбу водим, а ты, дед, ругаешься... — сказал, подымаясь, Ермак.
Мальчонку как ветром сдуло.
— Эх! — сказал, усаживаясь к Ермаку на постель, Алим. — Жениться тебе надоть... Ишо своих бы нарожал.
— Куды! Я уж седой весь.
— Седина бобра не портит. Вон Царь-то наш постарее табе будить, а ничаво, царевича спородил... Дмитрия-то.
— Одного-то спородил, а другого-то...
— Ииии, — сказал Алим. — Страх!
Алим сидел, как приехал, не отстегнув сабли, не сняв тегиляя.
— С чем приехал-то? — спросил Ермак, подымаясь. Алим слил ему умыться над тазом, подождал, пока атаман расчешет гребнем густые седеющие кудри.
— Да вот уж приехал, — сказал он наконец. — Ноне был я в Разрядном приказе, стрел дьяка знакомого. Сказывает, навроде на тебя указ есть — в Пермский городок воеводой идти.
— Колокол льют! — не поверил Ермак. — Еще скажешь, воеводой! Когда это казаки воеводами делались? Казак он и есть казак — меня Царь назначить не может. Я ему не присягал!
— Ну как бы воеводой! — сказал Алим. — Казаками командовать, супротив сибирских людишек.
— Давай-ко не так скоро сказывай! — Ермак уселся против кума. — Откуда голос?
— Стало быть, стрел я дьяка. То да се... Он и гутарит — война, мол, кончается. Навроде Баторий от Пскова уйти собирается.
— Вона! — сказал Ермак. — Так наступать скореича надоть!
— Кем? Войско все в художестве. Да и крымцы на границу выходят. Которые против литвы стояли, уже на юг потянулись. На Волгу.
— Эта новость невелика, — улыбнулся Ермак. — Я-то причем?
— Дак вот навроде Строгановы выпросили цареву грамоту, чтобы казаков и прочих воинских людей к себе на службу звать ради обороны от тамошних 6асурманов...
— Ну а я-то как в воеводы?
— Сказывают, у Царя про тебя спрос. Дескать, кто к царевичу ездил? Сам ли, или по вызову? И всех, кто по вызову приезжал, по дальним крепостям распихивают. Государь навроде в Пермь тебя ладит.
— Ну вот! — сказал Ермак. — Другой голос. А то воеводой!
— А кем?
— Поди знай! На Руси нонече в славе, а завтра в колодке...
— Да полно тебе жалиться! Ты в служилом разряде. Верно говорил дьяк, про тебя Государь спрашивал. Он тебя помнит...
— Ну помнит, и слава Богу, — отговорился атаман.
Но и за завтраком, когда нес ко рту ложку с толоконной кашей да хозяйку похваливал, не мог отогнать тревожное предчувствие — не любил он, когда про него в царском терему спрашивали. Всегда это было предвестием беды или тяжкой службы.
— Эх! — сказал он Алиму, когда подали пирожки. — Сейчас бы в свои юрты на Дон. Жить бы доживать, Богу молиться. Так ведь и там мира нет. А у меня сейчас казаков три сотни, как их там прокормишь? Там у меня табун да две отары — маловато.
— Неужто чигов три сотни?.. Откуда их столько? — удивился Алим, омывая пальцы в чашке-полоскательнице и вытирая руки широким рушником.
— Да нет. Чигов-то десятка три. Но других родов казаки: боташевы, аксаковы, кумылги, буканы. С Червленого Яра.
— Погоди! — сказал Алим. — А разве ты не Сары Азман?
— Сары, да не Азман, а Чигирь! У тех кочевья на низу, а мы с Верхнего Дона. У нас юрт до Казарина-городка, дальше Букановский юрт, а Сары Азманы лукоморцы, на самом низу, почти что у Азова...
Они долго считались родами, уточняли, где и какие земли принадлежали какому роду. Это было одно из любимых занятий вольных казаков, которые никак не хотели примириться с тем, что многих родов уже нет в степи, а имена многих — позабыты... И живут вчерашние степняки аж до Студеного моря, до Литвы болотной, до Днестра и Терека... Всех разметала Золотая Орда. Когда-то были и стада тучные, и табуны, и отары. И славянские князья за честь считали породниться со степными знатными родами. И сливались степняки и жители лесов в один народ — русский, но когда это было! Пришли монголы, все перемешали, перепутали... А уж как явился в степи Тамерлан, да загнал Тохтамыша-хана в Сибирь, да начал Узбек-хан басурманскую веру насильно степнякам насаждать — так и побежали они кто куда, бросив родные юрты, реки, степи и увалы.
Не стал Ермак говорить, что у него-то оставались родовые юрты, а вот у хозяина его, городового казака Алима, кроме родовой тамги и нет ничего. На месте кочевий его предков — засечная линия, через кою ни конному, ни пешему ходу нет. Половина родов, ислам принявши, к татарам в Крым ушла, половина к московским князьям на службу подалась — как без хозяйства прокормишься? Только службой. Вот и получается донской казак Алим, московского жительства, на городовой службе. Правда, потянула степь нынче своих сынов. Частенько слышит Ермак — белгородская орда на Хопер вернулась. Каргин род на Дон ушел. Да и московские казаки чуть что — домой откочевать собираются. Только степь-то стала другой, не такой, как прежде, как старики сказывали. До прихода монголов была она домом и крепостью — никто туда сунуться не смел. А теперь — проезжая дорога, поле боя, нива войны... Трудно на этом поле укорениться, когда что ни год — враги со всех сторон налетают. Однако и без родины не может человек.
Помолясь Богу и позавтракав, пошел Ермак сам в Разрядный приказ, да и казаков проведать, что постоем в Замоскворечье стояли.
Запоясавши короткий полушубок, привесив саблю, как положено служилому казаку, и сбив на бровь атаманскую шапку с тумаком и кистью, Ермак с двумя казаками вышел на ослепительно сиявшую морозным инеем и снегом московскую улицу.
Белый дым из сотен печных труб поднимался строго вверх в чистое голубое небо. Даже глухие заборы выше человеческого роста из черных бревен, припорошенные снегом, смотрелись весело и нарядно. Пестрыми жар-птицами проходили мимо сугробов чинные москвички в золоченых киках, высоких кокошниках, парчовых душегреях и шубейках. Зевали около разведенных на ночь рогаток сторожевые стрельцы. Далеко виднелись их красные, желтые или зеленые, в зависимости от полка, кафтаны. У Москвы-реки Ермака обогнал городовой казак в синем архалуке и шапке с алым тумаком. И хоть летел он на взмыленном коне и, судя по заиндевевшей шапке и сосулькам на усах, гнал издалека, своих увидел — приветственно поднял нагайку и, свистнув, помчался дальше.
Во всех церквах толпился народ, на папертях, несмотря на мороз, нищие гнусавили Лазаря, высовывая из тряпья ужасные культи.
Юродивый, гремя веригами, прыгал босиком и без порток, в одной посконной рубахе до колен, колотил ложкой по медному котлу, надетому вместо шапки, что-то выкрикивал внимательно слушавшей его невеликой толпе.
Толпился народ и в торговых рядах. Чем ближе к Кремлю, тем гуще. Сквозь толпу проталкивались крикливые разносчики, продававшие пироги, сбитень. Не видать было только ни скоморохов, ни петрушечников — пост.
— Вот Москва! — покрутил чубом ермаковский есаул. — День будний, а народищу! Точно и не работает никто.
— Ты чо! — возразил второй казак. — Кака работа! Послезавтря — Рожжество.
— Работа работе — рознь, — сказал Ермак. — Кто работает — тому нонь роздых. А кто служит — тому роздыха нет, и труды его — по надобности.
— Да! — согласился есаул. — Война и в Светлое Христово Воскресение — война. Ее не остановишь!
— Эх! — вздохнул второй. — Как там наши во Пскове?! Как там Миша Черкашенин? Сказывают, он обет какой-то дал...
— Какой обет? — спросил Ермак.
— Да там... — замялся казак. — Станишники бают, дескать, было ему видение, мол, Иоанн Предтеча ему явился и сказал, что Псков падет, а Черкашенин, мол, обетовал взамен Пскова — голову свою...
— Кто это знать может, кому что попритчилось да во сне привиделось? — строго сказал Ермак. — Суесловы!
— Да нет, батя, — засуетился казак. — Черкашенин сам гутарил: мол, Псков отстоится в осаде, а я погибну. Мол, держитесь, казаки, — вы моею головою выкуплены...
— Эх! — крякнул Ермак. — То — бой! Чего людям не скажешь, чтобы дух поднять. Ну-ко, зайдем!
Они завернули в ближайшую церковь. Храм был полон беременных женщин.
— Вона! — хмыкнул казак. — Откель их столько? Понаперлись!
— Нонь Анастасия — ей молятся! — сказала строгая старушка. — Она, матушка, в родах воспомогает.
— А ну-ко, ну-ко... Умели, бабочки, с горки кататься, умейте и саночки возить, — засмеялся казак и вдруг увидел лицо атамана.
Ермак побелел, будто мелом вымазанный. Странно сверкнули его черные глаза. Он прошел к выносной иконе и пал перед нею в земном поклоне. Казаки смущенно отошли к выходу. Они видели, как Ермак долго стоял на коленях, а потом поставил свечи на канун — на поминание усопших.
Поставили свечи и о здравии, о Мише Черкашенине и всех воинах Христовых — казаках, в боевых трудах пребывающих.
Дальше шли молча. Казаки боялись даже переговариваться. Впереди шел, глядя себе под ноги, как-то сразу постаревший атаман.
У громадной избы Разрядного приказа он вдруг снял шапку и, оборотившись на купол Успенского собора, перекрестился:
— Вот как в один день припало... Неспроста это. Неспроста, — и нырнул в дверь.
Казаки протискались к стоявшим поблизости саням, присели на солому.
— Чегой-то он? — спросил казак, тот, что был помоложе.
— А хто знаить? — ответил односум. — Може, у него память сегодня какая-то совершается... Зря он, что ли, на поминание поставил? Надо его родаков спросить. Мы-то ему не кровные. А в сотне человек с полста будуть его рода. Оне должны знать.
— Так они тебе и сказали! Они чуть что — бала-бала по-своему, я и не понимаю ничего.
— А ты разве не коренной казак?
— Коренной. Да я из городовых. У меня и дед, и прадед в Старой Ладоге да в Устюге служили, я на Дону отродясь не бывал. У меня и матушка из Устюга...
— Эх! — сказал казак постарше. — Я и сам-то уж не все понимаю по-нашему. А жалко. Говорят, второй язык — второй ум.
— Где на ем говорить-то? — сказал молодой. — И в Старом-то поле все давно по-русски говорят. Ты хоть одного казака видал, кто бы по-русски не говорил? Хоть он самый коренной-раскоренной!
— Эт верно, — охотно согласился казак постарше. — А ну-ко ты покарауль маленько, а я прикемарю. Чей-то на сон тянеть. На вот, от скуки, — он дал молодому кусок пирога с кашей, — пожуй.
— Во! Откель это?
— Да у стрельчихи, у вдовы, постоем стоим, она меня привечает... — задремывая, сказал есаул.
— То-то тя на сон и клонит, — засмеялся молодой, впиваясь крепкими зубами в пирог.
— Жалко мне ее. Хорошая она. Судьбы, вишь, нет... — И старший всхрапнул. А младший, не торопясь откусывая пирог, принялся разглядывать народ, сновавший у приказных изб.
Двери приказов то и дело хлопали, оттуда вместе с клубами пара выскакивали дьяки в длиннополых кафтанах, с гусиными перьями, заткнутыми за уши и просто воткнутыми в волосы, измазанные чернилами. Тащили свернутые в трубки какие-то бумаги. Проехал боярин, торжественно колыхая брюхо на высокой луке дорогого седла. Вел коня зверовидный детина с бичом в руке. Проехал зарешеченный возок с опричниками на запятках. Оттуда выволокли кого-то в цепях, потащили в Разбойный приказ. У дверей одной из изб, запорошенные снегом, стояли на коленях крестьяне, держа на лбу развернутые свитки прошений. На них никто не обращал внимания, точно их, истуканами стоящих, и не было вовсе.
Тут же совершенно пропитый, с битой рожей и здоровенным синяком под глазом грамотей писал, оперев доску на спину просителю, прошения, макая перо куда-то под лохмотья, за пазуху, где на теле согревалась чернильница.
Проходили не по-русски одетые иностранцы, ради сугрева натянувшие на иноземное платье тулупы...
Казак начал уж было зевать со скуки. Пирог кончился, а завести переглядывания с какой-нибудь девкой или бабенкой было невозможно — не было около приказных изб ни одной женщины, но вдруг он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.
Латинский поп в круглой шляпе, невзирая на мороз, рассматривал его.
«Вона! — подумал казак. — Еще сглазит али наворожит , антихрист...»
— Чего уставился! — спросил он, кладя руку на саблю.
Спавший есаул тут же сел на санях, и по тому, как ворохнул плечом, молодой понял, что вытряхнул из рукава в рукавицу нож.
Латинский поп сделал вид, что не понял или не расслышал, и неторопливо прошел мимо.
— Ты чо шумел! — спросил старший.
Да вон энтот уставился, ишо сглазит либо порчу каку понапущает...
— Да ну тя! — сказал старший, заваливаясь уже всерьез на сено. — Порчу! Богу молись да за саблю держись — ничо и не пристанет.
— Куды он поперси? — спросил молодой.
— А че ж ты не спросил? — хмыкнул старший. — Эх, такой сон хороший испортил.
«Спросишь его, — подумал молодой. — Вот ужо в другой раз мне попадется, я его нагайкой порасспрошу». Он не мог объяснить, почему этот латинский поп вызвал в нем такую тревогу. Попытался вспомнить лицо попа — и не смог. «Вона! — подумал он с удивлением. — Безликий какой-то. Как оборотень».
— Чегой-то атаман не ворочается! Замерзнем тута, — проворчал он. Но старший только присвистнул носом в ответ, торопясь досмотреть сладкий сон.
Ермак вошел в огромные сени приказной избы и поморщился от густого запаха паленого сургуча и еще какого-то особого, приказного духа, который возникал, может быть, от холодного пота просителей, липких рук дьяков... Ермак считал этот запах запахом подлости. Ходить по приказам не любил. И гул тут стоял особый: монотонно бубнили писцы, скрипели перья. Что-то гундосил проситель, старый дьяк что-то кричал рывшемуся в бумагах и пергаментных свитках молодому...
«И голоса-то у них какие-то поганые, — подумал атаман, — будто перья не то двери скрипят. Вот тут-то они всякие ковы да каверзы и выдумывают...»
Два дюжих стрельца поднялись Ермаку навстречу у дверей палаты:
— Чего?
— Дьяка Урусова кликни. Бегом! — властно сказал Ермак неохотно пошедшему исполнять стрельцу.
— А ты кто таков? — напыжился второй стрелец, наверное старший по караулу.
— Ермак Тимофеев — служилых казаков атаман.
— А грамота где?
— А грамоты две! — вспыхнул не любивший грубости и чванства атаман. — Вот одна, — и перед носом у стрельца взлетел смуглый крутой кулак. — А не прочтешь — вот вторая, — левая рука атамана легла на рукоять сабли.
Стрелец было открыл рот, чтобы осадить казака, но из двери выскочил дьяк Урусов и кинулся к Ермаку:
— Ермак Тимофеич, благодетель мой! Да что ж ты не предупредишь никогда! Нет чтобы в дом, а не н приказ...
Троекратно расцеловавшись, атаман и дьяк пошли н отдельную хоромину, куда заходили только самые почетные посетители. Мигом атаман был усажен на почетное место. И стрелец, которому пришлось подавать угощение, не мог скрыть удивления при виде того, как неподдельно радуется дьяк приходу этого неизвестного атамана.
— Ходют тут тати разные! — ворчал он. — Басурмане!
— Ты говори да откусывай! — посоветовал ему плешивый старый писарь, который чистил перо, толкая его в жидкую рыжую бороденку. — Услышит дьяк Урусов — он тебе башку-то страховидную как цыпленку отвернет!
— А чего я сказал?! — огрызнулся стрелец.
— А того, что это благодетель дьяков. Он его мальчонкой на Казанском разорении подобрал, да вылечил, да выходил, да в монастырскую школу уму-разуму набираться отдал! И вклад за него сделал! Вот и вырос дьяк Урусов на казацкие деньги, в большие люди атаманским благословением вышел. Ты-то у нас недавно и того не ведаешь, что Урусов атамана Ермака выше отца родного почитает.
— Тоже отца нашел! Да на вид Урусов атамана не моложее, оба уже как старые псы в седину отдают! — не унимался обиженный стрелец.
— Заткнись, дурья башка! — посоветовал старый писарь. — Выпорют тебя за невежество! Право слово, выпорют! А дьяк атамана не намного моложее, при Казанском взятии атаман-то годов пятнадцати был, а Урусов лет семи... Вот и полагай!
— Нечего мне полагать: не велики баре — казаки да татаре!
— А ну пошел во двор! — затопал на него ногами старый писарь. — Скотина чумовая! И на нас-то своею грубостью гнев накличешь... — И сам, взявши поднос с заедками, потащил его в особливый покой, где разговаривали дьяк и атаман.
Вскоре он выскочил обратно и, кликнув двух писарей в помощь, принялся шарить по полкам, где грудами лежали свитки; погнали молодого писаря на полати, где лежали «скаски» за много лет. Раза два выходил сам дьяк Урусов, рылся в одному ему ведомых документах и уносил их в особливую палату. Зверовидный стрелец только диву давался — такого переполоха, вызванного приходом безвестного атамана, он отродясь не видывал, и страшно ему хотелось узнать, что же там, за крепко затворенными дверями, происходит. Раза два он исхитрился и заглянул в на мгновение открытую дверь. Атаман сидел на лавке, а перед ним, как ученик перед наставником, что-то вычитывал из свитков, грудой лежащих перед ними на столе, дьяк.
Но вряд ли сгоравший от любопытства стрелец понял бы, о чем идет речь между седым, изрубленным атаманом и спасенным им когда-то на Казанском пожаре татарчонком.
Дьяк подтвердил, что Государь справлялся об Ермаке и даже поговаривал, что Ермака следовало бы отправить в Пермь, для обороны противу сибирских набегов, но указа писать пока не велел.
— Велел не велел, а ежели решил в Пермь меня послать, не забудет. Государь долгопамятлив!
— Ну и хорошо! — сказал, щуря хитрые татарские глаза, Урусов. — А тебе что, батька, на старости лет неохота в тепле да покое пожить? Хватит казаковать-от!
— Я и хотел... — сказал Ермак. — Вернуться бы на Дон. В свой юрт. Там у нас вся станица вернулась. Городок поставили. Отары у нас, табуны... Отеческие места!
— Да Бог с тобой! — сказал дьяк. — Какой там покой?! Какие табуны! Неровен час — ногаи прорвутся... вот тебе и отеческие места! А они пойдут! Обязательно пойдут. Наши доносят: им большие деньги папа римский на поход прислал.
— Посулил небось, — усумнился Ермак. — Однако они и на посулы падки. Пойдут.
— Знамо, пойдут. Мы уж сейчас потихоньку воинских людей на засечную линию переводим... Под Псковом-то на убыль идет. Застрял Баторий, не сегодня завтра побежит.
— А ну, что там за Пермской острог? Сказывай, — попросил Ермак. — Может, и вправду там служба гожая?
Вот тут-то и кликнул дьяк Урусов писарей, и забегали они, как мыши по амбару, и натащили вскоре ворох бумаг да пергаментных свитков. Но дьяк Урусов, недаром Царем ценился превыше многих, — он со «скасками» только сверялся, а говорил-вычитывал все по памяти, точно в книгу глядел.
— Пермская земля и Велкий Камень, татарами Уралом рекомый, нам давно ведомы! И русские люди за Камнем давно бывали и живали, промышляли зверя, и зимовья там стоят. Почитай, лет с четыреста новгородские мореходы за Камень плавали, в Югру и Мангазею до реки Оби. Того же времени и ход за Камень есть, по реке Печоре. Кузьма! — крикнул он властно. Ермак подивился, как из заморыша-татарчонка вон какой дельный дьяк вырос. Да как он в кулаке весь Разрядный приказ держит. — Кузьма, подай чертеж вот отсюдова. Первый раз дань с тамошних жителей собрал воевода Василий Скряба, — Урусов нахмурился, посчитал и сказал точно: — Сто шестнадцать лет назад! Вот так будет!
— Ловко, — похвалил не то воеводу, не то своего найденыша Ермак.
— А сто десять лет назад воевода Федор Пестрый повоевал всю Пермскую землю и поставил острог Чердынь.
Кузьма притащил чертеж земель, знаемых по Камню и за Камнем, Ермак вгляделся в переплетение линий и букв и единственно, что понял, — за Камнем земли почти незнаемые и списков на них нет.
— Ходили за Камень сто лет назад Федор Курбский да Иван Салтыков Травин; разбили пелымское войско, прошли по Тавде мимо Тюмени в Сибирское Ханство, обошли владения хана Ибака Сибирского, который в те поры с Ордой воевал и нам не препятствовал, и вышли по Иртышу на Обь. Тогда тамошние люди князек Пыткей, Югра, Юмшан в Москву к нам ездили и под цареву руку просилися, потому от татар тамошних большую тяготу терпели. Переговоры шли, но Ибак-хан задурил, решил стать Царем Золотой Орды, его и убили люди хана Мамука. А Тюменский хан Мамук сразу Казань захватил и хоть сидел тамо
недолго, а крамол своих не оставил. Тогда Государь наш Василий Иванович Третий послал воевод князя Семена Курбского, Петра Ушатого да Василия Бражника Заболоцкого с четырьмя тысячами ратников из городов северных.
Урусов выхватил ведомую ему бумагу и прочитал:
— «Тысяча девятьсот человек с Двины, Ваги и Пинеги, тысяча триста четыре человека из Устюга Великого, пятьсот человек с Выми и Вычегды, а также вятичи, двести человек руси да сто человек татар из Казани да из Арска...» Может, и мои там были, — откомментировал Урусов.
— А уж мои-то наверняка! — сказал Ермак. — Мы-то как из Старого поля ушли от Тимир-Аксака, гак к Великому Устюгу прибились, там и бедовали.
Да ведаешь ли, Ермак Тимофеевич, что это за поход был? Это же в темень да мороз ночью непроглядной на лыжах Камень обошли, да пятьдесят восемь князьков покорили, да Югорскую землю подчинили Москве. С тех пор Государь к титулу прибавил: князь Кондинский и Обдорский! Вот они, эти земли, — показал Урусов на чертеже. — Вот земли Югры, а вот — Пелым, а ниже — Ханство Тюменское и Ханство Сибирское, — вот откуда ковы да козни да война идет.
— А я гляжу, — сказал Ермак, — покорить — покорили, а земли незнаемые... Мало кто сюды ходил.
То-то и оно! — вздохнул дьяк. — По титулу-то Государь наш этими землями владеет, а по сути нет... Пришел Кучумка-басурман и все службы пресек. Так-то все ладно было. Когда Исмаил-хан Ногайский Москве в покорность пришел, за ним и Едигер Сибирский послов прислал. И даже наш дворянин Непейцын гуды послом ездил, да пришел Кучумка — Едигера зарезал, как у них водится. И стал на государевы вотчины нападать. А нонь слух идет, на Москву дорогу ищет; А с этой стороны на нас никто еще не нападал. Здесь нужны люди опытные, оборону держать.
— Да я уж понял, — засмеялся Ермак, сверкнув белыми молодыми зубами, — какой ты мне покой определяешь.
— Все ж лучше, чем в голой степи, — сказал Урусов. — Что поделаешь, ежели в мире сем покою полного не бывает.
— А так ты и Государю услужишь, и меня пристроишь, — грустно улыбнулся атаман. — Востер ты стал, найденыш мой дорогой.
— А что поделать, Ермак Тимофеевич, — согласился дьяк. — Я Казанское разорение помню... когда рвалась земля да полыхало все! И про Гирея, когда и тут все горело. Стены вон до сих пор в копоти стоят. Ты-то не случился, а тут такой приступ был — мурза Гиреев в огне задохнулся. Татары посад ограбить не успели — так заполыхало все... На волоске Царство Московское висело. Да и сейчас под ним не больно твердо.
— Многие Царству Московскому гибели хотят — дескать, давит оно всех! Да и Государь Московский не всем по душе... Бегут народы в степь...
— Знаешь что! — сказал дьяк Урусов. — Я так понимаю: бегут в степь от Москвы — пока Москва за спиною. И волю свою отстаивают, пока Москва им волю дает! А навалится какой супостат, так они про волю-то и не вспомнят — только живота да дыхания просить станут.
— Это верно, — согласился Ермак. — Верно.
— Я ведь — татарин! — сказал Урусов. — Я ведь — казанец! Должен вроде бы Москву ненавидеть. А я ей служу! И боле жизни службу свою почитаю. И как человек, которому уже седина в бороду ударила, могу всем ответить. Хорошо Москву хаять — пока Москва есть, а не станет ее, весь мир повалится! Это я, татарин казанский из рода хана Чета, говорю. И к вере православной я не по понуждению пришел! А по размышлении здравом. Ты меня в монастырь семи годов привел, а я крестился осьмнадцати! И никто меня не понуждал. И науке
меня обучали в басурманском моем состоянии. Вот такой мой будет сказ. Не обессудь, Ермак Тимофеевич!
Долго молчали они. Ермак ничего на слова Урусова не возразил, не добавил. А только крякнул, поднимаясь:
— Стало быть, от пермской службы не отказываться?
— Стало быть, так!
— Ну ладно... — сказал, прощаясь, атаман. — Пока зову не было, чего нам поперед зову поспешать.
— Будет желание, будет и зов, — сказал Урусов. — Чего ответишь?
— Там видно будет, — сказал Ермак. — Была бы шея — хомут найдется. Прощай пока. Домашним кланяйся.
— Зашел бы, погостевал, — попросил Урусов. — Мы ведь тебе не чужие.
— Бог даст, на Рождество зайду. Ты бы к Алиму наведался, аль не по чину тебе теперь?
— Какие чины! Времени нет. Как только роздых будет, всенепременно наведаюсь.
Ахнули писцы да дьяки, когда увидели, как нарочитый и прегордый дьяк Урусов атаману казачьему в пояс поклонился, до порога его провожая. Иные, кто помоложе, такое впервой видели, даже перьями скрипеть перестали.
— Кто это? — шептались они между собой.
— Ермак Тимофеев — нашему Урусову навроде отца названого.
— Вона... Татарин, что ли?
— А кто его разберет. Казак, он и есть казак!
И глядели вслед кряжистому широкоплечему атаману в коротком полушубке с кожаной сабельной перевязью через плечо.
Казаки, ждавшие Ермака на улице, встрепенулись, будто и не дремали, будто и не замерзли, будто и не ждали атамана без малого два часа.
— Г1о домам? — спросил с надеждой молодой.
— По домам! — сказал Ермак. — Только по дороге в лавку зайти надоть! Подарок к Рождеству подыскать самому моему другу-товарищу — Якимке!
Они вышли из Кремля, и тут на площади опять попался им польский ксендз, и опять он внимательно посмотрел на казаков.
— Вот гнида латинская, — сказал казак. — Так и зыркает бельмами. Попал бы ты мне под Могилевом, а не то под Псковом, я б тебе пятки на голову завернул...
— Ты чо, он же поп!
— А вот и поглядели бы, какой он поп, а то у их, латынян, нонеча в рясе, а завтря в кирасе!..
Ермак, не слушая их, шагал впереди, крепко ставя валенки на скрипучий снег, чуть набычившись и думая
о своем.
Безликий поляк не зря постоянно толокся в приказах. Не то чтобы он пытался вербовать информаторов среди приказных — это было рискованно: опричнина хотя и миновала, но на Москве подозрительность была особая — в любую секунду любой мог крикнуть: «Государево слово и дело!» — и тут же вороньем Налетали опричники. А в Разбойный приказ только попади — там под пытками не только все рассказывали, но и плели с три короба, других оговаривая. Поэтому сам поляк в расспросы под пыткой не верил, л вызнавал разговоры писарей между собой да тех, кто приходил, да кто уходил из приказов... Приказные болтливы и многое говорили такого, из чего, поразмыслив да сопоставив речи, можно было узнать больше, чем от агента. Это была постоянная, скучная, но необходимая работа — черный хлеб шпионажа.
Но бывали и удачи. В тот день, когда поляк встретил в Кремле Ермака, которого хорошо запомнил еще под Могилевом, повстречал он в Разрядном приказе и другого человека. Человек был осанист; судя по тому, как раздавал посулы и подарки, средства имел, а вот дело у него не выгорело.
Государь разрешил воинских людей на службу имати! Вы что Государево слово не слушаете? — крича;! он дьякам. Но те крику не боялись и ласково крикуну отвечали:
Да мы что, мил человек, мы, что ли, против? Мы и сами понимаем, что люди вам позарез нужны, да где их взять? Али ты не ведаешь, что война идет? Али не памятуешь, какими трудами мы летом войско собирали? И сколь набрали — слезы! Мы счас Батория под Псковом держим, а ты, эва хватился: «Воинских людей подавай!»
— Да вы не ведаете ли, что у нас чуть не каждый месяц сибирские людишки солеварни жгут? Через Камень в Строгановы вотчины как к себе домой ходят!
— Не Строгановы, а Государевы! — строго сказал пожилой рыжий дьяк. — Строгановым они в пользование предоставлены, на срок! А ты говори, да не заговаривайся. Строгановы! Мужичье семя!
Крикун сразу потускнел и осекся, когда случившийся при разговоре дьяк Урусов посоветовал горемыке:
— Не туда ты зашел. Государь вам позволил воинских людей на службу наймовать — так?
— Истинно так!
— Так прибирай людишек! Исполняй Государево повеление! Вон их сколь по Москве шатается! Нет, ты волю царскую сполнять не желаешь! Тебе готовое войско подавай! А войск нету — все в деле!
— Дорогой ты мой! — чуть не плача, объяснял строгановский посланец. — Ну насобираю я людишек по Москве, а кто знает, воинские они или нет? Наведу татей да разбойников, а толку от них никакого!
— Рыск! — согласились дьяки, но людей не дали.
С горя строгановский посланец пошел в кружало,
там-то к нему и подсел поляк.
Строгановский приказчик выпил и откровенно признался, что возвращаться к своим купцам ни с чем — боится! Деньги на поездку потратил, а дела не исполнил.
— Я вам помогу! — сказал поляк. — Ведь вам все равно, какие будут это люди. Главное, чтобы были опытные и честные воины. А вот за это я вам поручусь головой.
— Да где ж они? Голубчик ты мой!
— Здесь, в Москве! Опытнейшие и честнейшие люди.
— Да кто ж они?
— В Иноземной слободе — литовцы и поляки, которых в сражениях ранили да в плен взяли, или те кто у Государя на службе был. Идет война с Баторием, и потому их в дело не пускают. Вы понимаете, как войска воспримут присутствие поляков в войне против поляков... Вот их и придерживают. А к вам они поедут, я думаю, охотно. И вы ничем не рискуете — куда они от вас побегут? Им, чтобы в Литву вернуться, нужно будет всю Россию пройти!
От радости строгановский приказчик был готов в ноги упасть.
— Я вам этих людей соберу и предоставлю! — пообещал поляк.
А поедут ли? — сомневался приказчик.
Они люди служивые. Им без службы нельзя, — сказал поляк. — Поедут, куда им деваться!
— Поедут! Куда им деваться! — довольно потирая руки, сказал легат Антонио Поссевино, когда выслушал доклад безликого поляка. — Отлично! Если среди этого сборища авантюристов и несчастных горемык, которые ни на что вообще не годятся, найдется хотя бы десяток выполняющих наш приказ — все крепости на востоке в один прекрасный момент могут открыть ворота тому же Сибирскому хану, когда он пойдет на Москву! Главное — держать с ними надежную и постоянную связь!
Поляк возражать не стал, но подумал, что Поссевино — дипломат и разведка — не его дело.
Связь — самое уязвимое место. Никакой связи быть не должно. Время от времени оттуда должен бежать кто-нибудь из наемников, вот он-то и будет приносить новые известия. Друг друга агенты знать не будут, потому что работать с каждым поляк будет в одиночку... И тут же он подумал, что роль его будет сильно меняться. Настанет день, когда он, возможно, обретет и лицо, и имя...
Словно подтверждая мысли поляка, прелат сказал:
— Я кое-что собрал о Строгановых и о том, что там может быть. Вчера пришла почта. Ну, во-первых, Строгановы...
Прелат уселся за стол и, раскрыв небольшой ларец, извлек оттуда лист, исписанный убористой скорописью. Надев полукруглые голландские очки, прочитал:
«Рода не знатного. Из холмогорских крестьян. В настоящее время фактически правители всего Приуральского края. Имели неограниченные привилегии от Василия Третьего и Ивана Четвертого. В настоящее время льготы кончились, и владетельные Строгановы испытывают многие сложности. Старательно ищут выхода за Урал. Владеют проходом по реке Печоре... Очень богаты». Далее мы опускаем, а вот кое-что специально для вас: «В услужении Строгановым находился Оливер Брюнель, негоциант, уроженец Брюсселя. Несколько лет тому назад он прибыл в Холмогоры, но там был по наветам конкурентов-англичан арестован и как шпион отсидел в Ярославле. Строгановы поручились за него и взяли его из тюрьмы на вотчинную службу. Он дважды был за Камнем. Первый раз сухопутным путем, второй — морем, вдоль берегов Печоры. Строил по приказу Строгановых корабельную верфь в устье Двины. Построил два корабля, силами пленных шведских плотников. Строгановы доверяли ему так, что послали в Антверпен за опытными навигаторами...» Разумеется, он сбежал...
Поссевино снял очки.
— Я не утомил вас, мой друг? Мало ли на свете авантюристов.
— Нет-нет... — поспешил ответить поляк. — Это очень интересно.
Вы не представляете насколько! Этот Брюнель носится с идеей отыскания прохода Северным путем и Китай и Индию. Он имеет успех! Ему ссужают деньги... Но не это нам важно. В своем сообщении он говорит, что оставил в имении Строгановых людей, готовых провести его в Сибирское Ханство. Вы понимаете?
Иными словами, он оставил агентуру?
Я бы не стал называть этих людей так, — сказал Поссевино. — Скорее всего, это промышленники, алчные и предприимчивые. Они далеки от Москвы и от интересов Московского Государя! Для них главное — нажива! Ну как, становится интересно?
- О да.
Посмотрите, какая выстраивается замечательная картина: там уже есть люди, готовые стать проводниками европейцев в Сибирское Ханство. А тут появляется возможность добавить к ним сотню-другую опытных или готовых на все наемников... Это уже кое-что.
Согласен. Но как отыскать тех, кого оставил
Брюнель?
Я думаю, они сами себя объявят, как только гам, в предгорьях, завяжется что-то серьезное... Главное — вывести их на сибирских ханов. Вот вам и проводники до самой Москвы.
— Прошу простить меня, но, ваше преподобие, многочисленные невзгоды и крушения всевозможных планов, даже очень продуманных и стройных, заставляют меня взвесить не только все «за», но и «против»... — прошелестел поляк.
Против может быть только одно, — сказал легат. — Северный морской путь интересует голландцев и англичан. Они рвутся в северные моря. Их стремление настолько очевидно и откровенно, что Царь Иван, совсем недавно собиравшийся в случае восстания народа бежать в Англию, ныне запретил англичанам самостоятельно исследовать проход Северным морем к Оби. Безусловно, этот запрет никого не остановит. И в этом стремлении голландцы и англичане могут преуспеть! Они, и только они, могут составить нам конкуренцию в этом богатейшем краю...
— Похоже, — сказал поляк, — повторяется европейская история. Здесь мы, католики, никак не можем соединить наши усилия с протестантами шведами, а там, в Сибири, нас ждет столкновение с протестантами англичанами и голландцами?
— Я думаю, мы сумеем договориться. Во всяком случае, это вопрос второй или даже третий. Последовательно события, в случае успеха, можно представить себе так: молниеносный набег, как это принято у татар, на южные границы Московии и одновременно восстание черемисов по всему Поволжью. Туда уходят все московские рати. Вслед за этим стремительный удар по Москве из Сибири. Удар в спину, в незащищенную спину! Одновременно возобновление действий на западной границе, и сразу же после взятия Москвы татарами или войсками литовцев и поляков полное уничтожение этого царства схизматов.
Вот тогда возникает необходимость третьего шага — за Урал, в златокипящие края... В это восточное Эльдорадо! Я предвижу, что сей поход станет подобен присоединению Америки к Испании и Португалии. Пусть англичане пытаются пройти в Китай и Индию Ледовитым морем, мы попадем туда раньше путем сухопутным... И этот путь будет коротким и бескровным. Вся кровь прольется, когда русские и татары будут истреблять друг друга. Сибирское Ханство будет абсолютно обескровлено походом на Москву. Там не останется ни одного мужчины, способного носить оружие. А мелкие сибирские народы разбегутся по лесам и либо совершенно одичают, либо растворятся в массе наших колонистов, либо будут истреблены, как непокорные индейцы в Америке... Воины Христа, рыцари истинной католической веры, придут в Сибирь раньше, чем проломятся туда сквозь льды протестантские пираты! Северный океан — не Карибское море!..
— У меня кружится голова, — позволил себе улыбнуться поляк.
— И есть от чего! — поддержал его Поссевино. — Не сочтите меня романтиком или мечтателем. Это старая школа Ватикана, именно она позволяет видеть события в их планетарном масштабе, так сказать, во времени и пространстве... Это будущее, на которое мы будем трудиться.
— Оно стоит того, — подытожил поляк.
— Как вы смотрите на то, мой друг, что мы, не дожидаясь Рождества, хорошо поужинаем?
— Русские держат пост, ваше преосвященство, — напомнил поляк.
— Русские у себя дома — дома положено поститься, - засмеялся легат, — а мы — в походе! И кроме того, солдаты постов не держат, особенно в бою. Я заранее прощаю вам этот грех чревоугодия...
Легат хлопнул в ладоши, и безмолвный слуга-итальянец стал накрывать на стол так, словно дело происходило в Риме, а не в заснеженной и дикой Москве.
Они откупорили бутылку итальянского вина, и Поссевино провозгласил:
— За удачу! За успех! Я уверен, он — близко. Но всяком случае, силы, способной нам помешать, я не вижу!
у К вящей славе Господней! — произнес старый девиз иезуитов поляк.
С утра он горячо взялся за дело. С помощью старенького ксендза, жившего в Иноземной слободе, он отцедил из всей массы теснящихся там иностранцев католиков и, пользуясь приближающимся Рождеством, исповедал всех. Странная это была исповедь. Поляк выспрашивал прежде всего не о грехах, а о воинской профессии, о том, где прежде воевали исповедующиеся, попадали ли когда-нибудь в плен, отмечая про себя, быстро ли они соображают, и прикидывая, на что способны. На масленице он представил приказчику Строгановых двести человек, из которых, с его же помощью, было отобрано восемьдесят, в том числе пятеро присягнувших на кресте и подписавших контракты агентов. Бумаги поляк тут же сжег, но агенты этого не знали, оставаясь в уверенности, что бумаги отправлены в Ватикан, где их ждут полное отпущение всех будущих грехов, щедрая награда, пенсия по выслуге и прочие земные радости.
Великим постом обоз, увозивший иноземцев, тронулся в путь. Антонио Поссевино сам вызвался благословить отъезжающих. На Владимирской дороге он перекрестил без малого сотню саней, отметив про себя, что так и не догадался, кого внедрил его безликий поляк в этот транспорт.
К сожалению, вместе с католиками литовцами и поляками к обозу пристали выисканные где-то строгановским приказчиком пятеро немцев и два шведа, которые откровенно и нагло рассматривали легата своими водянистыми серыми глазами и не думали подходить под благословение. Они, развалясь, лежали в санях и даже не приподнялись, чтобы поприветствовать священнослужителей. А когда фигурка легата стала совсем маленькой, рыжий литейщик из Бремена сказал своим товарищам:
— Эти ватиканские свиньи неспроста провожали всю навербованную сволочь. Дело нечисто!
— Русские удивительно простодушны! — сказал, соглашаясь с ним, мастер из Зальцбурга, которого везли, уговорясь об отдельном большом жаловании, если он улучшит качество соли.
— Это дело русских! — закончил разговор его подмастерье. — Нам нечего вмешиваться куда не следует.
— Я всегда вмешивался куда не следует! — сказал литейщик. — Может, поэтому еще жив. И я не люблю, когда свинья заходит в хозяйские покои и там гадит. И я буду совать нос не в свое дело, чтобы однажды меня не зарезали, как каплуна!
Низкорослые мохнатые лошаденки, мотая гривами, споро тащили сани по накатанной дороге. Холодное солнце, вставшее из-за бесконечных лесов, светило на занесенные снегом поля и редкие деревушки, утонувшие в сугробах.
— Мой Бог, когда мы вернемся назад! — вздохнул мастер из Зальцбурга.
— Когда-нибудь, я думаю, вернемся! Если не будем дураками! — сказал литейщик.
А папский легат на следующий день отправился прямо в противоположенную сторону. В сторону Великих Лук, где фактически руководил подписанием мира с Польшей на самых невыгодных условиях для России сроком на двадцать лет. Россия потеряла все Прибалтийские земли, уступила многие города и обязалась выплатить чудовищную контрибуцию...
Мир был нарушен через восемь месяцев шведами, вышедшими к Неве.
В преддверии сочельника Москва топила бани. Они дымились по всему берегу Москвы-реки и Неглинки. Даже там, где хозяин еще не успел вывести своз-ной сруб под крышу (а таких срубов были целые улицы, еще не восстановленные после крымского разорения), бани уже стояли. Большинство из них топилось по-черному — из раскрытых дверей и отдушин клубами вырывался березовый дым, а в протопленных — яростно хрястали веники, стонали и выли парильщики. Малиново-фиолетовые вылетали они оттуда в чем мать родила и с уханьем сигали в проруби или валялись по сугробам. «Хвощалась» вениками вся Москва. Ближе к вечеру пошли мыться бабы и ребятишки.
Ермак с Алимом отлежались на лавках после бани, отпились квасом. Сестры привели укутанного в одеяла, румяного, как яблоко, Якимку.
— Ну что, Якимушка! — сказал Ермак. — Квас-ку-то выпьешь?
— Угу.
— Мылся-то хорошо? Со тщанием?
— Угу!
— А носик мыл? А уши мыл?
— Все мыл, — выдувая кружку кваса, солидно сказал Якимка.
— Где же все! — сказал атаман — А глазены? Небось не мыл! Вон они у тебя какие черные!
Якимка ошарашенно уставился на крестного. Ермак засмеялся, схватил крестника в охапку, усадил на колени. Якимка понял атаманову шутку и успокоился.
— Ну что, Якимок, — идти на новую службу, или станем с тобой в Старое поле вертаться?
— Давай на службу сбираться, — сказал Якимка.
— Во как ты расположил! — ахнул его дед Алим. — Через чего ж ты думаешь, что на службу лучше?
— В Старое поле еще успеем, — сказал Якимка. — А службы не станет.
— Ого! — сказал атаман Алиму. — Что ж ты брехал, что Якимке только четыре года... Вот он как гутарит — думный дьяк да и только.
Якимка загордился.
— А тут большого ума не надоть! — сказал Алим. — Ну-ко, Якимушка, возьми моченого яблочка да ходи отсель, ходи к бабке, неча тебе с казаками вертеться...
— Я тоже казак! — засопел Якимка.
— Иди-иди! Казак беспортошный! Мал еще!
Понурившись и волоча валенки, Якимка ушел.
Крестный перечить деду не стал.
— Ты сам рассуди! — говорил сотник. — Ну, скажем, вызвал тебя царевич, царство ему небесное... А Сейчас-то чего назад не отпускают? Шутка ли, второй месяц на Москве держат — какой ради надобности? Нон, Якимкиного отца и на денек не отпускают на побывку, а тебя держат... Боевого атамана. Там, подо Псковом, лишних много, что ли? Стало быть, имеют на тебя виды.
— То-то и оно! — согласился Ермак. — Да знаю я, какой будет сказ. Мне найденыш мой — Урусов — псе порассказал. Про пермскую службу...
— Ну и чего?
— Да вот и не знаю, идти мне или нет.
— А кто тебя спрашивать будет! — засмеялся
Длим. — Ты, чай, не в Старом поле, а в Москве.
В Москве «нет» не говорят! А то мигом на голову короче станешь...
— То-то и оно! — Не стал Ермак говорить, что вот, мол, Алим давно казачью волю потерял, а он не хочет из хомута в хомут лазить...
— А что худого!? — горячился Алим. — Будешь хоть за стенами жить, а не как волк, прости Господи, по степу мотаться... Не молодой, чай...
— Ну-ко, спорщики, идите отсель... — В горницу вошла Алимова жена со снохами. — Мы убирать станем. Полы мыть да наволочки менять, ширинки и всяки уборы... Давайте скореича — мне еще в баню надоть...
Строгая, повязанная по брови черным платком Сама была диктатором в доме: старые казаки покорно поднялись. Из-за бабкиной юбки выглянул беспортошный Якимка и злорадно показал дедовой спине кукиш.
— Вота, вота! «Мал еще!» Сами отсель идите!
— Ай-яй-яй-яй-яй! — Ермак сгреб Якимку под мышку, утащил к себе в каморку, усадил на постель.
— Якимушка! Да ты чо? Кто ж тебя научил шиши казать, да еще дедушке? А? А ну-ко он посля твоих шишей заболеет да умрет?
— А чего же он! — готов был уже заплакать, но не сдавался Якимка.
— Да ты! Разве можно! Может, он и выгнал тебя зазря, да нешто позволено за это шиша насылать! Он табе соломиной, а ты его дубиной...
— А чего будет-то? — испугался Якимка.
— Да ничего хорошего. Ты же порчу на него наслал. Пальцем показать — порча смертельная, а шиша показать — порча тайная — сатанинское проклятие!
— Я так не хотел! — затряс губами мальчонка.
— Знамо, что не хотел... Ну не плачь! Бог простит, не отступится. Полно, мой голубчик. — Он погладил Якимку по голове. — Не все, сынушка, по хотению делается.
— Это как?
— За каждым человеком незримо тайные силы стоят: справа — ангел-хранитель, слева — шут сатанинский. А человек посередке. Как он чего решит, так то в одну сторону, то в другую преклонится. Вот ты зла пожелал — шут ангела в бок толкнул да за спиной твоей больше места занял. Вот ты озлился да на кого-то пальцем либо шишом показал — сатана-то враз из-за твоей спины на этого человека устремляется и разит, и уж тут ты в полной его власти...
— А чего ж теперь делать? — размазывая слезы, спросил Якимка.
— Покаяться! Прости, мол, Господи! Согрешил. Ну, с тебя спрос невелик — ты махонький, а спрос па Страшном судище будет с меня — я твой крестный!
Якимка обхватил Ермака ручонками, прижался к нему изо всех сил.
— Крестный, а ты как же?
— А я завтра в церкву схожу, поисповедуюсь перед Господом. Отпущение грехов получу, вот и ладно будет. А ты больше дурь-то всякую пальчиками не кажи...
Ермак вытер Якимке нос. Достал припрятанную для праздника сосульку — коня расписного.
— На-ко!
Якимка впился в лакомство.
— Давай-ка я тебя нашим казачьим тайным древним знакам обучу. Только уговор — чтобы никогда никто от тебя этих знаков не перенял, только своим детям или крестникам скажешь... Договорились? Перекрестись.
Якимка обратился во внимание.
— Вот самый старый знак: можно руки вот так-то сложить, а можно одни пальцы — это два ножа — наша родовая тамга. Два скрещенные клинка хошь сабельные, хошь ножи... Означают: «Я — казак!» Мот увидишь казака, покажи ему такой знак, чтобы только он один видел, если он ответит — значит, казак старый, а если нет, значит, только казакует — пришлый, не родовой. И нечего им наши знаки ведать. Вот ты мне показал ножи, а я тебе показываю птицу: вот эдак пальчики и эдак... Это значит: я — Сары Чигирь. Это мой род.
— А мой? — спросил Якимка.
— А ты у нас — Ашинов. Ты из рода Ашина — волк. Вот эдак волка показывают. А вот эдак — род гай — род ворона, а это ковуй — лебедь...
— А он покажет знак, а я не знаю...
— А тогда ты начинай показывать знаки по старшинству: ножи, коня, рыбу, волка, птицу... А он станет за тобой повторять. И где его род, там он свой знак и покажет. Ты сразу и догадаешься, кто это, — нас всего-то пятнадцать родов осталось...
— А раньше было много?
— Много, сынок. Много десятков. От Золотых гор до Дуная были наши юрты и становья.
— Чегой-то вы тута в темноте? — в каморку, ссутулившись, влезал Алим. — Айда вечерять.
— Идите, я говею, — сказал Ермак. — Завтра к исповеди пойду.
Якимка тут же показал деду «ножи».
Алим отшатнулся. Ахнул и машинально показал знак волка...
— А теперь чего делать? — спросил, довольный растерянностью деда, Якимка.
— А теперь — ликоваться! Щека к щеке, три раза! Вы же одного рода! И завсегда, даже в бою, если с казаком сходишься — спроси его, не нашего ли он рода? Чтобы свою кровь не пролить. Нас и так всего ничего осталось...
— Ну, кум! — сказал Алим. — Ажник меня в жар кинуло. А не рано ему?
— Может, и рано, — вздохнул Ермак. — А нас не станет, кто ему расскажет да научит? Я вон своего не учил, думал, рано, а вышло поздно...
— Ну ладно, ладно... — прогудел Алим. — Пойдем вечерять, Якимушка.
Деда... — жалостно потянул за дверью мальчонка. — Прости, Христа ради. Я табе шиша в спину казал...
Ну, казал и казал. Сядь вона к печке да и скажи: куды дым, туды и шиш. Оно все в трубу и вылетит.
Ермак не стал зажигать жирник, а, снявши кафтан, отодвинул с божницы поволоку и, став на колени, начал читать покаянный канон.
Молился он долго и горячо, поминая всех святых, заступников и страстотерпцев. Так молиться учила его еще мать, которая была большая молитвенница. С годами в памяти атамана стали смешиваться три образа: матери, жены и Богородицы. Когда он вспоминал мать или жену, то все время перед мысленным взором вставала иконописная Пресвятая Дева. Лица когда-то живших двух самых родных женщин стерлись из памяти. А ежели являлись ночью, то одной женщиной — доброй и необыкновенно красивой. Помнились так, отдельные детали: клетчатая мамина запаска, белая занавеска с оборкой, платок. Помнилась фигурка жены в чепане и шароварах в дверном проеме куреня... И все...
Все заслонял милосердный образ Богоматери, всевидящей, всезнающей, всеблагой.
— Владычица Богородице, — шептал атаман. — Заступись, спаси, помилуй, сохрани раба твоего Василия. Вразуми меня, укрепи и направь, не ради мя, но ради Сына Твоего Единородного, да будет мне по слову Его, по воле Его...
Молитва успокоила и уверила в ощущении того, что не надо ни спорить, ни соглашаться. Все произойдет так, как должно, и в срок предначертанный.
Еще затемно он пошел к ранней обедне и был в храме целый день и весь вечер. Вернулся домой, когда загорелись первые звезды, и, как положено в сочельник, только при первой звезде выпил воды, съел корку хлеба.
Казаки привезли два снопа и поставили во дворе. Вся семья Алима — женщины и дети — вышли во двор. Один из казаков поискал среди звездного крошева крупную звезду и, указав на нее пальцем, сказал:
— Юлдус.. Взошла.
— Зажигай, — сказал Алим.
Принесли огонь из лампады, и два снопа вспыхнули двумя кострами в небо. В гробовом молчании, наглухо заперев ворота, казаки стояли вокруг огней.
Толпа славильщиков со звездой, ходившая славить новорожденного Христа, остановилась, увидя зарево.
— Вон казаки костры зажгли. Души мертвых греют, — сказал паренек постарше.
— А наш батюшка говорил, что это бесовский обычай! А казаки эти — татары, только говорят, что они крещеные! Они Михаила, Тверского князя, заставили у себя в Орде кострам поклоняться. А он не поддался, и они убили его, — сказал другой парень.
— Это были не казаки, а татары.
— А они и есть татары, одно слово — ордынцы.
Но костры вспыхивали не только в казачьих домах. Древнейший обычай поминания близких в рождественскую ночь давно потерял свой языческий степной смысл, и, может быть, только немногие занесенные на север потомки детей Старого поля помнили, что их предки свято верили в очистительную силу огня, что, по их древнейшим поверьям, души умерших прилетают к этому костру греться. Потому и собирались они в полном молчании вокруг горящего снопа, поминая про себя всех утраченных близких, согреваясь в тепле пламени воспоминаний и молитв.
Жаркое пламя прогорело быстро, и снова тьма обступила двор. С улицы слышались голоса славильщиков: «Христос народился — весь мир просветлился!..»
Скоро они начали стучать и в ворота городовых казаков, звонко петь под окнами, на крыльце: им выносили сало, корчаги с медом... со всем, что стояло на широких столах и манило после Рождественского поста. Но хотя столы были накрыты, к ним никто не присаживался — ждали утреннего колокольного благовеста.
Якимка принимал во всем живейшее участие. Он был потрясен и пылающим снопом, и тем, что в доме, обычно замиравшем с закатом солнца, никто не спал. Хлопали двери, топали пришедшие в ожидании богатого разговления слуги. Но пока праздник еще не набрал мощи, пока еще говорили вполголоса, как было принято в семейном домостройном быту.
Якимка никак не мог уснуть. Все вскакивал, выбегал босой в горницу и спрашивал: «Скоро звонить начнут?», потому что с этим связывал не только получение подарков, но и праздник вообще.
Женщины и девочки-сестры отмахивались от него — белились-румянились. Деда не было — ушел держать караулы на улицах.
Ермак, бывший не у дел, унес Якимку к себе и качал на руках, укутав в одеяло. Но Якимка вертелся и высовывался, не желая спать, как гусеница из кокона. Его уже тянуло на слезы от перевозбуждения, а Ермак, как назло, думал о чем-то своем.
— Крестный! — сказал Якимка. — Что ты все молчишь! Хоть сказку скажи, а то я реветь буду.
— Ну, сказку так сказку... — тряхнув кудрями, сказал атаман. — Вот, слушай. Раз шел волк — половодье из логова выгнало. Голодный, страшный. Три дня ничего не ел, живот к спине прирос. Степь вся затоплена — овраги водой полны. У волка от сырости ноги болят, ноет нога перебитая, спина, стрелой траченная. ..
— Бедный волк! — сказал Якимка. — Тебе его жалко?
— Жалко. Дальше слушай. Вот бежит собака — хвост бубликом — веселая! «Здорово, волчок!» — «Здорово». — «Гдей-то ты ходишь, где гуляешь?» — «Пропитания ищу. Может, кость какую найду; может, мышами пообедаю». — «Фу, мерзость какая! — говорит собака. — Это все потому, что ты, волчок, не служивый! Был бы ты служивый, шло бы тебе жалование — горя бы не знал». — «Как это?» — «Я вот у хозяина живу — двор стерегу!» — «И я бы мог!» — «Я вот овец пасти помогаю», — говорит собака. «И я бы мог. Разлюбезное дело». — «На охоту хожу». — «Да лучше нас, волков, и охотников нет!» — «А за то меня хозяин кормит. Конуру построил, а хозяйка то косточку бросит, то потрошков каких...» — «Собака, собака! Определи и меня на службу, — говорит волк, — старый я стал по степям да лесам таскаться... Я отслужу!» — «Да с дорогой душой! — собака отвечает. — Будем вместе жить. Конура у меня просторная, на первых порах поместимся, а потом, ежели твоя служба хозяину понравится, он тебе новую сделает. Только служи!» — «Веди!» — говорит волк. Вильнула собачонка хвостом, побежала, и волк за ней поплелся. «Собака, собака, — говорит, — а что это у тебя хвост повыдранный?» — «А это, — говорит собака, — один мальчик, Якимка, меня за хвост таскал!»
— Неправда! Брешет! — закричал Якимка. — Я никогда собак за хвосты не таскаю! Еще кусит!
— Значит, это другой Якимка был. «А что это, — волк спрашивает, — у тебя бок подпаленный?» — «Да это, — говорит, — меня хозяйка варом обдала, когда я на мальчонку тявкнула. На того, что мне хвост драл!» — «А что это у тебя на шее?» — волк спрашивает. «Это — ошейник. Я же не уличная какая-нибудь! Это мой чин!» — «Стой! — кричит волк. — Знаем мы эти чины да звания! На цепи сидишь, тебя и щиплют, и шпарят, а ты еще радуешься! Воистину жизнь собачья! По мне лучше в степи на воле помереть, да чтобы только никто над тобой не куражился!» И пошли они с собакой врозь...
— Плохая сказка! — сказал Якимка. — Больше ты мне такую не рассказывай!
— Это не сказка! — вздохнул Ермак. — Это быль!
— Все равно боле не рассказывай! Давай лучше про гусика!
— Завтра про гусика! Спи скорее! Завтра что-то тебе будет!
— Хорошее?
— Тебе понравится! — Атаман перекрестил мальчонку, укрыл, а когда тот уснул — снес на женскую половину — матери.
Он долго лежал, вглядываясь в темноту, слышал, как приходили славильщики, как под утро кричали в курятнике петухи. Неотвязные мысли о том, что он потерял свою волю — единственное достояние, которое получил он от предков. Волю — то есть право свободного выбора. И теперь им помыкают, как холопом... Хотят — в Пермь, хотят — в острог, — словно он смерд, а не казак.
— Есть одна воля — Божья! — шептал он. — На этой воле мир стоит, а воля царская мне не указ! Выбрал по воле службу — служу! Но только то, о чем уговаривались. Мною помыкать нельзя. Меня костью в конуру не заманишь. Ну и что, что я всю жизнь служу, — я казак и Царю союзник, а не подданный... Все опутали, заковали. Сижу тут в Москве и выехать не могу — везде засеки да заставы, без подорожной не проехать... Как на Москве легко людей в хомут берут — раз, два — и нет воли...
Он забылся сном под утро и проснулся, когда по всей Москве звонили колокола, гудел Иван Великий, рассыпались мелкими пташечками окрестные замоскворецкие, еще закопченные, иные без куполов, но уже с колоколами церквушки...
Всем семейством чинно тронулись в храм. Впереди — девчонки, потом — Алимова жена и снохи, затем Алим и Ермак, а за ними — казаки. Улица полыхала оранжевыми тулупами, пестротою шалей, искрилась инеем на шапках и меховых опушках...
В храмах — и богатых кремлевских, и в малых, стоящих чуть не на каждой улице, еще закопченных, с голыми стенами и бедными иконостасами, — соловьями заливались певчие, рычали басы, и запах ладана рождал ощущение праздника и безусловной победы над всеми супротивными...
Возвращались из церкви в самый полдень, когда солнце, отраженное сугробами, слепило и даже пригревало, садились за широкие столы чинно и степенно, а столы ломились от жареных поросят и от плоток утиных, гусиных, от куропаток и тетеревов...
— Ну, брат Алим, живешь по-царски! — похвалил Ермак хозяина.
Трапезовали обильно. Запивали квасами многоразличными и медами ставлеными. Чуть прихмелились от обильной еды и питья, отвалились от стола после благодарственной молитвы. Вот тут-то и настал торжественный момент. Казак принес переметную суму атамана, и Ермак стал доставать оттуда шали, полушалки, головные заморские платки, набрасывал на плечи всем многочисленным женщинам и девушкам семейства Алима, всех троекратно целовал, щекоча кудрявой бородой. Наконец, когда все зардевшиеся женщины и хихикающие девчонки вновь расселись по лавкам, а посреди горницы остался один Якимка, в новой рубашке до колен и в новых расписных сафьяновых сапожках, с огорченным от несбывшихся ожиданий лицом, Ермак спросил казака:
— Все, что ль, подарки?
— Все! — ответил казак, показывая пустую суму.
Якимка, подавив тяжелый вздох, грустно понурил
голову, пошел к бабушке и притулился к ее боку.
— Вот, — сказал Ермак, провожая его глазами. — Вот он, казак истинный, как обиду терпит! Ни тебе словечушком, ни вздохом. Вот, сестры, глядите на братишку и учитесь — дому голова и надежа растет. Вот он, хозяин и защитник! Ходи сюды, Якимушка! Ходи, мой родной! Да нешто я свово крестника забуду!? А это вот кому?
Он достал из-за пазухи сверток.
— Да что же у нас тута такое? Якимушка, как думаешь?
— Не знаю! - задохнувшись от счастья, ответил мальчонка.
— Вот вы все спали, а я по-стариковски не спал — караул держал. Вот слышу ночью, топ-топ-топ — лисичка бежит. Унюхала, что баушка всякой всячины наготовила — своровать решила. А я изловчился, ее за хвост — хвать! Она ну вырываться, ну проситься: «Пусти меня, казак, к малым детушкам!» — «Какой за себя выкуп дашь?» — «Поймала я лебедя, поймала я белого, в темнице держу. Если ты меня отпустишь, и я лебедя отпущу...»
— Лебедь — казак, наша птица, надоть выкупить, — солидно сказал Якимка.
— И я так думаю! Отпустил я лисичку, а утром: тук-тук-тук... В окно лебедь стучится...
— Жареный? — не выдержал есаул и заржал. — Ну, атаман, мастак сказки складывать.
— Сам не слушай, а врать не мешай! — сказал
Ермак. — «Спасибо, — говорит лебедь, — что меня выкупили. Чем я вас отблагодарю?..» — «Лети, говорю, лебедушка, в Старое поле, на реку Хопер, там травы цветут шелковые, там реки текут
медовые. Сыщи подарок крестнику моему Якимушке — чего его душа просит». Вот он и принес. Как ты думаешь, что?
— Штаны! — ахнул Якимка.
— Истинные казачьи шаровары! Облекайся и вертайся! — сказал атаман, разворачивая платок и вынимая специально сшитые для Якимки широкие шаровары. — Чтоб никто не говорил, что тут мальчик маленький беспортошный. У нас — казак. Заступа!
Якимка тут же скинул сапоги и под хохот казаков натянул шаровары.
— Во! Во! — ахал он, не в силах выразить полноты радости.
— Ну что, Алим, — вот тебе и казак.
— Так, — согласился Алим. — С весны станем учить правильной езде да сабле, а там и до огненного боя недолго...
Мать Якимкина кинулась к нему, не сдерживая слез, поскольку вырос ее мальчик, и не сегодня завтра поведут его на мужскую половину дома в тяжкую, воинскую, мужскую жизнь.
Расчувствовавшиеся казаки затянули песню про Добрынюшку и добавили матери слез: потому песня была прощальная, выездная...
подхватили, разобрались на голоса и грянули дружно все сидевшие за столом. И женщины пригорюнились, припомнили, что почти у всех сидящих здесь казачек мужья либо на войне под Псковом, либо в степи казакуют, либо в том дальнем походе, где ведут их старые атаманы и сумрачный казак Мамай, где бьются они с антихристом и защищают живущих вечно...
— Мир дому сему!..
На пороге стоял именитый дьяк Урусов.
— Гостюшка дорогой! — кинулся к нему Алим. Усаживать, еды подкладывать.
Встретились глазами именитый дьяк Урусов и атаман Ермак.
«Что?»
«Худо», — одними глазами ответил найденыш.
А когда совсем загудел, разбился на кружки праздничный стол, а в двери уже стали ломиться славильщики, Ермак подошел к Урусову.
— Что? — повторил он вслух.
— Баторий от Пскова отошел... Осаду снимают... —- И, потупясь, добавил: — Черкашенина убили.
Ахнул атаман, сел на лавку, держась за сердце. Сломалось и замолкло веселье.
— Верно ли? — прошептал он.
— Верно, — сказал Урусов, — вчера нарочный прискакал.
— Так.
Ермак поднялся, заходил по горнице.
— Сусор! Якбулат! Подымайте казаков! Скачем во Псков...
— Так я и думал, — сказал Урусов. — Потому сразу тебе ничего и не сказал. Вот тебе все бумаги подорожные. Ночью выправили. Мы и ночью пишем...
Женщины покорно потянули со стола угощение, собираясь укладывать его в подорожные сумы.
— Вот тебе и пермская служба! — сказал Ермак.
— Жизнь не вся, — возразил ему дьяк.
Из угла, всеми забытый, в новых шароварах и по-мужски подпоясанный, распахнутыми, полными ужаса и слез глазами смотрел Якимка, точно понимал, что видит крестного в последний раз.
Освобожденный от осады Псков был страшен. Среди заснеженных полей он смотрелся черным провалом. Когда сотни подошли ближе, то стало возможно различить на черном снегу с проплешинами горелой земли закопченные стены с осыпями проломов, горы битого кирпича, ямы от подкопов и взрывов. На сотни сажен вокруг города земля была изрыта траншеями, перемолота тысячами колес и копыт. Все леса вокруг были обглоданы голодными конями, завалены траченными волками трупами, брошенными телегами без колес, какими-то рваными тряпками, дымящимися головнями костров, горами конского навоза и всем, что остается после долгого топтания тысяч людей на одном месте.
Реки Великая и Пскова были чуть ли не перегорожены вмерзшими в лед трупами людей и коней, с выхваченными кусками мяса.
Надо всем этим, закрывая небеса, кружило воронье. Волки и одичавшие собаки, не таясь, ходили стаями, поедая мертвецов, нападая на живых.
Внутри городских стен, казалось, сгорело все, что могло гореть. Но в ямах, в городских башнях, в наскоро выкопанных на местах пожарищ землянках копошился какой-то совершенно черный от сажи и голода народ. Уже стучали топоры, и со всех сторон к городу тянулись обозы с лесом. Согнанные из дальних сел мужики разбирали развалины и стаскивали трупы на погосты.
Ермак отыскал казаков. Их было несколько десятков. Все раненые. Атаман сунулся в длинную, отрытую на высоком берегу нору, заваленную сверху всяким сором ради тепла, и как только он отодвинул несколько войлочных бурок, закрывавших вход, его чуть не повалил запах гниющего мяса, тяжкий дух грязи, прокисшей одежды, пороховой гари, мочи.
— Господи Боже ты мой! — сказал атаман, делая над собой усилие и все-таки перешагивая через порог. — Да как же вы тут бедуете?
На полу вповалку лежали полумертвые люди. В тусклом свете жирника было видно, что они еще шевелятся.
— Кто живой, отзовись! — крикнул он в невыносимо душную темноту.
— Ты кто? — спросили его из темноты.
— Ермак Тимофеев!
— Какой станицы?
— Качалинской. Чига.
— Где юрт?
— Летошний год на Чиру кочевали. Ноне из Москвы.
— С кем ты? — продолжали выспрашивать из темноты.
— С Черкасом, а Янов с той стороны казаков ищет.
— Он, — сказали в темноте. — Станишники, наши пришли.
В темноте кто-то громко зарыдал:
— Робяты! Гасите жирник! Наши. А мы тута огонь держим и порох, чтобы подорваться, ежели поляк або литвин наскочит. Чтобы живыми не даться... Услышал Господь наши молитвы, не довел до греха.
Кто-то в темноте громко, не скрывая рыданий, начал молиться.
— Выносите нас отсюда. Выносите скореича... Со-гнием тута...
Ермаковцы споро отрыли яму, сложили в ней каменку, вытопили, нагрели в тазах воды и накрыли яму кровлей из бурок и подручных бревен и досок. Трое костоправов осматривали вынесенных из землянок казаков, раздевая их догола прямо на морозе. И если не было гниющих ран, передавали полуголым казакам, которые орудовали в бане.
Там их обмывали и парили, как детей, стараясь не толкнуть, не зацепить осмоленные культи и незатянувшиеся раны. В растянутых балаганах, на попонах и кошмах людей отпаивали мясным отваром, давая по глоточку.
— Ничо, ничо... — отойдетя.
Ослабевшие от голода, холода, потери крови, казаки плакали как дети, ловя беззубыми ртами деревянные ложки со спасительным варевом.
— Где Черкашенин? — спрашивал Ермак. Ему не отвечали — потому что мало кто знал, куда отнесли убитого атамана. Наконец один совершенно полумертвый, в присохшей к гнойным ранам одежде севрюк прошептал:
— Навроде в Петра и Павла снесли, в правый притвор.
Взяв троих казаков, Ермак поскакал искать церковь Петра и Павла.
На берегу Псковы стояли выгоревшие стены. Ермак спешился. Вошел внутрь. Сквозь сорванный купол и пробитый свод тихо падал снег. Невесомые крупные хлопья укрывали лежащих вдоль стен и несколько штабелей из трупов, сложенных посреди разрушенной церкви.
Атаман снял шапку и руковицы, стал стряхивать снег с обращенных к небу лиц.
Молодые, старые, совсем опаленные и такие, будто человек только что уснул, искаженные гримасами боли и умиротворенные, изуродованные до неузнаваемости, черные, как головешки...
— Здеся! — вдруг крикнул Якбулат. — Вот Черкашенин...
В алтаре, отдельно от всех, укрытый рядном, лежал грозный и преславный атаман Донского Войска Миша Черкашенин. Покойно закрыты были глаза его, еще сильнее заострился горбатый орлиный нос, смуглая кожа обтянула худые скулы, и хищно торчал в небо очесок кудрявой бороды.
На непослушных ногах подошел Ермак к трупу. Стянул рядно. От груди осталось сплошное кровавое и обугленное месиво.
— Вот оно куды ударило! Ядро-то! — деловито сказал Сусар-пищалыщик. — Прямо во грудя да в брюхо.
— Ай, он ли? — засомневался Ляпун.
— Он, — прошептал Ермак. — Он.
Атаман расстегнул пошире ворот рубахи мертвеца, и казаки увидели пороховую синюю татуировку — тамгу рода Буй-Туров. Гнедых туров — Быкадоров.
— Он! — прошептал Ермак, валясь, будто подкошенный, в головах у Черкашенина. Он поджал ноги, как обычно сидят степняки. Подтянул за плечи задеревеневший труп и положил голову Черкашенина себе на колени.
— Ах! Миша... — простонал он, разрывая архалук к в сердечной муке натягивая его на голову и валясь лицом прямо в лицо Черкашенина. — Миша, брат мой крестовый... Родова моя...
Казаки молча вышли из стен сожженной церкви, поскольку нельзя чужому человеку быть на первом оплакивании.
Они присели на корточки у стены, где топтались и всхрапывали, чуя мертвецов, привязанные кони. Ляпун, раскачиваясь, шепотом начал читать отходную молитву. Казаки крестились, призывая Господа быть милостивым к усопшему. Снег пошел гуще и насыпал белые башлыки казакам на плечи, коням запорошил гривы и челки, покрыл пухом седла...
Ермак не выходил из храма. Сусар несколько раз заглядывал в провал двери. Ермак все так же сидел над лицом Черкашенина, укрывшись с ним вместе одним архалуком.
— Ну чо?
— Кричит! Вовсе заходится.
— Да, — сказал Ляпун. — Боле у него на свете никого не стало. Они ведь побратимами были. Крестовыми. Мы тут были, ходили на Литву, а крымцы налетели на низовые городки да и подожгли. Сказывают, у Ермака и жену сожгли, и детей...
— А хто кажет, что у него сын был и внучонок? — сказал Сусар.
— Сказано табе — всех. Уж кто там, где, не ведаю. А только всех... А у Черкашенина сына увели в полон — Данилу. Вот это я уж верно знаю! Потому как мы тогда сразу со службы в войско помчались. Черкашенин сам станицы объезжал, у казаков в ногах валялся: просил пособить сына возвернуть... Там много атаманов свои станицы привели: Янов, который счас издеся, с Волги — Федец, Сарын, Айдар, Мамай, Шабан и другие атаманы. Все Поле поднялось. И наш Ермак. Он-то весь черный сделался. Крымцы-то над нашими такие зверства учиняли — Господь содрогнулся! Собралось атаманов с двадцать. Пошли мы на Азов. И приступом взяли посад Тапракалов. Человек с двадцать лучших турецких людей взяли. Шурина турецкого султана взяли, Сеина...
— А чего ж Азова не взяли? Ведь чуть не каждый год на Азов ходим? — спросил совсем молодой атаман Черкас.
— Так ведь с той поры и ходим! Тогда-то мы его и брать не мстились! Живут турецкие люди, и пускай живут. Они в крепости, мы на море да на Дону! Они нас завсегда на Кирилла и Мефодия в крепость пускали и церковь нашу не рушили, где Кирилл Равноапостольный казаков крестил. Чего его брать? Азов-то? Они собе, мы — собе. Азов — казаками кормился, мы — Азовом...
— Ты дале рассказывай! — перебил его Сусар.
— А чего сказывать? Тут и сказывать нечего! Мы не ради Азова ходили, а чтобы ясырь взять! Тот ясырь на Данилу обменять и прочих. Так Черкашенин султану и отписал.
— Ну?
— Вот те и ну! Султан крымскому хану тому приказал, да тот не послушал! Мстили, вишь ты, нам крымцы, что мы их не то десять лет, не то девять с Давлет-Гиреем ихним под Москвой как есть на Ильин день всех изрубили! Так рубили — смотреть страх, — многие тысячи! Тогда у Давлет-Гирея разом убили и внука, и сына! Вот он и мстил!
— Это, что ли, при Молодях стражения была? — спросил Черкас.
— Она! Ты еще небось тады гусей гонял, а мы с воеводой Хворостининым всех мурз и ханов в страх и трепет привели...
— Вот те и привели, когда они даже свово султана не боятся.
— Джихад! Басурмане — они и есть басурмане! А крымцы самые злые! Турки-то, они как мы, иной раз и не разберешь, кто где. А крымцы — злы! Вот, сказывают, исказнили Данилу так, что не то кожу с него сняли, не то в смолу кипящую медленно опустили. И осиротели наши атаманы. Ермаками стали. Одинокими то есть. Обетными...
— А что, раньше у Ермака навроде другое имя было?
— Было! — сказал Ляпун. — Токмак он звался. Потому крепкий был. Несокрушимый! А тут Ермак — одинокий, значит.
— А по-касимовски Ермак — утешение, — сказал Черкас.
— Это когда махонький еще робенок — стало быть, забава, шуточка, словечко — «ермак»! А как на возрасте — утешение! А ежели несколько имен меняют и «ермаками» прозывают — значит, Богу обет дали, навроде воинских монахов. Тута они с Мишей и побратались. Горе, значит, породнило.
Чернобородый Сусар долго шевелил губами, словно пережевывая слово, и сказал:
— «Ермак» — утешитель. По-старому, по-казачьи — утешитель. Это старый язык, мы на нем теперь не говорим. Только совсем которые старики его еще помнят. Мы еще кумекаем чуток, да и то не все... Атаманы, которые из коренных казаков, — те кое-что знают. Я один раз слыхал, как они совет на этом языке держали, для тайности.
— Идет! — сказал Черкас, подымаясь и отряхиваясь.
В сожженном проеме встал Ермак. Он словно приходил в сознание. Сначала невидящими глазами обвел окрестность и людей, потом узнал их, взгляд стал осмыслен. Он надел шапку и, неожиданно усмехнувшись, сказал непонятную казакам фразу:
— Вот те и Пермское воеводство...
К вечеру обшарили весь Псков, все окрестности, чтобы не оставить ни одного раненого или мертвого казака. Переночевали по-походному, у костров. Заутро стали в Круг.
— Ну что, братья казаки! — сказал Ермак. — Война прикончилась. Надоть думать, как дальше жить станем. Янов за Баторием пошел, отсталых добивать, с ним и казаки.
— Он, собака, увечных бросил! — крикнул кто-то. — Судить его и с атаманства долой!
— Чей голос?! — грозно спросил Ермак. — Кто сбрехал? Кто на атамана хвост подымает? Судить он будет! Янов на Батории висит, мародерам да лазутчикам назад вертаться не дает. У него свои дела! Раненых да мертвых должны монахи доглядать. А их — раз-два да обчелся. Вырезали всех! Так что тот, кто хочет, может Янова догонять...
— Не... Не... — сказали сразу несколько голосов. — Далеко. Кони приморенные.
— Да он и сам скоро повертается.
— Нарочный поедет и перекажет, чтобы он сюды .1» убогими не вертался — потому мы их возьмем. И нот какой будет мой сказ: я и мои родаки пойдем на Дон. Кто с нами пойдет — тем честь и место. В степу нее прокормимся. Тамо у нас и отары, и табуны, и люди оставлены — проживем. Потому, во-вторых, псе, что навоевали, я отдаю на вклады в монастыри. Пойдем через Русь по монастырям, будем тамо убогих и немочных оставлять, и не за ради Христа, а со вкладом...
Черкашенина Мишу тут земле предавать не станем — он войсковой атаман, ему надоть в своей земле лежать. — Голос Ермака сорвался на рыдание. — Хоть бы этой чести он выслужил! — Он прокашлялся в полной тишине и совсем буднично закончил: — Нонь морозы — довезем. Льдом в гробу обложим, соломой укутаем. Пущай в отеческой земле покоится, под курганом. А уходить надоть скореича — тута коней кормить нечем, неровен час оттепель вдарит — пойдет холера, не то оспа або чума. Уходить надоть. Вот мой сказ! Кто со мной — айда на Дон, кто нет — вольному воля, — закончил он, надевая шапку и уходя в ряды.
— Станичники! — В Круг выскочил есаул Окул. — Мы хоша казаки и не коренные и никаких у нас табунов-улусов на Дону нет, а и нам к Дону пробиваться надо. Война прикончилась тута, не ровен час сыск объявят и, ежели мы не скопом будем, перещелкают нас по одному, как курей на щи. Айда на Дон, а тамо видно будет. Вона ногаи зашевелились — Бог даст, обратно война будет.
— Чирей тебе на грыжу! — пожелал кто-то из рядов. — Не навоевался! Шинкарь новгородский!
— Идти надоть веема! — сказал есаул Брязга. — Но поврозь. Нас человек с триста будет — столь дороги не выдержат: в деревнях взять нечего, а своего провианта у нас нет. Мой сказ — идти поврозь, а встретиться в Рязани и оттеда уже на Дон.
— На Смоленск идти надоть! На Смоленск!
— Полякам в зубы! Во сказал! Они те помянут Псковское взятие! Они те и Могилев припомнят.
— Тиха! — крикнул, подняв камчу, есаулец. — Чего загалдели! Давайте делом решать. Хто на Дон идет — отходи на правую руку, хто нет — на леву...
— Да все пойдем, неча переходить! — закричали несколько казаков.
— Пойдем, куды деваться.
— Ладно, — сказал есаулец. — Не станем переходить. Пущай каждый атаман або есаул своих людей перечтет, которые не желают — сами отойдут.
— Да и не будет таких, — сказал кто-то. — Все пойдем.
— Ладно, это дело решенное! Так?
— Так, так...
— Таперя Ермак про казну говорил. Надоть, станишники, братьям нашим убогим на вклады собрать — каждый должон понимать, что и сам не сегодня завтра будет в таком художестве...
— Спаси, Господи, и помилуй! Не дай Бог! — завздыхали казаки.
— Надоть атамана выбирать, чтобы казной владел. Кого?
— Ермака! Ермака... — сказало сразу несколько человек, и других мнений не было.
— Выходи! — сказал есаулец Ермаку.
Атаман вышел, снял шапку, поклонился казакам.
— Пущай Ермак! К ему не прилипнет, — сказал кто-то.
Ермак поцеловал икону и обнаженную саблю. Казаки на Кругу сняли перед ним шапки, он же свою надел. Расстелили бурку, и Ермак скомандовал:
— Кладите, братья, все, что есть! Вклады нужны большие. А кто что утаит — да будет изгнан из товарищества!
— Так! — ответили в рядах.
Ермак снял два перстня, вынул золотую серьгу из уха. Один из его казаков принес ларец с атаманской казной. Такие же ларцы принесли и другие казначеи. Младший атаман Черкас кинул кожаный кошелек, в котором помещалась вся казна его станицы в пятнадцать человек. Далее казаки пошли по одному мимо бурки, сбрасывая кто перстень, кто золотой, кто кинжал, каменьями убранный, — сдавали свое. Явились откуда-то два позолоченных кубка, низки жемчуга, сберегаемые для невест, жен, сестер... Складывали все, до нательных серебряных крестов, у кого они были, потому как большинство носило медные.
— Спасибо, братья казаки, — поклонился в пояс станичникам Ермак. — Сейчас отделим часть на дорогу, раздадим атаманам, потому как идти надо розно, хоть бы в три отряда, разными дорогами. Не то на постоях оголодаем...
С казной возились долго. Некоторые казаки было собрались выйти из Круга, но есаулец цыкнул на них:
— Стоять! Стоять, чтобы все при общем догляде было! Чтобы посля какая вошь не завоняла: «Не видал, без меня делили!» Стоять!
Атаманы разделили казну, разобрали раненых. Только после этого принялись рыть братскую могилу для убитых да сколачивать гроб для Черкашенина.
Часть казаков ушла рыскать по окрестностям — добывать сани. Весь следующий день хоронили убитых и умерших казаков, ставили кресты, чинили сани, из десятка ломаных собирая пару годных. Служили панихиду и на третий день с рассветом обнялись, попрощались и тронулись, тремя разными дорогами, на Дон. Не ведая, кто дойдет, а кто нет. Потому что можно было и на разбойных татар наскочить, и на государевых стрельцов — да мало ли что ждало на дальней тысячеверстной дороге три горсти людей, обремененных тяжкими обозами, с изувеченными товарищами.
Ермак отдал отощавшего своего коня в запряжку, а сам сел на сани, где, укутанный сеном, укрытый глыбами льда, ехал в гробу грозный и всеславный атаман Войска Донского Миша Черкашенин, возвращаясь в отеческие земли Старого поля.
Верстах в пяти от сгоревшего дотла посада Псковского Ермак оглянулся на далеко черневшие среди снегов стены города и, опять усмехнувшись, сказал:
— Вот те и Пермское воеводство!
И непонятно было, с грустью это сказалось или с радостью.
Под Старую Рязань вышли в марте. Уже вовсю припекало и лед в санях тёк, кони тянули с трудом, потому дороги кое-где тронулись. Казаки поговаривали, что ежели так дале пойдет, то придется гроб на вьюки перекладывать и коньми, без обоза идти. Да обоза уже и не было. Оставляли в монастырях и раненых, и сани, и лошадей. Потому и лошади были до того отощавшие да надорванные, что толку с них чуть. Трусцой да шагом еще кое-как тянулись, а чтобы на рысь или в мах — никак не подымались. По всем придорожным деревням избы стояли без соломенных крыш — кони съели все. Коровы в коровниках держались на оглоблях и ремнях от бескормицы, народ кое-как перебивался репой да лепешками с корой и мякиной. На дневках, ежели припадало стоять в осиннике, кони, как лоси или бобры, кидались грызть кору.
Ермак, почерневший, с проваленными глазницами, сначала ехал, а потом шел за санями с гробом неотступно. Те, кто знал его прежде, не могли припомнить, чтобы он так долго молчал. Прежде веселый и разговорчивый, как полагалось казаку, нынче Ермак был угрюм и молчалив, будто монах.
А вот монахи, попадавшиеся на пути, были не в пример говорливей и за каждого раненого торговались, как барышники на конской ярмарке. Да и то сказать — монастыри были набиты увечными, кое-где от скопления людского, от худой кормежки начиналась дизентерия.
Ермаков обоз тянулся утренними заморозками или еще морозными лунными ночами — на солнце в протаявших колеях стояли лужи.
Печаль первых дней, когда узнали казаки о гибели войскового атамана, прошла, но заменила ее тоска от бесконечной дороги, от таскания тяжеленного гроба. Потому, когда вся рязанская казачья орда кинулась навстречу пришедшим, казаки даже улыбались и радовались, что совсем не пристало на похоронах.
В Рязани собралось много старых родов, казачья община была большой и сильной. Сюда, под защиту крепостных стен, издавна прибегало все, что оставалось православного в степи. Здесь плечом к плечу с рязанскими воинами стояли противу татарских набегов казаки.
В Рязани поджидали Ермака и те, кто пошел другими дорогами: Черкас, Окул, Кирчига, Шабан...
На похороны атамана Черкашенина пришла Белгородская, Мещерская, Елецкая и случившаяся неподалеку Касимовская орда. Пришли темниковцы, пришли казаки с Червленого Яра, с Хопра, Айдара...
В солнечный мартовский день огромная процессия конных и пеших казаков, женщин, стариков, детей двинулась из Старой Рязани в сторону границы, где за тремя курганами начиналось Старое поле — земли вольных казаков. И хоть давно считались эти земли рязанскими, а все упорно твердили степняки — здесь граница, вот эта сторона ваша, а вот эта, напольная, — наша. И показывали три насыпных кургана, утверждая, что здесь лежат первые атаманы, которые привели казаков в Старое поле от Золотых гор из страны Белгородской, когда казачий народ был многочислен и силен.
Никто не помнил имена этих старых вожей, никто не знал, когда это произошло. Говорили только: «в старые годы, давние времена», а дальше путались: не то при Владимире Красное Солнышко, не то раньше.
Но курганы стояли, и было видно, что от прежнего величия не осталось ничего. Вряд ли собравшиеся почти все казачьи коренные семьи могли бы насыпать шапками курган и в десять раз меньший, чем каждый «з трех старых. Поэтому на вершине старого кургана отрыли могилу для Черкашенина. Атаманы поднялись с гробом наверх, и старший из них, восьмидесятилетний темник Кумылга, сломал о край гроба саблю Черкашенина и положил ее по сторонам трупа. На закрытый гроб поставили чашку с вином, прочитали отходную, приглашенный рязанский священник отпел умершего раба Божия Михаила, хотя кто-то из стариков усумнился, что Михаил и Миша — одно и то же имя. Мол, «Мишей» Черкашенина звали потому, что он был силен, как медведь. Но, поскольку никто крестного имени атамана не знал, не стали возражать против Михаила, считая, что Господь сам определит, как звали верного Его воина и казака. У Господа ведь безымянных нет.
Могилу засыпали, и тут пришел черед старым обычаям, потому что умирал последний казак из некогда могучего рода Буй-Туров, Гнедых туров, Быкадоров...
Все атаманы старых родов отхлебнули из стертой чаши по глотку вина и разбили ее о камень, положенный на вершину холма, где была нацарапана тамга рода Буй-Туров.
Около камня разожгли огромный поминальный костер и долго глядели в гудящие полотнища огня. Жаром жгло лица и сушило слезы, потому что сороковой день — поминальный — давно прошел и плакать больше о мертвом нельзя, слезы близких отягощают пелены, в которые завернута душа, и она не может уйти в небесные просторы к Господнему престолу.
— Все, — сказал темник Кумылга. — Нет боле Быкадора Черкашенина.
Он поднял из догоревшего костра горсть еще теплого пепла, подкинул его старческой сухой рукой вверх, на ветер. Легкий пепел рассеялся над степью.
Кумылга спустился с холма, тяжело вскарабкался на коня и поехал в сторону своего юрта — прямо на полдень, — сопровождаемый горсткой воинов своего рода. Скоро их редкие фигуры с особым казачьим наклоном в посадке растворились в голубой степной дымке.
Подобрав полы синего архалука, поднялся в седло старый Букан и увел десяток своих казаков в сторону Букановского юрта.
— Мало нас осталось на этом свете, — сказал Ермаку атаман Алей Казарин. — Мало.
— Что об этом думать, — сказал Ермак. — Если умрем достойно, то приложимся к нашим, у Господа будем едины с народом своим и со Христом...
— Не всем повезет так умереть, как Черкашенину. Сказывают, он голову свою на выкуп Пскова отдал?
— Говорят так, — подтвердил Ермак.
— Позавидовать можно, — вздохнул Казарин. — Точно — он у Господа в славе и покое. А тут не знаешь, как и жить. Стали казаки в Старое поле возвращаться, да своих юртов не помнят, где чьи кочевья, не помнят. Дерутся меж собой.
— Неужто Старое поле мало стало? — ухмыльнулся Ермак.
— Стало быть, мало! Коней друг у друга угоняют, отары угоняют. Ловы по Дону да по запольным рекам друг у друга перехватывают. Неправду в Старом поле творят...
— А что ж старики-то смотрят?
— Старики? — невесело засмеялся Казарин. — А кто их слушает, стариков-то?
— Во как?! — удивился Ермак. — Да, видать, давно дома не был, коли тут такое!
— Старое поле не узнать! Здесь нонь неправда живет. Вон Кумылга поехал — самый старый в Поле. А сколь у него родаков? Семнадцать человек, да и те все для боя негожие! Он, может быть, и стал бы жить по присуду, да где у него сила? А тут кои приходят из Руси, самих-то казаков старых родов с десяток не наберется, так они на Руси у Царя в сотники, а то и головы казацкие выходят и приводят сюда по две, по три сотни голутвы! И творят что хотят, своевольничают!
— А что ж атаманы? — сказал Ермак. — Куда атаманы смотрят, когда старые роды забижают?!
— Эва... — Казарин похлопал себя нагайкой по голенищам сапог. — Да где они, атаманы? Они все на войнах. Старое поле впусте стоит! И казакует тут всякая шалупонь.
— Это мне голос новый! — признался Ермак.
— Вот и голос! — вздохнул Казарин. — Век бы того голосу не слыхать! Сила над честию верховодит!
— Беда! — подытожил Ермак.
— То-то и оно, что беда! — согласился Алей Казарин. — Тута то ногайцы, то черкасы... То свои — хуже басурман. Вот и вертимся в Старом-то поле, на своей отчине, как сатана на свечке...
Они замолчали, глядя на остывающие угли.
— Сам-то чего делать будешь? — спросил Казарин.
— Счас на стругах по Дону на низ пойду, к своим юртам, надо людям роздых дать — кой год без передышки.
— Ну-ну... роздых, — сказал Казарин. — Я слыхал, и у тебя там чегой-то не кругло!
— Через чего? — вскинулся атаман.
— Да навроде слыхал, ваши чиги с каким-то Шадрой рубились.
— Что за Шадра?
— Не знаю! Послал наших туды узнать, как чего, — но ростепель, а они конно пошли. Надоть на стругах... Ты давай сам сплавай, ежели чего — я полета конных приведу — будь в надеже.
— А верные ли?
— Да пока вроде не изменяли, — сказал Казарин, — а там — кто их знает. Моих-то родаков осталось — восемь человек. А это все пришлые. Из Руси голутва, да пять литвин, да поляков трое. Вот теперь такая Казариновская орда. Однако ехать надоть, — сказал он. — Ростепель! Не дай Бог, в степи половодье захватит. Ты-то как дальше пойдешь? — спросил он, поднимаясь в седло.
— Сейчас на Елец, а там на Дон выйду, струги либо куплю, либо поделаю и на низы поплыву! — ответил Ермак. — В свой улус. Нам тут не прокормиться, а тамо у нас отары да табун...
— Ну — помогай Бог! — приветственно поднял нагайку Алей. И показалось Ермаку, что Казарин что-то недоговаривает, но спрашивать было не с руки — Казарин Ермака помоложе.
У подножия кургана горели десятки костров. Казаки ели поминальную кутью, вспоминали все хорошее, что сделал Миша Черкашенин, с тем чтобы душа его, пребывающая сейчас между казаками, слушая это, набиралась славы для ответа на Страшном суде и оправдания...
Ермак походил у костров, помянул погибшего атамана с одними, с другими. Но на сердце было неспокойно. Что-то недоговорил Алей, но о чем-то предупредил.
За те годы, что не был Ермак в Старом поле, все здесь изменилось. Сменилось поколение. У костров, где раньше собирались все, кто был Ермаку знаком, сидел нынче народ ему неизвестный, да и он большинству был не памятен. Знали только, что Ермак Тимофеев из рода Чиги, что у Царя на службе долгие годы пребывал... И все.
От трех курганов, на самой границе Старого поля, собравшиеся на похороны разъезжались врозь. Большая часть пошла через нетронутые еще снега прямо на юг, где во всех городах на старой границе стояли гарнизонами степняки-казаки, — Ряжск, Скопин, Данков... В этих городах-острогах почти вся городская стража была из выходцев со Старого поля или возвращающихся после двухсотлетнего изгнания с севера, из Литвы и других украин степняков.
Ермак же, на совершенно обезножевших лошадях пройдя через линию между крепостями Ряжск и Ско-пин-городок, вышел к узкому еще и незаметному подо льдом Дону. Это уже был Дон! Он бежал туда — на юг, в страну Куманию, в Половецкую степь, в Дешт и кыпчак, в Старое поле, куда рвалась душа и самого атамана. Туда, где нет ни Царя, ни воевод; где шелковые травы, медовые реки...
Они грезили о Старом поле, прикрывая глаза от слепящего мартовского солнца, которое горячими лучами топило сугробы, журчало в теплые полдни капелью в оврагах, отливало на черных крыльях копошившихся на проталинах грачей.
Рязанская детвора — по-северному голубоглазая, по-южному смуглая — уже таскала на прутиках выпеченных жаворонков, крошила хлебом под окнами, припевая:
«Жаворонки, — усмехался Ермак. — Прилетите, но не больно весну торопите. Дайте нам хоть до Ельца дойти».
Ермак решил пересесть на струги и без коней, оставив только небольшой конный отряд, плыть по Дону в Качалин-городок. Иной дороги уже не было. Степь начала таять.
О возврате в Москву тоже думать не приходилось. Подорожная у него была только до Пскова. Дальше он шел уже нарушая предписания — по своей воле, по своему разумению, а стало быть, не по цареву указу, не по Государеву закону. Поэтому с последней отметкой дорожной стражи превратился он из казака служилого в казака вольного... А ежели шла бы их не сотня, вооруженная да снаряженная, да с бочонками трофейного пороха и даже небольшими пушками на санях, вряд ли пропустили бы их московские сторожи. Пушки и пищали, имеющиеся у каждого казака, мгновенное построение для боя быстро приводили в разум самого корыстолюбивого и взгального воеводу, который в «скасках», посылаемых в Разрядный приказ, вместо «прорвалась на Дон ватага казачья» предпочитал писать «проследовали к засечной линии служилые казаки под водительством атамана Тимофеева со всем воинским припасом для огненного боя».
Таких отрядов о ту весну на юг тянулось много. И пограничники московские смотрели сквозь пальцы, ежели кто-то следовал без грамоты, самовольно. Шел-го ведь не на гулянку, а на войну, которая становилась все явственней. Все чаще из степи налетали ногайские разъезды. Пока еще только маячили в виду засек и острогов, но могли и нагрянуть всей ордынской силой. Вот тогда каждая рушница, каждая сабля будут на счету. Потому, глядя вслед Ермакову отряду, воеводы приговаривали: «Пущай идут себе! Пущай с татарами пластаются. Пущай дружка дружку режут на здоровие. Русь целей будет. Лучше пущай в степи дерутся, чем под городскими стенами». Правда, иногда закрадывалась мысль, что могут эти неугомонные с татарами замириться да под стены нагрянуть вместе с ними. Тогда крестились опасливо: «Господи, не допусти».
Прочно срубленный деревянный Елец на высоком меловом берегу завиднелся издалека, да подойти к нему было непросто. Шли с напольной стороны вдоль реки Сосны, где уже вовсю подтапливала заливные луга полая вода.
Через реку переправлялись, молясь Богородице, чтобы предательский темный лед простоял хоть ночку. Шли со всеми опасениями: напольная сторона была издавна степной, казачьей, потому от Рязани ею и пошли. Здесь у Рязани кончились все подорожные бумаги, и всякий разъезд московский мог чинить казакам преграды, иди они высокой береговой стороной.
Неприятно это все было Ермаку. Отвык он жить воровским способом. Не один десяток лет был казаком служилым, а тут вот незаметно да непонятно, а опять оказался на волчьем казачьем положении. Конечно, вряд ли какой воевода отважился бы вступить в схватку с двумя сотнями казаков, до зубов вооруженных и закаленных в многолетних боях с поляками, но пальнуть наудачу мог. И атаман понимал, что ему любое столкновение, которое потом в донесениях распишут как великую битву, ни к чему. Он и казакам заказал свое имя называть, вернувшись к старому степному — Токмак.
Токмак и Токмак — а там понимай кто: казак ли, татарин. Никто и спрашивать не решится, куда идет отряд.
Потому и переправляться решили у самого Ельца. И была та переправа опасной.
Спасибо, ночь была лунная, ясная... Обвязавшись веревками, щупая полыньи и промоины шестами, далеко друг от друга пошли через реку пять человек.
На всякий случай оставшиеся держали запаленными фитили у рушниц — кто знает, может, на том берегу казаков ждет неведомая засада. Хоть москали, хоть татары — захватят, а потом разбирайся.
Растянувшись в две цепочки, первые казаки пометили веревками края переправы, и отряд по одному, по два человека, спешившись и держа коней в длинном поводу, перетянулся на высокий елецкий берег. Последние шли уже на восходе.
Замыкающими шли Ермак и самый молодой атаман Черкас.
Еще прошлым летом прилип к Ермаку этот молодой казак. Был он откуда-то с низов. Расспрашивать было у казаков не принято, но из разговоров Ермак догадался, что побывал Черкас еще мальчишкой в Запорожье, был и в Крыму полонянником, бежал. Что вся родова его не то погибла, не то рассеялась, а жил он с родителями под Бахмутом...
Частенько смотрел Ермак на то, как Черкас ловко сидит в седле, как разумно и толково командуем двумя десятками своих казаков, среди которых были и много его старше, но слушались ради уважения к уму и храбрости.
«Эх! — думал атаман. — Кабы мои-то живы были... Вот такие бы сейчас были...»
Потому и теплилось в нем отцовская любовь к этому статному казаку — даром что черкасу... На низу каждый второй наполовину черкас. Вон и у Черкашенина отец черкас был, а выбрал Круг его войсковым атаманом. Круг выбирает не по родовитости, а по достоинству. Может, когда и Черкас в атаманы выйдет. Хотя тяжкая это доля — быть атаманом!
Лед трещал и прогибался. Под берегом уже темнели промоины.
— Ну что, сынок! — сказал Ермак, приободрясь. — Давай по-казачьи!
Они были последними и потому могли себе позволить этот пустячный по сравнению со всеми остальными опасностями риск.
Черкас улыбнулся и, распустив повод, отъехал от Ермака саженей на пятнадцать.
— Айда! — крикнул он, хлестнув коня камчой. Усталый от двух месяцев дороги, голодный конь с трудом поднялся в галоп, но разошелся, чуя опасность, и вылетел на лед во весь мах.
Страшно гикнув, сорвался на лед и Ермак. По-молодому привстав на стременах и нависая над шеей коня, он птицей перелетел через реку. У самого берега конь провалился задними ногами, но рванул на передних и вынес всадника на каменную осыпь. Черкас уже оглаживал коня, сияя ослепительной белозубой улыбкой.
— Ну вот! — сказал Ермак. — Полно, братцы, нам крушиться! Скоро дома будем.
Высоко на стене деревянного острога забухала сапогами стража. Полыхнул раздуваемый пушкарем фитиль.
— Кто такие? — крикнули со стены.
— Свои! — ответил Ермак. — Служилые казаки. Из Пскова ворочаемся.
К удивлению атамана, со стены не спросили грамоту, а успокоенно сказали:
— Ступайте в посад. По правой стене объезжайте, как раз и ладно будет.
— Чегой вы припозднилися? Ваших в степь сколь прошло.
Стражники доверчиво вылезли на стены, высовывались из бойниц.
— А правда, что Черкашенина убили? — спросил освещенный пламенем фитиля пушкарь.
— Правда! — сказал Ермак. — Мы его и привезли в Старую Рязань.
— Жалко! — пожалели на стене. — Хороший был атаман. Я с ним на Азов ходил.
— Ты городовой, что ли? — спросил Ермак.
— Городовой казак Елецкой сотни, — ответил пушкарь. — А вы-то чьи?
— Всякие, — уклонился Ермак.
— Ну и ладно, — не стал расспрашивать городовой казак. — Елец — всем ворам отец. Только вы чего-то с Поля пришли, будто крымцы. В казаки-то от нас идут...
— Да и мы уйдем. Вот струги добудем да и поплывем на Низы. Не слыхал, струги у вас никто не ладит?..
— Как не ладит! Мы в Ельце все могем!
— А есть струги на продажу?
— А как же! И струги есть, и лес. Тем живем, тем кормимся. «На Сосне да на Вороне стоят струги в схороне...» Правда, казаки уж много перекупили, да для такого случая хозяева и свои продадут. Когда еще столько людей через Елец пойдет. А вам без стругов нельзя, — сказал словоохотливый стражник. — Вот как раз по полой воде и поплывете, тут важные ледоходы бывают, так за ледком и сплавитесь.
— Может, кто подсобит струги-то купить?
— Да с дорогой душой! — ответило сразу несколько человек. — Найдем! Завтра в посаде мы вас отыщем. А сегодня не взыщите, нам острог[ отворять не велено...
— Да мы без обиды. Сами служивые. Понимаем.
— Вы туды, направо, в Черную слободу, ступайте. Тамо всех приютят, а завтра мы вам пособим... Без стругов-то вам никак не успеть...
Однако в Черной слободе в каждом дворе стояло по пять-шесть казачьих коней, избы были набиты лежащими вповалку воинскими людьми.
— Да откуда вас столько понаперлось? — удивился есаул Окул.
— Как откуда? — отвечали ему. — Все оттуда, откуда и вы, — из-под Пскова. Государевым указом на засечную линию переведены. Так что не обессудьте, станичники, а ночевать вам негде. Мы вон еще избы рубим, потому из Москвы стрельцы скоро придут, ку-быть с две тысячи!
— Ого!
— Вот те и ого! По всему видать, как дороги станут — ногаи на Москву пойдут.
Пришлось идти от города в прямо противоположенную сторону: слева от Ельца, ежели смотреть из Старого поля, в десяти верстах начиналась линия, которую держали служилые казаки. Приняли они ермаковцев с распростертыми объятиями. Одни потому, что, может быть, впервые видели настоящих, природных казаков; другие потому, что жила в них не то обида, не то вина, что стоят они на линии против своей родины, против Старого поля, и под командою родовых или выбранных атаманов исполняют приказ московских воевод.
Утром, когда отоспались в казачьих землянках, похлебали горячего кулеша, пошли разговоры да знакомства. К вечеру второго дня постоя из-под Ливен прискакал атаман Яков Михайлов — кинулся к Ермаку.
— Ну все! Ну все! — говорил он, смахивая непрошеные слезы радости. — Теперь, как обратно стретились, и не расстанемся. Никуды я от тебя теперь, Ермак Тимофеич, не поеду. А то обратно разбежимся на пятнадцать лет... И все мои люди с тобой пойдут.
— Что за народ?
— Что и везде: голутва да татары! Двое навроде с Москвы, один, как я, — из Суздаля.
— Коренных казаков нет?
— Откуда им быть? Те все в поле казакуют, ежели, конечно, остался там кто. Там, слыш-ко, свара какая-то была, какой-то Шадра навроде баловал.
— А что люди говорят?
— Какие люди! Энти люди тебе расскажут, что в Москве у Рогожской заставы стрельчиха на обед куму варит, а что в Старом поле, им не ведомо и вовсе не интересно. Одно слово — москали.
Они уселись на кошму, отбили головку у засмоленной корчаги польского меда, привезенной для такого случая запасливым Яковом.
— А тебе-то интересно? — усмехнулся Ермак.
— Как когда! — простодушно ответил Михайлов. — Как сыск беглых пойдет, так интересно, что на Дону, а как бояр припекут татары к заднице, да станут они сюды прелестные грамотки слать, мол: «Спасайте, казаки, помогайте! Ежели пособите — все вам будет, всех в боярские дети запишем, а которые не хочут — обелим. Беломестными, стало быть, станете!», тады интересно, что на Москве.
— Помирать-то где думаешь? — наливая, сказал Ермак. — В Москве али в Старом поле?
— Вона хватил! Я помирать-то и не мечтаю! Чего это мне помирать! У меня вон, кабы не те два, что турок выхлестнул, — все зубы целые, а ты — помирать... Ежели на дыбе и в застенке московском — тады в Старом поле, а ежели у татарина на пике або у поляка на колу — тады в Москве! — засмеялся щербатым ртом Михайлов. — По мне — лучше не помирать. Ноне самая жизня — все дерутся, все к нам на поклон бегут, все посулы великие сулят. Всем мы нынче нужные.
— А ненужным станешь — куда денешься? — пытал Ермак.
— А ненужным стану, — делая глоток в полкорчаги и утираясь рукавом, сказал Михайлов, — тогда и думать буду! Ты лучше вот что ответь — берешь меня в свою ватагу?
— Беру, беру! — засмеялся Ермак. — Но, чур, не своевольничать.
— Ты что, батька, когда я своевольничал? Всё, как Круг решит, исполним в точности! На Круг-то поедешь? Ведь Черкашенин, Царствие ему Небесное, преставился... Дон без атамана!
— Поеду! — сказал Ермак. — Вот сейчас струги наладим — и за половодьем пойдем на Низы.
— Дело! — мотнул чубатой головой Михайлов. — Катька, ты не обижайся, а мы тебя войсковым атаманом кричать будем, заместо Черкашенина! Ты не обижайся. Всех сместим — тебя поставим, и будешь нами владеть!
— Эх, Яша! — сказал Ермак. — Пил бы ты молоко! Ложись отдыхай!
Захмелевший Яков пытался возразить, но крепкий мед свое дело делал.
— Они мне говорят, служи — в дворяне тебя запишем, беломестным сделаем. А зачем мне беломестным — я пашни не держу! Я человек вольный! В боярские дети выйдешь, говорят... А из меня боярин — как из хрена свечка... Не, батька, я с тобой пойду! И все наши с тобой пойдут! — сказал он, укладываясь на кошму и по-детски причмокивая губами. — Господи, батька Ермак Тимофеевич, — радость какая... Сколь мы с тобой похаживали, а ты пятнадцать годов мотался незнамо где, а я тут, в одиночестве. — Яков всхлипнул и захрапел.
Ермак вышел из землянки, которую отвели ему как атаману гостеприимные елецкие казаки. Горели костры, и в прозрачном свете уже совсем по-весеннему теплой ночи хорошо виднелось собравшееся у костров воинство.
Народ в большинстве был молодой, горластый. Пели песни, а кто-то и приплясывал, радуясь встрече, запамятовав, что пост не кончился. Сидели вперемежку москали, татары мещерские, татары елецкие, черкасы, казаки коренные... Но коренных было мало — совсем мало, — синие родовые архалуки их тонули в пестроте разномастных одежд, в основном взятых с бою. Только что архалуками да высокими шапками и тумаком отличались они от остальной вольницы. Человек несведущий и не угадал бы их.
Отметил Ермак и еще одну грустную особенность — были его соплеменники все больше пожилые. Два-три молодых лица, да и на тех какая-то одному ему видимая усталость...
«Уходит народ, — подумал Ермак. — Уходит, не выдержав тех испытаний, что обрушили на него последние триста лет. Нас у матери было пятеро — в живых остался я один — у меня никого... В роде Ашина — Алим, кум московский, сказывал — был он в роду пятнадцатым ребенком. А у него — трое сыновей и всего один внук — Якимка. Нужно возвращаться! Идти в свои старые юрты, поднимать будуны, ставить улусы и вежи, разводить табуны, отары. Чтобы вновь цвело Старое поле красотою своих сынов — казаков коренных, природных.
Домой! — решил Ермак. — Домой! Туда, где кочует Качалинская станица, где ходят тучные отары и большие табуны... Домой! На Дон, на самое колено его, на Переволоку, в родовые степи!»
Весенним светом наливались дни, и душа рвалась на волю. Туда, в степную ширь за рекою Сосною, где нет власти ни царской, ни боярской, ни денежной, а только ширь темно-синего неба, зеленые увалы в алых маковых реках, синева озерная; где реки текут медовые, а травы стоят шелковые... Много испытали казаки власти царской, много боярской, но пуще тех двух была власть денежная, и это они очень хорошо почувствовали в Ельце-городе.
Все, что казаки навоевали и выслужили да в казну общую сложили, быстро истаяло. Много раздали на вклады в монастыри, много ушло на постои да на корм лошадям — ведь третий месяц в дороге. А как из Пскова вышли, так вместе с окончанием подорожной кончились и Государевы дармовые харчи. Везде за свои денежки покупать пришлось да христарадничать, потому как войск на юг шло много и деревни столько едоков и постояльцев не выдерживали.
Ермак тянул да откладывал, прижимал денежки, а все они сыпались, как меж пальцев песок. Вот и вышло, что в Ельце с купцами-корабелыциками никак в цене не сойтись. Они свои резоны приводили: цены на лес да на мастеров. Струги-то у них были очень хороши, но больно дороги.
Собрались атаманы на самую неприятную беседу — деньги считать.
— Так что, — сказал Ермак, — можем только пять стругов купить, и на большее у нас денег нет.
И то истратим все до копеечки — голы на Дон пойдем, только рыбой и станем кормиться, даже хлеба не возьмем в достаточности. Коренные-то казаки и без хлеба больно хороши будут, а голутвенным, из Руси пришедшим, — без хлеба никак нельзя. Ослабнут.
— Ну и чего делать? — спросил Яков Михайлов.
— Не знаю, — вздохнул Ермак. — Пять стругов — мало. Они всех не подымут, а случись столкнуться с караваном, да еще с воинским, они нас мигом перещелкают. Так что, может, вовсе стругов не покупать, а купить на казну харчей да и пойти через Дон на низ пешки...
— Ого! По жаре да по чистому полю... Наскочат татары, вот те и будут Низы.
— Наскочить-то не наскочат — много нас, — сказал Ермак. — Отмахаемся! У нас огненного боя в достаточности. У каждого по две, не то по три пищали, да рушницы. Как наскочат, так и отскочат. Но придем мы на Низ чуть живенькие, в одних убытках и полном художестве. Все истрепемся-изорвемся и коней погубим вовсе.
— А у меня — другой сказ, — сказал Яков Михайлов. — Ты, Ермак, человек степной, а я лесной! И у нас все казаки, из Руси которые, — топор в руках держат. Потому струги мы покупать не станем, а купим лесу да сами струги и сладим, и будут они лучше покупных, вот те крест!
— Верно! — подтвердили Гаврила Ильин и другие голутвенные. — Да мы и лесу-то покупать не станем. А чуть сплавимся по Дону, а тамо такие рощи да леса, что на тыщу стругов лучшего лесу наберем. Много ли на струги лесу надо? Тьфу!
— Это дело, — согласились и другие атаманы.
— Рубить надо скоро, — сказал Ермак, — чтобы по полой воде сплавиться.
— Да, чай, не царский терем! Чего его долго-то рубить? Небольшие кораблики-то чего не рубить! А плотником у нас, почитай, каждый второй!
Быстро рассчитали деньги на инструмент да на железо, остальное — на припасы!
— Ну вот и ладно! Вот и ладно! — радовался Ермак. — И сыты будем, и поплывем на стругах. Рыбы наловим. Отдохнем. На стругах-то плыть на Низы — такая благодать...
Не откладывая дела, большая часть казаков с новенькими топорами пошла лес валить.
Доставали какие-то топоры из котомок, и для многих это была единственная вещь, из дому несенная, потому, может, и домов-то этих в такое лихолетье уже нет... Кто знает, что вспомнилось людям, пришедшим в степные края из коренной, лесной Руси, когда направляли они на наждачном камне годный для труда и для боя инструмент. Были крестьяне да лесорубы, стали служивые да казаки. А все тянуло домой, на лесную сторону. Под старость все, кто на Дону прижился и выжил, норовили обратно уйти, хоть в скиту, хоть в деревне какой укорениться да дни жизни скончать в лесной красоте, а не в степной пустыне, которая так и не становилась им отчизной.
Казаковали они по многу лет, чтобы там, на родине, позабыто было их имя и сыск окончен. А потом все же возвращались.
Иное дело — коренные казаки, — эти наоборот, где бы ни служили, на каких бы стенах ни держали караулы, а все в степную сторону поглядывали. От лесной тесноты томились. И ежели не выпадало им в степи дни свои окончить, приберегали в ладонке на груди степную землю своего юрта, чтобы землю ту высыпали им на мертвые лица, руки и босые ноги, чтобы, и во льдах похороненные, лежали как в своей земле.
Воевали вместе. И, похлебав несколько лет кулеша из одного казана да постояв плечо в плечо не в одной сече, становились в деле друг от друга неотличимы: один топор держать научался, и не тяготил он его, как, скажем, ложка, другой — аркан кидать, как степняк заправский, да ползать и нагайкой биться, кумыс пить и конину есть...
Но все же, когда припадало время отцовское мастерство показать — брался степняк за аркан, а лесовик за топор, как им на роду было написано. Брались со всей страстью человека, изголодавшегося по своему предназначению, вернувшегося к делу главному и любимому. Потому в лесах на реке Вороне казаки голутвенные, пришлые, были на первых ролях и на казаков коренных даже покрикивали, а те не обижались, охотно все исполняли, видя, как в руках людей умелых все ладно идет.
Ермак мотался между купцами, амбарами да верфью, где безотлучно, денно и нощно работали казаки. Несколько раз вырывался туда, к своим, в лес, из Ельца и даже пару раз сам жадно хватался за топор и, на удивление многим, тесал ровно. Стало быть, решали казаки, умеет атаман топор в руках держать, даром что малахай татарский таскает да с любым басурманином на его языке балакает.
Струги ладили со тщанием, потому — себе, не на продажу.
— Как построишь, так и поплывешь, а как поплывешь — так и поживешь! — приговаривал Яков Михайлов, так вытесывая лесины, что и строгалем за ним выглаживать не надо: доска — как атласная, а руке — радость. И бабайки-весла такие выстругивал, что иной так-то гусли не вырезывает. Но и Яков Михайлов не решался строить стружную трубу — киль и основу корабля, — в которую крепили ребра и пришивали доски бортов. Это делали мастера-корабельщики, для которых на реке Воронеже была не первая стройка.
Грохнул и пошел лед. Поплыли, толкаясь и налезая друг на друга, будто ярки в большом стаде, крыги-льдины. Зашумела, зажурчала, выходя из берегов, полая вода, подняла, закачала на мелкой волне в огражденных от льда заводях новенькие широкогрудые, низко сидящие струги. Заблестели они, отразились в воде смоляными, плавно выведенными бортами.
И стерли пот с закопченных лиц усталые корабельщики. И вздохнули, пряча заветные топоры:
Вот оно: дорогое сердцу ремесло. Когда еще придется струги ладить! Век бы работать, не бросать, чем по степям таскаться да ворогов саблей пластать.
Отмылись-отпарились, по избам отлежались. Маленько отъелись, поправились — потому рыба пошла! Дождались, пока последние льдины из заводей в реки вынесло да на юг уволокло. И, отслужив молебен, погрузились.
Ровно дюжина стругов, со всем воинским припасом, по восемь весел, по шестнадцати гребцов, да по двум кормщикам, да по пищальнику, да по атаману корабельному в каждом струге, вышли в Дон, простясь с полусотней товарищей, что остались с конями под Ельцом. Как степь просохнет, а кони в силу войдут, погонят их на Низ, куда как раз прибудут струги.
— Все! — сказал Ермак. — Теперь-то мы сила! Теперь-то мы дома! Нас теперь ни из Москвы, ни из Азова не достать.
Но не в тех годах был атаман, чтобы долго радости предаваться. Чем ласковее качали струги шелковые донские воды, чем прекраснее было небо, густо усеянное звездами, низкое, теплое, бархатное, тем тревожнее думалось атаману: что там впереди? Кто этот Шадра, о котором говорили старые казаки Кумылга, Басарга, Букан? Что ждет его в Качалине-городке, который покинул он два года назад, когда пошел с атаманом Яновым под Полоцк и Смоленск? Что там? Отчего нет никаких вестей? Поэтому и подтрунивал он над казаками: «Что долгие песни поете? Вы частые играйте, тогда и бабайки ворочать станет легче!», да при каждом удобном случае велел ставить парус.
— А чего вперед-то гнать? — говорили меж собой казаки. — Тут така благодать — плыви да плыви! Тепло! Еды вдосталь — рыба вон сама в струг прыгает! Куды поспешать? Чего Бога гневить?
— Глупые вы! — ругались атаманы. — Дон без войскового атамана находится. Надоть скорее Круг собирать да нового ставить, замест Черкашенина! Навалится татарин або ногай, а мы как куль без завязки. Вот и посыпемся кто куды!
— Ваше дело такое, атаманское! — отвечали рядовые. — Вам бы век нудиться, да печалиться, да вперед замышлять! А наше дело простое — поесть, поспать да с девками погулять — вот и праздник! А тута, на реке, что ни на есть — кругом райское житье!
Давно махнул им шапкой, поклонился в пояс, недалеко от Ельца, последний пахарь, готовивший соху. Давно мелькнула на холме последняя белокаменная церковь. Дальше пошли земля дикая, степь вольная. Видали казаки у берегов и верши, и вентери, видали и ловушки, на зверя ставленные, да не видали рыба-ков-охотников. Таились те в прибрежных зарослях. А как попытались казаки перемет снять — свистнула из тальника стрела — хорошо, никого не задела. Кинулись казаки стрелка словить — ан нет никого. Один самострел к дереву прилаженный да на вершу нацеленный...
— Это бродники — казаровцы! — говорили бывалые казаки. — Они тута живут и промышляют. До того скрытные да хитростные — в двух шагах от него стоять будешь, а он по земле распластается, и нет его. Такие пластуны завзятые!
Маячили по меловым горам да холмам — либо ногайцы, либо буртасы. Близко не подходили, видя многочисленность казаков и хорошее оружие, а наверняка своим знать давали: казаки идут! И отгоняли буртасы своих баранов да овец, коней да коров подальше от греха, поближе к Волге. Казаки идут!
И ногайцы доносили в ставку: идет караван казачий, оружия много, народ закаленный. Могут-де с войском царским заодно действовать, могут и сами, никому не подчиняясь. Одно слово, казаки — самая злая заноза в планы Ногайской орды, крымского хана и султана турецкого. И тут же получали разведчики запрос — куда идут казаки? Кто ведет? Что собираются делать?
А вот этого разведчики знать не могли. Да и узнать было невозможно. Сами казаки с атаманом во главе не знали, что делать станут! Домой возвращались, на степное жительство, хоть и не больно сытное, хоть и опасное, а по своей воле! Где советчик тебе и оборона — атаман, которого ты сам выбрал, — допрежь всего отец твой, а уж потом — судья! Над атаманом волен Круг да Бог! И больше никого. Ни Царя, ни бояр и тиунов, ни дьяков, ни всей той сатанинской тьмы.
Нету в степи ни Царя, ни султана, ни короля! А за такое и жизнь отдать не жалко...
Разливало в казачьих сердцах пение весеннего жаворонка покой и трепещущую надежду на счастье! На светлое, доброе и радостное, что только в детских безгрешных снах виделось...
Потому и хохотали на стругах до слез, и рыбу тягали до изнеможения, и песни играли до хрипоты. Воля и сила! Что еще нужно человеку?!
Раза два на переправах встречали своих. Тянулись конные и пешие казаки на Круг, а может, на бой с ногайцами. Как дело пойдет. Пеших на струги взяли, а конные степью, напрямки, на юг двинулись.
Сходились казачьи ватаги с опаской. Спервоначалу друг друга оберегаясь. Чаще всего появлялись на холмах конные казаки из вольных коренных, и от ермаковских стругов выходил кто-нибудь, старой казачьей речью владеющий.
Обменивались большинству казаков непонятными знаками. Выясняя, кто идет, да откуда, да какого рода, и прочие известия...
А когда выясняли, что свои, когда спешивались да из стругов выходили — разводили общие костры и братались-гулеванили. При впадении в Дон Толучеевки-реки подошел скрадом отряд Мещеряка. Издали казаки его заприметили, да он и не таился — сам на холме стоял. Но сколько у него людей и каких — со стругов было не видно. Помахал казакам: «Кто такие? Кто атаман?» А как ответили: «Ермак. На Низ идем!» — с коня соскочил да бегом к реке. Чуть не по пояс в воду вбежал, к Ермаку кинулся!
— Здорово! Здоров! Вот какая радость, а нам в Мещере сказали, что ты убит!
— Нет, Черкашенин.
Обнялись атаманы, тут и казаки, что в прибрежных зарослях ховались, без всякой опаски на берег высыпали, человек с полета.
Целый день дневка была. Вольные казаки вокруг костра сидели, и пели, и плясали. С интересом смотрела голутва, особливо те, кто на Дону николи не бывал, как они пляшут, носки выворачивая, как вприсядку ходят да нагайкой над головой вертят... Чудно! Не пляшут так-то на Руси. Не поймешь, то ли пляшут, то ли дерутся... Мещеряк вел своих казаков из-под Тулы. Вместо казаков на службу касимовских татар взяли.
— Они что, с ума сошли? — спросил Яков Михайлов. — Они же ногайцам города откроют и на Москву поведут.
— Нет, — сказал Мещеряк. — Не приведут. Они присягали на шерсти.
— Ворон ворону глаз не выклюет! — не поверил Михайлов.
— Не знаешь ты степняков, — сказал Ермак. — Не изменят! Это точно. Костьми полягут — не изменят, а за честь, что их на службу царскую взяли, Драться будут не на жизнь, а на смерть...
— Драться-то будут, а вояки-то они хреновые! — сказал Мещеряк. — Моим ребятам не в пример.
— А за что вас со службы уволили?
— Да мы сами ушли! — сказал Мещеряк.
— Через чего?
— Тоска взяла. Караулы да караулы... Да мужиков тиранить... Нет на то нашего согласия. Надоело боярам кланяться, чванство ихнее невмоготу стало... — Мещеряк пытался объяснить то необъяснимое, что срывало их с мест сытных, городов спокойных и гнало в дикую степь, в пустыню безлюдную...
— Не схотел, стало быть, на собачьей доле волк жировать! — засмеялся Ермак.
— Во-во... У волка своя воля.
— То-то и оно... — вздохнул Ильин. — Отбилися мы от правильной жизни.
— А где она, правильная? — сказал Ермак. — Правильная, когда отец сына убивает да грех по всей стране чинит? А?
— А нам от него шкоды не было! — сказал Михайлов. — А что бояр казнил, так туда им и дорога.
— А непотребство по всей державе, а блядня бесконечная! — не унимался Ермак.
— А тебе-то что? Это че, женка твоя была? Сестры?
— Нет! — взвился Мещеряк. — Я тоже в такой державе жить не хочу! Не буду!
— Да... — сказал Ермак, мостясь поближе к теплу догорающего костра. — Я слыхал, страна такая есть — Беловодье: там люди по правде живут, в довольстве и богачестве, и без войны.
— А где ж такая страна? — спросил Михайлов.
— На восходе солнца, гдей-то у Золотых гор. В стране Киттим! Да вот как ее сыщешь...
— Как же без войны-то? — спросил Черкас. — Разве без войны хоть одна земля живет?
— Мы войной кормимся! — сказал Мещеряк. Нам без войны никак нельзя.
— Ну ты сказал! — рассердился Ермак. — Как же это ты войной кормишься? Раскинь умом-то!
— А что тут думать, воюем — добычу имеем.
— Велика ли та добыча и ею ли ты живешь? — спросил Ермак. — Да той добычи и на помин твоей души не хватит! А посчитай, сколько ты коней да людей погубишь да всякого припасу изведешь — сколько надо будет той добычи, чтобы только вложенное в войну вернуть!
— За службу жалование идет, — сказал Ильин.
— Так ведь это не за войну, а за мир! Тебя на службе держат, чтобы супротивник в страхе был и не совался! Стало быть, за мир... В правильной державе войско в такой готовности, что враги-то и не лезут — опасаются.
— Без войны неизвестно, как и жить, — сказал Михайлов.
— Отбились мы от людской жизни, — вздохнул Ермак, — вот и неизвестно. А перед Богом грех!
— Мы что, сами, что ли, войну выдумали? — сказал Михайлов.
— Жить без войны можно! — удивленно сказал Мещеряк. — Это я не думал раньше. Живем-то конями, да отарами, да рыбой, а война все, что дает, — сама и съедает!
— Людей больно много! — сказал Черкас. — Жили бы друг от друга подальше, так и не дрались бы.
Мещеряк и Ермак не удержались от смеха.
— Нет, брат, — сказал Ермак, — война в самом человеке. Человек человека теснит да кабалит, потому сатана его научает да подталкивает...
— Ну ты, батька, прям как поп! — сказал Михайлов.
— Нет, — сказал, подбрасывая дров в костерок, Ермак. — Просто я старый — навидался всего, а сплю мало... Вот мысли всякие в голову и лезут. А то сказать, казаки, ежели мы о душе думать не будем, чем мы татар лучше... Ежели только саблей махать, да посады жечь, да струги грабить — так ведь Доживем до монгольского художества. Вот были воины! Пол-мира покорили! А сами, сказывают, мышей да человечину ели!
— Брешут! — не поверил Мещеряк.
— Да не брешут! Потому шли большим войском, а на переходах большим войском кормиться нечем. Тут вот и выходит, что в поле и таракан — мясо! Ели мышей! Они же никакой пищи, кроме кумыса да мяса, не знали!
— Ну а человечину-то как же?
— А очень даже просто! Они в такой гордыне пребывали, что, мол, только они и люди, а все остальные — скот и дичь, — потому ее и есть не зазорно.
— Вечно вы к еде разговоры заведете! — рассердился Михайлов — Как после этого щербу хлебать? На трех рыбах варена, а вы такое...
— А очень даже просто! — сказал Ермак, доставая из-за голенища ложку. — Где щерба-то?
Сняли казан с огня, перекрестились, притулились вокруг, хлебать по солнцу.
— Аж губы слипаются — похвалил Мещеряк.
— Да тут чего только нет! — сказал Михайлов. — Тута и стерлядь, и осетерко, — вот счас юшку схлебаем — сами увидите.
— Век бы ел — не наелся! — сказал Ермак, чисто и умело разбирая голову. — И всем-то наш батюшка Тихий Дон богат, — вздохнул он, когда, наевшись, разлеглись атаманы на теплом прибрежном песочке. — Ему бы мира да спокойствия.
— Сказывают наши старики, прежде мир был, когда здеся была страна Кумания, — заметил Мещеряк.
— Эхма! — невесело усмехнулся Ермак. — А они тебе сказывали, чем наши предки-половцы промышляли?
— А чем тут промышлять можно? Рыбу ловили да стада водили. Говорят, пахали маленько.
— Полоны они к туркам из Руси водили! И своими не брезговали! Я в Астрахани много со стариками-куманами говорил, — такая была держава — не дай Господи! И тоже, значит, пока ты вольный, ты — человек, а как оскудел — хуже скота — веревку на шею и в Азов, на рабский рынок!
— Тогда понятно, почему их Господь монголами покарал. Ишь ты, рабами торговали.
— А Русь чего же? Русь-то за что татарвой покарал? — спросил Яков Михайлов.
— А рабы-то откудова брались? Это которых половцы в степи имали, а остальных-то большинство из Руси вели! Князья да бояре продавали!
— Да и счас продают! — сказал Ильин. — Ты что, думаешь, когда крымцы на Русь идут, их тамо не встречает никто? Ишо как ждут, и барыши совместно делят.
— Кругом крамола да измена! Потому мы и ушли! — сказал Мещеряк, поднимаясь.
— А неровен час, татары обратно силу возьмут — вернется золотое ордынское времячко, вот тады мы и завертимся... — вздохнул Михайлов. — И сейчас-то полоны отымаем, а тогда всю Русь под корень изведут...
— Господь не допустит, — опасливо перекрестился Черкас. — Невозможно такое.
— Ишо как допускает! — сказал Ермак. — Богу молись, а за саблю держись.
— В полон ведут тех, кто сами идут! — сказал Мещеряк.
— А кто не идет — того убивают! Ты их не вини... Не греши на людей!
— А по мне, так лучше пущай убивают! Ни за что не дамся! — сказал Черкас.
— Потому ты и здесь, сынок! — потрепал его по чубу Ермак. — А только видал я в полонах и казаков, и храбрецов разных. Это уж как судьба!
— Кисмет, — сказал Мещеряк. — Кому что на роду написано. А что думаешь, могут старые времена воз-вернуться?
— А почему бы им не возвернуться? Сейчас Псков да Нарву отдали! Ногаи с крымцами на Москву пойдут. Сибирский хан с ними стакнется — нам и пятиться некуда станет. Вот те и здрасте, татаре-басурмане — благодетели! Припасены ли у вас колодки на наши шеи? У Руси сейчас войск раз-два и обчелся, а врагов — как у дурака вошей.
— Поговоришь так-то, только расстроишься, — сказал, оправляя коня, Мещеряк.
— А чего ж зажмуркой жить! Ты, чай, не баба, да и не простой казак — атаман! Твои ночи короче! Нелика честь — велики и заботы! Это все надо на Кругу обговорить. На какую сторону сперва отмахиваться!
— Уходить надо! — сказал Черкас.
— Куды это с Дону уходить?
— Искать страну Беловодье! Ведь есть же она. Я не первый раз слышу!
— А где ее искать?! — усмехнулся Ермак.
— Сам же говорил — на востоке солнца, у страны Киттим!
— Долго же тебе ходить придется!
— Лишь бы найти!
— Ну ладно! Прощевайте, казаки! — сказал Мещеряк, поднимаясь в седло. — На Низу встретимся. Тамо все собираются... Вы-то на Низ поспешайте.
— А мы что! В Качалин-городок заедем — по-здравствуемся, баранины на Пасху поедим — и дальше. Там у нас табуны да отары и люди оставлены еще с позапрошлого года. Мы тогда хорошие табуны и отары у ногаев отогнали. Да еще из Руси крымцев переняли — тоже скот гнали. А все ясыри у нас остались. Они, кубыть, все из кыпчаков...
Мещеряк свистнул, собирая казаков, и они как шустрые мыши повыскакивали изо всех кустов. Иные — на конях, иные, взлетая в седла, точно только и делали, что ждали сигнала. Двое, уже в седлах сидя, все еще хлебали щербу из котелка, прицепленного к передней луке.
— Ох, татарва! — сказал не то с восторгом, не то с порицанием Михайлов. — И родятся, и живут, и помирают верхом! Вона И едят верхом. И ведь не расплещут!
— А тута уже и плескать неча! — сказал один из обедающих, вытирая ложку полой халата и пряча ее за голенище. — Щерба-то вся уже тута, — и погладил себя по животу. Второй, нагнувшись с седла, почерпнул воды и вымыл котелок.
— Айда! — крикнул Мещеряк, и всадники, сорвавшись с места, исчезли в увалах и оврагах.
— И нам пора! — сказал Ермак.
— Кончай обедать, на весла садись! — крикнул Михайлов. — Песельники — заводи! — И сам сильным низким голосом запел: — Как по морюшку, ай морю синему Хвалынскому...
Неспешно спускался по Дону караван ермаковских стругов. Плыли и отдыхали от войны. Отсыпались и в стругах, и на берегу. Ермак не подгонял людей. Да и зачем? Это у него душа летит в родное кочевье, в Качалинскую станицу, а большинству на стругах эти места чужие. Им что Верх, что Низ, что Переволока, что Червленый Яр — все одно, лишь бы без царского догляда да страха пытки в Разбойном приказе.
Правда, его начинало все больше беспокоить отсутствие донских атаманов. Наверняка уже вся степь знала, что по Дону сплавляется большой караван, но выходили к нему только атаманы, идущие из Руси. Хоть и рад был им Ермак, а ничегошеньки они о том, что на Дону творится, не знали. Им, ушедшим из Московского царства, казалось, что большего страха, чем на Москве от бояр, и быть не может. Ермак же знал, что самый страх, самая опасность здесь, на Низу, — от татар и турок, от ногайских набегов. Да и запорожцы не брезговали воевать Дон, отбивая у казаков донских стада и отары.
Дон повернул на восток, караван обогнул знаменитый курган Казан, на котором с незапамятных времен стоял древний идол с чашей в руках.
Ермаковцы отслужили молебен, как умели, возжгли костер. Одни — до сих пор веруя в силу идола, другие — отмечая границу коренного Старого поля — вольной земли. Именно отсюда действовало правило: с Дона выдачи нет!
Всякий, кто успевал добежать сюда, мог надеяться на защиту всех казаков. Правда, эта защита не спасала ни от сыска, ни от татарского полона — в степи действовал закон силы. Но сила здесь была у казаков... II эту землю, независимо от того, коренные они или пришлые, казаки считали своим присудом, своим уделом и отчиной.
Недалеко от границы Червленого Яра на левом берегу показались всадники. Были они нарядны, ветер вздымал их белые башлыки, бурнусы и хлопал двумя шелковыми знаменами.
Прискакавший от них назвался послом атамана Шадры и пригласил атамана Ермака в гости и на совет.
Ермак и десять сопровождающих сели на приведенных коней и отправились к Шадре.
Урочище Гребни было на левом берегу Дона, верстах в тридцати от реки, в пологой тихой долине среди меловых отрогов.
Ермак и скакавшие с ним Гаврила Иванов, Черкас и Яков Михайлов не разговаривали друг с другом, опасаясь провожатых. Не отдавая себе отчета, они по-чему-то сразу почувствовали опасность, таящуюся в молчаливых посланниках. Это ощущение беды усилилось, когда вместо привычных, спрятанных в тальнике казачьих куреней-полуземлянок или войлочных юрт они увидели раскинутые на польский манер полотняные и шелковые шатры, несколько пасущихся отар, табун коней и голубой дым, поднимавшийся над несколькими казанами.
В ставке Гребни готовили угощение, но если в обычных казачьих станицах это делали женщины, то здесь не было ни женщин, ни детей...
— Ханская ставка какая-то! — пробормотал Яков Михайлов.
Они спешились у коновязи и были неприятно удивлены, когда в шатер атамана Шадры пригласили одного Ермака и попросили снять саблю.
— Что? — сказал Ермак, берясь за рукоять. Атаманы стали спина к спине. Со всех сторон стали сбегаться шадринцы.
— Хто моих гостей забижает?! — раздался грозный голос.
Шатер распахнулся, и появилась высокая фигура в черном чекмене, шапке с голубым тумаком, с повязанным черным платком лицом.
— Гостям почет и уважение! Ермака Тимофеевича прошу покорно в шатер.
Стража отступилась.
Ермак пошел в шатер, вслед за ним вошел и Шадра.
Шатер был убран по-восточному: на полу расстелены кошмы, ковры, разостлан богатый дастархан, но в углу стоял аналой и на нем лежала икона.
Ермак снял шапку, перекрестился.
— Что же ты не узнаешь меня, Ермак Тимофеевич? — спросил хозяин.
— Сними плат — узнаю! — сказал атаман.
— Тогда-то ты меня точно не узнаешь! А голос тебе мой не знаком?
И верно, голос был знакомым. Какие-то смутные давние воспоминания шевельнулись в памяти Ермака.
— Что-то знакомое. Но обмануться боюсь! — сказал он.
— А вспомни-ка, Ермак Тимофеевич, с каким атаманом ты на Астрахань ходил тридцать лет назад? Совсем ты еще тогда мальчонкой был.
— Неужто ты, Андрей? — ахнул Ермак. — Да ведь, сказывали, ты в кумыках помер...
— А про тебя молва была, что ты во Пскове-городе погиб.
— Не я, Черкашенин...
— Да знаю! Все Царю служил, вот и наслужился...
— Нельзя так о мертвых, Андрей. Грех, — одернул его Ермак.
— Я это ему и при жизни говорил! Не туда он вел казаков! Не туда! Надо свою дорогу искать!
Они присели за дастархан, где стояла богатая еда, в плошках дымилось мясо, на блюде лежали куски осетрины...
— Это какую такую свою? — спросил Ермак, понимая, что его сюда не угощаться пригласили.
Тридцать лет назад, когда после смерти отца попал он вместе со своей станицей под Астрахань, был там и молодой, выдвинувшийся среди голутвы атаман Андрей, которого много лет спустя за странную болезнь лица прозвали «шадра» — рябой. Атаман был храбр, но криклив и заносчив. Атаманские советы всегда кончались скандалом, если на них был Андрей. Он все время гнул какую-то одному ему понятную линию.
Ермак слышал, что из-под Астрахани, поссорившись с казаками, он бежал на Кавказ и там вроде бы стал мусульманином, набрал казачье войско и, по слухам, был убит своими же подчиненными.
— Это какую же такую свою? — переспросил Ермак.
— А никому не подчиняться!
— Мы и так никому не подчиняемся.
— Хо-хо... Царю пятки лижем! Да радуемся! А надо свою державу строить.
— Как?
— Во-первых, выбирать, с кем союзничать, — засовывая куда-то под платок куски еды, сказал Шадра.
— Это с турками и с татарами?
— А какая тебе разница? У них, кстати, порядка больше, чем у казаков, там, брат, не больно забалуешь. Там строго.
— Значит, замириться с турками — и на Москву...
— А хоть бы и так!
— Опосля что?
— А как Москву возьмем — так у нас и держава станет. Была же здесь страна Кумания. Возродим свои улусы, будуны...
— При турках? Аль татарах? Так они тебе и дали!
А тут с ними и повоевать можно!
Без Руси? Кишка тонка. Где людей взять? Где припасу боевого?
— Да как ты не сообразишь, дурья башка. Как в Москве Царя не станет, сюда все войско московское хлынет! И возродится страна Кумания, как до монголов было!
— А что ты об ней так печалуешься? Ты что, куман?
— Кто теперь куман... — чуть смутившись, попытался перевести на другое Шадра. — Мы, наследники куманов, должны возродить отчину.
— Это я, — сурово сказал Ермак, — наследник куманов. А ты, Шадра, — нет! Кабы был, так и говорил бы на старом языке. И знал бы, что предки наши с Русью союзничали и в один народ сливались — русский! А ты вона куда загнул — басурманами стать! Ишь, ловко! А скажи мне, что это прадеды наши на Русь побежали, когда хан Узбек всех охрянить начал? Что это после Тимир-Аксака Старое поле обезлюдело?
— Не надо было руку Москвы держать!
— А и не держали! В Орде служили! А которые ислам приняли, так тех уже и в помине нет... Все исчезли, нет казаков в других народах, только кто православный — остались. И не советую тебе на Кругу такие речи держать — утопят тебя атаманы! Как Бог свят — утопят! А за такое и следует, уж ты не погневись, в куль да в воду!
— Слепой слепого водит — вот что нынешний Дон! — закричал Шадра. — Атаманы дураков! Дураками избранные!
— Какие есть! А только вере своей не изменяют и казаков в трату не дают.
— Да ты пойми! — присунулся к Ермаку Шадра. — Сейчас самый момент — Русь еле дышит. Оправится — нам из-под нее не вырваться...
— А куда вырываться-то?! — спросил Ермак. — Вырвался бычок из стада прямо волкам в зубы!
— Потому нет на Дону сильной руки, которая бы всех казаков соединила!
— Царя? — засмеялся Ермак. — Или падишаха? Мы здесь по закону отцов живем и по воле, за них умираем и страдания принимаем. И нет у нас другой судьбы, и нет ничего, кроме веры православной и воли казачьей! Живем как желаем! За это и умереть не жалко! И не советую тебе Дон под свою руку пытаться привести. Спомни, как после Астрахани — уж на что геройский атаман Сусар-Филимонов восхотел казаков к царской присяге привесть — его враз убили, и тебя убьют! Как изменника и охряна убьют! Пойду я, тошно мне с тобой бражничать! Тоже мне, куман отыскался!
Ермак встал. Вскочил и Шадра.
— Ну! — закипая гневом, сказал Ермак. — Отойди от входа, Андрей! Мне ведь не пятнадцать годов. Я думать не стану, рубить ал и нет!
— Да пойми ты! — заговорил торопливо Шадра. — Нас ведь на Дону двое: ты да я, у других силы нет! И войскового атамана нет! Надо на Дону шатание кончать...
— Ты не шатай, вот шатания и не будет! А про Россию так скажу: хоть там и Царь, хоть там и нету воли — а она нам мать, и мы — хоть казаки, хоть татары али буртасы — под властью Москвы есть люди русские! Веры православной! И без этого жить не мыслим, а кто изменит, в прах и пыль обращается... Я-то таких повидал — пятый десяток лет землю топчу.
Легко широченным плечом отодвинул Ермак хозяина и вышел, широко шагая. Из шатра, от богатого стола, за которым сидели его товарищи, побежали к нему Яков Михайлов, Гаврила Иванов и другие.
— Садись, — приказал Ермак, лапая своего коня за повод. — Да уберите вы сабли! — сказал он атаманам. — Никто нас тронуть не посмеет. За нами — Дон! Не станут тута казаки казаков убивать, без суда!
Подымаясь в седло, оглянулся Ермак. У шатра стоял в развевающихся одеждах атаман Андрей, будто черная ворона на ветру.
«Куман», — усмехнулся Ермак и, хлестнув коня нагайкой, погнал к своим стругам, к Дону.
Разместившись на стругах, уже отплывая, они видели, как скакавший за ними следом шадринец повел оставленных лошадей назад в ставку Гребни.
Ермак не мог уснуть, так растревожил его странный и опасный разговор с Шадрой. Какая-то нужная мысль вот-вот должна была родиться в голове Ермака, а пока что томила и мучила своей неопределенностью. Одно было ясно атаману — Шадра задумал подчинить Дон себе. Хитростный ум человеческий придумает тысячу причин и уговоров, по которым нужно поступать так, а не иначе. И поддадутся многие и соблазнятся. Шадра не один, рядом с ним — целое войско, хорошо обученное и снаряженное. Он — сила! Но сила, вредная казачеству и Руси. Пока он еще держится старых законов, но был момент, когда готов был броситься на Ермака с ножом. И не бросился только потому, что сам Ермак силен, к бою привычен, атаманы, в сражениях возросшие, закалены, да и струги с огненным боем неподалеку.
На следующий день атаманы, собравшись на ермаковском струге, долго толковали о происшедшем и единодушно решили, что Шадра будет на Круге атаманов на свою сторону по одному переманивать. И попадутся на его посулы многие. И большой раздор на Дону возможен.
— Дать бы ему по шапке! — предложил бесхитростный Гаврила Иванов.
— Нет, — остановил его Ермак. — Нельзя против своих. Он — казак! И пока закона не нарушил, на Дону волос с его головы не упадет!
Ушла радость возвращения на родину. Опять подступили со всех сторон тяжкие мысли о том, как жить, куда податься, как отмахиваться от врагов, напиравших на Старое поле. С юга — ногаи, с севера — мужики с сохами, с запада — поляки и запорожцы, с востока — буртасы да татары волжские.
Здесь было чуток полегче. С буртасами да казанцами договаривались пока миром. Все-таки помнилось старое родство, хотя и развела потомков кыпчаков разная вера.
Ах, кыпчаки-казаки! Первый и последний раз увидел их Ермак при взятии Казани, совсем еще мальчишкой, когда явились из степи отряды низовых кыпчаков-казаков. Грозно было их появление. В плащах из звериных шкур, с пеликаньими крыльями на шлемах, что устрашало врага и не давало клинку прорубиться до деревянных, окованных полосками железа круглых шлемов, с лебедиными крыльями на бунчуках, они были так необычны, что напугали прежде всего московские войска и даже казаков, пришедших из коренной Руси, куда занесла их судьба.
Но вспомнился еще употребляемый многими старый язык, вспомнились названия урочищ, балок, кочевий, юртов... Отыскалась родня, так что на Казань казаки русские и казаки донские шли одним войском. Ермак вспомнил, как отец нашел какого-то старика и горячо говорил с ним на тогда еще плохо понимаемом Ермаком языке.
А потом был подкоп и страшный, раньше времени прогремевший взрыв, что накрыл отца там, под землею. И жуткая резня на улицах Казани, и пожар, и первое кровавое сражение, в котором оказался Ермак. И горе, и победа! И остатки казачьих орд, с которыми ушел он в донские степи. Там, в землянках и кибитках, отошел он от ужаса потери, там научили его владеть саблей и луком, там за крепкий удар получил он имя Токмак. Там встретил он ту единственную, которая родила ему детей и, сгинувши вместе с ними в пожаре крымского набега, все еще не покидала его, являясь в редких прекрасных снах. Там, в степи, узнал Ермак и счастье любви, и радость отцовства, и горе потери всего, чем жил. Там он и превратился в Ермака — утешителя, потому что мог утереть слезы многим, превозмогая собственную беду и боль.
— А все же было десять лет счастья! Много... — проговорил он.
— Что? — вскинулся дремавший у борта Черкас.
— Спи, сынок! Спи! Это я так, своим мыслям.
Ермак свесил руку в воду, прохладная струя ласково гладила её. Казаки выгребали по лунной дорожке, уходя в тень берегов и вновь выплывая на освещенную гладь Дона.
Атаман Андрей, нынешний Шадра, появился позже, и не в степях, а в комариных волжских плавнях.
После взятия Казани донские казаки стали верными союзниками Царя Московского, который признал их независимость и право на Старое поле. Два года спустя после Казанского взятия турецкий султан Солиман, ногайский князь Юсуф и крымский хан Давлет-Гирей стали союзниками, примкнул к этому союзу и несчастный астраханский царек Ямгурчей, до того живший тихо и ладивший с казаками и Москвой.
Он запер дорогу в Каспийское море, которая кормила многих. По этой речной да морской тропе шли товары из Бухары, Персии и самой Индии. Сбить замок на воротах, именуемый Астраханью, и прислал Царь воевод — Пронского, Шемякина да Вешнякова.
По всем станицам, кочевьям, городкам и ловам на реках был объявлен сполох. Оружие брали в руки не только казаки-воины, но и рыбаки и пастухи, — высоко тогда стояло имя Москвы, и ее просьба помогать против Астрахани воспринималась как приказ.
Тогда живший в кочевьях чигов Ермак впервые простился с невестой, Настенькой — Анастасией, подарил ей бирюзовое колечко, чтобы не забывала и тосковала по своему суженому, и помчался на злом полудиком коне к Переволоке, к тому месту, где остановится потом его станица и решит укрепиться, построив Качалин-городок.
Вот там-то и встретил Ермак орды атаманов Ляпуна, Федора Павлова и Андрея. Разные это были казаки. Ляпун привел коренных степняков — светлоглазых горбоносых кыпчаков, кудрявых чернобородых брод-ников, вислоусых севрюков... Федор Павлов привел казаков русских — мещерских да рязанских; тут же были и казаки с татарами касимовскими, Шадра же командовал маленьким отрядом, не больше, чем тот, в котором был и Ермак. Но если ермаковский отряд составляли одни чиги, то у Шадры были и запорожцы, и казаровцы, и пятигорские черкасы. Горластый и злой атаман понравился Ермаку лихостью, бесстрашием и четкостью команд. Он кидался в самые толпы врагов первым, не держа ни с кем совета. Если другие атаманы, чуть что, собирали Круг, то Андрей везде лез нахрапом и все решал сам.
— Вот это атаман! — сказал Ермак Кумылге, который и в те давние годы был уже не молод и среди казаков держался на положении старика.
— Конечно, вам, соплякам, такое нравится! — неожиданно сказал Кумылга. — «Сам, да сам» — оно красиво, когда стражениев нет, а как будет хороший бой, вот тогда за этим атаманом головы-то и посыплются. Этот «сам» затащит вас к сомам! Не в том заслуга, чтобы победить, — сказал Кумылга слова, которые Ермак на всю жизнь запомнил, — а в том, чтобы всех своих станичников назад привести! Смотри на Ляпуна — он казаков не тратит по-пустому. Поэтому он казакам своим ата — отец истинный, а этот понабрал голутвы и кладет ее без разбору. Вот ему и слава! А такая слава недорого стоит и недолго стоит!
Казаки не стали сражаться отдельно от русской рати, а вошли в передовой отряд князя Вяземского, и когда сошлись с астраханцами у Черного острова, то перевес и в численности, и в искусстве боя был такой, что астраханцы не смогли при своем бегстве даже в ворота собственного города попасть и там закрепиться. От Астрахани, до времени затаившиеся там, выскочили отступающим во фланг сотни хитрого Ляпуна да Кумылги. А в пяти верстах за Астраханью их перехватил атаман Федор Павлов и гнал до Баз-цык-Мачака, где всех пленил. Там же взял и гарем хана, и дочерей его.
Несчастный Ямгурчей, преследуемый по степям казаками, бежал в Азов и едва успел въехать в него с двадцатью всадниками — остальных казаки изрубили.
Такие были времена. Давно, конечно, но Ермак помнит все. Помнит, как сидели в пыли царские жены, как прохаживался перед ними Шадра, поигрывая нагайкой, с каким ужасом глядели татарки на его изрытые неведомой болезнью щеки. А он, хохоча, наклонялся к ним, к самым чадрам, и сдергивал их, глумясь. Пока старый Кумылга не стерпел и не вытянул его камчой по спине. Чуть было тогда не завязалась драка.
— На атамана! Руку поднял! — орал Шадра.
— Не паскудь казачьей чести! — проскрипел старый Кумылга.
И к удивлению Ермака, казаки встали не за оскорбленного атамана, а за склочного старика. Возраст на Дону был выше чина всегда.
А как посчитали, у какого атамана сколько убитых, тут от Шадры казаки к другим атаманам подаваться стали, потому — положил он без толку половину.
Иные говорили, что Шадра герой, а другие — дурак.
— Убогий он! — сказал тогда Кумылга. — На лице его язвы оттого, что у него гнилое сердце! Он злой. А злой — всегда дурак! — И плюнул в пыль.
Но Ермак с Шадрой погулеванил! Поплясал у веселых костров в хороводах с астраханками, которых понавели со всей степи и поселили в городе. Веселый получился город: совместно жили в нем и казаки, и русские из Москвы и других городов, но в большинстве были татары да казаровцы, что сохранились по плавням со времен Итиля — столицы хазарской. Много черноглазых астраханок тогда на Ермака из-под чадры поглядывало, многие утиралками-платочками сердечные знаки ему показывали. А он краснел да Настеньку свою вспоминал, потому что не было и нет для него краше и желанней ее.
А Шадра к девкам лип, да они его пугались и не любили. Ходили потом слухи, что он какую-то дуриком пытался взять и его пожилые казаки выпороли...
— Вот и хорошо, что ты от греха уехал! — скрипел Кумылга, когда из веселой Астрахани, трусцой, отъезжали они в родные степи. — А то и тебя бы к его славушке приплели! А ты — роду хорошего. На тебе изъяна быть не должно. Береги платье снову, а честь смолоду...
Проснулся Ермак засветло, когда с берега услышал крики. У высокой меловой горы под двумя всадниками плясали кони.
Ермак велел причаливать. И запыхавшийся нарочный, въезжая с конем по грудь в воду, сказал:
— Ермак! Мы — кумылженцы, у нас Шадра стада отогнал.
— Где Кумылга?
— Помирает. Шадра у Кумылги молодых казаков сманил. Они к нему перебежали. Кумылгу бросили, а стада отогнали Шадре. Старик с горя помирает. Ему ведь, почитай, девяносто лет. Мы его к Букану перетащили. У Букана тоже Шадра отары угнал...
— Так! — Ермак поднялся на струге. — Началось! Поворачивай на леву руку! По Хопру наверх пойдем до Букановского юрта! Навались!
До кочевья Букана поднялись быстро. Там в землянке, вырытой в правом берегу Хопра, помирал старый Кумылга. Немногочисленные родственники его сидели у входа, горестно накрыв головы чепанами.
Ермаку навстречу вышел Букан. Они обнялись.
— Худо дело! — сказал Букан. — Шадра смуту навел. Казаков смутил — все казачье царство им сулит.
— А кто в том царстве царствовать станет?!
— Ясно кто — Шадра! Мы-де люди особенные, наше-де Поле Старое — вековой присуд. Складно баит.
— Сладко слушать, да горько кушать! Половецкую волю, вишь, вспомнил, а сам-то разве Сары? Он кто? Азман? Чига? Куман? Что он об нас озаботился! Ему, вишь, Русь не надобна! А где он был, когда все Старое поле на Русь подалось? Истинно Господь говорил: горе тем, кто соблазняет малых сих! Ну-ко казаков сбаламутил, они свою станицу, родову свою, на посулы его променяли, атамана бросили...
Ермак торопливо сошел в землянку. Тут на теплой лежанке-камне, хитро придуманном дымоходе, что шел от печи, лежал старый Кумылга. Без чепана, без архалука, в одной посконной рубахе и сподниках, он был не больше двенадцатилетнего мальчонки.
— Не убивайте его, — произнес он по-кыпчакски. — Не лейте казачью кровь на мать-землю. Пусть не будет братоубийства.
— Шадра не казак! — сказал Ермак.
— Казак! — не согласился Кумылга. — Казак.
— Он не нашей крови, он пришлый! — сказал Букан.
— Что же вы не изгнали его раньше? Или когда он сражался рядом с вами, он был казаком, а теперь перестал...
— Да не больно он и сражался!
— Что же вы смотрели и не изгоняли его?.. Теперь
поздно. Если вы затеете смуту и распрю, то в ее огне
сгорят последние сыны степи и наша кровь падет на землю.
И народ исчезает. Скоро останется только наше имя. Но наши внуки останутся здесь, пусть в них будет хоть одна капелька нашей крови. Она скажется. Она прорастет. Если же вы начнете бойню, то прежде всего истребите друг друга. Тогда придут другие народы и заселят эти места. Как мы когда-то пришли и заселили пустующие земли, где до нас жили, может быть, сотни народов, не оставившие даже имен. У рек, у гор имена остались, а людей, бывших до нас, нет! Ничего от них не осталось. Где Великая Скуфь, где Алания, где Хазария? Где Кумания? Где Русь? То государство, что носит это имя, совсем другое.
Старик попросил пить. Ему подали в чашке, но губы уже не слушались.
— Я ухожу... — прошептал он. — Держитесь друг за друга. Не осуждайте тех, кто предался соблазну, — они опомнятся. Не убивайте Шадру — он несчастный..
Старик вдруг приподнялся на локтях и сказал, глядя поверх голов Ермака и Букана:
— Кто ты? Как имя твое? Тенгри? Христос? Я иду...
У землянки заголосили женщины. Ермак и Букан закрыли старому Кумылге глаза, стянули гашником руки на груди. Поцеловали холодеющий сухой лоб и, вышедши из землянки, цыкнули на баб:
— Идите голосить в другое место! Ишь, завыли!
От стругов поспешил писменный ярыжка с псалтырем под мышкой. Вскоре его мерный тенорок зазвучал над умершим.
— Ну, что делать будем? — спросил Ермак.
— Я тебе не говорил! — ответил Букан. — Шадра и у тебя отары да табуны отогнал.
— Так! — сказал, стукнув себя по колену кулаком, атаман. — Так. Стало быть, одно к одному. И куда же он их повел?
— Известно, на Низ. Как раз с неделю назад мои вернулись, так что ты их уже не нагонишь.
— А как он пойдет? — спросил Ермак.
— Я думаю, кумылженские отары он уже на тот берег переправил и погонит вдоль Чира и сам по реке спустится. У него на Чиру струги есть. При впадении Чира в Дон переправит стада да отары на левый берег и ногаям продаст. С тем чтобы на Низу с деньгами быть. На эти деньги всякой голутвы на Круг наведет и за себя уговорит кричать. Не нагоним мы стада... Не нагоним...
— Ясно, не нагоним. Как нагонять-то — коней нет! А мы и нагонять не станем. Главное ведь что? Главное, его на Круг не пропустить! А то он весь Дон взбаламутит и ногаев наведет!
— Может.
— Собирай казаков. Всех хоперцев, бузулукцев, с Медведицы всех! И выметай всю нечисть, что осталась, на Низы, а сам иди вдоль Чира к Дону. А я сплавлюсь вниз по Дону — быстрее будет — и перейму его либо у Чира, либо где... Давай, жги эти Гребни.
— Да нет никаких Гребней! — сказал Букан.
Он городка не ставит, а мотается по степи. Зимой в горы откочевывает, в кумыки, а летом акромя шатров ничего не имеет.
— Сколь у него людей?
— Да с полтыщи будет.
— Ого! Ну, спускайся по Чиру и жди меня там.
Гребли днем и ночью! Было не до воспоминаний, даже когда пронеслись, не заходя, мимо Качалинского юрта, на изгибе Дона у поворота на юго-запад. Проскочили впадение Чира в Дон. Ермак собрал атаманов на совет:
— Чего делать станем? Здесь ждать или на Низ идти?
— На Низ! — сказал Гаврила Иванов. — Откуда ты знаешь, что он по Чиру пойдет? Может, он по какой другой реке сплавится.
Погнали ниже, оставляя засады для досмотра во всех видимых местах, где мог выплыть на стругах в Дон Шадра.
Выплыли к устью Северского Донца. Ермак рассчитал, что ежели Шадра и переправится через Дон, то на месте старой переправы, где стояли половецкие вежи, а на противоположном берегу Дона были загоны для коней. Дальше он мог спуститься и не по Чиру, а по Калитве. Полноводными реками, загодя перетащив туда тайно струги.
Кумылженский скот погнать не на Низ, а в Польшу, а самому спуститься из Калитвы в Северский Донец и сразу оказаться на Кругу. Затаясь в плавнях, казаки выслали дозоры на лодках по Донцу и по Дону. Ермак спустился в струге до самого Азова. Шадра еще не подходил.
Пролетели томительные несколько дней. Казаки злились, словно ожидая турка или татарина. Вот ведь как устроен человек: и свой становится хуже врага. Проплывали мимо отдельные ватажки казаков с Волги, с Яика — тоже спешили на Круг. Среди них были разговоры и о Шадре. Но ермаковские казаки держали языки за зубами и, кого ждут в плавнях, не сказывали.
Несколько лет Шадра баламутил казаков рассказами о казачьем государстве! И у него было много сторонников.
— Да какое государство, — говорил Ермак, — когда мы хлеба не сеем и пороха не трем!
— Покупать будем! А у нас соль, а у нас рыба!
— Дурь у вас! — не выдерживал Ермак. — Только откачнитесь от России, турки вам моментом карачун наведут. Казаки хороши, пока за ними Русь стоит.
— А мало они нас предают на Москве да вешают! — кричали голутвенные. — Нам Москва хуже смерти! И без Руси проживем!
«Вот что натворил! — думал Ермак. — Вот куда ушло казачье единство! Дом разделившийся не устоит! — повторял он и себе, и своим казакам. — И ежели один член соблазнит тебя, отрежь его и брось, чем ежели зараза перейдет на все тело и весь ты погибнешь...»
Наконец, обливаясь потом, из гирла Донца вынеслись его казаки на лодке.
— Шадра идет!
— Много ли?
— Стругов с двадцать!
— Ну! — сказал Ермак. — Судите меня, братцы, как хотите! И куда хотите! Хоть в Дон меня после! И Кумылга старый не велел, а нету у меня выхода! Кабы он в меньшей силе был и вреда бы от него иомене было. Тогда бы я ему и качалинское разорение простил... Разворачивайте струги к бою! Зажигайте фитили!
Шадра шел без опаски, будучи уверенным, что Ермак давно отстал на донских поворотах. Он думал, что атаман застрянет в разоренном Качалине, и никак не предполагал, чтобы его встречали почти на самых гирлах. Он вылетел на стругах по два в ряду, и было видно, как гребцы на нарядных, с красными веслами стругах спутали весла. А из устья Донца в Дон вылетали и вылетали новые, и путались, ломали строй, потому что, перегораживая Дон, стояли ермаковские струги, не пуская Шадру на Низ.
Ермак увидел, как заметалась на передовом струге знакомая черная фигура с завязанным лицом.
— Пли! — крикнул Ермак. И грохнуло со стругов изо всех стволов. Огнем и дымом заволокло реку. Гребцы, сидевшие по противоположному стрельбе борту, быстро подали по второй пищали. — Пли! — и опять грохнуло!
Круто в два весла — носовое и кормовое — струги развернулись и пошли против течения на Шадру, на путаницу парусов и весел!
По берегу Северского Донца, не давая шадринским стругам уйти под защиту берегов, высыпали из засады стрелки, и опять грохнуло, теперь уже с суши.
Ермаковский струг вырвался вперед. Под защитой навешенных на борта щитов, пригибаясь от шального свинца или стрелы, гребцы налегали на весла. Ермак принял носовое весло у рулевого и сам направил свой струг прямо в борт шадринского. С него в воду попрыгали гребцы.
— Багры! — крикнул атаман, сваливая струги бортами, и тут же скомандовал: — Не стрелять!
Наклонившись через борт, он без милости зацепил багром Шадру и подтянул к себе, другой рукой вытаскивая нагайку:
— Вот тебе за Кумылгу, — хлесткий удар. — А вот тебе за Букана! За Алея Казарина! А вот тебе за меня! За Качалин! За меня!
Шадра закрывался, но страшные удары сыпались на него. Так волк, убегая от всадника, гонящего его с нагайкой в руках, прячет голову, уворачивается, зная, что последний страшный удар в голову неизбежен.
Распалясь, атаман сдернул с лица Шадры платок. Страшная гниющая рана предстала перед ним. Будто обожженное, гноящееся лицо и два наполненные страхом голубых глаза, немо открытый, почти беззубый, рот.
— Ааах! ты! — Ермак швырнул нагайку в воду и оттолкнулся сапогом от шадринского струга.
И, уже отвалив на несколько саженей, крикнул:
— Шадра! Уходи с Дона! На Дону тебе места не будет!
Ермаковский струг резко пересек дорогу всем своим стругам, сбивая темп и давая шадринцам выгрести вверх по Дону.
— Рано мы стрелять-то начали! — крикнул с соседнего струга Гаврила Иванов. — Поближе надо было подойти, а так все недолеты!
— А тебе что? — прогремел ермаковский бас от берега до берега. — Казачьей крови захотелось? Тебе что, казаков поубивать мечталось?
— Да ты что... — смущенно заговорили, утихая, казаки. — Батька, ты что!
— Господи! — закричал Ермак, падая на дно струга. — В какой же мы грех вошли! В какую беду! Не простит нас Дон Иваныч никогда.
Ермаковские струги, отстав на несколько верст, неотступно следовали за Шадрой вверх по течению Дона.
Вдоль Дона, по берегам, скакали обиженные Шадрой казаки и не давали свернуть в реки, впадающие в Дон. Это, однако, не мешало некоторым стругам приставать к берегу, а гребцам — разбегаться кому куда!
К Ермаку привели и ушедших с Шадрой кумылженцев.
— Прости, батька атаман!
— Бог простит!
— Прости и ты нас!
— Я-то прощу, а Кумылга, отец ваш, воскреснет? Через вашу дурь он помер! Кабы не просил он за вас, а я ему перед смертью не обещался — в куль вас бы, да в воду! Ради старого Кумылги, уходите подобру-поздорову.
И, глядя в понурые фигуры, уходящие в степь, в сердцах добавил:
— Дайте им хлеба, что ли, да пороху. Ведь пропадут, дураки, в степу! Все как есть в полон к татарам попадут да к ногайцам! Эх, дураки! Пущай в кумылженский юрт вертаются!
Струги тянули бечевой, запрягая в нее коней. Шли ходко. Но Ермак не спешил. В его планы не входило нагонять Шадру. Он не давал ему срока закрепиться на берегу или на острове, но не догонял, а выдавливал с Дона.
Через несколько дней неторопливой погони, ранним утром, до ермаковских стругов донеслись раскаты огненного боя. Ударили тревогу.
— Эх! — сказал Ермак. — Шадра в Чир рвется, а кто-то из наших его не пускает! Навались! Сейчас попластаются насмерть...
Грохотало все сильнее.
—- Батька, гляди! — крикнул впередсмотрящий. В кровавом пятне по реке плыли трупы.
— Ай, беда! — закричал атаман, хватаясь за голову. — Не стерпели! Все ж таки пролили кровь! Вот беда! Вот горе! Братцы, навались!
Струги выгребли к месту стычки, когда там уже все кончилось. По правому берегу стояли пустые струги, и далеко в степи пылил уходивший в приволжские степи Шадра.
У Ногаевского юрта закончился многодневный бескровный бой Ермака и Шадры, закончился кровью.
Несколько десятков шадринцев постреляли стрелами и пулями казаки Букана, сторожившего устье Чира-реки.
Где-то выше по Дону, на правом берегу, поджидали Шадру верные ему кумыки. Они привели коней и вытащили полумертвого атамана и две сотни верных ему казаков в степь. Там оправились, похоронили умерших и двинулись старой половецкой дорогой в предгорья Кавказа, где суждено было шадринцам влиться в общины терских казаков и даже удержать несколько родов с названием «гребенские», в память о так и не построенной столице казачьего государства Гребни.
Шадра не то умер, не то погиб, защищая кумыков от турок и татар кавказских, тем замаливая свои грехи перед казаками.
Ермак же не простил себе этого столкновения и потому не был на Кругу в старом городке Раздоры, про который многие говорили, что до столкновения Ермака с Шадрой назывался он по-старому — Котяново городище. В память о полководце половцев Котяне, храбро дравшемся за Старое поле с перешедшими Кавказ монголами.
Ермак не был на Кругу, где его многие кричали атаманом войска. Но он считал себя виновным в том, что пролил коренную казачью кровь. И проклинал себя за это.
Убитых шадринцев похоронили в степи. Хоронил их и Ермак, хоронил их и Шадра, потому что многие умерли на переходе по безводной степи в кумыцкие владения. Хоронили их в старых половецких курганах, справедливо полагая, что хоронят последних половцев. А курганы эти с тех пор стали именоваться Андреевскими. Их несколько на левом берегу Дона уходят в сторону Сальских степей и Кавказских гор...
Струги Ермака и брошенные струги Шадры привели в Качалин-городок, недалеко от Переволоки. Казаки завели их в тихую протоку, а сами стали на острове, образованном рукавами Дона.
— Что делать будем, батька? — приступили к Ермаку атаманы и казаки.
И он объявил недельный пост, в покаяние об убитых и учиненной распре. Перечить никто не посмел. Неделю не варили пищу, питаясь одними сухарями да водой. Неделю два прибившихся к казакам священника служили покаянные службы. И дал Господь знак. Грянула страшная степная гроза. Словно небо раскололось. Хлынул такой дождь, будто Господь решил отмыть землю добела от пролитой крови и начать все сначала. После ливня поднялись некошеные степные травы, и май вступил в полный свой расцвет, когда степь вся наполнена благоуханием, свистом и щебетом птиц в пору любви и радости...
— Чем жить-то станем? — спрашивали атаманы Ермака. Но странен был его ответ:
— Господь в пустыне птиц питает и нас прокормит. Молитесь!
Не осталось ни казны, ни припасов, ни отар и табунов. Кормились только рыбой да скудными запасами хлеба. Поговаривали о том, чтобы податься на Волгу, караваны персидские трепать на Каспии. Но Ермак медлил, почти не выходил из своей землянки, точно ждал какой-то вести, и такая весть явилась.
О приезде из России посланца казаки знали еще до того, как он пересек границу Старого поля. Традиции степного «длинного уха» свято хранили и коренные вольные, и служилые-городовые, и даже беспутная воровская голутва быстро привыкала мгновенно передавать все, что слышала и что видела.
Правда, голутвенные, по своей путаной подлой породе, нарушали самое главное правило: не видел — не ври, что слышал — передавай слово в слово, в точности. Они приплетали к нужным вестям и с поля, и с моря собственные домыслы да измышления. Потому и спрашивали казаки голутвенных: сам видел? Так ли слышал? Так ли люди говорят или только ты сам так думаешь?
Поскольку весть о после шла из Москвы через Засечную линию, через воровские городки по голутве, и разобраться-то в вестях было сложно.
Когда же сам посланец появился, то стало вообще непонятно: чей он?
Пайцза у него была от московской городовой орды, а приехал он не от Москвы, а от Казани, через Переволоку, то есть сбоку припека. Шел по казакам с рук на руки... Ради этой непонятности казаки решили его в степи не имать, а, куда едет, доглядывать опасно и в городки не пущать, чтоб чего лишнего не увидал и не вынюхал. Воровские и вольные атаманы, из опасения быть сосчитанными, уводили свои станицы за Дон.
Вышло, что один Ермак никаких вин перед первым посланцем не имеет и бояться ему нечего, а сосчитан он давным-давно. Какой может быть против него и его станицы сыск? Живут казаки в своем кочевье родовом на отдыхе от ратных трудов. А чтобы лишний человек по Старому полю не шастал, броды да места потаенные не высматривал, намекнули послу, чтобы стоял на реке Камышенке и дале не ходил — ждал атаманов. Там его и отыскали.
По тому, как на виду стоял его шатер, как торчали составленные в козлы четыре пищали — главный соблазн для казачьего нападения да болтались по степи два голутвенных казака, которые не столько караул несли, сколь собирались при первой возможности в степь ускакать, безошибочно поняли, что посланец человек не воинский и в посольствах — небывалец.
Казаки подошли оврагом к самым копытам коней голутвенной сторожи. А те за разговором опомнились, когда на них уставились самострелы.
— Слазь, робята!
Голутвенные горохом ссыпались с седел. Были они глупы и похмельны. Севши на взятых коней, Ермак вдвоем с Черкасом подъехали прямо к шатру. Черкас швырнул аркан на пищали и повалил козлы, а фитиль загасил, вырвав его из рук оторопелого стрелка.
Ермак вошел в шатер. Навстречу ему метнулся слуга с ножом, да наскочил на атаманский локоть, согнулся, выпучив глаза. Посланец, в исподнем ради жары, сидел, как ворона под солнцем, с раскрытым клювом.
Ермак поздоровался и не стал, как другие атаманы, куражиться и насмехаться над взятым врасплох человеком, хвастая своей воинской выучкой, — не в тех он годах был.
— С чем пожаловал, мил человек?
Посланец, торопливо натягивая кафтан, кликнул слугу, чтобы подавал яства-кушанья, все более принимая утраченный было вид посла.
— Разговор у меня долгий, но хороший, хороший... — бормотал он.
По говору атаман понял, что посланец человек не московский. Приняв, по его мнению, соответствующую его миссии позу, посол торжественно начал:
— Слыхивал ли ты про землю Пермскую и про именитых купцов Строгановых?
Ермак не таясь рассматривал посланца. Это был тот московский, что толкался по приказам. Истратив заранее приготовленный вопрос и не получив на него ответа, посланец растерялся.
— Ну и какая служба твоим купцам от казаков надобна? — спросил Ермак, совершенно ставя в тупик посланца, который готовился к длинной беседе.
— Как какая? — закудахтал он растерянно. — Солеварни оборонять, против сибирских людишек и татар... Сибирские люди —- вогуличи, остяки — совокупно с ханом Кучумом многие разорения творят купцам Строгановым. А купцы милостями царскими пожалованы. Имеют грамоту царскую людей на службу прибирать.
«Ну вот, — подумал Ермак, — вот она и служба...»
— Сколько людей надобно? — спросил он посланца.
— Купцы Строгановы люди богатые, могут взять хоть бы и с тысячу!
— Столько на Дону не сыщется.
— Как не сыщется? Сказано: тут войско.
— По-московски — войско, а по-нашему — орда. В войске — вой, а в орде — все. Гожих — не много...
— Неуж не набрать?
— Набрать недолго, а кто воевать будет? Ты вон уж, набрал! Бога благодари, что они тебя крымцам не продали! Ладно! — сказал атаман. — Сиди покуда здесь. Я тебе казаков дам, чтобы кто тебя не сковырнул. Ден через пять соберу кого знаю. С ними и слушать тебя стану.
— А пораньше никак?
— Пораньше в монастыре служат. Прощай.
— Ну, что там? — спросил Черкас.
— Не конь за хомутом, а хомут за конем! Служба. Ты постереги тиуна, а я по городкам пройдусь. Много званых, да мало избранных...
— Да что за служба-то? — пытал Черкас. — Хороша ли?
— А у тебя другая есть? Послушаем, что купцы сулят.
— А чего ж ты, батька, сам не порасспросил?
— А затем, что порасспросил да поразгласил — вроде как от меня служба. Навроде как я людей на службу определяю. Нет, пущай тиун сам резоны свои выскажет. А мы с казаками послушаем.
«И верно! — подумал Черкас, глядя вслед ускакавшему Ермаку. — Ежели будет атаман про службу сказывать — от него служба! А как станет вместе с казаками слушать — от наемщика. А ну как служба казакам не по нраву станет или в погибель заведет, в неволю?»
— Сколь живу при нашем батьке, — сказал Черкас казакам, которые деловито собрались переносить шатер в безопасное место, — столь поражаюсь! Ох и голова!
— А чем тут от жизни оборонишься? — вздохнул Щербатый. — Толичко головой. На сильну-то руку враз топор найдется.
— Топор и голову сечет, — подмигнул Мамай.
— А ты не подставляйся! — засмеялся Щербатый. — На то и щука в море, чтоб карась не дремал! А за хорошим атаманом — как за каменной стеной!
Пять дней томился строгановский посланец в безвестии и страхе. Потому как жил он эти пять дней не в шатре, а в какой-то землянке-курене, выкопанной так хитро и укромно, что и в двух шагах ее было легко не заметить. Таясь и опасаясь жили в степи люди. И было с чего!
Тиун только диву давался да Богу молился, удивляясь, как это он не стал добычей рыскавших по степи многоразличных оружных людей. Проплывали по Камышенке увешанные по бортам щитами, с наставленными во все стороны пищалями струги, маячили по курганам всадники, иногда ветер доносил запах дыма. Облака пыли, вставшие у горизонта, выдавали не то табун, не то войско...
Двое казаков, которых оставил Ермак, видели и понимали все. Спали они по очереди и как-то по-волчьи — задремлет от усталости, склонит голову на грудь, через минуту встряхнется бодр и свеж, будто ночь на перине ночевал. Увидел разницу тиун между теми, кого он отыскал себе в оборону, и ермаковскими казаками. Куда девались гонор и спесь голутвенных? Теперь помалкивали. Вздумали было по первости что-то вякнуть в ответ на приказ Щербатого, но тут же напоролись на такой взгляд, что, как водой облитые петухи, покорно принялись носить коням траву и собирать кизяк для костра.
«Как я тут жив останусь, — леденея от страха, думал тиун. — Ведь это чудо, что в шатре-то, у всех на виду, посреди степи, меня татары или иные лихие люди не взяли...»
Странность была и в том, что между собой ермаковские казаки говорили на каком-то чужом языке: не по-татарски и не по-черкасски! Может быть, это и была та знаменитая «отверница», на которой разговаривали старые коренные казаки? Тиун понимал только некоторые слова да общий смысл фраз. Речь была похожей на татарскую, и видно было, что это язык не воровской, а старый, неведомый.
На пятый день появился посланец от Ермака и велел скоро идти в Качалин-городок, где собирается казачий Круг. Тиуна вскинули в седло, а засобиравшимся голутвенным весело сказали:
— А вы куды?
— На Круг! — робко проблеяли те.
— У вас, сермяжных, еще клетки от лаптей на пятках не отошли. На Круг они собрались! Нешто вы поверстанные?
— Может, и поверстанные! — попробовал сдерзить один из голутвенных.
— Какой станицы? Какого атамана? — спросил Черкас. — Но смотри, ежели соврал, к вечеру рыбам на корм пойдешь.
Голутвенные тихохонько поплелись было за казаками, но к ночи куда-то исчезли, а с ними и кони, и седла, что купил им по глупости тиун, когда нанимал на службу.
Казачий городок возник внезапно. Тиун устал считать овраги и повороты, как вдруг за одним из них легло открытое пространство, по которому вели мостки, и казаки запретили ступать с них в сторону. Тиуи понял, что справа и слева понарыты тайные «волчьи ямы». Шагнешь — и угодишь на кол, а может, на иную ловушку. А далее — как положено, по всем правилам военной науки: валы, стены, раскаты и пушки в прорубах частокола.
Внутри крепости не было городской тесноты и строений, все служебные постройки — кузни, навес с кожевенной сбруей — землянки вроде той, в которой жил тиун. Несколько изб и мазанок кольцом окружали широкую площадь, на которой стояла диковинная церковь.
При том, что она явно была православной, построенной по всем церковным правилам, дивила она тем, что более всего напоминала юрту, собранную из резных дубовых плах, поставленных торчком и обильно украшенных резными узорами. Купола церкви были маленькие, хитро набранные дранкой и торчали, как ежи, под деревянными осьмиконечными крестами.
Длинные коновязи перед большой атаманской избой были еще не уставлены конями. Но казаки подъезжали, подходили. Вязали злых, визгливых лошадей в строгом порядке и вбивали у крупа коня в землю высокую пику или бунчук.
Тиуна вели пешком, глаз ему не завязывали, и он видел, как от каждой землянки поднимались лежавшие на траве разномастно и вольно одетые люди.
Были они все в широких шароварах, заправленных либо в сапоги, либо в кожаные туфли-чирики. Все с расхристанными воротниками, где на широкой груди висел медный крест. Одетые серо и бедно, но увешанные оружием. Огнебойное оружие стояло в козлах, укрытое рядном, было в руках и за спинами казаков. Из зарукавья и голенищ сапог торчали рукояти ножей, у большинства к поясу был приторочен навязень, а за спиной или на боку — колчан со стрелами или болтами. И хоть у каждого была пищаль, почти за каждой спиною или на боку висел либо лук-сагайда, либо арбалет.
Никогда прежде тиун не видел такого разнообразия сабель, секир, ятаганов, копий...
Недобро глядели на тиуна эти люди; суровость городку придавало еще и то, что на всем пути тиун не увидел ни одной женщины или ребенка. Только мужчины, в основном молодые, попадались ему на дороге. Несколько человек прятали лицо в башлыках, а двое прикрывали черными лентами отрезанные носы.
Мороз продрал по коже тиуна, когда встретился он глазами с безносым.
«Тати! Душегубы! — думал тиун. — Сюда бы с мушками да стрельцами, а не с поклонами да подарками. Да только этих и стрельцами, пожалуй, не возьмешь — вона зверюги какие, все оружием увешанные».
Словно в подтверждение тому, о чем подумал тиун, один из безносых резко повернулся и клацнул по-волчьи зубами у самого носа тиуна.
— О Господи! — ахнул тиун.
Казачня по всему городку довольно зареготала.
— Нууу! Полно зубы-то скалить! — властно крикнул провожатый. — Человек с делом приехал.
— Хомут привез! — подсказал какой-то вовсе невообразимый казак, что, сидя на солнышке, пришивал к ветхой рубахе рукав. Тиун глянул на его иссеченную шрамами спину, и мороз подрал его по коже.
Таким только попадись в недобрый час.
«Господи, пронеси! Владычица Богородица, спаси!» — молился про себя казенный человек, проходя мимо казаков и поднимаясь на высокое крыльцо атаманской избы.
На широком балконе — гульбище, с которого был виден весь городок и все предместья, — в козлах стояли рушницы, на лавках лежали сабли, навязени, арбалеты, щиты, ножи многоразличные, бердыши, и сидело двое караульных, увешанных оружием, в теги леях и панцирях, как для боя.
Согнувшись, тиун вошел в низкую дверь и очутился в большой горнице, где прямо от двери до маленького оконца-бойницы в противоположной стене стоял длинный стол, на котором кроме нескольких жирников ничего не было. Тусклый свет шел от нескольких крохотных окон. Лампада мерцала в правом углу возле многочисленных образов, да рядом с аналоем лежали стопками книги.
Вдоль всего стола справа и слева, плечо в плечо, сидели атаманы. От простых казаков они отличались только тем, что все были в аккуратных ладных чекменях, архалуках, чепанах или кафтанах. Никакого угощения, никакого оружия.
Тиун горячо, истово, искренне перекрестился на иконы, отвесил сидящим поясной поклон. Те сдержанно кивнули в ответ, в полном молчании разглядывая тиуна.
— Ну сказывай, с чем пришел, — произнес наконец самый старый атаман, сидевший во главе стола. Годы выдавали только надтреснутый старческий голос да седая борода лопатой, а так сидел прямо, как молодой.
«Вот и пойми его, кто он? — подумалось приказчику. — Борода — как у православного, а голова бритая, как у мусульманина».
Он сначала сбивчиво, а потом постепенно выправляясь — сколько раз эту речь говорил — стал рассказывать, какие у него полномочия да за каким делом он приехал:
— Хозяева мои, господа Строгановы, получили перед Рождеством грамоту от Государя нашего Ивана Васильевича — людей наймовать для защиты от набегов сибирских людишек и богопротивных татаровей Алея и Кучумки из-за Камня на соляные вотчины... — сказал и осекся: половина, если не две трети, из присутствующих были в татарском платье, и вид у них был как у басурман.
Но никто его не перебил, и тем тягостнее было говорить, что атаманы сидели молча, а в полумраке было совсем не понять по их лицам, что они думают.
Он закончил свою речь и стоял, как ученик, перед этими каменно молчащими людьми, томясь этим молчанием и трепеща от страха.
— А слыхали мы, что хозяева твои уже наймовали прежде казаков с тысячу, где же они?
— Так где же им быть! Как были у нас, так и есть. Которые служат, которые женок взяли да ушли к своим языкам. У нас зыряне живут, они же сырьянские татары рекомы; они откуда-то из здешних мест пришли, так многие вольные казаки, коренные то есть, тамошних женок взяли и укоренились.
Один из атаманов сказал длинную фразу на непонятном тиуну языке, обращаясь к атаманам, а повернувшись к тиуну, молвил:
— Сырьяне — кочуют...
— Истинно, истинно! — заторопился тиун. — Я к тому, что казаки баб взяли и семействами обзавелись, а так и они с зырянами ходят, зверя промышляют, рыбалят...
— Ты сказал, «укоренились».
— Я и сказал, «укоренились», — обливаясь холодным потом, лепетал тиун, — потому семейственно в законе пребывают, венчанные...
— Укоренились — значит, на землю сели! — сказал атаман. — А казаки земли не пашут...
— Мил человек! — взмолился приказчик Строгановых. — Ты так разумеешь, я по-другому, ты меня не лови на слове, я и сам собьюсь...
— Брехать не будешь, не собьешься, — сказал кто-то почти совсем за спиною у тиуна.
— А что же от тамошних казаков к нам знака нет? — спросил старший.
— Так нешто я знал, что мне сюды ехать придется, когда меня господа из Чусовых городков в Москву посылали. Я в Москве цареву грамоту получил, а от Строгановых приказ — людей наймовать... Вот сюды и пришел.
— Через чего же не от Москвы идешь, а от Казани?
— Так я не только в Казани, я и в других городах был — все воинских людей ищу. Вот баили, в Казани можно воев понаймовать, а пришел в Казань — тамо нестроение и православных воинских людей нет. Одни татары служилые...
— А чем они тебе не воины?
— То-то и беда, что воины изрядные, а закон держат агарянский! А ну как они с сибирскими агарянами стакнутся — мне же господа мои лютую казнь учинят. Да и сам я исказнюсь — ну-ко, агарян в Чусовые и Пермские городки навел... Страх!
— Ступай покуда! — прервали атаманы его лепет.
Тиуна вывели из атаманской избы и посадили куда-
то в каморку, в подклет. Полуголый казак с выхлестнутыми передними зубами грохнул засовом на дубовой двери, и тиун обмер: «Пропал!»
Ну что, братья атаманы! — сказал старый Ясс Кочур, когда за тиуном захлопнулась дверь. — Сказывайте по старшинству, чего делать станем. Давай Ясырь — ты, видать, самый молодой.
— Брешет, гадина! — сказал Ясырь. — Обратно на Русь заманивает! Эдак мы разлакомимся, на верхи Волги пойдем, а нас тамо стрельцы и дожидаются.
— Распытать бы его! — поддакнул молодой, недавно пришедший из-под Курска Никита Бурляй. — Небось, как прижарили бы пятки — враз правду бы явил.
Атаманы невольно засмеялись. Бурляй был молод, неопытен. И за столом атаманским сидел только потому, что был старого и самого славного на Дону рода Бурчевичей. От рода этого почти никого не осталось; почитай, всех увели с колодкой на шее в Азов, а в прежние времена, сказители поют, держал род Бурчевичей в страхе всю Киевскую Русь!
Засмеялись атаманы, потому что никто в пытку не верил. Многие ведь из них и биты и пытаемы были, и знали — крепкий человек и под пыткой не сломается, а говорить станет, что ему надобно, а слабый такого наврет, что потом знать не будешь, как и расположить все его сплетки.
— А тиун-то не брешет, — вступил не в очередь Ермак. — Простите, что не по ряду говорю. Но чтоб времени не терять и пустое не гутарить. Я этого тиуна в Москве встречал, когда он по приказам болтался — воев выспрашивал. Как раз ему царева грамота вышла. Черкас подтвердит.
— Истинно! — сказал немногословный Черкас. — Рождественским постом встречали его на Москве, как раз перед тем, как во Псков скакать за убитым Черкашениным!
— Коли так, — подытожил старый ясс Кочур, — все, что он говорит, — правда. Он и путается, как правду говорящий. У брехуна все складно бывает.
— Я москалям не верю, — сказал, все еще петушась, Бурляй.
— Твое дело, — одернул его Мещеряк. И Бурляй прикусил язык, понимая, что наговорил лишку.
— Надоть на Круге в Черкасске все это и обсказать, можно и ярыжку этого туда представить, — предложил простодушный Яков Михайлов.
— На Круг-то на Круг, — раздумчиво произнес хитрый Алей Казарин, — да только не в Черкасске...
— Верно, — сказал старый Кочур. — Наворотил ты, Ермак, с Буканом делов... Вас тамо многие с шаблюками дожидаются! Ты что думаешь, за Шадру мстителей нет?
— Дураков много! — вспыхнул Букан.
— Дураков не дураков, — спокойно остановил его Алей, — а пря пойдет такая, что могут и в ножи взять! Ты явился — бах, бах... из рушниц. А на отеческой земле братскую кровь лить нельзя!
— А отары да табуны у своих угонять можно? — закричал Букан. — Жаль, Кумылга помер, он бы вам сказал.
— Кумылга нас предупреждал! — сказал Ермак. — И крови Шадры лить не велел! Так что, братец ты мой Букан, кайся — грешны!
— Нет моего греха! — вспылил Букан. — Я что, отчину защитить не могу? Да я единокровного брата порешу, ежели он в мой дом татем придет!
— Твой юрт где? — спокойно спросил Алей. — А где ты пальбу учинил? Не слышу?
— Да ладно, чего там! — сказал Ермак. — Вино-паты! На мне кровь Андреевых казаков. На мне!
— Ты что! — закричал Черкас. — Да мы ни одного казака пальцем не тронули! Ты, батька, Шадру маленько петлюгом поучил, и все! Не мы кровь пролили!
Атаманы заговорили разом, заволновались...
Ермак встал, подошел к аналою, положил руку на Евангелие:
— Перед Богом говорю...
Разом все смолкло.
— Я виноват! Кровь казаков гребенских на мне, и боле ни на ком!
Молча приняли клятву атаманы. Строгие слова были сказаны, и теперь ежели кто, по законам крови, станет искать виновного, ответчиком будет только Ермак.
— Ты сказал! — подытожил старый Кочур и перекрестился.
— Аминь... — прошелестело за столом.
— А как я свой грех понимаю, — сказал Ермак, — то и на Круг в Черкасск мне идти незачем. Там только распря усилится.
— Коли не идешь и Шадры — нет, — сказал молчавший дотоле Басарга, — распри не будет.
— Братья атаманы! — сказал Ермак. — Не вините меня за Шадру, здесь он сатанинское смущение наводил! Нельзя нам без Руси!..
— Ты не учи! — хлопнул ладонью по столу старый Ясс Кочур. Здесь не робята сидят! У каждого своя голова на плечах... Окацапился, у бояр учить навострился на Москве! На Дону Круг царствует! Как Круг решит — так и будет. И ты нас не учи!
— Простите, Христа ради! — ответил Ермак.
— Бог простит! — усадил его строго, как мальчишку, старый Кочур. — Сядь и молчи! Ты свое сказал.
— Как это на Круг не пойдешь? — подскочил Шабан. — Да чуть не весь Дон тебя атаманом кричать хочет, а ты не пойдешь!
— Ты, глухарь, говори, да откусывай! — закричал атаман Шебалко. — Кто это его кричать в атаманы собрался? Он откуда-то на Дон явился, собственные юрты не бережет, гдей-то Царю московскому услужаить, а мы, то есть коренное казачество, его слушаться должны... — Он сбился на кыпчакский язык и завопил уже вовсе несообразное, позабыв, что атаманы язык этот понимают не все.
— Видали? — загрохотал Ермак, разом перекрывая своим басом все голоса. — Это здеся, на атаманском совете, а что на Кругу будет?
— А на Кругах всегда так-то! — спокойно ответил Яков Михайлов. — На то он и Круг — кто кого переорет.
— Что вы как дети малые! — остановил крик старый Кочур. — Я только напомню тебе, Ермак, что кто на Круг не пришел — тот из Донского Войска уходит. Донское Войско за него стоять не обязано.
— Ну что ж, — сказал Ермак. — Видать, судьба моя такова... Пойду со своим юртом к Волге. Мы и так, почитай, на Волге кочуем.
— Да ты че, батька! — закричал Черкас. — На Волге одна голутва! Там коренных казаков нет!
— Кисмет, — сказал Ермак. — Видать, принимать мне строгановскую службу. Кисмет, — повторил он. — Вот оно и возвернулось, Пермское воеводство.
— Чего? — не понял Яков Михайлов.
— Да не свернуть с пути-дороженьки! Как Бог судил... — ничего не объяснил ему Ермак.
Атаманы еще кричали, то расходясь, то затихая, часа два. Пока не стало ясно, что мнения у всех разные. Одни — такие, как старый Ясс, Казарин, Басарга, Букан, стояли на том, что никуда ходить не надо — пусть каждый владеет юртом своим и помогает соседям, ежели придет враг. Другие возражали, что в степи так не удержаться и нужно всех казаков отправить на юг, где с русскими стрельцами бить ногаев и турок. Третьи убеждали, что нужно вместе с крымским ханом отбить приток русских мужиков, что как вороны на жнивье лезут в Старое поле и распахивают все новые и новые уделы.
Единственно, в чем сходились все, это то, что в Старом поле не прокормишься и какую ни на есть службишку приискивать надо. Хоть Царю московскому, хоть королю польскому — как Янов, что из-под Пскова с поляками замирился и к ним на службу пошел немцев бить, — хоть с крымцами противу кавказцев, хоть с запорожцами противу крымцев...
— Так вот же она — служба! — сказал Черкас. — Идти под Камень от сибирских людишек Русь оборонять.
— Далеко и сумнительно! — сказал старый Кочур. — Тут не сегодня завтра в Старое поле ногаи придут, а казаков — раз-два и обчелся. Дай Бог, чтобы станицы свои отвести сумели.
— А на Волге? — кричал Басарга. — На Волге черемиса бунтует, скоро подымется вся! Туды уж стрельцы скопом идут. Пойдешь на Волгу, тамо голову-то тебе враз, как куренку, отвернут!
— Вот и выходит, что кисмет, — сказал, будто самому себе, Ермак, — и податься, кроме как к Строгановым, некуда.
Они вышли из атаманской избы, разлеглись на солнышке — Черкас, Мещеряк, Михайлов и старый Ермак.
— Отеческий юрт оборонять? — говорил Ермак, лежа на спине и глядя, как плывут в теплом небе облака. — А чего в нем оборонять? Качалинскую станицу Шадра разогнал. У нас и было всего две отары, да табун, да людей с десяток. Городок этот оборонять? На шута он сдался — голову класть. Сожгут, ну и сожгут — новый построим. Кабы тут семьи были, да детишки, да животы, а так — стены одни... И кормиться нечем. Вот тебе и розмысл... Как ни кинь, а всюду клин...
— Выходит, не клин, — вздохнул Михайлов, — а кол точеный на хитрую задницу!
— Я, батька, с тобой пойду! — сказал Черкас. — Мне деваться некуда!
— А я-то! — сказал Михайлов. — Мы как два пальчика на одной руке! А ты чего думаешь, Мещеряк?
— А с кем идти-то? — спросил касимовский атаман. — С кем? Надо Круг собрать да казаков поспрошать, а то со мной два десятка, с тобой два, у Михайлова полусотня, да с Ермаком человек с полета будет. С кем идти?
— Задача! — вздохнул Ермак. — Дон не пойдет. Ясное дело, не пойдет. Некому тут идти. Все войны с ногайцами боятся, да и нестроение на Дону. Атамана выберут, а уж он расположит, как да что... А мы сбоку припека. Мало людей. Там вон тысяча, шутка ли, таково стоит, что ее и не видал никто... А ведь тысяча!
— Вот что! — сказал Мещеряк. — Вы тута Круг собирайте скорый! Может, еще с полета казаков гожих к вам пойдет, а я побегу на Яик, в Кош-городок. Там поспрошаю охотников.
— Да там голутва одна! — сказал Черкас.-Тамо одни с Москвы тати да беглые, казаков коренных нет...
— А тебе не все едино, какая их мать родила?
— Дерутся они славно! Много славушки имеют! — сказал Михайлов. — А деваться им, как и нам, некуда! Особливо если черемиса поднимется да ногаи попрут. Тута с одной стороны ногаи, с другого бока — черемиса, и кругом стрельцы — царевы слуги: вота и поворачивайся!
— Вот так оно и ладно будет! — поднялся Мещеряк. — И нечего ждать. Я в ночь на Яик пойду, человек пять казаков возьму и пойду...
— Опасно идти! Тут буртасы да татары кругом, а за Волгой — не пойми кто.
— Бес не без хитрости — казак не без счастья. А вы подымайтесь стругами до Сары-тоу, до Желтой горы. Помнишь такую? От Переволоки, от Царицы-реки, верст с четыреста с гаком?
— От Сары-су, что ли? — спросил Ермак.
— Ну! А тамо я вас перейму. Не то,нежели ровно на восток скакать, прямо в Кош-Яик и попадешь!
— Ну что ж! — сказал Ермак. — Выходит, это наша дорога, наша судьба, и никуда от нее не денешься...
Однако, следуя традициям, веками сложившимся па Дону, Круг в Качалине-городке все же был учинен.
Казаков собралось немного, человек четыреста. Все остальные шли в Раздоры и Черкасск — там был главный Круг. Как и предполагали атаманы, охотников следовать с Ермаком набралось всего с полсотни, в дополнение к тем, что шли за своими атаманами из Пскова.
Поделили струги, поделили припас, простились друг с другом и пошли, бросив Качалин-городок впусте: одни на Низ, на Круг Донской, другие, числом в две с половиной сотни сабель, вытащили струги из Дона, набрали в баклаги святой его водицы и впряглись в лямки — покатили, на собственной силе да на катках, струги через Переволоку в Волгу-матушку.
За трое суток, где каткой, где по песочку волоком, а где и на плечи поднявши, прошли без малого полета верст и бережно опустили струги на волжскую волну.
Дивился строгановский тиун такой быстроте. Без обычного крика и ругани работных людей, без суеты и споров каждый казак вставал либо катки подкладывать, либо лямки тянуть. А в двух местах, растянувши широкие пояса, по-особому захватив их через плечи, казаки подняли струги и пронесли их несколько верст, оберегая смоленые днища от каменистой дороги, от кремнистой скрипучей осыпи.
Шли почти не останавливаясь. От утренней зари до заката, только в сумерках разжигая костры и готовя скудную пищу — жидкий просяной кулеш с диким степным луком и малыми кусочками соленого сала кабаньего. Да еще как-то щедрый с казаками старенький попик, которого, как и строгановского тиуна, волоком не отягощали, сказал:
— Наедайтеся, казаченьки, сала; как волок кончится, обратно поститься станем. Это уж ради трудов тяжких я вас от поста разрешил. Терпите до Пасхи.
Но вот подул с широкого, не в пример донскому, волжского простора ветер, хлопнули и надулись паруса и, косо став к ветру, будто сами перенесли струги на левый волжский берег, на степную и песчаную его сторону. Сразу же, не теряя ни минуты, стали казаки в бечеву и споро потянули струги против речного течения.
Часть их Ермак куда-то увел и через двое суток вернулся с конями. Кони были полудикие, заламывались в бечеву тяжело, но казаки вели их на вожжах, а то и под верхом, сидя без седел, охлюпкой, и не давая баловать.
— Ну что, господин приказчик! — весело сказал Ермак тиуну. — Испробуй нашей казачьей езды — много ведь, чем на телеге, лучше!
Не согласиться было нельзя. Через неделю кони тянули ровно, без толчков и рывков, потому и езда была покойная. Казаки спали, меняясь на волоке. А шли, не щадя коней, днем и ночью.
Ближе к Желтой горе встретили буртасов, сговорились и обменяли лошадей на свежих, кормленых. Пару брали за троих. Эти кони были хоть и не резвы, зато объезжены и сыты.
Глядя вслед уходящему табуну совершенно истощенных коней, Ермак, как бы оправдываясь, сказал:
— Они в тело быстро войдут! Конь — не человек, — мигом оправится да силу возвернет. И нам лучше — греха нет.
Но и новых коней гнали нещадно.
— Ничего, ничего, — говорил атаман. — У Желтой горы, у Сары-тоу отдохнут.
На восходе солнца в чистый четверг поднялась над широким разливом Волги гора на правом берегу.
— Шабаш! — крикнули на стругах. — Теперь сами бечевой пойдем.
Двинулись много медленней, сами впрягшись в лямки, — коней сбили в табун и отогнали в степь на молодую весеннюю траву — отъедаться.
Светлое Христово Воскресение встречали отмывшись-отпарившись в ямах, отрытых на берегу, где были сложены каменки и кипели котлы вара. Отстирались.
Забили нескольких баранов, напекли куличей — хоть и неказистых и пригорелых, а из хорошей муки, специально для того сберегаемой. А уж рыбы-то наловили — прямо-таки к царскому столу. И нажарили ее, и наварили, напекли и даже ухитрились накоптить — благо соли наемщик привез чуть не полструга и было ее в достатке и даже с избытком.
На ту соль наменяли несколько корзин яиц у русских мужиков, что держали птиц.
Два священника, шедшие с казаками из отбитого когда-то татарского полона, соорудили на берегу походный алтарь и начали, как положено, службу.
Казаки исповедовались и причащались все, истово прося Господа быть милостивым к ним на дальнем походе. Христосовались, поздравляя друг друга со светлым праздником. И отходили, мягчея душой и садясь за широкие, расстеленные прямо на траве дастарханы.
Атаманы подняли первую чарку специально сберегаемой медовухи и провозгласили один за другим:
— Христос воскресе!
— Воистину воскресе! — гаркнули в ответ лужеными глотками три сотни казаков. И крик их взлетел к ослепительно голубому небу, достал рассыпавших из поднебесной высоты и простора трели жаворонков, гулко отдался по реке, спугнул целые стаи прибрежных куличков.
Заяц ошалело выскочил из кустов, стал пеньком от неожиданности.
— Ату! — крикнул кто-то. Заяц подскочил, перевернулся в воздухе и дал стрекача, вынося задние ноги вперед головы. Казаки загоготали.
Изголодавшаяся, да и вообще не балованная едой воинская братия накинулась на яства, закуски. Впивалась отвыкшими за долгий пост зубами в сочное мясо, бережно, как великую редкость, неся ко рту яйца и по щепоти творога.
— Воскресения день! Просвятимся, люди! — запел маленько захмелевший старенький батюшка, которого татары взяли с толпой богомольцев, шедших в Святую землю во град Ерусалим из Соловков, и отбили казаки у самого Азова.
— Пасха! Пасха! Святая Пасха! — дружно подхватили казаки, и в их исполнении церковный псалом сам собой превратился в разудалый воинский напев.
А на смену ему засвистели дудки, запиликали гудки и загудел рылей, рассыпали дробь ложки, ударил бубен. И казачки стали привставать и похлопывать в ладоши, готовые пуститься в пляс.
— Сполох! — закричал караульный. — Сполох!
Мигом все схватились за оружие и обернулись в ту
сторону, куда указывал дозор.
На широком волжском просторе качались плоты. Медленно плыл страшный караван. На каждом плоту стояла виселица, и на ней гроздьями, как рыбы на кукане, висели люди. Плоты с виселицами перемежались с теми, где стояли плахи и лежали разрубленные тела, и теми, где на подъятых к небу колесах лежали четвертованные...
— Батька, что это? — спросил Ермака помертвелыми губами Черкас.
Казаки уже прыгали в струги, цепляли плоты и тянули их к берегу.
— Помнишь, с неделю назад мы стрельцов убитых из Волги выловили? Помнишь? — спросил Ермак.
— Как не помнить! — ответил молодой атаман. — Я их сам хоронил!
— Ты еще спрашивал — откуда они, — неотрывно глядя на причаливаемые страшные плоты, сказал Ермак. — Я тебе тогда ответить не мог, а вот теперь-то ясно...
— Православные? — спросил кто-то с берега у казаков на стругах.
— Нет. Черемиса.
— Понял? — обернулся к Черкасу Ермак. — Черемиса восстала, а это их Государь наш, батюшка, к покорности приводит.
— Антихрист он, а не батюшка! — сказал убежденно пожилой казак. — Кобель борзой — его батюшка!
— Да... — поддакнул конопатый и рыжий, но совершенно по-монгольски раскосый пушкарь. — Видать, конец света скоро.
Казаки, не сговариваясь, стали рыть могилы.
— Станичники, — наставительно сказал священник. — Нонешний день — праздник, отпевать не положено.
— А их и не надо! — зло ответил землекоп. — Они своего бога люди.
— Бог один, — начал было священник.
— Ну вот, пущай Он и разбирается! — оборвал его распоряжавшийся, где класть застывшие, голые трупы, есаул. — Вона и бабы рассеченные, и детишки...
— Сатана московская! — скрипнул зубами какой-то чига в чепане. — Антихрист, он и есть антихрист.
— Нельзя так-то! Государь — Помазанник Божий! — возразил священник.
— А бояре да дворяне? Опричники его чертовы?
— Несть власти да не от Бога! По грехам нашим!
— А энтот вон в чем согрешил? — поворачиваясь к священнику всем корпусом, по-медвежьи грозно спросил Ермак, указывая на повешенного вместе с матерью тщедушного младенца...
И страшно, тяжело и длинно, со стоном, выругался и по-русски, и по-кыпчакски...
— Будь он проклят, Государь энтот, на три колена и на семь степеней родства!
— Бог с тобой, атаман! — ахнул батюшка. — Седин праздник светлый! Разве можно проклинать?
— Ан вот и в праздник душе покоя нет! — ответил атаман и пошел к табуну.
— Ты че удумал? — спросил Черкас.
— Надоть в Кош-городок скакать. Да выводить станишников с Яика. Скоро тут войско царское будет, и такая кровушка польется, что и не уцелеть казачеству. Надоть Мещеряка предупредить, да и атаманов яицких.
Ермак выбрал самых сильных лошадей, навьючил их так, чтоб идти день и ночь. Взял в повод трех коней и с пятью казаками, тоже ведшими по три сбатованных коня, подошел проститься.
— Стало быть, так, — сказал он. — Вишь, казаки, как все переменилось! Тута война будет нешуточная. Почище Новгородского разорения. Так что кончайте праздновать да беритесь за лямки. Бог даст — проскочите! Идите денно и нощно. Я вас в устье Иргиза перейму. А не то идите прямо наверх, к Самарской луке. Тамо встретимся.
Черкас из-под руки смотрел вслед Ермаку, который, согнувшись и взмахивая плетью, повел свой маленький отряд прямо на восток, встречь восходящему жаркому солнцу.
Ватаги, кочевавшие по Уралу и основавшие Кош-Яик, в которой атаманами были Кольцо, Матюша Мещеряк, Барбоша, Пан и другие, состояли из казаков пришлых. Не коренных. Те кочевали в Прикаспии и вполне обходились тем, что давала рыбная ловля в самой богатой реке мира, благословенном Яикушке. Они сохранили традиции, восходившие чуть не к каменному веку, и сложившиеся навыки и приемы артельной сезонной рыбной ловли, только в случае крайней нужды предпринимая морские походы по Каспию и нападая на турецкие города.
Эти казаки состояли из потомков племен, обитавших здесь чуть ли не с четвертого века, сохранявших свою независимость и умевших откочевывать, скрыться, когда через Яик двигались огромные массы переселенцев.
Однако во времена Ермака им приходилось туго. Вся Прикаспийская низменность была захвачена Ногайской Ордой. Весь правый берег Яика был занят их кочевьями. На левом берегу кочевали Большие ногаи.
Пользуясь тем, что население было все же редким, казаки яицкие уживались внутри территорий, занятых ногайцами, не покидая родных рек. Разумеется, они казаков русских считали своими братьями, единоверцами и всячески им помогали. Однако все же скорее союзничая, чем сливаясь в одну орду.
Казаки же русские были единственной защитой Руси против ногаев, которые рвались на север, пытаясь соединиться с кочевыми обломками Золотой Орды в Поволжье. Немыслимая отчаянная война горсточки казаков была бы невозможна, если бы они не имели поддержки и прямой помощи Москвы, которая повсюдно объявляла их своими беглыми подданными, казнила и миловала. На самом же деле совершенно не могла без них обойтись.
Получался как бы многослойный пирог. Поддоном-противнем, на котором он лежал, был Каспий. Отсекая его от Москвы, двигались конные ногайские орды. Выше и вдоль по Уралу — Яику, постоянно переправляясь с берега на берег, таились древние кочевые казаки-рыболовы. На севере, сливаясь с боевыми отрядами гулящих и казаковавших в поле воинов, начинались многочисленные и пестрые поволжские племена, давно находившиеся в подданстве Руси, а стало быть, и крепости, и города, и гарнизоны, правда, состоявшие в основном не из московских стрельцов, а из тех же степняков.
Оттуда и поступали просьбы-приказы, выполнить которые могли только казаки.
Приезжало московское или иное посольство, или казачья легковая станица шла в Москву и заключала договор. Получала знамя на поход «противу ногаев, противу Давлет-Гирея», и ежели войсковой Круг знамя принимал — военная задача становилась общей и свято выполнялась, а ежели не принимал — начиналась длительная торговля и переговоры об условиях службы. Иногда знамя возвращалось в Москву, как свидетельство неудачного посольства. Для казаков оно имело значение договорной грамоты. Потому, по выполнении условий, оставалось, как воспоминание, в войсковой церкви. Знаком же воинского подразделения был бунчук.
Бунчуки, белые, черные, однохвостые, трехвостые и иные, развевались над казачьими ватагами и стругами, над городками и ставками.
Матвей Мещеряк, прискакавший в недавно возникший Кош-Яик, был принят яицкими атаманами, и его весть о строгановском наемщике была оценена по-разному.
Сразу резко выступил против похода воровской атаман Богдан Барбоша.
— Что? — закричал, кривя щербатый рот, воровской атаман. — На цареву службу? Черту в зубы? Да мы полоумные, что ли?
— Не на цареву, а на купеческую, — пытался возражать Мещеряк.
— А какая нам разница! — злобно смеясь, не унимался Богдан. — Нам что в лоб, что по лбу! И так, и так — виселица! Али ты не ведаешь, как нас Москва под закон подставила?
И тут Мещеряк узнал подробности нападения на царский караван, который сразу казаков из служилых превратил в воровских.
Приуральские степи не знали покоя, как, впрочем, и весь юг. Но здесь особенно сильно напирали ногаи. Их конные орды постоянно рвались на Русь, грабя и убивая вся и все, попадавшееся на пути. Сотни полонянников шли через уральские степи с петлей на шее на невольничьи рынки в Крым и Турцию.
Набеги не прекращались, несмотря ни на какие мирные переговоры и соглашения. Остановить их силой Москва не могла, поскольку все войска были оттянуты на Ливонскую войну. Местным народам приходилось обороняться, полагаясь только на собственные силы.
Коренные яицкие казацкие улусы были сметены с лица земли постоянными набегами. Осиротевшие и ожесточившиеся коренные казаки пополняли ряды вольного казачества и становились страшными мстителями за потерю семей, родовых рыбных ловов. Соединяясь с такими же изгоями и несчастными, спасавшимися на Яике от преследований на Москве и в Поволжье, они составляли пестрое, неуловимое и яростное войско.
В одном ряду дрались Нечай из Шацка, низовской казак Якбулат Чембулатов, Никита Огуз, Первуша, Зея, да Иван Дудак из рода Дрофы, да страшный ногайцам атаман Якуня Павлов.
Казаки отвечали ногайцам отчаянной храбростью, быстротой и страшной жестокостью. Оставаясь последней надеждой для ведомых из Руси полонянников, они налетали внезапно, отбивали полон и, в отличие от ногайцев, сами не брали пленных, тут же предавая лютой смерти всех врагов.
Рассыпаясь по степи мелкими разъездами, мгновенно собираясь в большие ватаги, казаки были неуловимы. Они не строили крепостей, если не считать двух укрепленных городков — скорее складов с оружием и оружейных мастерских, чем укреплений; не тянули засечных многоверстных линий, но пройти мимо них было невозможно.
Невидимой, но непроходимой преградой были казаки всему, что грозило Москве с востока и юга.
Толковые московские дьяки и бояре умело подкрепляли и поощряли негласную казачью службу, посылая русским казакам боеприпасы и хлеб, сукно и оружие — то, чего казаки сами произвести не могли, и дорогие посулы: при хорошей службе — возвращение в Русь и безбедное житье в селе или даже в собственном поместье!
Казаки бились в степи и на реках не за жалование, но жалованием не гнушались, потому как русские казаки без хлеба обходиться не могли. И все степные жители пороха сами не терли.
Однако в царевой службе были свои неожиданности.
Так свято выполнялся приказ-просьба Москвы о том, чтобы с Каспия из ногаев ни конный, ни пеший, ни караван торговый на Русь не шел, что казаки из отрядов Ивана Кольца, Никиты Пана, Богдана Бар-боши и Саввы Сазонова Волдыря тронули караван, идущий к Волге.
Дело было ночью. И проведшие разведку казаки не могли знать, что в караване вместе с лютыми врагами — ногаями возвращается русское посольство боярина Пелепелицина.
Твердо веруя, что действуют по обычаю и государеву попущению, казаки внезапно набросились на караван и разграбили его.
Персидские сардары и ногайские уланы не успели выхватить сабель, как пали, изрубленные казаками. В крике, огне и сутолоке боя казаки так и не поняли, какой грех совершили!
Да был ли грех-то?
Не сработала московская служба связи — казаков не предупредили о посольстве. И они, одержав победу, веруя, что честно и правильно выполнили приказ, тут же отправили легковую станицу на Москву с докладом о победе и частью добычи. Во всяком случае, дорогие вещи, которые казакам были не нужны, они отвезли в Москву. Каково же было их удивление, когда оказалось, что это дары ногайского посольства.
Казаков взяли под стражу. А когда в Москву прибыл Пелепелицин с двадцатью пятью спутниками, уцелевшими от всего каравана, исходя из соображений государственной целесообразности, дабы убедить ногайцев в своем миролюбии и дружестве, казаков предали позорной смерти. Троих повесили. Эта смерть считалась легкою, но позорною, поскольку повешенных, как и утопленных, запрещалось хоронить на общем кладбище.
Неизвестно, как восприняли это известие казаки, которых всегда в Москве хоронили на татарском кладбище, но вот саму казнь они, совершенно справедливо, восприняли как предательство Москвы.
Им дела не было до дипломатии. Казаки не только лишились своих братьев-товарищей, но вместе с известием о казни на Яик прибыл приказ, в котором атаманы Кольцо, Пан, Барбоша и другие участники нападения объявлялись ворами противу Московского царства и на них учинялся сыск.
Оскорбленные, преданные союзниками казаки не замедлили с ответом, тут же подвергнув разграблению русские купеческие струги, что косвенно способствовало восстанию поволжской черемисы.
Так, цепляясь одно за другое, события нарастали стремительно. Волжское восстание потянуло за собой приход огромных сил московских стрельцов на Волгу.
От Казани на Низ, к Ахтубе и Каспию, поплыли плоты с виселицами и подвешенными за ребро бунтовщиками. Корабли, набитые стрельцами, сжигали прибрежные села по подозрению в соучастии и помощи бунтовщикам. Пошли погромы и поджоги, воцарился государственный произвол, к которому после Новгородского разорения, учиненного Иваном-царем, было не привыкать. Окровавились волжские воды, ждал беды и Яикушка.
Три силы с трех сторон сдавили малочисленную казачью общину. Извечный враг — ногаи; пылающее ненавистью, изнемогшее под тяжестью поборов Поволжье, крепко поддерживаемое Крымом и турками; и Москва, которая всеми освобожденными из-под Пскова силами тяжко двинулась на юг и восток.
Кипел и готовился к тяжким боям казачий люд. Теперь, уже не таясь и особо не рассуждая, били казаки и ногаев, и татар, и московских стрельцов, воюя одни — против всех!
Конечно, казаки понимали безнадежность и безвыходность своего положения, но это только придавало им силы.
Когда московские послы увещевали их, когда присланные из Руси священники призывали покаяться и покориться Царю, они яростно кричали в ответ:
— Мы люди решенные! Служим только Господу оружием, а боле над нами власти нет ничьей! Никому мы не покорны!
Старая философская идея о том, что смерть в бою очищает от всех грехов и павший за веру Христову тут же, немедленно, идет в рай, что сами святые угодники Николай, Георгий Победоносец и Иоанн Предтеча будут оправдываться за павшего в сражении казака на Страшном суде, придавала им отчаянную смелость. Возникла иллюзия, что казаки сами, сознательно, ищут смерти, причем чем безнадежнее борьба, чем призрачнее удача, чем страшнее смерть, тем охотнее шли они на нее.
Весть о строгановской наемке взбудоражила Кош-Яик, центр яицкого казачества, и расколола казачий Круг, поскольку мнения вызвала прямо противоположные. Таким и застал его прискакавший неделю спустя после Мещеряка Ермак.
Мещеряк скоро понял, что если бы Барбоша и его соратники знали, с какой вестью он едет с Дона и какой раскол пойдет по яицким казакам, они, безусловно, убили бы его до того, как казаки узнали о наемке.
Днем и ночью стоял крик в Кош-Яике. Казаки собирались со всей степи, бросали самые дальние сторожи и бекеты и съезжались под земляные валы городка.
Половина кричала, что надо стоять против ногаев. Тем более что в Ногайской орде пошла какая-то замятия. Мурзы начали дружка дружку резать, и сейчас их следует бить поодиночке, вступая в союз с теми, кто собирается держать руку казаков.
Другие возражали, крича, что при малочисленности казачьих отрядов в степи не устоять.
— Да разуйте вы глаза, полоумные! — кричал громче всех молодой и горячий атаман Кольцо. — Ногаи давят, Волга кипит. Не сегодня завтра Казань подымется да как жиманет нас! Вот тады и повертимся...
— Дак иди в Москву! — кричат со смехом казаки. — Там по тебе петля плачет. Там тебе помянут персидский караван. И тебе, и Пану, и Волдырю.
Мещеряк понял, что назревает тяжелая, может быть, кровавая схватка. Потому все чаще взлетало над возбужденными казаками слово:
— Измена!
Сходилось все к одному — к Большому Кругу всего войска. Его ждали, чтобы внести ясность и дать точный ответ: идут казаки в Сибирь или нет.
Потому, когда ударили заутро тулумбасы, вздохнули с облегчением:
— Ну наконец-то!
На майдане гомонила пестрая толпа казаков. Сермяги здесь соседствовали с персидскими халатами, приспособленными для боя, с отрезанными полами и заправленными под пояса, толстыми стегаными чепанами, с нагольными полушубками и Бог знает каким тряпьем, на котором могло проглядывать золотое шитье. Полное пренебрежение к одежде — вот что отличало казаков, скажем, от стрельцов, свято сберегавших свои кафтаны. Иное дело — оружие. Было оно чуть не со всего света, но все в исправности и порядке.
Казалось, все, что придумано людьми для убийства, собралось здесь. Тяжелые сабли в сафьяновых ножнах, копья, пики, боевые косы, бердыши, пики-багры с урюками, боевые цепы, топоры на длинных рукоятках и совсем небольшие чеканы... Оружие метательное: арбалеты, луки от больших, чуть не двухметровых, до татарских сагайдаков, дробящие нагайки, кистени, калдаши... и почти у каждого — пищаль или рушница... А уж про ножи и говорить нечего: их рукояти торчали за поясами, высовывались из-за голенищ, из зарукавья, метательные висели связками на шеях.
У седел привязанных на длинной коновязи коней были приторочены на татарский манер щиты и арканы.
Гомон стих, когда из крохотной полуземлянки вынесли аналой и три священника положили на него крест, Евангелие и войсковую икону.
Полуголые довбуши ударили в последний раз в тулумбасы и, натягивая кафтаны, смешались с толпой.
Из войсковой избы нарядно одетые казаки понесли бунчуки и знамена и поставили их в центре Круга. Есаулец, назначенный загодя, расставил избранных казаками приставов, чтобы следили за порядком, и звонко выкрикнул:
— Перед батьками атаманами — встать!
Те из казаков, что сидели на траве, поднялись, оправляя оружие. Из избы вышли в накинутых на плечи алых атаманах Богдан Барбоша, Матюша Мещеряк (двойной тезка Мещеряка), Никита Пан, Волдырь, Якбулат Чембулатов, Ермак Петров, Огуз, Зея, Дудак, Иван Кольцо и другие... Матвей Мещеряк стал рядом с ними.
— Шапки долой! На молитву! — звонко выкрикнул есаулец.
Обнажились чубатые, русые и смоляно-черные, седые, кудрявые и начисто бритые головы. Гробовая тишина повисла над майданом, и только когда священники запели «Богородицу», словно волна пронеслась над опущенными головами и грянуло мощно:
Ибо только Божьими, но не человеческими рабами почитали себя эти обездоленные люди, объединенные только горем, злой судьбой, отвагой и верой Христовой. И хоть стояли среди них и державшие басурманский закон, а у половины жены-татарки ухитрялись обрезать сыновей, все же царил и безраздельно властвовал здесь дух жертвенного служения православию.
Но сломалось и раскололось единство, когда пошли атаманы высказывать свои резоны по поводу строгановской службы.
Насмерть стояли Барбоша и Матюшка Мещеряк, грозя скорее в Крым уйти, чем на службу к боярам да купцам, вечным врагам своим!
Иные атаманы не видели прибытку в службе и чаяли свой барыш в грабеже караванов на Волге.
Горячий и взгальный Кольцо сбивчиво кричал, что Волга-де вся государевыми войсками переполнена и прибытка с нее не будет. Что акромя петли да дыбы на Волге никаких барышей.
— Айда на Каспий! — орали казаки.
— А степь ногаям отдадим? — возражали атаманы.
И уже кто-то выкрикнул:
— А что нам ногаи! Наш супостат Москва!
И его поддержали несколько голосов.
— Верно! Верно! Замириться с ногаями, и на Москву — гнездо сатанинское!
«Не будет толку!» — уж было совсем решил Матвей Мещеряк. И пожалел, что приехал в Кош-Яик. Дело, казалось, было безвыходное.
Но ведь каждый из здесь стоящих стоил сотни воинов любого войска. И без них всякий поход, при малых силах, бывших при Ермаке, — был обречен.
Даже реками при таком скоплении людей оружных по берегам и городам двигаться было рискованно. Недостача в людях привела Мещеряка сюда, в ставку казачества яицкого.
«А может, лучше было в Раздоры идти?» — подумалось ему. И тут же он отогнал эту мысль, представив, что было бы там, где собралось Донское Войско, где на Кругу, не как здесь, стояло бы не пятьсот человек, а пять тысяч. Из которых половина, если не две трети, требовали бы смертной казни Ермаку за то, что он без решения Круга поднялся противу Шадры, пролил родную кровь на Старое поле, на казачий при-суд. И там, при пяти тысячах, было бы не объяснить, что только так можно было остановить крамолу и резню между коренными казаками и пришлыми, между разными вежами коренных, мгновенно вспомнивших бы старые обиды и утихнувшую за малолюдием извечную беду степняков — кровную месть.
И здесь уже наливались кровью или начали белеть от злости глаза, и кто-то уже, заходясь в припадке ярости, кричал, путая кыпчакские и русские слова:
— Какие вы казаки! У вас, хамов, еще клетки от лаптей на пятках не отошли! Вам не в степи бои вести, а на Москве портками трясти!
Напрасно кричал есаулец, напрасно махали угрожающе нагайками пристава, а священники умоляюще прижимали руки к груди.
— Видал, паскуда, что ты затеял? — присунувшись к самому лицу Мещеряка, бешено прохрипел Барбоша. — Черт тебя принес!
Мещеряк был не робок, но тут похолодел, чуя неминучую смерть! Тоскливо глянул он поверх голов на коновязи: далеко стоял его конь, не прорваться к нему, не уйти в степь, оголтелая толпа напирала со всех сторон. И вдруг близко от себя, словно остров в бушующем океане, где нет среди волн спасения, он увидел спокойное и властное лицо Ермака.
Атаман стоял в рядах казаков, ничем не выделяясь в старом тегиляе и видавшей виды шапке с выцветшим тумаком, как всегда набычившись и широко расставив крепкие ноги, засунув изрубленные и разбитые кисти рук своих за пояс. Он слушал стихию Круга, и Мещеряк понял — ждет атаман одного ему ведомого поворота событий, и радостно подумал: «Ермак переломит! По-нашему выйдет. Не пойдут казаки в пустую погибель!»
Священник поднял крест. И шум чуть-чуть умолк, но говорить ему не дали! Напрасно пытался прервать он крики, слабо взывая:
— Станишники, охолоньте! Православные, опомнитесь!
Но вдруг словно дрожь прошла по гомонящей и машущей кулаками толпе. Неспешно, все так же глядя в землю, в Круг вошел Ермак.
Замедленно, словно перед дракой, снял с головы шапку. Кинул ее на землю, потянул через голову тяжелый тегиляй, оставшись в нательной белой рубахе, медленно разорвал ворот от шеи до пояса, так что всем стал виден тяжелый с прозеленью медный крест — аджи.
Треск разрываемой ткани слышен был всем. Потому сама собою наступила мертвая тишина.
— Братья казаки! — спокойно сказал Ермак. — Тяжело и срамно слушать вашу нелепицу и грех! Про корысть помните, потому как собаки и грызетесь...
Помышляете о ясаке, о добыче большой, о мирском богачестве... Ежели так, то и не казаки вы вовсе. А орда разбойная, тати, душегубы и христопродавцы.
— Полно тебе ругаться-то! — как провинившийся, сказал Кольцо.
— Откуда ты взялся, чтобы нас хаять, — резко спросил Барбоша. И у Мещеряка екнуло сердце — опять сорвется горластая толпа, и теперь уже остановить ее будет нечем. Но властный бас Ермака словно придавил готовые взметнуться крики.
— Я не взялся! — сказал он. — Я здесь от веку. Мои предки здесь еще с Тимир-Аксаком ратились! Еще черниговских князей побивали. А крестились в Азове, от Кирилла Равноапостольного. Потому я и закон помню и помню, как в поход наши предки шли! Братья казаки! — зычно выкрикнул он. — Я, Ермак, казак станицы Каргальской, атаман станицы Качалинской, сын чиги Тимофея, говорю вам слово, что от веку говорилось: «Кто не хочет быть в куски изрубленным, в смоле сваренным, саблями посеченным, на кол посаженным, на крючья повешенным, распятым или утопленным за веру Христову и народ православный, да идет со мною»!
Дрогнула толпа, словно прошла по ней сладкая судорога, стоном отозвалась, потому как для многих это были именно те слова, коих ждала душа. Ибо никаким барышом, никакой добычей, но только подвигом можно было уравновесить те страдания и ужасы, в коих пребывали степные воины посреди океана врагов.
— Именем Господа и Спаса нашего Иисуса Христа! — закончил древнее обращение Ермак.
— Аминь! — разноголосо выдохнула толпа, сразу перестроившаяся на высокий, торжественный лад.
— Теперь от себя скажу, — просто сказал Ермак. — Я потому с Волги летел, коней загонял, чтобы сказать вам — черемиса восстала! Весь левый берег, ближний к вам, полыхнул. От Казани плывут виселицы на плотах — стало быть, там уже войско московское, и идет оно сюда всею силою, что из-под Пскова освободилась.
И пойдет оно до Астрахани! Так что Волги вам не видать! На Дон не пройти! А на Каспий вас ногаи не пустят. Потому выйти с Яика можно только со мной! И не по-волчьи, не воровским обычаем, а по чести, по закону христианскому. Нам Бог весть подает — идти для обороны Руси православной от супостата сибирского. Нонь басурмане из-за Камня на Москву метят!
— А и хрен с ней! — крикнул кто-то из толпы.
— Чей голос?! — прогремел Ермак. — По глупости твоей — прощаю! А вы, казаки, подумайте: как падет Москва, что с вами будет? Как пойдут басурмане отовсюду да с латинами стакнутся, где мы, народ православный, окажемся?
— Известно где! — сказал, улыбаясь, Никита Пан. — У турка на галере, с веслом да железным ошейником.
— Мы здесь не прохлаждаемся! — сказал Барбоша. — Мы и тута басурман бьем!
— Разве я вас всех зову? — сказал Ермак. — Скоро сюды рать московская придет, и кто с ней заедино стоять может и вин у него нет — пущай стоит! А ну-ко здесь дьяк да бояре сыск учинят? Истинно говорю вам — за мною дверь узкая, врата не широкие, и не сегодня завтра оне захлопнутся. А покамест выйти можно, и не тишком, а на славное дело!
— Ты нас не пужай! Ты не пужай! — закричал, подскакивая к Ермаку, Барбоша. — Кто тебя знает, речистого, в какую погибель да муку ты нас заманиваешь?
— Вот моя голова на кону! — Ермак показал на брошенную оземь шапку.
— Да наши головы все немного стоят! — огрызнулся Барбоша.
— Не скажи, — как всегда улыбаясь, сказал Пан. — Голова Ермака Тимофеевича и в золоте польском, и в динарах басурманских счет имеет, а для казаков она и того больше стоит. Я с тобой, Ермак Тимофеевич.
— Шкуру спасаешь! Рати московской испугался! — закричал-завизжал Якбулат Чембулатов.
— Нет, — спокойно ответил за Папа Ермак. — Мы не на сытую городовую службу идем. Это не крепостная служба! Места нами незнаемые. А испугался точно! Боюсь — дуриком голову подставлять! Да без славы на Страшном судище ответ держать.
— Боярам да Царю-антихристу служить? Он, сказывают, сына свово убил! — сказал задумчиво Якуня Павлов.
— У нас служба не царская! — и ему ответил Ермак. — У нас наемка купеческая. Но и не купцам мы служить идем, а заступить дорогу на Русь.
Круг, словно сорвавшись после долгого молчания, загудел, раскололся.
— Вы бы посадили казаков, — присоветовал атаманам и есаульцу Ермак. — Чего люди стоят? Хай сядут, подумают спокойно.
Есаулец было поднял нагайку, чтобы крикнуть: «Садись!» Но Богдан Барбоша закричал, чувствуя, что теряет власть над Кругом:
— Станишники! Кто со мной и атаманами верными пойдет ногаев бить — кройсь!
Две трети присутствующих надели шапки.
— Видал? — торжествующе закричал яицкий атаман.
Но надевали казаки шапки по-разному: одни сразу, не раздумывая, привычно сбивая папаху на бровь и откидывая тумак на спину. Другие — медленно, двумя руками, задумчиво поправляя ее на голове. Третьи, надев, тут же неуверенно снимали...
Чувствуя, что таких, кто сначала, повинуясь общему порыву, покрыл голову, а теперь, видя, что не все согласны с Барбошей, передумали, становится все больше, яицкий атаман, опасаясь потерять Круг, что следовал за ним более по привычке, закричал:
— Вот весь мой сказ! Неча тут головы туманить! Хто со мной — айда!
— Что ж ты их с Круга-то уводишь? Дай людям подумать! — закричал Ермак.
Но Барбоша, а с ним Якбулат, Павлов и другие атаманы решительно пошли сквозь толпу к коновязям, уводя за собою большую часть Круга.
Они вскакивали на коней, безлошадные хватались за стремена и, широко шагая, выходили в распахнутые ворота крепости.
— Зря он людей увел! — сказал Никита Пан. — Пропадут они тута.
— А мы тама! — хмыкнул Кольцо. — Но я с тобой пойду. Меня в стрелецкую петлю не манит! Я лучше сам уйду и своих казаков уведу. А то учинят сыск — воистину завертишься тута.
Ермак выбил пропылившуюся шапку об колено. Надел тегиляй и сказал:
— Надо не мешкая к Волге идти! Не ровен час, стрельцы ее перекроют.
— Это верно! — согласились атаманы.
К вечеру, пересчитавши людей, твердо решивших идти с Ермаком, убедились, что их полторы сотни. Человек пятьдесят остались в крепости, а двести пятьдесят ушли с Барбошей.
— Возвернутся! — уверенно сказал Пан. — Куда им деваться? Возвернутся. Весь припас тута!
В дорогу взяли по совести — ровно столько, сколько на полторы сотни припадало при дележке. Никто чужого нитки не взял — потому хоть дороги казаков разошлись, а оставались здесь свои. Братья!
Заутро отслужили молебен и двинулись. Но не на запад, к Волге, как предлагал Иван Кольцо, а на север, к Иргизу-реке. Где в потаенных местах стояло несколько стругов и откуда вниз по течению легко было спуститься на Волгу ближе к Самарской дуге.
Скакать обратно и вывести струги к месту встречи взялся неутомимый Мещеряк.
По пути как-то само собой сталось, что казаками служилыми и коренными атаманит Ермак, а воровскими — Кольцо. Никто его на эту роль не выбирал — само собой сложилось, что, как самый горластый и решительный, он верховодил над другими атаманами. Никита Пан предпочитал вперед не высовываться и сзади не оставаться. Хитроват был, дальновиден, не больно храбр, если храбростью считать бесшабашную удаль Кольца.
Все прикидывал Пан, все примеривался. А потом выходило, что вся слава Кольцу, но и все шишки, рубцы да покойники — его же, а у Пана все казаки целы, и весь барыш — его. А славы он не искал и, когда его кликали есаулом-помощником, не спорил и не чванился атаманством. Под стать ему был и Савва Волдырь.
Вот уж воистину «болдырь» был изрядный. Говорил и по-русски, и по-кыпчакски, и по-ясски... На любом языке как на родном. Потому был болдырь истинный: мать не то татарка, не то буртаска, бабка — ясыня, так что слились в нем многие степные крови. Был Болдырь рассудителен, спокоен. Как попал он в воровские казаки, было непонятно, и, когда Ермак спрашивал его об этом, он только головой крутил:
— Кисмет.
Как непонятно было и пребывание в воровских, а не вольных казаках Ермака Петрова. Так велел он себя прозывать, чтобы не путали с Ермаком Тимофеевым. Был он тоже чига, станицы Каргалинской, и как попал на Яик — неведомо. Не принято было расспрос учинять. Знали только, что чиги храбрости немыслимой и своих не выдадут.
Путь был неблизкий, строгановский наемщик — разговорчив, а Ермак умел молчать и слушать. Тянули бечевой струг казаки, шлепая по самой кромке воды. В полуверсте маячили оберегавшие их конные, а наемщик строгановский, довольный тем, что нашелся хороший слушатель, рассказывал про все строгановские дела чуть не за сто лет.
— Откуда пошел род Строгановых — не ведаю, и про то мне покойный мой родитель, что у Строгановых приказчиком служил, не сказывал. Потому скажу, что сам видел.
Основатель рода Аника Строганов поднялся при нонешнем Царе Иване Васильевиче. И, полагаю, был он из роду невысокого, потому привычен к скудости, к воздержанию. Одежами всегда скромен, каждую копейку берег. А ворочал-то пудами золота. Сказывают, богаче него на Руси только Царь.
Я Анику помню — строгий был старик! В хлопотах сам от зари до зари и другим спуску не давал. Потому и поднялся. Завел торговые конторы по всей Руси. Под старость цельные флотилии гонял, для казны брал хлебные подряды, пушниной сибирской, что из-за Камня тамошние людишки выменивали, торговал. Но пуще всего поднялся от соли.
Отчина строгановского корня — Соль Вычегодская. Но Аника первый догадался, что соли Пермского края — богаче. И стал думать, как бы ему это богачество себе прибрать.
Вот раз понадобился гагачий пух — Аника тут же достал, добыл, как прежде соболей да каменья для казны поставил. А на Москву послал своего сына — Григория, чтобы тот добился приема у Царя.
Григорий Аникеевич к Царю попал и просит: «На Каме-де места пустые, речки и озера дикие, а всего пустого места сто сорок шесть верст, и в казну с того места пошлина никакая не бывала».
Государь назначил по сему делу розыск... Уж сколько мы поминок дьякам перевозили, дак страх и ужас сказать. Но на одних писарей да дьяков вера мала. Надобно и самим в разуме быть. Так вот старый Аника что удумал: казначеи царские дали знать, что в Москву приезжает пермитин Кодаул с данью от Пермской земли. Мы этого Кодаула чуть не золотом обсыпали. Призвали казначеи оного Кодаула к себе в приказ и выспросили, что за места, кои Григорий Аникеич просют. Кодаул поклялся, что места искони вечно лежат впусте и у пермич-де в тех местах нет урожаев никоторых.
— Царя омманул? — ахнул Черкас, который всегда и неотступно ходил за Ермаком.
— Зачем омманул! Как можно! — хитро прищурился наемщик. — Спрашивали-то пермича, а что он в землях понимает? Охота в тех местах — как везде, а то и скуднее, и рыбы не боле, чем в других реках. А пермичи пашни те держат, а уж рудознатцев среди них и вовсе нет.
Григорий Аникеич выпросил у Государя разрешения леса сечь в диких местах, крестьян созывать, окромя беглых и разбойников.
— Да кто это окромя решенных людей на новое место пойдет от родительских могил? — засмеялся Черкас.
— А кто ж его разберет, какой он, — захихикал наемщик. — Это что же, за каждого черносошного мужика в столицу ездить, приказной розыск учинять? Живут и живут, землю пашут, в рудниках копаются да солеварни ставят...
— Не мешай человеку сказывать... — мягко остановил Черкаса Ермак, — мы ведь к этим людям едем... Слушай да на ус мотай.
С берега закричали бурлаки, попросили смены со струга. Поменялись. Те, что тянули, сразу повалились на струге спать, а свежие потянули бечевою струг дальше. И снова все пошло прежним порядком.
— Вот ты говоришь, «омманул Государя», а Государя не омманешь. Он свою выгоду строго блюдет. У него в указе прямо сказано, — наемщик прикрыл глаза морщинистыми тонкими веками и прочел по памяти: — «А где буде найдут руду серебряную или медную или оловянную, и Григорию тотчас о тех рудах отписати нашим казначеям, а самому тех руд не делати без нашего ведома».
— Да какой же Строгановым барыш, ежели искать, а самим не делать? — не утерпел Черкас.
— Да что ты! Что ты, мил человек! Да окромя этих руд в землях полученных столько всего, что сам не бедней Царя сделаешьси...
— Да, на Руси все земли изобильны... Работать война не дает, — сказал Ермак.
— Ну, у нас не в пример как все же потише, — сказал наемщик. — Да Аника и при войнах-то сидел смирно. И грамоту первую исхлопотал через несколько месяцев, никак не раньше, когда Сибирский хан Едигер себя московским данником признал... Стало быть, энтот в августе, а Строгановы аккурат в апреле... Чуть не через год. Так что аккурат сначала Большая Ногайская орда в покорность пришла и на Каму набегать перестала, а уж потом Едигер — куды ему без ногаев ходить из-за Камня. Так что тратиться на войну не пришлось.
А ради военного опасения получили Строгановы от Государя льготу неслыханную на двадцать лет от всяких пошлин! Да при такой льготе да без войны сто городов построить можно и в богачестве жить!
Первую грамоту Строгановы получили двадцать пять лет назад. Дак с той поры столько всего поста-пили. Первым делом срубили Конкой — городок на Каме. Но строили его еще в сомнении, да и не умели его как надо поставить. Потому отдали его монахам! А выстроили другой, в пятнадцати верстах от прежнего, Каргедан-крепость, или Орел-городок. Вот куда мы и следуем.
— Ну ладно, — сказал Черкас. — Стены поставили, людей назвали, а обороняться чем?
— Да у нас оружия — как у дурака семечек! — захихикал наемщик. — Из Москвы пушки возить далеко, а смысла нет... Руды кругом полно. Железо мы сами плавим, и медь, и олово... Тем более что на Руси нестроение, а мы Государем в опричнину были взяты, и у нас тишь и порядок.
Так что господа мои Строгановы городами владеют. А это только удельным князьям позволено да двум-трем боярам... Да и у князьев и у бояр по город очку, а господа мои Строгановы четыре городка выстроили! Вот и понимай, кто выше!
За десять лет варницы соляные поставили от Соли Вычегодской до Перми!
Сильно Государь Анику любил. Незадолго как Анике преставиться, еще и жалованную грамоту дал на земли по Чусовой!
Аника двенадцать лет тому преставился, вотчины свои сыновьям передал — Якову Аникеевичу да Григорию Аникеевичу, и так его Господь помиловал, что сыны в отца удались. Яков-то Аникеевич — пятый городок поставил! Вот тебе и роду не знатного, а простых людей... Вотчины-то и не вотчины, а, почитай, держава! И так-то все шло хорошо: Ногайская орда Царю покорна, пятый городок над Сылвою поставили, да и шагнули за Камень, поставили в Зауралье слободу на Тахчеях. Таково складно да понятно, что Государь всех, кто по этой дороге ехал да за Камнем селился, от всех пошлин и даже от суда освободил...
Вот от рекомых бы Тахчей на Тобол да в Зауралье, а там и Ханство Сибирское...
— Да куды им столько? — не стерпел Черкас. — Широко шагают, кабы портки не лопнули...
— А что ж, Мил человек, земле впусте пропадать? Сколько добра господа мои делают — от суда, от муки каторжной людей слободят...
— Да в свою каторгу загоняют! — сказал безносый казак, который, казалось, спал, умаявшись на бечеве.
— А ты что не спишь? — засмеялся Ермак. — Спи, сны посматривай!
— Знаем мы эту строгановскую волю! — проворчал казак, пряча безносую голову под локоть...
«Уж не в наших ли вотчинах ты нос свой оставил?» — хотел съехидничать наемщик, да поостерегся. Воробей он был стреляный, да и казаков опасался не без причины.
— Не допустил Господь по замыслам господ моих... — сказал он примирительно. — Взбунтовались богопротивныя черемиса, да... — Хотел сказать «татарва поганая», да осекся. Половина казаков говорила меж собою по-татарски, — кто знает, не было ли их среди тех, что с остяками местными да с башкирами приступали десять лет назад к Кардегану да Канкопу.— Пока мы от них в осаде отсиживались, Сибирский хан Кучум, который мирного Едигера зарезал, Тахчеи вся и все тамошние племена примучил, а как примучил, так и от русского Государя отложился.
Тахчейские остяки у Строгановых помощи просят. Государь велит сибирских людей воевати! А Господь не попускает. В какой мы силе были десять лет назад! Набрали казаков тыщу человек с пищалями, а не помогло...
— Ну-ка, ну-ка?.. — спросил Ермак, потому что наемщик, горестно вздыхая, умолк. — Ну-ка, тыща казаков с пищалями — войско изрядное, куды ж оно подевалось?
— Да никуды! — всполошился наемщик. — Никуды, которые у нас и по сю пору служат. Спервоначалу думали, они в Сибирь пойдут. Господа мои Строгановы испросили грамоту царскую — крепости ставить на Тоболе, на Иртыше, на Оби...
— Через чего ж не поставили?
— Да как-то не случилось... Нестроение пошло. Старый Аника все в одном кулаке держал. Сыновья у него по струнке ходили.
— Ишо как! — подсказал безносый. — Собственную дочь в Вычегду кинул.
— Наветы! Наветы! — закричал наемщик. — Не было того! Колокол льют! Пустобрехи!
— Сам ты пустобрех, — отмахнулся казак и повернулся на другой бок, чтобы и не видеть наемщика.
— Ладно вам! — цыкнул Ермак. — А ты спишь, дак спи, а то ежели не устал — иди бечеву тяни. Что дальше-то было?
— Дальше хоть плачь! — сказал наемщик. — Григорий с Яковом капиталы поделили, вот сразу силы-то и поубавилось. А три года назад срок льготы истек — пообложили нас налогами да пошлинами. Вот денежки-то и стали таять... Аника-то умножал, а Григорий с Яковом расточают и не по своей вине ничего стяжать не могут, потому пришла и в наши Палестины война.
Мы бы уж к ежегодной подати притерпелись, так ведь кроме них срочные идут! А доходы падают. Стоят на Каме двадцать семь варниц соляных. Плати подать со всех, а из них половина не работает. А те, что работают, не сегодня завтра станут. Потому что набеги пошли один другого страшнее.
Наши вогуличи уж на что тихие были, чего, бывало, с ними ни вытворяют, они только молчат да терпят. А тут как сбесились! Поднялись на бунт. А подбил их безбожный мурза Бегбелей Агтаков. Ровно год назад собрал семьсот воинов да и напал на Чусовские городки — безвестно, украдом! Сколько народу посекли, сколько в плен побрали — страх и ужас!
— А что ж казаки-то ваши? — спросил Черкас. — Ты ж сказывал, их с тысячу было.
— Так только благодаря им полон и вернули. Кинулись казаки за ними вдогон и, благодарение Богу, всех побили и полон вернули. И мурзу этого Бегбелея в плен взяли. Только мы, значит, Бегбелея привели в покорность, новая беда: Кучумов князек Абылгерым Пелымский через Камень семь сотен воинов привел.
Этот еще куда страшнее сотворил: пожег все деревни на Косьве-реке, переправился через Каму на Обву, там все пожег, оттуда пришел на Яйву и воз-вернулся на Чусовую — все пожег, разорил, все впусте оставил...
Кучум все племена подзуживает, и поднялись они, деи, веема! Живут-то от слободок близко. Места тамо лешие, а строгановским людям и крестьянам из острогов выхода не дают, и пашни пахати и дров сечи не дают. Приходят числом невеликим, а беды творят многие: лошадей, коров отгоняют, людей строгановских побивают, и промысел у них в слободах отняли, и соли варить не дают.
Вот в таком мы нонеча художестве!
Потому внуки Аники Строганова Максим Яковлевич да Семен Григорьевич слезно Государя умоляли разрешить им воинских людей ради оберегу своего призывати. На то Государь и грамоты выдал: «Которые охочие люди похотят идти в Аникеевы слободы в Чусовую, и в Сылву, и Яйву на их наем, и те б люди в Аникеевы слободы шли...»
Вот так-то я к вам и припал. По присылке Максима Яковлевича.
С берега закричали сменщиков.
Ермак и Черкас разулись, прыгнули через борт. Прохладная вода приятно холодила ноги.
— Во, атаман, — шутил воровской казак Лягва, — на табе лямку — моя вовсе не чижолая...
— Спаси Христос, — шутя благодарил Ермак, продевая в лямку широкие плечи.
— Будьте в надеже! И проходку для вас специально предоставили. Вишь, все камушки убрали. Ступайте по песочку гулять.
Привычные тянуть и знавшие законы бечевы казаки по запевке вожака:
крякнули: «Ай-да, да ай-да!» и пробежали несколько шагов, сдернув струг с отмели...
Крякнули: «Ай-да, да ай-да!» Пробежали еще шагов с десяток, разгоняя судно. Струг набрал ровный ход через пять-семь подергиваний. И дальше стало легче — нужно было только идти упираясь грудью в лямку и не надсаживаясь — ровно.
Вожак — бурлак изрядный, исходивший не одну тысячу верст, чутко ловил все мельчайшие изгибы реки, изменение течения. Он подкрикивал, подпевал, когда нужно было приналечь или усилить движение, чтобы не терять заданный стругу разгон. Но течение было небыстрым, и тянули сравнительно легко.
— Что примолк, сынушка? — сказал Ермак Черкасу, когда они стали на ровный ход и отдышались от первых тяжелых рывков.
— Да вот, батька, как получается, — сказал Черкас. — Я про Строгановых этих. Богачество-то непременно от сатаны. Он их заманивает в геенну-то, вишь, и в какую силу допустил — выше княжеской, а нонь предал... Пошли и у них разорения да нестроения.
— А может, Господь от них отступился, как они после смерти родительской спориться начали?
— Може и так.
— Ну и что?
— А и то, что мы навроде как им потрафлять идем. Как псы, пра... Богачество ихнее стеречь.
— Во как вывел, Соломон премудрый, — засмеялся Ермак, сверкнув молодыми зубами в седеющей уже черной бороде. — Кто ж тебе про богачество-то гутарил... Что, мол, его охоронять идем?
— Да наемщик давеча...
— «Наемщик», — передразнил его Ермак. — Ты-то что, холоп его, что ли? Ты — казак вольный! А воля — это, брат, испытание от Господа, чтобы ты свою волю с Его соизмерял. Чтобы постоянно сам размышлял, что по воле Господней, а что по греху твоему. Вот то-то. — И, пройдя несколько шагов, добавил: — Что ж ты меня на атаманство выбирал, а теперь сомневаешься? Я что вас, в холопы, во псы строгановские веду? Никогда я холопом не был! И в холопах не служивал! И ничьего богачества оборонять не стану. Мы не сундуки да промыслы сторожить идем. Мы людей спасать идем, кои оборониться сами не могут. Трудно оборониться... Знашь, как энти басурмане налетают? Хуже пожару.
Атаман умолк и задумался о своем, повесив голову на грудь, положа бороду под просунутые под лямку скрещенные руки...
пропел-прокричал вожатый. И бурлаки подхватили, принимаясь шагать все в такт:
И закачался, пошел плотный строй бурлаков:
Ермак подпевал негромко, а думал о своем. И плыло перед ним давно прошедшее, что болело и плакало, теперь уже привычно, в самой глубине души, в самом тайном страдании...
Плескал ласковой мелкой рябью Дон-батюшка, и на берегу дымил под таганом костерок, и висела на прибрежной длиннокосой иве люлька, а женщина, маленькая и стройная, полоскала под берегом белье.
Ермак подгреб к ней на лодке-долбленке, и она пошла ему навстречу в шелковые волны, чуть не по пояс, сияя огромными синими своими глазами поверх знуздалки. Потянулась к нему вся, как маленький ребенок, и прижалась, будто к стене, к его широченной груди. Так и стояли они, он — в лодке, набитой добычей и рыбой, она — стоя по пояс в воде...
И понял тогда Ермак, что любим — неистово, верно и навсегда... И какой бы ни пришел он в свою полуземлянку, его всегда ждут — и здорового с удачей, и убогого с бедой...
Был у атамана дом, а в нем — маленькая женщина, с которой вели они жизнь на шелковом берегу благословенной реки. Которую и он не предал, не обменял свои воспоминания на суетные радости другой любви, потому и веровал твердо — там, на небесах, она выбежит ему навстречу, и протянет руки, и прижмется, как тогда на Дону... Что, уйдя из мира живых, она где-то... Она ждет... и он обязательно придет к ней...
Волга была переполнена воинскими людьми, чуть ли не каждый день попадались караваны стругов, набитые стрельцами, детьми боярскими. И если на Низу почти безраздельно господствовали казаки, то здесь, за Самарской лукой, стояли посты московские, по берегам, и слева, и справа, возникали конные стрелецкие разъезды, и отвечать на их расспросы приходилось точно и быстро. Вот тут-то и пригодилась царева грамота на верстание воев Строгановыми для обороны городков соляных. Казачьи струги пропускали невозбранно, но косились на казаков и в любую минуту могли открыть по ним огонь (за ради бунта черемисского на всех стрелецких стругах пушек да пищалей было в избытке, и фитили все время зажжены); только крикни воевода: « Целься -пали!», как ахнет с высоких бортов московских кораблей смертоносный свинец.
Опасливо косясь на жерла пушек, проплывали казаки в низко сидящих своих суденышках мимо крепких бортов государственных кораблей.
И хоть Кольцо и бывшие при нем казаки, разорившие ногайское посольство, из опасения быть кем-то узнанными старались на глаза стрельцам особенно не лезть, а все же меж собою толковали, что поступили, убираясь с Волги, правильно. Видно было, как сходятся на великой реке несколько сил: Государство Московское, черемиса и ногаи, и в этой заварухе казакам несдобровать, а примыкать к одной из враждующих сторон не хотелось. Черемисов понимали, сочувствовали, но многие были в недавнем прошлом люди московские, и вряд ли были бы повстанцами приняты... да и совесть не велела противу родины идти. Ну а с ногаями при ином времени могла быть и дружба, и союзничество, да только не теперь, когда уже два года по всему Яику и в междуречье Урала и Волги шла ежедневная кровопролитная казацко-ногайская война. И любой казак, пойди он к ногаям, тут же стал бы пленным или ясырем для обмена на пленных ногайцев.
Ермак знал еще и о другом: если первый стрелецкий ноет встретили у Желтой горы, а видели конные разъезды московские еще и на Переволоке, за которой следили со тщанием, — про их караван в Москве ведают. И раз перепон не чинят — стало быть, Москву их поход на обороны строгановских вотчин и Пермских городков вполне устраивает. Предполагал он, что, возможно, будет из Москвы какая-нибудь весть или приказ, а вестник перехватит казаков где-нибудь в устье Камы. Но никак не ожидал, что на Каме его переймет сам дьяк Урусов.
Сначала Ермак его и не узнал. Урусов был с отрядом служилых татар, в татарском платье, и сложно было отличить дьяка московского, дьяка думного от коренного казанца. Поэтому, когда к берегу подскакали татары и позвали Ермака-атамана, Черкас сказал удивленно:
— Во! Нас татарва уже поименно знает.
Ермак причалил к берегу, и только тут, среди татар, узнал своего казанского приемыша.
А уж сели поговорить, когда остановились на ночлег в прибрежной русской деревне, где поджидал Ермака думный дьяк.
Поужинали, поболтали о чем-то пустяшном. Ермак не торопил, зная, что хоть и говорит дьяк, что приехал в Казань сопровождая посла московского, а зря, в татарское платье переодевшись, скакать на Каму не стал бы. Но с расспросами не торопил — не по чину было и не по возрасту.
Вспоминали Казанское взятие.
— Царь тогда другим был, совсем другим! — сказал Ермак. — Я его помню. Перед войсками проехался в доспехах сияющих — молодой, огненноглазый! Мы тогда за ним в огонь и в воду были готовы, и на стену, и на смерть. А потом, вишь, что в стране чинить начал...
Дьяк Урусов уклончиво не ответил.
— Тогда казалось: вот возьмем Казань, и новая жизнь пойдет, без вражды, сытая, по закону, по совести! Главный раздор, главная всему причина — Казань ордынская — супостата гнездо!
Урусов усмехнулся:
— Примерно так и в Казани считали! Только наоборот. Отстоимся в осаде, подойдут главные силы союзные, и сокрушим рать московскую; будет мир, закон и покой... Ну, а потом как пошло рваться да гореть! Я кроме грохота да взлетевшей вверх стены остальное помню смутно. Пожар — помню! Кинулся к дому, а там горит все да рушится. Я к отцу на стену бегал, а дом-то и сгорел. Отец меня со стены гнал. Он как раз с русскими кожевниками на стене стоял. Татарский отряд и русские, что в казанском посаде жили, эту стену обороняли. Я побежал домой, тут стена в воздух и поднялась.
— Да!.. — сказал Ермак. — Я это очень хорошо помню. Я тебе раньше сказывал: как раз под этой стеной и отец мой погиб, Тимофей. А я с казаками рядом стоял, как раз в пролом идти готовились. Ждали, что наши из подкопа вылезут, а уж потом стена взорвется, а вышло наоборот. Из подкопа дымом потянуло, да как грохнуло — и стены нет.
Ермак ясно помнил тесные ряды казаков, их возбужденные ожиданием лица, с которыми пошли они, теснясь и увлекая его, еще не понявшего, что отца больше нет, туда — в пролом, в пожар и кровавую сечу.
Сначала шли, тесно проламываясь через такие же тесные ряды казанцев, прикрывавших улицы у стен, но за их спинами стал полыхать пожар, и стена рассыпалась.
Задыхаясь в дыму, Ермак бежал в глубь города. Отбивал удары сабель, отмахивался бердышом от копий, сам с маху рубил какие-то неясные в дыму силуэты, только по сопротивлению древка понимая, попал или нет. Бежать становилось все теснее: слева и справа подымались стены огня. Ермак оказался в огне один... тут-то и увидел мальчонку, который, обезумев от ужаса, ползал по бревнам мостовой и кого-то звал и причитал по-татарски.
Ермак позвал его по-кыпчакски — мальчонка поднялся и пошел ему навстречу, вытянув ручонки. Ермак схватил его на руки и укутал чепаном, стал прорываться сквозь дым и пламя, назад, за стены города.
Потерявши шлем, спалив волосы, полузадохнувшийся, вырвался он за стены города через пролом и только тут понял, глядя на обвалившийся подкоп, что отец погиб...
— Если бы не ты, — сказал Урусову Ермак, — я бы тогда с горя умер! На копья бы кинулся, под сабли пошел. А ты махонький, больной... Я, пока тебя выхаживал, и сам в разум вернулся...
— Да... — протянул дьяк. — Мне всегда перед несчастьем каким отец снится. Предупреждает меня. А так я лица его не помню — забыл. Во сне отца узнаю, а проснусь — и не помню...
Они сидели в сумерках на бревнах, что приготовил хозяин крестьянского двора, собираясь складывать сруб.
— Вон как, — сказал Ермак. — Сколько людей положили! Мы с тобой отцов потеряли... Думали, будет жить лучше, а вон какой разор идет... А что после Казанского взятия началось... Как Новгородское да Тверское разорение вспомню, мурашки по спине бегут!
Государев дьяк не отвечал. Не положено ему было в такие разговоры пускаться.
— А кабы не взяли тогда Казани — крови не меньше бы пролилось! Так же на беду бы вышло! Вон у татар что творится! Режут друг друга почище московских!
— Это верно. Резня идет страшенная! И в Сибирском Ханстве, и в ногаях! И когда все утихнет, непонятно...
— Ты с чем пожаловал? — спросил Ермак. — Неуж только повидаться?
— И повидаться тоже! — вздохнул Урусов. Когда еще свидимся? Давно ли мы с тобой в Москве гутарили, а полгода как не было!
Они помолчали.
— Вот ты сам к тому вел, Ермак Тимофеевич, что все связано. В одном месте аукнется, в другом откликнется. Сибирское нестроение многим на руку! Там большие ковы противу Руси замышляются!
На Москве поймали польского лазутчика. Я его допрашивал, — буднично сказал Урусов. — Державы латинские на Кучума-хана большие виды имеют. Потому к Строгановым поехало на святках восемьдесят литвин, поляков и немцев из плененных в Ливонии мастеров. Лазутчик с ними работал, и там люди его есть. Им велено Кучумке в Россию ворота открыть. Как только Кучум на Москву пойдет — станут ему дорогу мостить да крепости открывать! Людишек местных баламутить...
— Вот те и край света! Вот те и места незнаемые! — засмеялся Ермак. — А тут, куды не кинь, всюду клин. С. войны на войну.
— Кисмет! Судьба! — сказал Урусов. — Человек в мир для испытания пришел, и несть ему покоя!
— Ну, и что делать станем? Что присоветуешь? — спросил Ермак.
— А что мне тебе, батька, советовать! Ты сам умей да опытен. Мое дело — предупредить. Связь мы перебили! Те, кого лазутчик ковы чинить подговорил, его слова ждут, да не дождутся.
Дьяк Урусов припомнил, как в пыточной избе в отсветах раскаленных углей, в густом духе угарной вони и паленого человеческого мяса шевелились два ката, два заплечных дел мастера, равнодушно и с ленцой делавшие страшную работу. Были они большие рукодельники и выдумывали такие муки, что, казалось, не было такого уголка в теле, куда не достала бы изобретаемая ими боль. Этих двоих ценили не только за умение пытать, но и за то, что оба были глухонемые, а потому ничего, что можно было услышать секретного, не знали и разгласить не могли.
Старенький писарь, давно привыкший к страшному делу своему, строчил, нанизывая одну к другой буквы расспросных листов. А расспросы вел сам Урусов, сатанея от запаха и вида чужой боли.
Поляк уже давно, со времени отъезда Антонио Поссевино, вызывал подозрения тем, что, по признаниям агентов среди пленных поляков и литовцев, ксендзом не был, а службу католическую правил. Любил ошиваться среди городовых казаков, стрельцов и воинских людей. Вел с ними разговоры сумнительные — прямо на бунт не подстрекал, но говорил, что бунты неизбежны. Расхваливал жизнь в королевстве Литовском.
Взяли его по пустячному поводу, потому и попал он на расспрос к Урусову, а опытный дьяк быстро сообразил, кто перед ним таков. И уж тут за поляка взялись всерьез. А взявшись всерьез — перестарались. Урусов вообще расспросов под пыткой не любил, им не верил... Но кроме него охотников порасспросить на дыбе было столько, что он вынужден был заниматься этим сам — чтобы хоть что-то узнать.
— Имена! — говорил он. — Имена тех, кого ты подговорил противу Москвы воровство чинить, среди людей литовских, коих Строгановым служить отправил...
Поляк был сломлен и, не отдавая отчета в том, что делает, выплывая из жуткой боли, отвечал...
— Еще кто? Еще? — кричал дьяк. Палачи поняли его волнение как приказ усилить пытку. Припекли железом, а поляк дернулся и обвис.
— Имен не назвал? — спросил Ермак.
— Кое-что. Так только, пять имен... Но есть наметки, что сговорил крамолы чинить иноземцев многих. Пять-то — враги истинные, а остальные в шатании. Все равно им — как повернет.
— А чего ж все не сказал?
— Кат поторопился.
Они помолчали.
— Иноземцы что за люди? — спросил Ермак.
— Люди разные. Большинство — католики. Но другие Ватикану и папе не подвластны. Немцы, датчане. Они ни при чем, не причастны, на них и думать неча! Ну а там сам разберись. Знаешь ведь, что не тот враг страшен, что перед лицом твоим, а тот, что за спиной.
— Ох, задал ты мне задачу! — прокряхтел, поднимаясь, Ермак. — Коренные-то казаки не выдадут, а голутва со своими атаманами, сам знаешь, — солома. Чуть огонь поднеси, и пыхнет!
— То-то и оно! — согласился Урусов. — Потому я и поспешал, чтобы вместо защиты Пермских городков набег на них не получился! Как забунтуют казаки, да как пойдут по городкам — вот и выйдет, что ты их привел...
— Голутва на уговоры падка! Я это повсюду видал, — сказал Ермак. — Вот ведь какая она, жизнь! Едва одну беду избыли, едва от Шадры отбился — родовые юрты через то покинуть пришлось, чтобы крамолы на Дону не поселить, а крамола нас впереди ждет!
Солнце скатывалось, звезды становились ярче. Пастух пригнал стадо, и бабы с ребятишками загоняли скотину во дворы. Казаки на берегу у стругов повечеряли и затянули песни.
— А может, так, — предложил Урусов. — С тобой Кольцо идет — он в сыске. Отсеки его стрельцами, да что там... Отойди побыстрее выше, а стрельцы его с голутвой переймут. Ты и прибудешь со своими на пермскую службу, как в Москве сказывали! А? Вот крамолы избегнешь и, как государев человек, можешь в строгановских вотчинах сам сыск учинить, а грамоту я тебе дам — противу литовских людишек. А тамо и служить начнешь безопасно! — И, чувствуя, что Ермак не ответит, добавил: — Уж в спину не ударят...
«Вот что служба-то московская с людьми делает, — подумал Ермак. — В его деле нет ни друзей, ни врагов, а есть интересы державы. И ежели в этом интересе будет нужно завтра сделать литовских людишек героями и лучшими друзьями — дьяк с ними на паперти христосоваться начнет. Как было с Кольцом: велели ногайские и прочие струги на Волге топить — он и топил по приказу государеву, а случилось замириться — он, Кольцо, и виноват и к плахе предрешен! Но одно дело дьяк умный Урусов, иное — вольный казак, атаман Ермак Тимофеев...»
— Нет! — сказал Ермак. — Что тебе возможно, мне перед Богом —■ грех, перед людьми — поношение. Я же крест целовал! Атаман не воевода, а отец, как же я одних детей своих на казнь обреку, а других к славе определю! Никак это мне не возможно!
— И я не изверг, — играя желваками на скулах, сказал Урусов, — жертвовать приходится малым ради большего, одним дитем — ради всех! Знаешь, как лиса, в капкан когда попадет, да лапу себе и отгрызет!
— Эва, — засмеялся Ермак. — Ради воли чего не учинишь! — И, стерев с лица улыбку, спросил: — А ты видал, на что лиса безногая опосля годится? И долго ли она с того проживет, без ноги-то?
— Государь в жертву многое приносит, — побледнев так, что даже в сумерках лицо Урусова словно засветилось, сказал дьяк. — Государь многие жертвы приносит, ради большего...
— Человек волен только свою голову в жертву приносить, и то по воле Божьей. А Государь многое в жертву приносит — себе в угоду! Сыноубийца — Государь московский! Вот его Господь и покарал!
— Я речи, поносные Государю, слушать не могу! — сорвавшись на шепот, произнес дьяк.
— Да что ты?! — сказал спокойно атаман. — Что ты? Разве я чего говорил? Чего ты сбаламутился? Мы вот тута с тобой сидим, и что промеж нас, с нами и умрет. Чай не в приказе, на вольном воздухе...
— И стены уши имеют!
— А где они тута, стены? — засмеялся Ермак и серьезно добавил: — Я старый уже, не сегодня завтра перед Господом предстану! А там не оправдаешься. За грех твой спросят, что ты содеял... Как ты заповеди нарушил. Спрос-то на Страшном судилище с одного идет, с каждого... Там ни державой, ни пользой не отговоришься. Я своего греха боюсь! А и то, — сказал он, как бы заканчивая разговор. — Сколь живу на свете, столь про пользу державе слышу, и всегда-то этой пользой свой грех оправдывают. О себе пекутся.
— Ия, что ли? — вскипел дьяк.
— А хоть бы и ты! — прямо глянув приемышу в глаза, сказал атаман. — Ты — человек казенный, ты присягал крамолу известь, вот ты и стараешься. Вот он — твой интерес и правда! И худого в том нет! И за то, что радением своим ты служишь и за службу пожалован будешь, — без греха. Грех в том, что ты дело свое выше Господня слова поставил.
— Какого слова?
— Заповеди Господней, да и не одной! Первой — «не убий». Куды казаки, мной отданные, пойдут? В казнь лютую! Стало быть, мы с тобой убийцы сделаемся истинные. Как-то навроде топора бесчувственного — на нем греха нет, он не в своей воле. Но мы-то — в своей! С нас и спрос. А вторая заповедь: «Не сотвори себе кумира ложна». Ну-ко, в сердце своем признайся — а не ложному ли кумиру служишь?
Они замолчали, потупясь.
— Я Государю и державе его служу! — сказал, как бы оправдываясь, Урусов.
— А разве может правда Государя против человека государева идти? Ты вот перед каждым делом своим себя заповедями испытывай! Так ли что делаю?
— Эдак я и делать-то ничего не успею, пока размышлять стану да прикидывать, — бледно улыбнулся дьяк.
— Греха не сделаешь лишнего! — не принимая его улыбки, сказал Ермак. И, поднимаясь, добавил: — Вот так-то, сынок! Пойдем-ко на люди! А то скажут опосля: «Дьяк с атаманом сговор имел».
— Ты человек известный! Государю служишь! — сказал, поднимаясь, дьяк.
— Я — казак! А про казака нынче одно говорят, а завтра другое. Нынче — в славе, завтра — в канаве. А за весть — спасибо. Спасибо, что сам приехать не поленился.
— Ты мне, чай, не чужой! — дрогнувшим голосом сказал дьяк.
— И у меня кроме тебя и ближе тебя никого нет, — сказал Ермак, почему-то по-кыпчакски. Хотя весь разговор, который бы и надо скрывать, вели по-русски.
Они обнялись.
— Чего делать-то думаешь, отец? — спросил Урусов.
— Ничего, — спокойно ответил Ермак. — Когда не знаешь, как поступить, ничего не делай! Крепись да Богу молись. Господь вразумит. Чего сейчас попусту голову ломать? Предупредил меня, и хорошо. А чего делать? Когда будет нужно, само явится.
Они спустились к Волге, где у костров сидели казаки, наслаждаясь теплым летним вечером, чувствуя речную красоту и простор, подставляя лица ласковому влажному ветерку, дующему с воды...
— Чего татарин приезжал? — спросил Ермака Иван Кольцо, когда они остановились на ночлег под высоким камским берегом.
— Да так! Это сродственник мой! Попрощаться приезжал! — ответил Ермак.
— А чего с нами прощаться? Мы не на погибель идем.
И вдруг, по-волчьи повернувшись всем корпусом, чуть не клацнув зубами, прошептал:
— Смотри, ежели измену какую задумал, я тебя достану! Из-под земли достану! С того свету приду!
— Да ладно тебе страхи-то на меня пущать! — засмеялся Ермак. — Я не младенец, рыков-то твоих пужаться. Сам себя не пугай...
По всему выходило: готовит Кучум большой набег на Москву. Как ни удивителен казался его замысел, а Ермак понял — может Кучум-хан Москву взять. Прошлогодние набеги в июле Бегбелея Агтакова на реку Сылву, когда его повстанцы приступили под Сылвенский острожек, под Чусовские городки, — не случайность. Городки он не взял и взять не пытался, потому как воинских людей не имел, а шли с ним бунтовщики — вотяки да остяки. И хоть число их было большое — до семисот окружных людей, а стены для них были неприступны; ино дело — деревни да солеварни беззащитные. Пожгли они села многие, угнали в полон множество русских поселенцев, да и своими же вотяками и остяками не брезговали — много пленников увели в татарские улусы.
Разбили их Строгановы быстро, да и самого Бегбелея в полон взяли. Однако через месяц другой хан, теперь уже из-за Камня, Пелымский князь Абылгерим жег села на Косьве, а потом на Каме, на Обве, на Яйве, пока не вышел на Чусовую.
Это было куда более глубокое вторжение. И здесь шли уже люди воинские, умелые. Потому едва они не взяли Чусовой острог. Заполыхал весь Пермский край. Не случайно умолили Царя Строгановы разрешить звать на помощь казаков. Это была единственная надежда отбиться.
Но Ермак понимал и другое: набеги из-за Камы — не случайность. Еще пойдут, и еще, и еще... И только
потом, подняв все местное население, убедив его в том, что московские вой ничего не могут поделать, не могут защитить вогуличей мирных, остяков и вотяков и местным народам волей-неволей придется выбирать: либо жить при ханах, либо погибать при купцах, — тогда пойдет стремительный конный поход на Москву. Набег будет разрастаться, как степной пожар, — к ядру татарских конниц и Кучумовой гвардии присоединится все, что бродит окружного по окрестностям Казани, все поволжские повстанцы, вся черемиса, прорвутся с юга ногаи; и все это хлынет потоком крови на Русь — в Москву. Где еще и стены все в осыпях проломов и потоках смоляных после набега Давлет-Гирея, где еще не все срубы в посаде под крыши подведены после Крымского разорения!
Об этом не раз говорил Ермак атаманам. Кольцо, как всегда, спорил, не соглашался — где, мол, татарве немытой по Москву ходить. Но остальные помалкивали, чувствуя, что Ермак прав.
— Мало кто тута на городки налетает! — говорил Кольцо. — И через чего ты думаешь, что это все к татарскому набегу дорога? Да в таких местах леших завсегда инородцы на русские крепости набегают!
— Ваня! — отвечал Ермак. — Инородцы — неволей идут! Ты на воев погляди. Ай они тебе незнаемые? Али не таких ты в саратовских степях гонял? Не одного ли это с ногаями поля ягода?
— Хоть бы и так, а чем докажешь, что они к Москве пригребаются?
— А вот так помыслим: сразу Орда в поход не кинется! Она себе дорогу многими набегами мостит. В прошлом году набеги в июле совершались, и нонь — июль! Слышь, атаман, не вогуличи, не вотяки, не иные народцы, а коренные сибирские вой. Набегом татарским. Коли нет — надевай мою шапку!
Ударили по рукам.
— Располагаешь, что мы под набег идем? — спросил Ермака осторожный Мещеряк.
— Как раз под него! — убежденно ответил Ермак. — Не сегодня завтра с татарами столкнемся! И будут это не прошлогодние сибирские люди, а истинная конница татарская. И станет она весь край жечь, чтобы было где при набеге на Москву силы собирать, из-за Камня перешедшие, и с Волги, и с Яика! А вот уж отсюда прямо на Москву мимо Казани пойдут!
Атаманы не спорили, не возражали, понимая, что лучше лишние предосторожности принять, чем потом мертвых собирать. Потому конные разъезды пускали во все стороны на тридцать верст — на дневной переход. Держали у пушек недремные караулы. При ночлегах на стругах на берег сходила только половина гребцов. Да и та спала с оружием в обнимку.
— Робяты, не оплошайте, — говаривал Ермак, когда видел в глазах казаков недоверие и скуку. — Хуже нету, когда не знаешь, где враг. Уж сойдемся лицо в лицо — тогда проще!
По берегам попадались дотла выгоревшие поселки при солеварнях. Буйно затягивал пепелища малиновый иван-чай. Издалека виднелись его пылающие свечи; там под высокими цветами лежали среди обгорелых бревен обглоданные зверьем и дождями человеческие кости мужиков русских, остяков да вогуличей... Попадались среди скелетов и детские, и женские — война никого не щадила.
— Вот тебе и солеварницы! — сказал как-то Яков Михайлов. — А ведь соли этой тут пропасть, на всех бы хватило, когда по уму да по-доброму!
Июль кончался, пали первые росы. По утренней росе и примчался дозорный казак, слетел с коня перед атаманами и, словно боялся, что близкие враги услышат, прошептал:
— Татарва многими силами на броды вышла!
— Кто? — только и спросил Ермак.
— Языка взяли, сказывают, Алея-хана вой. Алея! Он не то сын, не то племяш Кучумов!
— Племяш Кучумов, — засмеялся, ощеря мелкие зубы, Мещеряк, — а супостат — наш!
— Вот тебе, Ваня, мой доказ! — пробегая мимо Ивана Кольца, пообмигнул Ермак. — Давай-ко конно по берегу, а мы на стругах!
Решено было дать Алею войти в реку и, ударив конно и со стругов, постараться побить его в воде, на переправе.
К вечеру выгребли на броды. Большая часть татар уж переправилась, остальные беспечно перевозили на плотах амуницию, стараясь не замочиться, тянули в поводах коней. Кони фыркали, испуганно ржали, теряя под копытами дно, плыли за плотами, тревожно насторожа уши.
Алеевская пехота набивалась на плоты так, что едва не переворачивала их. Страх был совсем утрачен. На плотах стояли смех и шутки.
Лучники толкались, спихивая друг друга в воду у берега. Командиры покрикивали на них. Но видно было, что молодые ребята в войне небывальцы, потому и весь поход, и переправа кажутся им забавою. Видать, им удалось уж разорить какую-то деревню не то солеварню — на нескольких кольях, которые торчали на берегу, уже было насажено с десяток голов.
Старым волчьим обычаем казаки обошли беспечное войско, как загоняют стадо на водопое, и, опять-таки по-волчьи, растянувшись полукольцом, не спеша подошли к переправе. В это время половина гребцов, высадившись на противоположном берегу, плотными рядами подошла на расстояние выстрела. Вровень с ними выгребали струги.
Татары шли настолько беспечно, что даже не выставили боевое охранение. Сторожа закричали, когда струги борт в борт уже шли поперек всей реки.
Ермак поднял и установил на бердыше тяжелую пищаль и без команды, первым, поднес к ней фитиль. Зашипел порох, пыхнуло пламя, и грохнул тяжелый выстрел, пошел с визгом свинец. Ахнуло с берега. Ударом ядра, попавшего точно в толпу на плоту, взметнуло оторванные руки и головы, будто брызги от густой каши. Еще два ядра ударили в лодку и в толпу у воды.
Плоты начали переворачиваться, татары, в большинстве своем не умеющие плавать, хватались за коней, кони бились и давили в ужасе пловцов.
С воем и свистом пошла к переправе конница. Ермак, отбросив пищаль, взялся за самострел и вбивал тяжелые болты в мешанину тел, почти не прицеливаясь, зная, что каждая полуфунтовая стрела-болт прошивает двоих-троих человек!
Татарин в красном архалуке, кружась на дорогом высоком коне, махал нагайкой, выстраивая переправившихся конников для контратаки, но пешие казаки пробежали навстречу ему и с полета шагов, припав на колени, дали второй, плотный и точный, залп.
Опытный Алей не стал испытывать судьбу, а, махнув нагайкой, приказал отходить от переправы, бросив на произвол судьбы пеших и раненых. Увидя, что вся татарская конница, разом повернувшись, пошла от реки, пешие кинулись врассыпную к лесу. Поймать их не было никакой возможности, потому что бежали они налегке, побросав все доспехи и оружие, мгновенно исчезая в густых зарослях.
Народ это был местный, лесной. Все им было тут знакомо и ведомо. Сыскать их, да еще в вечерних сумерках, казаки и не пытались. Раненые же потонули -прежде, чем успели их вытащить из широкой реки.
На стругах протрубили сбор. Собрались на пологом песчаном берегу. Разгоряченные боем, казаки отмывали пороховую копоть, смеялись, обсуждая только что происшедшую стычку.
— А ить мы их не отбили! — сказал атаман Никита Пан. — Оне ить куды хотели, туды и пойдуть!
— Поздно подошли, — согласился Ермак. — Теперь ищи ветра в поле!
— Вдогон нужно, вдогон! — горячился Кольцо. — Поймать их надо! Сейчас коней на ту сторону переправить, и вдогон.
— Как раз в темноте на засады ихние и напорешься! — сказал спокойный и рассудительный Савва
Болдырь. — Их, вон, с тысячу и боле. Ты со своей полусотней много чего там сделаешь!
— Не догнать! — сказал Ермак. — И неча пытаться. Да и ряда у нас с купцами еще не было. Мы что, уж о службе уговорились? То-то и оно. Благодарите Бога, что у нас никто не ранен, не убит, да и поплывем дальше.
Теперь шли со всеми военными предосторожностями, только днем, далеко высылая вперед конные разъезды по обеим берегам реки.
В самую жару, в июле, на переломе лета, встретили нарядные струги с богатым угощением и питьем. Прослышав про казачью победу, купцы именитые Строгановы послали своих слуг казакам навстречу, чтобы почтить их почетом и лаской.
Казаков начали кормить и поить уже на стругах. И если бы не строгость атаманов, то в Чусовые городки прибыли бы казаки в полном непотребстве. Но атаманы цыкнули, есаулы гаркнули, и ни одна чарка с хмельной медовухой не перекочевала с борта на борт.
— Правильно, — похвалили атаманов казаки постарше. — Мы еще не рядились, а по пьяному разговору нам и цена будет грош...
Перед городками остановили струги, посменно вымылись, отпарились в посадских банях, где, не то что в степи, не вели счет каждому полену, а мылись и парились вволюшку, до изнеможения, до сладкого обморока.
Вот тут по чарке и выпили. И наелись от пуза! Два дня стояли в пяти верстах от городков. Чистились, стригли бороды, обломками кос брили фасонисто усы, стригли в скобку отросшие космы. Чистили до блеска оружие.
На третий день утром без бечевы — только на веслах, да распустив белокрылые паруса, строго держа строй, выплыли под бревенчатые стены города.
Ладно гребли одетые в синие архалуки казаки Ермака, в серые сермяжные кафтаны — яицкие казаки. В пестрых чепанах и малахаях — казаки Мещеряка.
В белых рубахах и красных кафтанах стояли на высоких носах своих стругов, положив левые руки на рукояти клычей-сабель, заломив высокие шапки-трухменки, атаманы.
Будто государево войско сходили казаки по гулким доскам на пристанские мостки. Тяжко бухали сапогами по деревянным мостовым.
Шли по четыре в ряд в блестящих шлемах и ладных кольчугах, положив на плечо тяжелые пищали и масляно блестящие полумесяцы бердышей, стрелки.
Несли хорунжие хвостатые бунчуки и били в тулумбасы довбуши. Жутко и гнусаво хрипели диковинные трубы.
За стрелками, ведомые особливыми атаманами, шли копейщики с длинными пиками и рушницами, шли латники в начищенных панцирях. По-татарски подбритые бороды, или расчесанные надвое, или подстриженные, скрывали упрямые подбородки. Весело и грозно, не по-мужицки глядели ясные серые, голубые и вовсе черные глаза.
За гребцами пошла конница, где господствовали усы и подбородки в свежих бритвенных порезах. Вились за плечами капюшоны бурнусов, балахонов из белой шерсти, алели невиданные на севере башлыки, и шелковые косицы тумаков с кистями свисали с лихо сбитых на бровь шапок. Впереди, избоченясь, в алом кафтане с серебряными застежками, в шелковом персидском плаще ослепительной белизны, с павлиньим глазастым пером на шапке, горяча коня, ехал Иван Кольцо. Русые кудри его сразу запали в душу многим посадским красавицам.
Хорош был атаман в полном расцвете мужской силы, когда еще держится во взглядах и походке юношеская горячность, но уже по-медвежьи бугрятся железные мышцы.
Ермак с пушкарями замыкал колонну. Шел он, как всегда, неторопливо. Заложив руки за спину, крепко ставя сапоги на гулкие доски. Под стать ему были и остальные пушкари — немолодые, кряжистые, прокопченные в пороховом дыму.
Городовые и воротные казаки, служившие в Чусовых, стояли вдоль всего пути и на стенах у пушек, гордясь земляками.
Перед хоромами Строгановых, скорее напоминавшими царский терем, прямо на улице были накрыты широкие столы, и казаки сели пировать все, поместившись на лавках. Атаманы во главе с Ермаком и Иваном Кольцом прошли в купеческие палаты.
Хоть и недалек был путь, а Ермак специально пошел позади всех, чтобы рассмотреть городок.
Был он построен умело и с толком: тридцатисаженной высоты срубы, обмазанные глиной и в особо опасных местах заложенные камнем, не уступали по прочности крепостям, кои приходилось видеть атаману на Ливонской войне.
Стены, сложенные из срубов, были набиты внутри землей и камнями — проломить такую стену было непросто не только тараном, но и боем пушечным: проломив бревна, ядра вязли в засыпке.
Единственный способ сокрушить такую стену — зажечь ее. Потому, видать, и нападали враги в самую сушь, в самую жару. Но и на это надежда невеликая. Вряд ли стены загорелись бы, храня внутри себя сырую землю. Это ежели горящей смолой стены полить, а чтобы полить — к стене нужно подойти... А на ней, на высоте такой, что шапка валится, стрелки недремные да по углам глухие башни с бойницами, из которых можно огонь вести умело и в поле, и вдоль стен.
— Толково строено, — признал атаман. — И на Руси таких укреплений не много. Ежели все припасы есть и гарнизон достаточный, отсидеться в осаде можно чуть не год!
А столько-то и не надобно! Татары нападают в окрестностях, пока есть чем коней кормить. Как приедят кони всю траву — так и осада снимается.
Внутри крепости стояли крепкие избы, друг от друга неблизко — пожарного ради опасения. Были тут и кузни, и амбары. Стояла церковь — и все такое прочное да ладное, что и в каждой избе, и в каждом амбаре, и даже у церкви можно было бой держать. Были колодцы и вольные, и в срубах — так что на случай осады воды в достаточности. И припасов всяких изрядно!
Купеческие палаты были — вторая крепость! Да еще и покрепче наружной.
Бревенчатая гать-дорога вела в высокую башню с крепкими воротами. Как догадался атаман, ворота — двойные, и ежели были бы проломаны первые, то нападавшие уткнулись бы во вторые, а тут за их спиной рухнула бы кованая железная решетка; и побили бы их, и смолой поварили бы со второго раската сверху.
— Хороша западня! — опять не мог не похвалить атаман. Далее все переходы и лестницы, по которым поднимались казаки, хотя и были украшены изрядно и диковинно, а все же главной задачей имели оборону.
— Замок! — сказал видавший виды Пан. — Истинный замок.
Ермак выглянул в окошко-бойницу. Внизу, на широкой площади, за столы усаживались казаки. Священники, прибывшие с казаками, и трое строгановских готовились читать обеденную молитву.
— Вишь какой обзор! — сказал Пан Ермаку. — Ежели отсюда да из пушки — дак всю площадь свинцом просечет.
— Крепко слажено! С умом! — похвалил Ермак.
Пушки стояли тут же, накрытые сукнами.
— Вот они! — похлопал по стволу Яков Михайлов. — Здоровенны, как девки московские.
— Они не московские! — сказал кто-то, грамоте знавший. — Тутошнего литья!
— Во как? — удивился Ермак. — Навроде никто такой льготы от Царя не имеет, чтобы самим пушки лить...
— Важно... — сказал Михайлов. — Тута, робяты, главное — головы свои не продешевить!
— Да! — сказал Мещеряк. — Деньгой здеся пахнет!
Атаманы вошли в широкую, просторную палату, тоже уставленную столами с угощением. Разместились по лавкам.
Одинаково одетые, будто царские рынды, слуги стали разносить чаши — руки ополаскивать — и рушники-утиралки. Священник вышел, прочел молитву, и только потом торжественно появились купцы.
К удивлению атаманов, были они молоды. Старшему — лет двадцать пять, а второму, Максиму Яковлевичу, и того меньше!
«Это не Аника старый», — усмехнулся Ермак. Но по тому, как осанисто и важно вели себя молодые Строгановы, когда после долгих пустых разговоров стали рядиться с казаками о жаловании, понял атаман, что эти «робяты» деда своего стоят. Одна порода, одна кровь и своего — умрут — не уступят — даром что молодые совсем.
Ермак хоть и торговался, как положено, и тоже своего не уступал, а по опыту знал — нынешний разговор и первая встреча мало что означают: главный торг и ряд пойдет после, когда отшумит праздничное застолье. Когда всплывут серьезные мелочи, о которых сейчас и разговору нет, а решают они все! Сейчас так — смотрины!
И Ермак умел смотреть, да, как он понял, и купцы были не лыком шиты.
Несли на стол яства многоразличные, многие из них атаманы отродясь не видывали. Тут и плотки куропаточьи, и языки лосиные в квасе.
А Ермак, увидев одну ложку, в которой янтарем светились ягоды, принял ее в руку, будто причастие. И полузабытый, но незабываемый запах шевельнул в его сердце давнее, ускользающее уже воспоминание. Стояла корчага с этой царь-ягодой в широком хабле русской печи, и мать, худенькая, темноглазая, в пестрой длинной, до колен, рубахе и синих узких шароварах, доставала ухватом эту заветную корчагу и с ложки давала ему — маленькому, беспортошному, пробовать пареную морошку.
— Ала... — прошептал атаман.
— Что? — спросил, обгладывая рябчика, сидевший рядом Черкас.
Ермак будто очнулся.
Шел торг о жаловании. Купцы увиливали от прямого ответа: сколь чего пойдет за каждый день службы? Были тут и харч, и боевой припас, и порты, и зипуны...
Казаки деловито высчитывали, чего сколько надобно. Купцы норовили нанять их на три месяца.
— Нет! — не соглашались атаманы. — Меньше чем па год мы служить не готовы! Это что же, нам по зиме на Дон да на Яик идти? Ежели не срядимся?
Торговались долго, но вяло, понимая, что придут к традиционной наемке: на год — за харчи и содержание, а через год — полный расчет деньгами.
Несколько раз ловил Ермак пристальный взгляд Максима Яковлевича, усмехаясь про себя, что купец молод и не научился еще смотреть так, чтобы его собственный взгляд был незаметен.
Наевшись-напившись, вывалились на широкий двор, где казаки завели пляску и хоровод с местными девками.
Ермак пошел в избу городовых казаков и там вскорости отыскал сотника, десять лет назад ушедшего сюда служить с Дона. Сочлись родовой, выяснили, кто какой станицы, какого юрта. Казак был коренной, родовитый. Обрадовался Ермаку, как найденному брату. Вышли за стены городка, развели, как полагалось по степному обычаю, костерок, притулились у огня. Сотник жадно расспрашивал про нынешнюю жизнь в Старом поле. Ермак отвечал что знал. Наконец настала его пора спрашивать.
— А скажи-ко мне, елдаш, сколько тут казаков есть?
— Да тысячи с две будет.
— Ого!
— Истинно так.
— Да где же им разместитися?
— А на службе-то не много! — сказал сотник. Иные в городах живут. Иные к зырянам подались. Сказывают, зыряне из Старого поля от Тимир-Аксака ушли, а так — нашего языка люди... Ну и кочуют с ними по всему Сырту, перед Камнем.
— А скажи мне, — спросил атаман, — где же та тысяча казаков, коих, сказывают, Строгановы не так давно наймовали.
— Как недавно? Да десять лет назад! И я с ними пришел...
— Ну и где же они?
— А все тут по городкам стоят.
— А что ж о них не слышно совсем и новых казаков нанимают? На Дону, на Яике тысяча казаков весь край в кулаке держит, а тут и голосу нет...
Сотник поморщился. Атаман задел самую больную струну.
— Растрепалась тысяча, — сказал он, помолчав. — Измельчала по городовой службе. Как пришли мы сюда — войско. До край моря огнем и мечом дойти можем. Стали постоем, а нас в городках не прокормить. Стали ватагами в другие города да остроги рассылать. Разослать разослали, а войско истаяло.
— Ну и что толку от вас? — усмехнулся Ермак.
— Да толк-то есть! — нехотя ответил сотник, — Города-то мы бороним.
— Через чего же нас понаймовали?
— На всю линию нас не хватает. Линия-то вон, аж до Студеного моря...
Ермак долго ворочался на сенной копне, где угнездился ночевать. Глядел на мигающие звезды. От стругов доносились голоса подгулявших казаков. Кто-то завел песню, и она далеко понеслась над рекой в луга и темные леса, подступавшие местами к самой воде, над курными избами и варницами, где день и ночь кипели котлы и валил дым, где клокотал рассол и выпаривалась ценимая иной раз дороже золота соль.
— Нельзя войско дробить! — прошептал самому себе Ермак. — Нельзя в линию становиться.
Так утром и сказал Пану да Мещеряку и иным атаманам.
—. Я полагаю: станут нас купцы по гарнизонам рассылать, а нам туды идти не следует! Нам всем вместе держаться нужно. В линию не становиться.
— Верно! — согласился Михайлов. — Я уж вчера подумал. Надоть заставы на опасных дорогах держать, а впереди — разъезды. Может, и за Камень лазутчиков выслать. А казаков держать конно и на стругах.
— Купцы нас не прокормят! Столько харчей у них нет! — засомневался Пан. — Постоем городок изнурим.
— Невелики мы числом! Не изнурим! А харч пущай сюды возят. Мы не коровы — за сеном ходить. Разойдемся ежели станицами стоять, не более чем на пять— десять верст друг от друга. Условное место заметим, где собираться, ежели сполох будет. А на линии с нас толку чуть...
Казаки все еще бражничали, допивая и доедая вчерашнее угощение. Но старые рубаки уже ворчали. Уже поднимали крестовины для обучения рукопашному бою, заставляли молодых приводить в порядок оружие...
— Разленились! — сетовали атаманы. — Отбились от воинского дела. Навовсе бурлаками стали.
Кое-где, пока еще нехотя, словно спросонок, казаки намахивали руки, крутя сабли. Кое-где схватывались попарно, по трое, возвращая телу боевую выучку.
— Недельки через две поправимся, отоспимся! — потягиваясь с хрустом, сказал Кольцо. — Надо у купцов припасу огненного попросить. Да стрельбы устроить. Они, сказывают, сами селитру добывают да порох трут.
— Верно, — подтвердил Мещеряк. — Этого всегда у них в избытке. Пущай не жмутся. Ты бы по мастерским походил, Ермак Тимофеич. Поглядел бы, какие оне пушки да пищали льют. Может, и нам чего сгодится.
Недалеко от городка из нескольких скважин черпали рассол и вываривали его в денно и нощно дымивших варницах. Ермак сунулся в раскаленную духоту работной избы, где в пару и угаре шевелились полуобнаженные мужики с воспаленными от соли глазами, изъеденными коростой руками. Он так и не понял, как вываривают соль, поскольку запутался в многократных командах:
— Черпай рассол... Доливай! Промывай! Поддавай огня...
Работные люди жили в избах по нескольку десятков человек. Еду им подавали в общей посудине на всю артель. Кормили неплохо, но работали варщики и днем и ночью, сменяясь у котлов. Разоренные набегами татар из-за Камня, многие солеварни и солеварные промыслы стояли, а держава требовала соли, как прежде, много. Потому и трудились, не гася огней. Горами высились заготовленные дрова. В десятки рук зашивались рогожные мешки, куда бережно ссыпалось белое богатство. Укрывалось шкурами, укутывалось соломой, чтобы в сухости быть развезено в дальние концы Руси. Грохотали мельницы: и хлебные, и для соляного помолу. И везде копошился черный, худой и жилистый народ. Пузатые ребятишки молчаливо глядели из дверей курных изб вослед широкоплечему атаману с неизменной кривой саблей на боку. Семи-восьмилетние, они уже стояли у котлов, а чуть постарше — уже черпали раствор...
«Это не вольная степь, это не пашня... — подумалось тогда Ермаку. — Это труд тяжкий, подневольный, страшный своим однообразием и непрерывностью». А работные люди ломили безропотно и трудно, как лошади на обмолоте, когда ходят они с завязанными мордами по кругу... Верша длинный путь, которому конца нет.
Атаман не увидел в сем деле себе интересу, а только ужаснулся тяжести труда и какой-то гнетущей силе от скопленного в одном месте многопудового соляного изобилия, поскольку привык мерить соль щепотью, дорожа каждой крупинкой.
Побывал он у зеленолицых пороховщиков, что терли селитру с углем, превращая ее в порох, сходил и на верфь, где стучали топоры и перекликались плотники. Здесь труд был веселее, сноровистее, а мастерство все на виду, все на вольном ветерке. Ладили строгановские корабелы и струги многие, и лодьи, даже высокие корабли с палубами и бойницами для трех-четырех пушек по бортам.
Ермак полюбовался работе корабелов, сам в охотку помахал топором. И хоть трудились на верфи и литовцы, и поляки, работали они под присмотром опытных русских мастеров, работу делали невидную, без мастерства. Струги были ладные, но опытным глазом атаман отметил, что с неказистыми казачьими стругами ни в какое сравнение не идут — корабли казачьей выделки много легче и на ходу быстрее.
А вот где застрял атаман надолго, так это на литейном дворе. И зачастил туда каждый день. Здесь колдовали мастера, чей труд был сходен с ворожбой, а тяжестью и напряжением — с лютым боем.
Свел Ермак знакомство и дружбу с рыжим немецким мастером, что был привезен зимою из Москвы, и с другими литейщиками и подмастерьями. Часто сиживали они на ветерке около кузницы и литейки, отдыхая после плавильного жара. Вышло так, что и возрастом были они близки, и по характерам схожи. Ермак немца ни о чем не расспрашивал, но тот как-то сам, без расспросов неожиданно сказал, убедившись, что вокруг никого нет:
— Атаман, тебе, как самому старшему казаку, скажу... Не все люди гожие из Москвы приехали. Есть кто в спину норовит ударить.
— Через чего ты такое заметил? — поинтересовался Ермак.
— Поначалу поставили литовцев почти всех мне на литейном дворе помогать. Купцы Строгановы задали урок много стволов для пищалей выковать и пушек налить. А по работе-то сразу видно, кто как работает. Кто дела не любит, но урок исполняет, а кто и зло творит.
Немец посасывал крошечную фарфоровую трубочку — новейшую диковину европейскую. Видать, заботился о здоровье, боялся грудную простуду схватить или от мокротного кашля в чужих краях помереть.
— И стал я примечать: что-то слишком много раковин в литье получается. Слишком. Ты ведаешь ли, что такое раковина в пушке?
— Я сызмала в боях — видал, как стволы рвутся! — сказал Ермак. — Такая пушка урону своим больше приносит, чем врагу.
— Так вот, у меня в литейке пошли раковины да трещины! А я мастер старый! У меня этого быть не может.
— А есть способы эти шкоды нарочно чинить? — спросил атаман.
— Есть, и очень возможно. И даже большого умения не нужно...
— Ну, и на кого грешишь?
— Да есть тут несколько.
— Имена?
— Первейший — Жигмонт. И хитер, ох как хитер... Как почуял, что я его соследил, — сразу к тиунам подладился. Нонеча в амбаре счет припасам ведет. Так мне его поймать и не удалось.
— А еще кто?
Рыжий литейщик назвал несколько имен. Пять совпали с теми, которые называл Урусов.
— Спасибо тебе! — от души поблагодарил атаман.
— За что спасибо? — вздохнул немец. — Сие есть донос! Грех.
— Сие есть война и оборона! — ответил атаман. — Войну зажмуркой не ведут.
— Надо все стволы и все пушки испытать! — сказал немец. — Без испытания не брать — подведут.
Ермак собрал атаманов и уговорил их учинить смотр всем казакам. А после смотра устраивать ежедневные стрельбы из всех стволов — и старых, с Дону, с Яика несенных, и новых. Особливо тех, что Строгановы для службы в своих литейках лили. Порох у купцов был свой, дешевый, и Ермак выпросил его много.
Загрохотали, окутались дымом широкие луговины около городской острожной стены.
Теперь с утра до ночи слышалось:
— Сыпь порох! Фитиль раздуй, прикладывайся, целься, пали!
Пушки ядрами каменными и литыми калеными разносили в щепки специально поставленные и набитые землей срубы.
Строганов Максим Яковлевич любовался из высокого терема своего на казачье учение. На клубы дыма, на огонь, из стволов изрыгаемый.
— Сила! Важно палят.
Дивился скорости, с какой казаки пищали да пушки заряжают, как, стоя в три ряда, палят залпами.
Смотрел и учение на стругах, где казаки палили с борта. То с одного, то с другого, не останавливаясь для стрельбы, но проплывая мимо мишеней. Как норовят попасть в цель, специально раскачивая струги.
— Резвецы! — похваливал людей воинских. И улыбался своим замыслам. Везде, в любом учении видел он кряжистую фигуру Ермака. И понимал, что хоть и кричат атаманы, хоть и командуют умело к конном, пешем строю, а главный здесь — Ермак. Который и не кричит, и не бегает, и саблей не машет.
А раз схватился с широкоплечим заполошным атаманом Кольцом бороться, так мигом его через себя наземь кинул.
Стал с двумя бороться — и тоже на лопатки швырнул. И с тремя... Вот тебе и старый!
Заметил Максим Яковлевич, что казаки, которые с ним пришли, особняком держатся. Не бражничают.
А ежели борются, то как-то особенно, вроде бы не по-русски...
Заметил он, что немногословный кряжистый Ермак приветлив со всеми, а есть садится только со своими, коих всего человек десять, — теми, что зовут его на татарский манер: «Ата».
Дивился Максим Яковлевич и примечал, что все атаманы к нему уже приходили: то одно попросят, то другое... И только Ермак словно про Строгановых позабыл. А уж как хотелось Максиму Яковлевичу с ним о Сибири-городе потолковать. О вотчинах, что за Камнем были Строгановым отписаны. Но ждал, когда атаман сам придет. Не хотел, хоть и был чуть не вдвое Ермака моложе, перед ним себя в положение просителя ставить. Кто он такой? Атаман этот? Не то татарин крещеный, не то вовсе разбойник!
Не хотел Строганов Ермаку кланяться, а пришлось!
.
Напоровшись на казаков, Алей разобрал, что перед ним не стрельцы и не строгановская челядь и, правильно оценив то, что он конно идет, а казаки — на стругах, даже убитых подбирать не стал, а прямо от Чусовой повернул на Север. След его был потерян мгновенно. Пешие казаки не только не могли его преследовать, но даже не могли узнать, куда он делся, пока не прискакал из Соли Камской окровавленный человек, не повалился с седла, прохрипев:
— Алей Соль Камскую разорил!
— Омойте его! — спокойно сказал Ермак. — Отдышится, пущай сказывает, как дело было.
Алей взял Соль Камскую изгоном, внезапно ворвавшись в посад. С визгом пролетая на злых, как собаки, конях, которые зубами рвали бегущих, татары рубили всех, кто попадался на их пути, не разбирая, старик это, женщина или ребенок...
Острог затворить не успели и не смогли... Теперь уже было не догадаться, поскольку не стало ни посада, ни острога — все погибло в огне.
Атаманы молча выслушали едва живого вестника.
— Дознаться можно! — сказал Кольцо. — Тутошние инородцы татарам ворота открывали. Алей ведь не один идет, а с князем Пелымским.
— Откуда знаешь? — спросил Мещеряк.
— Казачки к поганым за мясом ходили, с тамошними женками гулеванили — потому ни одного мужика у них в деревнях нет — все с Алеем грабить убежали.
— Во как! — Мещеряк даже присвистнул. — Ну так по шкоде и мука! Сейчас все деревни их пожечь!
— И что будет? — усмехнулся Ермак. — Так и будете дружка за дружкой летать да курени жечь? Быстро же у вас все в скудность придет. Глядишь, скоро и жечь нечего станет.
— Куды ж он дале пойдет? — вслух подумал Пан. — Где его перенять?
— Куды? — Мещеряк разложил на столе чертеж. — Куды ему: либо на Кай-городок, либо на Чердынь. На Чердынь, знамо!
— К Чердыни надо идти, там его перевстренуть! Там перенять! — заговорили атаманы.
— Давайте порядком думать! — призвал Мещеряк. — Чего зря галдеть.
— Верно! — сказал Кольцо.
Атаманы встали, перекрестились:
— Господи, вразуми.
Говорить, как самый младший, первым начал Черкас.
— Надо идти скорейча на Чердынь. На Чердынь Алей пойдет!
— Пойдет! Пойдет! — подтвердили все в один голос.
— И тамо завязнет, — сказал Ермак. — В Чердыни и гарнизон хороший, и воевода храбрый.
— Идти под Чердынь и побить Алейку! — загорячился Черкас.
— Побить погоди! — сказал Мещеряк. — У Алей-ки войско конное, а мы на стругах, в бою пеши... Нас — четыре сотни, ну, со стрельцами и охотниками сот шесть будет. А у него одних конных за тысячу, да остяков, да вогуличей, да ему местные инородцы потрафляют и помощь шлют...
— Там все головы и сложим! — проворчал Брязга.
— И проку в тех головах много не будет, — подытожил Ермак. — Не в Чердынь идти надо, а за Камень...
Атаманы насторожились.
— Через чего ж Камень? Нас оборонять вотчины наняли, — вякнул было слабо Черкас, — а мы за Камень пойдем. Алейка все тута разорит!
— А он и так разорит, — сказал Ермак. — Нам за ним не поспеть! У него свои отборные да опытные, а мы тут как щенки слепые. Мужики работные у нас, да они на цепи у солеварен да промыслов сидят, ничего вокруг не ведают, а вогуличи да остяки тут дома. Они ночью как при ясном солнышке по всем тропкам тайным ходят. А для них Алейка — отец родной.
— Мудрено, — вздохнул Черкас. — Остяки да вогуличи из-за Камня к нам бегут — «спасите». А тутошние Алею служат.
— Тутошние строгановской жизни попробовали, а Алейка с ними жартуется. Конешное дело, ему волю дай, он их с ярмом на шее мигом в Бухару наладит, так ведь у него тут воли-то нет. Вот он шаманов да князьков и манит хорошей жизнью...
— Это мы очинно хорошо понимаем, — вздохнули воровские.
— Чего вздыхать! — цыкнул Кольцо. — Наше дело биться, а не турусы на колесах разводить! Надо думать, где Алея перенять!
Атаманы начали предлагать, где устроить засаду, как напасть на Алеево войско...
Ермак не перебивал, давал высказаться всем. Он молчал, сидя под иконами в углу, скрестив руки на груди и насупившись, как сыч, переводя зоркие глаза из-под уже по-стариковски кудрявых бровей с одного атамана на другого.
Когда перебрали все возможности и сами убедились, что ни в строгановских вотчинах, ни рядом Алея не перенять, и выговорились, то притихли...
Мещеряк сказал:
— Батька, подай голос. Ты что-то про Камень гутарил?
— А то! — сказал Ермак. — Все согласные, что тут нам не одолеть Алея?
— Все! — неохотно признали атаманы.
— А вот теперь пораскиньте умом сами: Алей все лучшие рати из-за Камня вывел. Потому не за царевичем гоняться нужно, а берлогу ихнюю зорить! Да поспешно! И уж тогда пущай он за нами гоняется. Покудова он спохватится да за Камень кинется, мы уж и назад будем...
— Ой ли? — насмешливо сказал Кольцо. — Как сядем на горах, на переволоке, он тута нас руками и возьмет.
— Ан вот не сядем! Мы малыми стругами пойдем. Не строгановскими, а своими, на коих сюда пришли!
— Да ты что! — закричал Кольцо. — Они в художестве!
— Не скажи! — возразил Болдырь. — Не скажи. Все сухи, все прошпаклеваны, доски треснутые все поменяли. Они лучше строгановских громадин послужат. Те-то уж гнильем подались.
— Да их и с места не стронуть на быстрине-то, — сказал Черкас. — Таки здоровенны — волоком и не протащить...
— То-то и оно, — согласился Ермак. — Пущай строгановские на пристанях стоят. Пущай соглядатаи Алею докладают, что казаки в поход нейдут. А мы тайно и двинемся. Снаряжать станем большие струги, а ночью все на малые переложим, да и помогай Бог!
— За Камнем видать будет! — сказал Кольцо. — Ежели быстро управим, дак и переволакивать назад их не станем, добычу перетащим, а тут на строгановских стругах и встретим. Пошлем которого вперед, чтобы струги в условное место подогнал.
— Дело, батька! — оценил Мещеряк.
— Вот как сунемся туды, а Кучум-Царь нас на перевалах и повстречает. Прямо на их пищали и выйдем... — проворчал Болдырь.
— Нету там никого, — веско сказал Ермак. — Вот моя голова.
Атаманы примолкли.
— Батька, через чего знаешь? — спросил Черкас, чтобы разрядить молчание, хотя после того, как атаман поставил на кон голову, все вопросы были излишни. Он ручался за свое мнение жизнью.
— Сибирские люди сказывали. Последние вчерась прибегли. Я их втайне расспросил. Сибирь-царство пусто стоит. Все вой с Алеем ушли. А сибирские люди нам вожами и толмачами станут.
— Что за люди? — спросил Кольцо. — Православные?
— А ты у нас, часом, не поп? Али игумен? — засмеялся Ермак.
Атаманы заулыбались.
— Полно реготать! — вспыхнул Кольцо. — Тут в полной надеже быть надо, а то заведут черту в зубы.
— Люди всякие! — сказал серьезно Ермак. — Расспрашивал розно. Речи сходятся.
Среди ежедневных хлопот и трудов по устройству войска, когда приходилось каждый струг, каждого казака смотреть, чтобы исправен был, в постоянных распрях с тиунами и приказчиками, которые так и норовили объегорить казаков, в ежедневных спорах с атаманами, ибо все атаманы были равны и каждый властен был только над теми казаками, которых сам привел, Ермак очень много времени проводил в литейке и кузнице. Завораживало его железное рукомесло. А тем, что сам, не чинясь, становился к горну или двухпудовой кувалдой, вослед молотку мастера, бить поковку, — снискал уважение степенных и молчаливых кузнецов и литейщиков. А они цену себе и своему труду знали, тем более что чуть не половина из них были родом иностранцы. Умели Строгановы нужных людей приманить и в своих вотчинах укоренить.
Особенно сошелся Ермак с рыжим литейщиком из Ганновера, что по весне приехал из Москвы. Немец был задирист, горласт! Кулаки пускал в дело не стесняясь! И Ермаку понравилось, что человек возмущался не попусту! И кричал, и ругался потому, что неправду во многом видел и мириться с ней не желал.
Было и другое. Крикливый немец был умен. И видел многое, чего другим мастерам, не уступавшим ему в литейном деле, было не по мыслям! Да и сторонились они от всех склок и разговоров, уходя в свое ремесло, ковали кружева узорные, собирали замки хитростные.
— Вы как бабы! — кричал немец. — Дальше печки ничего видеть не хотите! А придет татарин, будете потом с ошейником железным у турок в Стамбуле пушки лить!
По душе был немец атаману. Потому и сидели они вечерком на скамеечках, где отдыхали мастера, любуясь на широкие заречные просторы. Говорили о том о сем, и открывалось Ермаку многое, о чем он знал прежде, да не так полно, а об ином и не догадывался.
Скоро вычислил он всех, кто здесь со злым воровством противу Руси появился. Знал теперь поименно. А со многими и поговорил обиняком, осторожно.
Умел старый атаман так разговорить человека, что тому начинало казаться — вот союзник твой. А ватиканские лазутчики очень на казачью измену рассчитывали, да как не рассчитывать? Половина из них явные татары, а Царя так поносят, что и враги-то не так ругаются. Потому и заглядывали атаману в глаза, и по широким плечам его похлопывали, как своего, плохо разбираясь во всей путаной пестроте казачьего сообщества: коренные вольные, служилые, воровские, севрюки, чиги, черкасы... И когда наиболее опасливые из них говорили, что казачня — народ ненадежный, другие возражали — служат же казаки польской короне, и татары служат, и верно служат... «Так казаки казакам — рознь! Они только именем общим прозываются, а так — и по обличию, и по языку разные!» — робко говорили третьи, но их не слушали.
А шепоток о том, что не сегодня завтра сибирские вой на Москву пойдут, в избах, где жили иноземцы, давно до откровенных разговоров вырос, тем более что разговоры эти велись на языках, русским непонятных. И пожалуй что половина, считая, что Строгановы — купцы, в воинском деле ничего не смыслят и разбабахают их воинские люди сибирские, как орех, начинали подумывать, как собственную голову в случае набега спасти, и ничего, кроме перехода на татарскую службу, не видали. А тут еще казаки — очень кстати. Вот казаков-то и следует держаться! Они издавна от одного Царя да князя к другому на службу переходят. Вот с ними и гуртоваться!
И шептали, что Ермак — сам татарин, а Строгановы глупы, как все русские схизматы, не видят, кого призвали на службу. И посмеивались втихомолку, все более уверяясь, что Ермак казаков к татарам уведет.
Ермак же никого не разубеждал. И что в душе таил и вынашивал, никому не открывал до атаманского совета.
Каждый день начинал он с поиска известий от людей, приезжавших со всех концов Пермского края. Были тут вестники разные — пришло несколько коренных казаков — поближе к своим. Эти пытались рассказать все, что видели; были здесь и люди торговые — те рассказывали не столько, что видели, а более — что слышали.
И, наконец, пришел Старец! Явился он диковинно. Ермак сидел, как всегда по вечерам, на скамеечке на пригорке, рядом с рыжим литейщиком-немцем да вместе с Черкасом. Откуда возник Старец, они не приметили, увидали уже на тропе, что вела от реки, странную фигуру человека, увешанного ветками.
Батюшки! — ахнул Ермак. — Как есть — древний человек Адам! Не иначе как наши казачки какую шкоду учинили! — Ермак не ошибся.
Старец, которого со всем почтением пригласили на скамеечку, рассказывал, что недалеко от городка решил постирать завшивевшую одежонку, а постиравши, разложил ее на камнях посушиться, а сам по привычке стал на молитву.
«Уснул, небось», — подумал Ермак.
Так или иначе, а Старец одежки своей не нашел.
— Казаки сперли! — убежденно сказал Черкас. — Они тамо рыбу удили и сперли!
— Да на что им моя одежонка истлевшая? — возопил Старец.
— А для смеху! — сказал Ермак.
— Для смеху. Вот я им ужо!
К удивлению атаманов и немца, Старец не стал ругаться, а вдруг захохотал.
Он смеялся долго, а потом долго отмаливал свой невольный грех. Атаманы ему не мешали. Ермак понял, что этот человек явился недаром, что, может быть, его появление есть знак казакам!
Одежонка нашлась. Как и предполагали атаманы, ее стащили два молодых казака, озорства ради! Смущенно они топтались перед Старцем, когда он пенял им, что, мол, негоже над наготою старого человека ругательство чинить, что сие есть грех Хама, который смеялся наготе отца своего.
— Прости, отче, — гудели они.
А собравшиеся казаки и работные люди не могли спрятать веселых улыбок.
— Ну что с вами делать? — спросил виновато Ермак.
— Накажи, батько! — прогудели виновные.
— Вот охальники. Ну, скидавайте шаровары!
Казаки покорно развязали гашники и спустили
штаны.
— Ложитесь, что ли, собачьи дети! — сказал атаман.
Под гогот казаков виноватые легли, выставив тощие зады.
— Эх! — Ермак хлестнул ремнем.
— Еще! — советовали казаки. — Еще, на память!
Ермак махнул еще два раза. После каждого удара
казаки вставали и кланялись атаману в пояс, говоря:
— Прости, батька! Спасибо за науку! — и опять ложились.
— Будет с вас! — сказал атаман. И, повернувшись к Старцу, сказал: — Им по этому месту нужно каленым железом жечь — тамо кость от лавки да от седла! Не проймешь!
— Да пронял уже! — смеясь, возразил Старец. — Вона оне устыдились!
Шутники, почесываясь, смешались с толпой. А Старца Ермак зазвал к себе.
Старик почти ничего не поел, а сразу приступил к делу. Он шел из-за Камня, где жил в срубленной им самим келье.
— Хотел в покое пожить! Грехи замолить. Да вот татары не дали!
Он рассказал, что все русское население, что селилось в землях, пожалованных Царем Строгановым, либо погибло, либо ушло. Кучум приказал всех обращать в ислам. Старца, который лечил местных людей лесных, прятали в чумах и зимовьях. Но по тому, как скакали по стойбищам Кучумовы баскаки, как забирали всех здоровых мужчин в ханское войско, Старец понял, что готовится поход на Русь. И решил предупредить. Его переводили через Камень вогуличи. А дальше он шел-бежал днем и ночью, пока не вышел на русские поселения...
Старец долго молчал, что-то высчитывая про себя, и наконец убежденно сказал:
— Это не то войско, кое Кучум окаянный собирает. Эти раньше ушли...
— Стало быть, там еще войска готовятся? — спросил Ермак.
— Выходит, что так, — подтвердил Старец.
— Назад за Камень дорогу сыщешь? — спросил атаман.
— Я — человек Божий! — ответил Старец. — Мне везде дорога, а вот как ты со стругами пойдешь, не могу сказать! Для этого другой волок нужен, я его не знаю!
— А через чего ж ты решил, что мы через Камень струги потащим? — спросил Ермак.
— А на что вы тута надобны?! — сварливо ответил Старец. — Тута и без вас дураков хватает!
— Чем же мы дураки? — обиделся Черкас.
— Пока еще нет, а дураки будете, как станете татар тут ожидать! Тут ведь вас в любом месте обойти можно!
— А где ж нам их ожидать? — усмехнулся Ермак. — Нешто ты проходы, по которым они идут, знаешь?
— Да тут проходов много — татары где хотят, там и пройдут, и пеши, и конны, это вам со стругами через горы в особливом месте проходить надоть; дураки будете, коли в самый корень татарву не ударите... Сейчас момент упустите, другой раз не воротишь... Сейчас вся конница ихняя тута — в Сибири-городе сильных воев не много. Народцы лесные все разбегутся — они Ку-чуму неволею служат! А возвернется войско, да отдохнет, да с ними сюды как грянет — вот и завертитесь...
Старец долго возился на соломе, что положили ему на полу.
— А Строгановы нас туда отпустят? — спросил, как бы невзначай, Ермак.
— Да они спят и видят, как бы им Сибирь-город взять да Кучумово гнездо разорить!
— Откуда знаешь?
— Да вот уж знаю! — сварливо ответил Старец. — Они сколь годов назад мостились войско за Камнем держать. Там у них вотчина отписана чуть не вдвое больше тутошней!
— Да уж куда больше? — усумнился Черкас. Он лежал на полатях, свесив вниз голову.
— Ан вот можно и больше... Алчность — зверь ненасытной! Испытал сей грех!
— Служил, что ли?
— Я много чего в земной суете принял! — уклонился от ответа Старец. — А только вот что скажу: Строгановы давно поход за Камень замышляют, а ноне пришло такое время, что ежели туды не пойти, так всем здеся головы сложить!
— И я так думаю! — сказал Ермак. — Истинно так!
С этого дня к походу стали готовиться спешно. Вызнавали дороги за Камень, искали толмачей, людей, что ia Камнем бывали... Никто о набеге в открытую не говорил, но о том, что набег будет, догадывались все.
Вызывавший иногда казаков для беседы Строганов прямо ничего не говорил, но на приготовления смотрел как бы сквозь пальцы, а потом стал поминать, как о само собой разумеющемся деле, дескать, сходите, казаки, за Камень, пугнете Кучумку во граде Сибири, глядишь, он свои ковы и оставит!
Казаки чинили амуницию, оружие. Смолили и сушили струги. О том, что готовится набег, догадывались и работные люди.
Рыжий немец как-то позвал Ермака в кузню и торжественно сдернул холст с новенького, только что отлитого ствола пушечки: затинной пищали. На стволе была надпись: «Во граде Каргедане на реке Каме дарю я, Максим Яковлев, сын Строганов, атаману Ермаку лета 7090».
— Вона как! — сказал атаман. — Ну что ж, благодарствуйте, господа честные купцы! Стало быть, идем за Камень...
Максим Яковлевич Строганов по горнице похаживал в кафтане бархатном, в портках плисовых, в сапожках сафьяновых, в тафье шелковой, словно великого посла дожидался. И стол за его спиною ломился всяким яством. Поглядывал купец хитро, как мышка из норки. А Ермак к разговору его не неволил. Сидел, как думный дьяк — степенно, здоровенные свои кулаки расправил да на колени ладони положил. Глядел на купца глазами круглыми, вроде бы даже не мигая. Со стороны могло показаться — совсем глупый человек сидит, потому что в глазах ничего не отражается. И сидеть он так может сколь угодно.
И Ермак Максима Строганова «пересидел», тот заговорил первым. Исподволь, умело повел он разговор о том о сем... Ермак молчал, водя за купцом круглыми, вроде бессмысленными глазами.
— Так что же дале делать подумываете? — не выдержал Максим Яковлевич. Не уследил он, как искра чертом метнулась в глазах старого атамана. «Умен ты, Максим Яковлевич! Умен, тароват! Да молод! Не объехать тебе старого казака, не вывести на свой лад, но так будет, как нужно».
— Так ведь расчета ждем, — сказал, как о само собой разумеющемся, атаман.
— Какого расчета? — так и ахнул Максим.
— А как же! — сказал Ермак. — Али ты не слышал, что мы Алея, сына Кучумова, на Чусовой разбили? Стало быть, нам за победу расчет требуется!
— Постой-постой! — закудахтал молодой купец. — Об этом уговора не было!
— Как не было? Мы когда даве рядились, сказывали: пропитание, содержание деньгами и за каждую победу сверх того!.. Аль ты запамятовал? Тут ведь и брат твой был! И руку на том били! Все атаманы подтвердят!
А про себя подумал: «Ведь ты, Максим Яковлевич, меня сюда позвал, чтобы свои резоны выставить да расчет потребовать, а вот к тому, что я сам расчета потребую, ты не готов!»
Не сразу, наболтав много лишнего, сообразил Максим Яковлевич, что Ермак специально его на такой разговор вызвал. А опомнившись, не мог хитрости атамановой не подивиться. А подивившись, понял, что разговаривать с этим человеком как с нанятым работником не следует. Был атаман чуть не вдвое Максима Яковлевича старше... Ну, а казак... так ведь казаки — они разные бывают! Этот, сразу видать, не голутвенный! Не воровской. Сидит как хан.
«Да он хан и есть истинный!» — искоса глянув на Ермака, решил Максим. И сразу же перешел к самому главному, обращаясь теперь к атаману со всем уважением, величая, как боярина, «с вичем».
— А что, Ермак Тимофеевич, ежели я тайную свою думку скажу? Но только промеж двух пар глаз.
— Слушаю, — спокойно сказал Ермак, который именно этого разговора и ждал.
— Ведомо ли тебе, что Государь Иван Васильевич пожаловал нам владение за Камнем? — Ермак молчал. — И батюшка мой там деревни держал и промыслы ставил, а безбожный Кучум все разорил и людей побил. — Ермак молчал. — Так вот я, с братьями вкупе, и призвал вас, тайную думу имея, что вы в те места наведаетесь и обратно их в наше владение вернете.
Ермак выдержал долгое молчание и сказал просто:
— Снаряжай поход.
— Вот и хорошо, вот и ладно! — совсем не по-купечески, а как-то по-ребячьи засуетился Максим Яковлевич. Кликнул приказчика.
Немолодой, худой приказчик, видом и важностью не уступавший московским думным дьякам, пришел с толстой книгой, где было все давно сосчитано, сколько стоит поход за Камень. Прикинул, для надежности, на абаке, сколько всего на шесть сотен казаков примерно будет, и спросил:
— Государь Максим Яковлевич, а на ком кабалы брать станем?
— Какие кабалы? — спросил Ермак.
— А как же, — округлил глаза Максим. — Наше дело купеческое — мы вас ссужаем на поход, а и с похода свой барыш иметь должны. Приказчик правильно говорит: «Егда возвратитися, на ком те припасы по цене взяти?»
— И взяти точно или с лихвой? — присовокупил приказчик.
— А много ли будете лишку брать? — скрывая гнев, спросил Ермак.
— Дело сумнительное! — откровенно сказал приказчик. — Дело опасное, ох какое опасное... И на возвращение благополучное расчет невелик, потому, я думаю, лишку следует втрое положить.
— Стало быть, на каждую деньгу по три взыщете? — уточнил Ермак. — Так ли?
— Убытки больно велики быть могут! — сказал, уже почуя недоброе, Максим. Потому и отвел глаза.
— Стало быть, — сказал Ермак, поднимая и кладя руку на саблю, — ты мне, купец, за каждую голову, ради твоей вотчины сложенную, три головы купеческих, родаков своих, отдашь? А? Теперь вот что я скажу! — грохнул Ермак. — А ты послушай и запомни! Казаки не пуды соляные, не чушки железные -на нас барыша, как на рабах твоих, не будет! А грузиться мы уже начали по запросу! И возьмем сколько надо! И нам лучше видно, как воевать! — И, надевая шапку свою атаманскую, с тумаком на сторону, при-банил: — Ты, купец, чаял воровских людей понаймовать, чтобы с них спросу не было. А ведь я — казак служилый, за мою голову с тебя в Москве спрос будет! Гак что ты нам не препятствуй! Мы сюды воевать пришли, а не торговать! А препятствовать будешь — наплачешься! И не по твоей воле мы за Камень пойдем, а врага в гнезде его разбить, так нам воинский опыт подсказывает! Прощай пока! Прости, коли чего...
Тяжко ступая подкованными сапогами, Ермак прошел мимо оторопевшего Строганова и белого, как мел, приказчика. Вышел во двор. Кликнул казаков — Мещеряка да Пана.
— Что купец? — спросили они в один голос.
— Да что купец! Купец, он купец и есть! Чего на него смотреть! Ему торговать, а нам воевать! Ему барыши всласть, а нам головы класть! Пущай казаки берут по запросу, а станут приказчики упираться — тряхните их маленько. Где Кольцо?
— На пристани. Струги грузит.
— Вот и ладно! Он у нас как фитиль будет! — усмехнулся Ермак.
— Чего? — не понял Мещеряк.
— Это я так, к слову. Пан, у тебя, я знаю, пластуны есть изрядные.
— Имеются, — не без гордости сказал Пан.
— Дело им будет секретное. Слушай. А ты, Мещеряк, подними по-тихому казаков оружно, чтобы в любой момент бунт пресечь.
— Ладно.
Мещеряк заторопился к избам, где стояли постоем его татары.
— Слушай, Пан. Пока шум да дело — давай-ко вот этих на распыл...
И, наклонившись к уху атамана, прошептал пять имен, мол, в драке порешить.
— Ой, и затеваешь ты что-то, батька! — весело сказал Пан.
— Не я! — вздохнул Ермак. — Они.
— Ну и ладно!
Пан быстро исчез, словно его и не было рядом.
Ермак пришел на берег, где из амбаров шла погрузка и отпуск припасов. Потные, веселые казаки таскали на широченных спинах мешки с сухарями, с солью, катили бочонки с крупой и солониной. Осторожно выносили пороховое зелье, по счету принимали ядра и свинец катаный.
Ермак терпеливо ждал, когда приказчики перестанут отпускать припасы и начнется спор. Он позвал Ивана Кольца.
Крепкий атаман таскал мешки наравне со всеми и явился все еще разгоряченный работой.
— Чего? — спросил он, выбивая пыль из кафтана.
— Да вот посиди со мной!
— Да когда сидеть? Грузиться надо!
— Посиди! — придержал его за полу Ермак.
— Да чего тебе?!
— А ведомо ли тебе, Иван, — мягко начал Ермак, — какой нам купцы урок положили?
— Какой урок?
— Обыкновенный! Они же нам все припасы в долг дают!
— Как в долг? — не понял простодушный Иван Кольцо.
— А так! С каждого пуда припаса нам придется в прибыток купцам чуть не по три пуда отдать!
— Стой-стой! — туго соображая, но чувствуя недоброе, насторожился молодой атаман. — А где ж мы возьмем?
— С ясака! С мягкой рухляди, что из набега принесем!
— Стой-стой! — уже закипая гневом, замотал кудрявой головой атаман. — Что-то не пойму я! Мы же на службе! Мы же не на гулянку, а на бой! Какие с нас могут быть барыши?
— Купец копейку к копейке бережет...
— За кровь? — мгновенно наливаясь яростью, закричал Кольцо. — За кровь нашу. А может, мы там головы сложим?
— Купцам убыток.
— Ах ты, крапивное семя! — не помня себя, взвыл Кольцо. — Аршинники!
— Охолонь, охолонь... — останавливал его Ермак.
Но Кольцо уже рвал на груди рубаху.
— Мы головы кладем, а они с нашей крови барыши иметь хотят? А что будет, когда Кучумка сюды придет?
К ним подбежал верткий есаул Окул.
— Атаман! — обратился он к Кольцу. — Приказчики припас отпускать перестали!
— Что? — белея от ярости, прохрипел Кольцо.
— Сказывают, Строгановы боле выдавать не велели — хватит с вас!
— Чей голос? Кто сказал?
— Жигмонт, — сказал Ермак. — Жигмонт всем верховодит!
— Где? Подать сюды! — закричал Кольцо, кидаясь бегом к казакам, что стояли у сложенного в кучу оружия. — Сполох! — закричал он и уже с обнаженной саблей в руке: — Станишники! Ломай амбары! Бери сколь надобно! Где Жигмонт? Herad! Herad!
Перепуганный старший приказчик был вытащен за волосы. Взметнулась сабля, ахнула толпа на пристани у амбаров. Затрещали ворота лабазов, муравьями поволокли казаки на струги припасы.
— Брязга, давай! — скомандовал Ермак.
Четверо казаков бесшумно, как выдры, скользнули
к домам, амбарам и хоромам, где жили литваки.
— Мещеряк, — позвал Ермак.
— Здесь я, — ответил, словно из-под земли вырастая, татарин.
— Сейчас казаки припасом струги набьют. Ты им буйствовать не давай! Пусть отплывают сразу. А то, неровен час, еще запалят пристань. Ни к чему!
— Ладно, — ответил Мещеряк. Свистом поднял полтора десятка своих вернейших казаков и неторопливо стал спускаться к пристани.
— Ну вот и ладно.
Ермак повернулся и пошел прочь, словно ничего не происходило за его широкой спиной.
Брязга нашел его на бережку, у самой воды, в полуверсте от амбаров.
Здесь, вдали от дыма солеварен, от копоти литейного двора, на высоком взгорье, откуда открывался сказочной красоты речной и лесной простор, были поделаны дома и бани для лучших людей — мастеров, приказчиков и прочего чистого народа. Здесь жили их семьи, под защитой стоящих невдалеке караулов. Отсюда в случае опасности было легко добежать до острога и там затаиться за стенами.
Приказчики, мастера, особенно иностранцы, любили спуститься по длинной деревянной лестнице к самой воде и там посидеть на ветерке у кромки речной глади. Отсюда были не видны ни пристань, ни амбары, ни постройки и солеварни, сюда не долетал ни шум, ни дым, и душа отдыхала в покое.
Немцы и голландцы любили здесь закидывать удочки — занятие, по мнению казаков, либо бабье, либо детское и пустое. Потому хотя и быстро, но ловилась всякая дребедень. Путная рыба на крючок не шла. Ее тягали сетями или ловили в плетеные ивовые корзины-ловушки, морды.
Казаки, особенно яицкие, над немецким способом лова потешались. А самих немцев считали дураками и жалели — как бы детей, не вошедших в возраст и полный разум.
Здесь были поделаны лавочки-скамеечки с резными спинками, на которых сиживали господа степенные и мастера иностранные. Ермак заговорил с отдыхавшими здесь мастерами-солеварщиками о том о сем. Но сидеть на лавках не стал, а спустился к воде.
Брязга присел рядом на корточки, подобрал камушек, метнул. Плоский камень пошел пускать «блинчики».
— Слышь, Ермак Тимофеевич, — сказал Брязга. — Нарочный к Строгановым поскакал. Сказывают — казаки амбары поломали да припас разграбили.
— Ах ты, страхи какие! — сказал совершенно равнодушно атаман — Небось и побили кого?
— Да пятерых, — нехотя ответил Брязга. — Жигмонта да еще шляхтичей четверых...
— До смерти? — не поверил Ермак.
— Угу!
— Ай-ай-ай! Страх. Это дело надо немедля пресечь!
— Да уж Мещеряк камчами всех разогнал. Казаков на струги, а которые на берегу, всех в дома увел. У амбаров караулы поставил.
— Вот и ладно! — сказал Ермак. — А кто драку учинил?
— Да Кольцо! Вишь ты, приказчики перестали припас отпускать, а он говорит — мало, и за саблю.
— Ай, Кольцо, Кольцо! Истинно прозванием «Гроза».
— Гроза и есть! Не ведает, что творит! — поддакнул Брязга. — Собрал всю голутву да бросился к хоромам купеческим. Оружно! Хорошо успела стража терема затворить.
— Неуж стрелять почали? — ахнул Ермак.
— Палить-то не стали! Но ругались всяко! А сам-то Кольцо наш принялся саблюкой дверь рубить да кричит: «Ну-ко подавай сюды купца этого, не то мы его из терема огнем выковырим. Мы-де его из пищалей и в дому расстреляем! Не спрячешься! За кровь, — кричит, — не платят!» Да грозной такой стал — никакого с ним сладу нет!
— Ай, грех, ай, грех... — сокрушался Ермак, не двигаясь с места. - Ну, и уняли его?
— Да еле уняли! — сказал Брязга. — Я, вишь ты, его и так и сяк уговаривать, а подскакал Мещеряк на коне и говорит, будто никакой драки нет: «Иван, а у меня для тебя новость!» — «Кака така новость?! Я счас купца на распыл пущать стану...» А Мещеряк быдто и не слышит. «Ты, — говорит, — Кольцо, сам давеча гутарил, что о прошлом лете на самарской переправе ногайский караван побил! Что, мол, через то все твои беды...»
— Ну-ну... — заинтересовался, совсем по-стариковски, Ермак, ерзая на лавочке. — Это когда Кольцо да Барбоша посольство московское пограбили?
— Так вот оно и есть! — подтвердил Брязга. — Опосля еще ногаев побили. Да, дураки, сеунч о победе в Москву наладили.
— Через чего ж дураки? По московскому ведь приказу побили?!
— Так вот сеунщика-то в виду ногаев и казнили! А на Кольца сыск пошел.
— Да это-то я помню... — вздохнул Ермак. — К чему это Мещеряк помянул?
— А Мещеряк-то и говорит: «Ты, Кольцо, сказывают, тама чуть посла царского не убил! Еле он ушел от тебя». Кольцо: «Ну и что?» А сам уже потише стал... «А ведомо ли тебе, что посла звали Василий Пелепелицин?» — говорит Мещеряк. «Ну?» — отвечает Кольцо. «А вот тебе и ну! Он ноне в Чердыни воеводою!» Тут Кольцо чуть саблю не уронил и рот открыл.
— А-ха-ха-ха... — заржал Ермак. — Эх, Ваня-простота...
— Кольцо кричит: «Чей голос?» — продолжал Брязга. — А Мещеряк — мол, Тимофеич говорил!
— Я? — удивился Ермак. — Ну, может, и говорил. Да ведь этого голоса только Кольцо не знает. Про Пелепелицина всем ведомо. Ах заполошный. Какое буйство учинил! Ужо я ему скажу! Нехорошо. Грех. — И, не спеша прощаясь с именитыми, как бы извиняясь, пояснил: — Застоялись казаки! Пора Кучумку гонять! А то дружка дружке горлы рвать почнут.
— Пора! Истинно пора! — поддакнул Брязга.
— А вы, господа степенные, не беспокойтесь. Мы любой горластой голутве быстро укорот сыщем. У нас с казаков спрос строгий: чуть что — в куль да в воду.
И, оставив ошалевших от страха лучших мастеров сидеть на бережку, неторопливо последовал к амбарам и стругам.
— Ах Кольцо, Кольцо... Какой гыз учинил, — сказал он.
— Гроза! — вторил Брязга. — Истинно, Гроза. Такой грозной, не унять!
Неторопливо, нехотя пошел Ермак в свою избу. Достал самолучший кафтан, шапку с атласным тумаком. Не торопясь, переоделся, причесался. Кликнул двух есаулов — Брязгу, Окула. Казаки поседлали им коней, и вся троица шажком отправилась в городок, в строгановские хоромы.
Там царил переполох, пушкари и пищальники раздували на стенах фитили, а городовые казаки и воинские люди поспешно натягивали тегиляи, кольчуги и прочую амуницию, готовясь отбиваться от взбунтовавшихся казаков.
В посаде бабы загоняли в хлевы мычащих коров, орали напуганные ребятишки. Мужики бросали работу и бежали домой. А бессемейные бобыли чесали заросшие затылки:
— Неуж казаки забунтовали? Неуж Строгановых побивать и грабить пойдут? — И размышляли, к кому, в случае чего, примкнуть. Конечно, хотелось к казакам, чтобы погулять и пограбить вволю. Но если Строгановы побьют казаков многолюдством своей челяди и силой огненного боя, тогда со всеми, кто с казаками был, пойдет расправа немилостивая... Тут и кнут погуляет, и дыба поскрипит.
Так что мужики бессемейные из солеварен бежать не торопились, ожидая известия, как оно все повернется.
Приказчики волокли жен и домочадцев под защиту строгановских стен. Под охрану пушек.
Максим Яковлевич, опасения ради надев под кафтан кольчугу, ждал новых известий. И когда ему сказали, что к нему атаман Ермак и два есаула, велел немедля отворить ворота и казаков пропустить.
Ермак шажком въехал на мощеный гулкий двор. По-стариковски тяжело сполз с седла. И так же тяжело, будто на сто годов состарился, поднялся в покои Максима Яковлевича.
Долго крестился на иконы, выматывая душу из купца своим молчанием. Долго и витиевато желал здоровья всем домочадцам и сродникам. И только потом, с тяжелым вздохом глядя в пол, произнес:
— Прости, Христа ради, Максим Яковлевич... Казаки забаловали маленько.
Купец облегченно вздохнул. Но чтобы не подать виду, начал пенять и высказывать свои обиды.
Ермак только тяжко вздыхал. Тряс кудрями и сокрушенно гудел:
— Прости, Максим Яковлевич! Прости, надежа! Наш грех. Винюсь! Виновных сыщем непременно!
Но в ноги, как это было положено, не падал, а только водил по потолку своими черными глазами и сокрушенно вздыхал.
Накричавшись и даже притопнув каблуками, Максим Яковлевич опустился на лавку и начал крутить перстни на руках.
— Ну и что мне с вами делать? — спросил он. — Когда Сибирь-город брать пойдете?
— А вскорости! — с готовностью переходя на другую тему, сказал Ермак. — Вскорости. Вот как людей наберем в достаточности, так и пойдем! А убытки все возвернем! Все. Опосля похода! Опосля!
— Где ж я вам людей возьму! — опять рассердился Строганов. — У меня каждая пара рук на счету, у нас тут дармоедов нет!
— Обижаешь, Максим Яковлевич! — гудел атаман. — Мы свой харч отработаем, отслужим. А людей, знаешь что... Давай возьмем к тем казакам, что у тебя до нас служили, — литовцев всех. Их ведь с восемьдесят человек будет.
— Казаков не дам! — закричал Максим Яковлевич.
— Ну хошь бы полусотню!
— Ни единого не дам!
Ермак пустился в разговоры и просьбы, втолковывая купцу, что без казаков, которые здесь давно, ему замысла не выполнить.
Наконец сговорились на двух десятках. И уж в дверях, нахлобучивая шапку, Ермак сказал как о само собой разумеющемся:
— Ну дак, а литвин и поляков, что к тебе весной приехали, — людей воинских, — всех беру!
Максим Яковлевич только рот открыл:
— Каких людей?
Грохот копыт по мостовой был ему ответом.
— Заморочил меня совсем! — рассердился Максим Строганов. — Никого не дам. И сами пущай через неделю-другую в поход идут! Скорей бы их спровадить! Разбойников!
Отъехав от стен строгановских хором, Ермак осадил коня и сказал есаулам:
— Под утро всех иноземцев, что весной пришли, в струги сажать! Брать всех по избам. Подымать сполошно. Нонеча заутре поплывем. Кольца ко мне пришлите. Я в баню пойду. Пущай и он со мной париться идет!
— Ужо, нонеча попаримся! — тоскливо пробормотал Окул. — Прощевай, сытое житье. Толичко и попользовались... А таперя айда обратно веслами махать да из пищалей пулять! Тьфу!
— А и ладно! — сказал Брязга. — Мне уж надоело тута! Ходи да кланяйся, туды нельзя, сюды нельзя. Тута купцы, тута мастера. Век бы их не видать.
Ермак парился уже по второму разу, когда пришел Кольцо.
— Разоблакайся! — предложил ему старый атаман. — Когда еще придется попариться.
— Что, нонь в поход, что ли? — встрепенулся Иван.
— Купцы гонят! — сказал Ермак. — Да я думаю, оно и лучше. Тут на тебя такие грозы наводят — страх! Ты, что ли, Жигмонта рубанул?
— Я! — сокрушенно сказал Кольцо.
— Ну вот... грозятся сыск учинить. Но я тебя не выдал: говорю, сами сыщем, кто приказчика убил. А мы, знаешь что, седни в струги — и айда!
Кольцо подумал с тоскою, что не дождется его веселая хозяйка, что собирался он еще к одной молодайке наведаться. А с другой стороны, купцы сыск учинять собираются...
— Иттить так иттить! — и начал раздеваться.
— Вот и славно! — сказал Ермак. — Счас отпаримся в дорогу, а ночью тишком да молчком в струги сядем. Припас у нас весь сложен. Ищи ветра в поле...
Парились долго, со стонами. Отпивались квасами и опять парились. Выбегали, бросались в реку, плавали в шелковой воде и опять ныряли в раскаленное жерло бани. Спать отправились затемно. При звездах.
Ермак лег в горнице на лавку. Распаренное тело горело и было легким, но сон не шел. Ермак встал, вышел на крыльцо.
— Чего не спишь? — На крыльцо вышел и Мещеряк.
— Да не спится. Стариковский сон короток, а думы длинные... — сказал Ермак по-татарски.
— И я что-то никак уснуть не могу, — поежился, присаживаясь рядом, Мещеряк. — Слушай, может, зря Кольцо литовских людей побил? Шутка ли, ни за что ни про что пятерых зарубили... Через чего?
— Этот грех мой, — ответил Ермак. — Я за него перед Богом оправдываться стану. А Кольцо — чист сердцем и горяч, как жеребенок.
— Дите! — согласился Мещеряк. — А за этими было что? А?
Ермак молчал.
— Тогда ино дело, — вздохнул Мещеряк. — Тут крамолы никак оставлять нельзя.
— То-то и оно, — вздохнул Мещеряк. — Хуже нет, как в спину ударят.
А что ж ты их всех с собой волочишь? Они тебе гам ногу подставят либо ковы какие учинят.
Нет, — ответил старый атаман. — Как их не брать? Они — люди воинские. Они сюда воевать шли! А у нас вон какая в воях недостача. Пущай идут.
— А ежели там кто с гнильцой?
— Гниль в огне выгорает! — усмехнулся Ермак. — Гам все на глазах и бежать некуда. А земля закаменная сим людям втрое чужбина, боле чем нам. Там они все свои резоны позабудут, ежели и просочится какая крамола. Так что не сомневайся!
— Разве что так... — вздохнул Мещеряк. — Я вот иной раз ночью проснусь, и страшно мне, не во стыд сказать, — что же это жизня человеческая не стоит ничего? Ведь сказано: человек — по образу Божию и подобию, и заповедано: «Не убий!», а нам человека убить — как муху прихлопнуть...
— Э, милай! — сказал Ермак. — Кабы так просто было, ты бы со мной здесь разговоры не вел... Кровь людская — не водица, она душу давит. Веришь ли, с годами они тебе во сне являться станут, коих ты руками убил.
— Страх...
— Потому народ православный хоть что терпит. А па убийство идти не хочет. Вот мужики в каком художестве, а попробуй их в казаки сманить. Из тысячи — один.
— Верно. Ох верно!
— Ну, уж если мы к тому служению тяжкому призваны, так и греха опасаться должны. Не приведи Господи убийство людскою забавою сделать! Потому у нас и семей почти нет, что мы, как монахи воинские, в служении.
Но, словно опровергая слова Ермака, за углом терема раздались счастливый женский смех и сбивчивое горячее бормотание казака. И опять еле сдерживаемый смех...
— Вона! Гуляют молодые напоследок! — без всякой зависти сказал Мещеряк. — Это сколь же они детишков настругают...
— А пущай родятся! — сказал атаман. — Видно, так Бог судил. Казачье дело блудить, а бабье — родить... А то казаки переведутся!
— Это ведь как на Волгу вышли, так в кажинном селе эта музыка!
— Да... — сказал Ермак. — Дело молодое. Может, кто потом назад и вернется. На жительство, к зазнобе своей. Не все беса тешут... — И, глядя на звезды, добавил: — А далеко мы заплыли! Давно плывем.
— Да уж, почитай, с полгода на веслах. Вот и прикинь... Тыщи три верст прогребли. Страх!
Атаманы помолчали.
— Ну и что? Айда на струги? — предложил Ермак.
— Айда!
Перекрестившись на восток и поклонившись порогу дома, они неторопливо стали спускаться к реке. Поход начался.
«Лучшая пехота состоит из стрельцов и казаков... они есть в каждом городе, приближенном па сто верст к татарским границам, смотря по величине имеющихся там замков, по шестьдесят, восемьдесят, более или менее, и до ста пятидесяти, не считая пограничных городов, где их вполне достаточно. Затем есть казаки, которых рассылают зимой в города по ту сторону Оки, они получают равно со стрельцами плату и хлеб; сверх того император снабжает их порохом и свинцом. Есть еще другие (казаки) имеющие земли и не покидающие гарнизонов. Из них набирается от 5000 до 6000 владеющих оружием.
Затем есть настоящие казаки, которые держатся в татарских равнинах вдоль таких рек, как Волга, Дон, Днепр и другие, и часто наносят гораздо больший урон татарам, чем вся русская армия; они не получают большого содержания от императора, разве только, как говорят, свободу своевольничать, как им вздумается. Им позволяется иногда являться в пограничные города, продавать там свою добычу и покупать что нужно. Когда император намеревается обратиться к ним, он посылает им пороха, свинца и каких-нибудь 7, 8, или 10 тысяч рублей, обычно именно они приводят из Татарии первых пленников, от которых узнают замысел неприятеля. Тому, кто взял пленного и привел его, обычно дарят хорошего сукна и камки, чтобы из того и другого сделать платье, 40 куниц, серебряную чашу и 20 или 30 рублей. Они располагаются по рекам числом от 8 до 10 тысяч, готовясь соединиться с армией по приказу императора, что происходит в случае необходимости».
1 сентября 1582 года. Рано утром тридцать четыре казачьих струга, тяжко осевшие, чуть не по самые борта, в воду, отчалили из Чусовых городков. Прощально грохнула городовая пушка. Казаки ответили выстрелом из пищали... И работные люди, высыпавшие из солеварен и литейных изб, так и не разобрали толком, куда же пошли струги. Надо бы на низ, на Каму, а они выгребали против течения.
— Да хрен их разберет, казачню эту! — рассуждали они меж собой, возвращаясь к дымным горнам и вонючим котлам. — Все у них наоборот. Может, замыслили что противу Алея? Где-то перенять его мостятся. А может, сбегли!
— Сбегли навряд ли... возражали другие. — Строгановы бы такой крик подняли!
— Да после того, как казаки все амбары разорили, Строгановы рады-радехоньки, что разбойники эти уходят. Ох и дали же они жару! Жалко, мы не попользовались.
— А вполне могли и сбежать. Хоть бы к тем же татарам. Они сами татары и есть. Которые с атаманом Кольцо, так русские люди, а которые с Ермаком, так поди разбери кто... Промеж себя балаболы... ни одного слова не разберешь. С нашей татарвой моментом снюхались... Даром, что ли, на передних стругах татары вожами сидят? Ажник, целая дюжина.
И верно, на передних стругах рядом с носовыми рулевыми сидели тобольские татары, прибежавшие когда-то из Кучумовых владений, из-за Камня.
Неведомо что творилось в их бритых головах — то ли предвкушение мести ненавистному хану, то ли страх от того, что ведут они в свою страну, в свое отечество неизвестных и чужих людей. А может быть, их и не считали чужими? Хоть и отличался татарский язык Волдыря, Мещеряка да и самого Ермака от их тобольского наречия, но был понятен и все-таки не чужой.
Вольные казаки все говорили с татарами только по-татарски; иное дело — казаки воровские, Ивана Кольца. Эти глядели на татар по-волчьи, не верили ни единому их слову, потому и потребовали, чтобы татары сидели на их стругах, так сказать, под руками...
Старшим среди вожей был Ахмет. Давно ушел он от преследований Кучума, сбежал еще подростком, несколько раз ходил назад и знал дорогу по притоку Чусовой, Межевой Утке — реке с переволокой на Тагил. Вот только опасался, что груженые струги по этой переволоке не пройдут. Он-то сплавлялся и переволакивался на лодке, которую два человека легко поднимали...
— Но пройти можно! — говорил он. — Тут недалеко. Из Межевой Утки через мелкую речку Безымянную в Тагил, там и волока-то верст двадцать... А уж Тагил сам в Туру выведет. Из Туры — в Тобол, а там — на слиянии Тобола и Иртыша — стан Кучумов, Кашлык-город.
— Ну, смотри! — говорил Кольцо. — Ежели не пройдем... Смотри!
И ежился Ахмет, вспоминая не случайное прозвище воровского атамана — Гроза.
Старый же атаман Ермак не ругался, не грозился, а расспрашивал тобольцев на своем ломаном татарском, над которым тобольцы посмеивались между собою, но им нравилось, что атаман по-татарски говорит.
Он все расспрашивал, все выпытывал: нет ли еще какой дороги?
— Есть, — отвечали тобольцы. — Можно еще по Серебрянке-реке повернуть, плыть строго на полночь, а гам через Жеровлю в Баранчук и в Туру, но эта дорога дальше от Кашлыка...
Однако плыли по Чусовой, и, когда Чусовая кончится, было неведомо. Тянулись они вдоль высоких меловых гор, что становились все круче, все темнее и нелюдимее подступала к воде тайга...
— Ну, и как через эти горы переваливать? — спросил Кольцо Ермака. Как раз причалили они к отмели, располагаясь на ночлег. — Надоть нам на восток, а мы на юг плывем! Вроде как в теплые страны собрались. Вот так-то плывем, плывем, да обратно, глядишь, на Яике-реке и окажемся, а уж нас там встренут! Матюша да Барабоша...
— Молодой ты еще... — сказал Ермак, прихлебывая из казана кулеш.
— Ну и что? — окрысился Кольцо.
— Не в очередь в казан суесси... — проворчал Старец. — Невежа!
— Ой дед!..
Сидели вокруг казана плотно, макали ложки в кулеш строго по очереди, по кругу, по солнцу; несли ко рту аккуратно, подставляя хлебный ломоть. Кольцо загорячился и поломал строгую карусель.
— Ну и что, что молодой?! — Он с досады даже ложку кинул. — Есть и моложее атаманы. Вона Черкас ваш — навовсе сопля. А туда же — атаман!
— Не Царь прислал, Круг избрал, — наставительно сказал Старец.
— Вот и есть ты молодой! — облизывая ложку и пряча ее за голенище, сказал Ермак. — Ждать и терпеть не умеешь. Погоди! — сказал он, вставая и крестясь. — Явят горы проход! Здеся он гдей-то...
— Ты чо, татарве обрезанной веришь? — закричал Кольцо.
— А что ж не верить?
— Татарве? Басурманам?
— Их что, не матери рожали?! — сказал Ермак. Умел он сказать так, что перед говорившим стена вырастала, навроде этих Чусовских гор.
— Что? — закричал, вскакивая, Кольцо. — Разлюбезных братьев твоих обидел? Не зря, видать, ты с ними роднишься да милуешься! Кто вас там в степу разберет, чьи вы люди?
— Люди все Божьи! — сказал Старец. — И сядь ровно! Не мельтеши! Скочет тута, как блоха! Сядь, я тебе сказал! И ешь! Когда еще горячего хлебать придется! А нам силы потребны. Вона через какие горы переволакиваться надоть.
Кольцо покорно притулился на прежнее место.
Ермак усмехнулся, прошелся вдоль берега. Казаки расставляли пологи у бортов лодий, только пушкари недремно меняли караулы у пушек да отошли подальше в лес дозорные, чтобы, случись что, успеть дать тревогу.
«Здесь ли, в другом месте, а Камень перевалим, — думал Ермак. — А вот за Камнем каково придется? Самое главное — не завязнуть, не затянуть набег. Успеть вернуться по паводку».
Осень подступала на Уральские горы. Пыхнули золотом березы. На темной хвое хмурых чащоб посветлели лиственнички, зажелтели... Остыла, потемнела речная гладь. Осень скоро. Поспеть бы...
Прошли Серебрянку. Через два ночлега свернули в Межевую Утку.
— Поспешай, ребятушки! Поспешай! — покрикивали атаманы. Но людей через силу не гнали. Знали: самая тягота впереди, когда придется на себе струги переволакивать.
По Утке пришлось идти бечевой. Привычные бурлачить, казаки споро приладили лямки и поволокли суда по мелководной реке, которая наконец-то круто повернула на восток.
Экономя силы, тянули все по очереди, не делая различия между казаками и атаманами, вожами-тата-рами, литваками, что были взяты в ватагу в строгановских вотчинах, и даже немец-пушкарь тянул бечеву вместе со всеми в очередь.
Через два дня река резко повернула на полночь и стала вовсе не проходна. Струги сели на днища.
— Волочить надо, волочить, — колготился Ахмет. — День, два, три волочить! А там через Камень па Тагил волок пойдет.
— Где он, волок? — кричал Кольцо. — Где следы? Нет тута ничего!
Непроходимый лес подступал к мелководной протоке, где завязли струги.
Караван растянулся верст на десять. Задние струги еще тянули бечевой, а передние уже сели в каменных россыпях...
Ночевали двумя лагерями, стянув струги поближе друг к другу.
— А ну-ка!. — сказал Кольцо, — слетайте-ка, казачки, поглядите, что там дальше. А то ведь татарва эта упрет нас в каменную стену. Не верю я их рожам! Обманут, басурмане! Непременно обманут! Нехристи.
Десяток казаков пошли вверх по реке. Еще пятеро полезли прямо через горы и тайгу на восток.
Отряд стоял целый день. Ермак, Мещеряк, Черкас метались со струга на струг, помогали тянуть суда вверх по реке. Но настроение, которым воровские казаки заразили всех, быстро овладело и ермаковцами.
— Чего идти, — сказал Пан. — Може, там и проходу нет. Надоть разведать спервоначалу.
Ермак приказал держать караулы у каждого струга, выслал дозорных на горы. Тоскливо поглядывал на хмурящееся небо, на застрявшие струги, чуял сердцем общее настроение...
— Не пойдут казаки!
Не было того настроя, который позволял этим людям лезть на отвесные кручи, ломиться сквозь ряды врагов... То ли разленились, то ли духа рабского понабрались в солеварных, где все работали только из-под палки.
Сильно мешали воровские казаки.
Истеричные, куражливые, они быстро падали духом и постоянно искали виноватых.
-- Лезем тута к черту в зубы... Зараз всех на переволоке перебьют! Вот как налетит Алей, тута мы и завертимся!
Еще день-два — крикнут воровские «измену». А здесь не бранное поле, здесь к ответу быстро не призовешь. «А может, зря забрали эту пеструю голутву с Яика», — думал Ермак, предчувствуя зреющую беду...
Спал тревожно. Не снимая тегиляя, держа под руками рушницу и саблю. Родовые казаки — качалинцы — подтянулись незаметно к его стругу и стали так, чтобы в любой момент прикрыть собою атамана.
— Зря мы воровских наперед пустили! — сказал, словно читая мысли атамана, Ясырь. — Мы бы тянули и тянули, а они, вишь ты, стали, и нам пути нет...
— Это верно! — согласился Ермак.
Под утро прибежал Окул из первого струга:
— Атаман! Кольцо Ахметку зарубил!
Ермак кинулся в голову каравана.
— Вечером Брязга с казаками воротился! — толковал, поспевая за атаманом, Окул. — Тот, что по реке ходил. Говорит — дороги нет! Не пройти. Ах-метка стал кричать, что нужно не по реке идти, а на восход поворачивать... Кольцо его сразу саблей и махнул.
Казаки толпились у стругов. Окул, поспешая к Ермаку, вестей не скрывал.
— Потому все татары сбежали в лес!
Больше у казаков проводников не было.
У переднего струга гомонила толпа.
— Ну! — закричал, увидев Ермака, расхристанный Кольцо. — Что я говорил! Измена! Вот оно как, татарве потрафлять! Ворочаться надо скореича, покуда нас тут в теснине басурманы не перебили всех.
— Ты зачем вожа убил? — сказал как можно спокойнее Ермак.
— Вожа? — зашелся Кольцо. — Кучумкиного лазутчика, а не вожа! Вона куды он нас завел.
— Кровь его на тебе! — сказал Ермак. — На тебе, Кольцо!
— А наша на ком? — ощерился голутвенный атаман. — Все вы, половцы, одним миром мазаны! На погибель нас ведешь!
Ермак двинул плечом тех, кто стоял рядом с Кольцом, схватившись за сабли, лапнул страшной своею пятерней ворот кольцовского чекменя и заворотил его так, что у заполошного атамана язык вывалился...
— Я перед казаками весь на виду! — сказал Ермак. — А ты нас вожей лишил! Ты из вожей наших — Кучумовых доносчиков сделал. Они теперь по лесам, им ведомым, к нему поспешают! Ты поход загубил!
— Не тебе с меня спрашивать! — просипел Кольцо. — Уже виноватого ищешь?
— С тебя Бог спросит! — сказал Ермак, швыряя Кольцо через борт струга.
— Станишники, казаков бьют! — заполошно крикнул тощий есаул Разя, выхватывая саблю.
— Какой ты казак! — Ермак пихнул ладонью его рожу. — Голутва лапотная! Шалупонь московская!
Голутвенные схватились за ножи.
От ближайших стругов бежали казаки с бердышами и рушницами.
— Вы чо, вы чо?
Лихой свист заставил всех оглянуться. Прямо с горы спускались те, что пошли напролом на восход.
— Ну что, — сразу переключаясь на них, начали спрашивать казаки, — есть проход?
— Проход-то есть, — сказал старший, казак Ля-пун. — И не больно далеко. Тобол энтот отседа верстах в тридцати. Тамо озеро и протока. Пройтить можно. Особливо ежели на лодке. Но струги в гору поднять сумнительно. Струги у нас больно чижолые.
- А чего у вас тут? — спросил казак Скуня, показывая на плавающего у берега зарубленного Ахмета.
Ермак вложил саблю в ножны.
— Вот тебе мой сказ, — повернулся он к Кольцу. — Вздумаешь самовольничать — повешу! Не посмотрю, что ты атаман. Так что — не гневи Бога! Либо ты в полной моей власти и в полной покорности, либо — ступай со своими ушкуйниками на все четыре стороны!
Струги вытянули бечевой назад в Чусовую, быстро сплавились до Серебрянки и повернули на новую дорогу.
— А энти-то, воровские, за нами плывут, — сказал Ясырь.
— Куды они денутся! — сказал Старец. — Ох, хватанем мы с ними лиха...
— Авось, перемелется — мука будет, — сказал Ермак. — Ахметку жалко.
На первой стоянке приказал казакам вместе с Кольцом идти вперед, вызнать дорогу не меньше чем на тридцать верст в округе и по возможности захватить языка.
Приказывал Ермак тоном, не допускающим возражений, но так, будто ничего не произошло, — не корил, не попрекал...
Кольцовцы безропотно полезли по горам. Вольные казаки поплевывали под ноги, глядя им вслед...
— И без них нельзя! — словно читая мысли товарищей, по-татарски сказал Ясырь.
— Да, — подтвердил старый казак Сусар. — Без голутвы воевать будет некем. Оскудеем людьми в момент.
Тем временем река вроде бы сошла на нет. Струги ползли по дну, благо дно было песчаным. Так протащили за сутки версты три. Теперь струги тянули близко друг к другу.
Исхитрились на ночь заваливать реку позади стругов, ставить паруса поперек течения. Вода подымалась, и тянули вверх саженей на сто.
К исходу второго дня вернулся Кольцо. Исцарапанный, опухший от гнуса и комаров, но веселый.
— Ну, батька, — сказал он Ермаку. — Есть волок! Можно пройти недалеко! Наверх версты три, опосля в речушку — должно, это Баранчук и есть, а уж оттуда на спуск пойдет — сток, значит.
Струги волокли днем и ночью. Сильно донимала мошка. Поэтому жгли гнилье, мазались дегтем. Грязные, черные, тянули из последних сил. Валки не помогали — вязли в песке. А как пошло в гору, так от них только вред стал.
— Ну что, ребятушки, — сказал Ермак, когда струги встали окончательно. — Разгружайте да все на волокушах перетаскивайте. А струги на плечи брать надо!
Адская была работа. Подведя канаты под днища стругов, впрягались в лямки на их концах и, валясь набок, приподнимали струги на аршин над землей. Так и волокли, облепив струг, будто муравьи. Тащили вроде пять дней. А может, семь... Сбились со счету.
Когда принялись за последние грузовые струги, то и сдвинуть их не смогли.
— Шабаш! — решили в один голос. — Бросаем их тута. Время не терпит. А силов тащить их нету.
Разгрузили. Потянули грузы под гору. Стругам под днища валили лапник, а уж как в исток Туры вышли, вроде совсем легко стало. На одном дыхании дотянули суда до воды в пол-аршина, когда закачались они на мелких волнах.
День отлеживались. Спали вповалку.
Один только неугомонный Старец со старыми казаками вернулся и за день срубил часовню не часовню, башенку не башенку... Знак.
— Коккен, — сказал немногословный немец-пушкарь. — Смотреть.
— Кукуй! — подтвердили казаки. — Память и польза. Внизу струги, а наверху Кукуй. Как обратно с добычей пойдем, так на него и выйдем, а струги-то пустые пригодятся. Вот как набьем их рухлядью мягкой да как разбогатеем! Будем не в степях, а в селах жить. На печи с бабами жартоваться. А которые постарше и это им без интереса, вклад в монастыри сделают да и поживут на старости лет в покое, при Боге.
Отмылись с песочком, горячим кулешом отъелись. Стали посмеиваться...
— Проворонил нас Кучумка.
Кольцо так и ляпнул: «Проворонил!» — когда собрались атаманы малый совет держать.
— Нет! — сказал Ермак. — Это вряд ли! Алей за Камнем. Взять ему нас нечем.
— Верно! — согласился Мещеряк. — Ежели, скажем, татары наши до него добежали и про нас донесли, то от Кучума вестник никак до Чердыни добраться не мог, хоть бы и на крыльях летел. А уж даже если ветром каким его туды перенесло, так рать быстро не возвернешь.
— Нет у Кучума здеся войска! — сказал Ермак. — Мы его покамест перехитрили и обманули. Но это — пока что. Поспешать надоть, ребятушки. Ты через Дон по первому льду никогда не бегал? — спросил он Мещеряка. — Помнишь, как там? Бежишь, а за тобой лед проваливается... Кто стал — пропал! Вот и мы так-то! Поспешай, ребятушки!
Потому и гребли без отдыха! Спали, сидя на стругах, благо река становилась все шире и полноводней. Да и сплавлялись теперь вниз по течению.
Только удивительно было, что еще не попалось пока что ни людей, ни жилья... Будто места были совсем людьми незнаемые.
Совпало сказочное бабье лето и с выходом стругов из волока. Теплое, почти летнее солнце осветило такую красоту, такие дали, что казаки на стругах перестали даже говорить о походе, о боях...
Молча, пораженные открывавшейся за каждым попоротом красотой, сидели они на стругах. Сибирь распахнула перед ними ослепительную цветастую шаль своей осени.
Малиновые, желтые, белые осыпи были покрыты сказочным лесом и наполнены тишиной. В синей воде, такой чистой, что виднелись камни на дне, тенями проходили рыбы. Лоси переплывали реку, и казаки не решались стрелять в них, — так прекрасна была тишина и красота этой новой незнаемой земли. Даже не пели...
Вот оно — Беловодье! Вот они — Золотые горы! Потянули за стругами переметы, и сразу пошла такая рыба, что не успевали с крючков снимать.
О чем думал Ермак, лежа на носу струга, — неведомо. Не хотелось думать ни о Кучуме, ни об Алее... Может быть, впервые за много лет в душу пришел покой...
Передний струг, незаметно для себя, выплыл далеко вперед за несколько речных поворотов.
— Погодить надо! — сказал кормчий.
Река несла быстрые воды, и подождать на воде было невозможно. Причалили к длинному песчаному берегу. Развели костерок. Кто-то разделся, ополоснулся в реке и подставил спину теплому солнышку, кто-то затеял постирушку, развесил порты прямо на весле по-над бортом струга.
— Эх! — проскрипел сорванной глоткой Кирчига. — Благодать какая! Господи! Жить бы так до самой смерти.
— Да! — подтвердил Окул. — А рыба-то как тут хватает! Прям за голый крючок, без наживки... Тут и зверя непуганого тьма. Вон, так и скачут!
— Что это там? Олень?
— Не медведь? — просипел Кирчига.
И в ту же минуту несколько теней метнулось к ним от ближайших кустов. Голые, растерявшиеся казаки ничего не успели сообразить, как были связаны ремнями и сложены в ряд.
Странные люди, что напали на них, с любопытством, без ненависти и злобы разглядывали пленников. Люди были волосом черны, безбороды, раскосы. Вооружены луками и стрелами. У некоторых были короткие копья-рогатины. Но чуднее всего была одежда: гладкая, блестящая.
«Рыбья кожа! — сообразил Окул. — Вот чудо-то!»
Неведомые люди переговаривались между собой на совершенно непонятном языке. Одни рассматривали связанных казаков, другие полезли на струг, опасливо перебирая там незнакомые вещи, явно не зная, для чего они предназначены.
Вот один поднял пищаль, заглянул в ствол, засунул туда палец.
— Эй! Придурок! — крикнул Окул. — Положь рушницу!..
— Не он придурок! А мы! — просипел Кирчига. — Надо же так оплошить! Эва, как разомлели...
— А может, они людоеды?
— О Господи!
Люди в одежде из рыбьей кожи стали вытаскивать из струга топоры, сабли, ножи. Каждая новая вещь вызывала у них бурю восторга. Они так увлеклись, что совершенно перестали обращать внимание на пленников. Окул попытался подползти к костру, чтобы пережечь ремни. Он уже почти подкатился к углям, моля Бога, только чтобы дикари подольше возились на струге.
— Не впервой, вывернемся, — шептал он.
Вдруг завопил один из воинов в рыбьей коже.
«Попался!» — мелькнуло в мозгу Окула.
Но тут грохнул пушечный выстрел.
Казалось, рухнули горы. Мимо Окула вихрем помчались воины в рыбьей одежде. Опомнился Окул, когда казаки разрезали на нем ремни.
— Ах вы сукины дети! — кричал Кольцо. — Разомлели! Оплошались! Вы ж — передовой струг! По десять розог каждому!
Освобожденные казаки с каким-то облегчением ложились под розги.
— Спасибо, братцы, за науку! Простите, Христа ради!
Подплывали остальные струги. На них горели фитили, и борта щетинились стволами рушниц.
С передних прыгали казаки, бежали по песку. Облегченно хохотали.
— Да, — сказал Ермак Старцу. — Несть на земле Царствия Небесного. Где человек — везде война!
— Да будя те... — махнул рукой Старец.
Атаманы посовещались и решили далее идти со всеми опасениями.
— Ежели те, что сбежали, ничего Кучуму не донесли, так теперь непременно молва пойдет, — сказал Мещеряк.
— И пущай идет, — сказал Пан. — Пущай опасаются. Окул, иди сюды.
Окул, деловито натягивая штаны на поротую задницу, подбежал во всей готовности, с видом проштрафившейся собаки.
— Здеся я!
— Точно ли энти, в рыбьей коже, огненного боя не знают?
— Да точно, как Бог свят! Они со страху ажник попадали! Може, кто и обделался... Гы-гы...
— И разбежались! — сказал Кирчига.
— То-то и оно, что разбежались, — вслух подумал Ермак. — Кабы вовсе не знали, они стояли бы да глазели, что это такое. Они знают, что сперва гром, а потом смерть. Потому и разбежались.
— А может, они грозы боятся, а тут будто гроза, — засомневался Черкас.
— Так, не так, а пойдем дале вот как... — сказал Ермак и, взяв прутик, нарисовал на песке, как идти стругам, чтобы не мешать стрельбе. — И выплывать нужно скорее. Тут река узка. Как жиманут с двух берегов, только с нас юшка брызнет, — закончил он, стирая ногой нарисованное. На стругах казаки без команды заряжали пищали и пушки.
Поскольку было неясно, с какого берега ждать опасности, три большие пушки разместили так: впереди на струге Единорог, а в двух корпусах от него, по бокам, две Девки и Соловей.
Две же маленькие, что в Чусовом городке отливали, — на самых передовых стругах. Стрелки с рушницами сели на носу и на корме стругов, крепя их на рогульках вдоль бортов.
— Ну что, братья казаки, — сказал Ермак. — Первый выстрел холостой, опосля читай молитву. Как дочитал, а враг не разбежался — изо всех стволов! И напролом!..
— Ладно будет! — согласились казаки.
— Надо бы по берегам разъезды послать, чтобы чуть впереди стругов шли, — предложил атаман Яков Михайлов.
— Нет, брат, — сказал Ермак, — тут тебе не Волга. По этим берегам дозоры не пройдут — лесисто, болотисто. А течение вон какое быстрое. Они нас задержат. А вперед их загодя выслать — погубить.
— Нет уж, что Бог даст... идем веема. Вместях! сказал Гаврила Иванов. — По одной, значит, судьбе-планиде.
— Верно, — согласились казаки, расходясь по стругам.
Теперь на окружавшую красоту внимания не обращали, с трепетом ожидая, что из-за следующего поворота грянет какая-либо опасность.
Ермак все прикидывал да рассчитывал: знает Кучум о том, что они в Сибири, или не знает? Ежели знает, то с какого дня и какие меры принять может?
Перед ночлегом — а для него выбрали узкий мыс, на который незаметно не проберешься, — долго толковали атаманы, сколько у Кучума может быть войска.
По допросу многих людей там, в строгановских вотчинах, все ясачное население Сибирского ханства исчислялось в тридцать тысяч человек.
— Это если собрать всех... — шептал Ермак, не и силах уснуть.
Вода ласково лепетала у носа струга, на котором он лежал, огни костров отражались в воде. О чем-то тихонько переговаривались караульные на стругах и на берегу, храпели казаки в пологах под бортами.
— Если собрать всех. А когда ему было собрать? С Алеем ушло тысячи три. Вот это его войска и есть... На них и рассчитывает. Остальных может собирать и бросать против нас только частями. Значит, против пас сейчас пойдут заслоны на реке. Вот их и надо прорывать. Прорывать — и вперед! Застрянем, поворотимся — он успеет подтянуть с дальних окраин, а навстречу нам ударит Алей — и все...
Ермак помнил, как это бывает, когда со всех сторон наваливаются враги и казаки, прижавшиеся спинами друг к другу, машут саблями, бьют из пищалей и тают, тают... Потом кто-то отчаянно бросается на врага. Бывает, что и прорвется, но чаще — распадется плотная кучка, похожая на ежа, на отдельных людей, хлынет на них конница, и все...
— Бить кулаком, не распыляться, токмачить их, токмачить... — шептал атаман.
— Спи ты, неугомонный! Что ты все возисси, как жук в навозе! — ворчал на него спавший под боком Старец. — Спи! Всего не передумаешь! Спи!
— Языка надоть! Ох, как надоть! — сказал Ермак. — Хорошо бы мурзу, чтобы все Кучумовы думки пересказал... Ведь знает он, что мы уже тута, знает уже! Что же не нападает? Чего он ждет?
Кучум ждал возвращения Алея. Ему нечего было бросить против казаков. О том, что они перевалили Урал, он узнал, когда они еще в Туру не вышли.
И прекрасно понимал, что здесь бы их и смять. Здесь бы и вырезать, а мешки с головами отослать Строгановым, чтобы неповадно было за Камень соваться. Понимать понимал, а не успел... Некем было успеть!
Вся конница ушла громить Пермские городки, под руками у хана осталось две-три сотни охраны, и все... Что могло ему угрожать здесь, за стеною Каменного пояса?
Опасность была с юга — оттуда приходили калмыки и ногайцы... Там против них были и засеки, и гарнизоны, там население было сплошь татарским, мусульманским, верным... А здесь Кучум никак не ожидал удара. Здесь ни крепостей, ни засек... Народ в основном лесной, не воинственный. В Аллаха не верует, ислам не исповедует, хана все время норовит обмануть. Единственно, что знает, — ясак платить, и то платит, когда деваться ему уже некуда.
Которую ночь Не спал Кучум, метался по кибитке. Душно ему было среди ковров и благовонных курильниц, где курились дорогие смолы, привезенные из Индии через Бухару. Ходил в гарем, но жены и наложницы были скучны и только раздражали. Как всегда, ломило воспаленные трахомой глаза. И мази восточные не помогали. Ходил с повязкой на глазах, на ощупь. А когда снимал липкую ткань и, превозмогая боль, открывал глаза, то все видел как в тумане: размытые силуэты. Каждое движение век усиливало боль! Проклятая трахома превратила его в слепца!
Он лишен был большей части удовольствий, которые мог бы получать, сообразуясь со своим положением: он не мог охотиться с беркутом или соколами, любоваться красотою своих коней, жен и наложниц.. Только мысли неотвязные мучили его в липкой, провонявшей лекарствами темноте.
Слепота — проклятие Едигера. Кучум не сомневался, что ее наворожил убитый им хан Сибирский Едигер, это его плевок принес Кучуму слепоту, ведь до этого ничего не было. Кучум видел далеко и ясно, как сокол.
Он любил мысленно возвращаться к тому времени, когда во главе ногайских, башкирских, бухарских отрядов он ворвался в Сибирское ханство этого ничтожества, этого слюнтяя — Едигера, который много лет крутился как черт на свечке, все никак не мог выбрать, кому стать холопом!
Как все удачно складывалось! Едигер — власти-гель с душою зайца, никогда не имел достойного войска и не умел воевать!
Покойный владетель Бухары хан Муртаза, да благословит Аллах его память, сказал Кучуму:
— Сын мой! Ступай в Сибирь и уничтожь предателей и воров из рода Махмета Табуйги! В этих негодяях уже нет благородной крови чингизидов. Они готовы служить кому угодно! Это не монголы, а недостойные кыпчаки! Их матери и бабки были из народа кыпчаков — потому и кровь у них изнежилась. Иди и вырежь их всех. И помни: никто не должен уйти от твоего благородного гнева и ярости.
За Едигера воевали татары из Крыма и Казани. А когда пала Казань и правитель Большой Ногайской орды Исмаил покорился Москве, проклятый Едигер задрожал как осиновый лист. Его никто не трогал, Москва сама еле дышала, но Едигер послал туда Тягруда и Панчаяду — послов своих, проситься «под царскую руку»!
Кто откажется от царства, которое само падает в руки? Русский Царь Иван Грозный с 1555 года стал именоваться «всея Сибирския земли повелитель».
Однако Едигер решил обмануть и русского Царя: обещал платить со всякого черного человека по соболю, а данщику государеву — по белке сибирской с человека, дань смехотворную; но и эту платить не собирался.
Когда русский Царь прислал своего посла Непейцина, Едигер постарался его скорее из столицы своей выпроводить. Людишек своих переписывать не дал, а вместо даруги — посла царского данщика, послал в Москву своего мурзу Баянду с «собольей казной».
Кучум даже захохотал, и два евнуха, дремавшие у входа в юрту, встрепенулись. Не зовет ли властитель?
— Смешно! Смешно! — бормотал Кучум. Когда царские дьяки сосчитали эту казну, то обнаружили вместо тридцати тысяч соболей всего семьсот! Семьсот шкурок, неизвестно где собранных! Царь был в гневе. И тогда Едигер попытался все свалить на него, на Кучума.
Старый хан захохотал громче. Евнухи и телохранители вбежали в юрту. Но хан отогнал их обратно.
Если бы Едигер хотел собрать дань для Руси, даже такую малую, — он бы собрал ее. Но он хотел отделаться проволочками и враньем. Даже русский посол Непейцин подтвердил, что Кучум здесь ни при чем. Кучум тогда водил бухарских воинов на пограничные крепости в барабинских степях и еще не ворвался в Сибирское ханство.
Если бы Едигер не колебался, как тряпка на ветру, если бы он верно служил исламу, может быть, бухарский покровитель Кучума и не посылал бы его воевать Сибирское ханство. Но Едигер был труслив, как заяц, и ненадежен, как воск. Да и один ли Едигер?
Когда русские окончательно покорили Казанский край и взяли Астрахань, Ногайский князь Исмаил вторично присягнул на верность русскому Царю. Разумеется, Едигер тут же сделал то же самое. Тут же присягнул! Жалко, по-холопски, собрав дань в тысячу соболей, униженно выпросил своего посла Баянду из тюрьмы, точно это не он, Едигер, послал Баянду в Москву, на верную смерть.
О, если бы Баянда явился со своими семью сотнями траченных молью шкурок не в Москву, а в благородную Бухару, не в тюрьме бы он сидел, а чучело, наготовленное из его кожи, висело бы на крепостной стене!
Это русские, размазни и слюнтяи, поверили лжи-ному Едигеру и отпустили Баянду, и даже не стали требовать увеличения дани.
— Им что, меха не надобны? — бормотал сам себе под нос хан. — Надобны! Просто они слабы, они не умеют вести дела! А этим пользуются такие нечестивцы, как Едигер.
Но он ошибся, пойдя под руку русского Царя. Царь и сегодня далеко за горами сидит в своей закопченной Москве, за высокими стенами, дожидается, когда храбрые татарские воины опять подойдут поближе и сожгут его вновь отстроенные посады. У него нет войска, чтобы отразить их от стен собственной столицы. Кого он может послать Едигеру на помощь? Да и стоит ли помогать тому, кто предает тебя?
Вот тогда и настал час Кучума! Хан Абдулла приказал, и Кучум ворвался в Сибирское ханство, чтобы покарать изменника Едигера, чтобы омыть в крови колеблющееся Сибирское ханство, очистить его огнем ислама, стать твердо против России за Уральским хребтом. И оттуда в нужный момент повести воинов на Москву, чтобы все вернулось на прежние места! Чтобы возродилась расколотая Золотая Орда! Новая! Правоверная! Вечная!
Потому так безжалостно карал Кучум изменников. А когда в его руки попал Едигер, Кучум сам пришел к палачу, чтобы насладиться мучением этого ничтожного повелителя.
— В глаза мне смотри! В глаза! — кричал он, заходясь от ярости. — Видишь, как должны выглядеть глаза воина? Они должны быть ясны и чисты! Они должны быть открыты, как у сокола!
И тогда Едигер, который визжал и хрюкал, напоминая больше тушу освежеванного барана, чем человека, тихо произнес:
— Великий Аллах пошлет мне мстителя. Ты отнял у меня все, ты отнял ханство, но настанет час, и ты всего лишишься. Я умираю, но ты живи в страхе и жди отмщения. И пусть твоя жизнь превратится в страдание, в ожидание смерти.
И он плюнул в глаза Кучуму! С этого дня заболели его глаза. И стал слепнуть Кучум, словно сам наворожил себе муку...
Но страшнее этой муки было сознание, что не всех уничтожил он, казнив Едигера. Расползлись змееныши. Успели скрыться. И неизвестно, кто идет с русскими, не родственник ли это предателя?
Еще когда пришли казаки в Чусовые городки, передали Кучумовы шпионы сюда, за Камень, кто это.. Половина из них — западные сары, потомки нечестивых кыпчаков, которые не ведали благородного ислама, поклонялись богу Тенгри... Их без счету били монголы улуса Джучи — Чингисхана, одним из потомков которого был и Кучум.
Кыпчаки-половцы, составлявшие большинство населения Золотой Орды, виноваты в том, что истаяла ее сила. Это они не принимали ислам, а бежали на Север, на Запад — куда угодно. А оттуда возвращались их дети — свирепые, как монголы, хитрые, как кыпчаки, и выносливые, как русские, — казаки.
И лазутчики подтвердили — половина из тех, кто пришел в строгановские вотчины, говорят, хотя и очень плохо, по-кыпчакски...
— Имя! Имя предводителя! — требовал Кучум.
Из какого он рода?..
— Все казаки — гяуры, — отвечали лазутчики. Христиане! Предводителей у них несколько, а имен своих они, как собаки, не имеют, старых зовут по именам отцов, а вместо имен называют друг друга по прозвищам: Кольцо, Мещеряк, Пан, Ермак...
— Ермак! — Кучум снова и снова перебирал имена рода тайбугинов, рода, к которому принадлежал хан Едигер. Но там не было имени Ермак.
Может быть, это вымышленное имя? Оно не похоже на имя благородного человека. Может быть, это клич ica, под которой скрывается предсказанный Едигером отмститель?
Можно не верить его проклятиям, но они сбываются — Кучум ослеп. И мысль о том, что пришел отмститель за Едигера, частенько заставляла его просыпаться от собственного крика.
— Имя! — закричал он. — Имя!
Евнухи-телохранители, дежурившие у покоев хана,
ввалились в шатер.
— Узнайте настоящее имя предводителя! — сказал Кучум. — Приведите языка! Передайте тем, кто окажется на пути казаков, пусть сопротивляются всеми силами. Пусть заваливают реки, осыпают их стрелами, изматывают. Мы же будем вести подготовку к решительному сражению. И приведите языка! Языка!
Языка! — требовал Ермак. — Языка добывайте. Идем без него как слепые кутята.
Попадались по пути к Кучумовой сто лице все мелкие стойбища. Жили в них в деревянных срубах, полузакопанных в землю, под дерновыми крышами, либо в берестяных балаганах-чумах черноглазые остяки — родня тем, в строгановских вотчинах, за Камнем. Обыкновенно семей пять-шесть: старики, бабы да ребятишки, что сначала испуганно прятались за матерей, а потом охотно шли на руки к казакам, таскали их за чубы и бороды. Страха этот народец перед казаками не имел. Боялись Кучума, а пуще него — Карачи с муллами. Толку от них было мало. Пушнины у них почти не было: зимнюю всю Кучумовы сборщики дани отобрали, а новой еще не набили — зимы ждали. На расспросы отвечали охотно, да мало что могли сказать.
Про Кучума говорили, что он — ханка шибко злой, а живет далеко, и махали руками, показывая на низ реки.
— Плывите, доплывете, — Кучумовы данщики оттуда приходят и туда уезжают. Перед весной, на санях.
— Воинского человека имать надо! — втолковывал казакам Мещеряк.
— Да чо мы его, родим тебе, что ли! — говорили в ответ казаки. — Вишь, тута как: страна богата, а народ в заплатах, берега лесисты, а они не воисты..
— Тьфу! Брехуны...
— Га-га-га... Ай, не складно?! Ты, атаман, не обижайси, будут дождички, пойдуть и грибки. Будет отражение — возьмем языка. Чего не взять? Велика, что ль, премудрость?
— Толкуйте мне...
— А тут и толковать нечего!
— Вот и молчи!
— А мы и молчим! Чего зря брехать! Гы-гы.
— А радуетесь чему? Дураки!
— Дык благодать-то кругом кака! Сам погляди!
Роскошная осень сыпала золото в синюю воду рек.
Слоями шла на юг пролетная птица. И нужды не было сбить выстрелом пару гусей-лебедей!
Ловил на мелких перекатах рыбу медведь, а там, где подступала к реке, вся в некошеной пожухлой траве, степь, скакали зайцы, мелькали лисицы, вспугнутые казачьей песней.
Гребли вяло — река и так несла струги весело и споро. Казаки отдыхали от переволоки, наслаждались тишиной, погодой, обильной рыбалкой. На широкой реке мошкара да комарье не донимали, отдуваемые ветерком.
Ермак понял, что вошли они в Сибирское ханство, как он и предполагал, с тылу и неожиданно> Никаких укреплений на пути не было. Видать, золотоордынские ханы, владевшие когда-то здешними местами, не считали Русь опасным врагом, потому и не укреплялись против нее, полагаясь на Уральские горы. Дескать, мы Урал-Камень всяко на конях перейдем, по одним нам ведомым тропам, а русские — никогда. Да и силы у них нет.
Так, кстати, и было. Кучум, а раньше Едигер с подвластными им вогуличами и остяками громили Пермские городки, целились на Москву. А о том, что ослабленная, голодная и разоренная Русь на Сибирь пойдет, и не думали. Потому и не держали здесь обороны никакой.
Селения здесь были редки, да и селениями-то назвать их было трудно. Так, пять-шесть срубов, десяток-другой чумов или юрт.
В избах — тобольские татары, в юртах и чумах — разные сибирские люди. Мира меж ними нет. Потому и встречали сибирские люди казаков как родных, а татары хотя и косились, но тоже не очень: столица была, слава Богу, далеко, власти наведывались редко. Соберут ясак, уведут воинов на южную границу — с ногаями воевать, да и не появляются по году и больше. И жили здесь люди, как все на земле, — заботами дневными, мирскими, и пуще всего Бога молили, чтоб власти их не трогали. Но в этой кажущейся тишине, мире и спокойствии таился свой обман: сразу после ухода казаков старейшина или старший в роду татарском, если не было старосты и баскака Кучумова, отряжал вестника в Каш лык с донесением о казаках. Так было положено законом. А закона боялись!
А кроме него посылал двух-трех воинов вдогон, следить, куда плывет караван да где останавливается. В нападении на передовой струг не было ничего случайного. Маленький отряд местных воинов попытался взять языка и задачу выполнил, да уж больно были непохожи пришельцы на тех, кого знали эти лесные бойцы. И все в них было необычно и невраждебно. Повинуясь приказу, они несколько суток следили за караваном и при возможности напали на оплошавших казаков. Но, не испытывая к ним ненависти, а только любопытство, увлеклись рассматриванием трофеев и при первом же выстреле разбежались. Радуясь, что и приказ выполнили, и греха не совершили. Они сами были люди зависимые, подневольные и воевали только потому, что не станешь воевать — нарушишь приказ ханский, придут баскаки — аркан на шею и уведут в края неведомые, заморские, откуда никто не возвращался.
Иное дело — князек, или мурза. Он, следуя приказу Кучума, должен был оказать сопротивление, погибнуть, но остановить казаков...
Погибать, правда, не хотелось и мурзе тоже.
Поэтому, получивши известие, что на него плыву т казаки, мурза Епанча деятельно взялся за устройство обороны. Вокруг его городища подновили вал, устроили засеку. Поклялись умереть, но не пропустить врага!
Епанча слышал о том, что идут бородатые люди и несут мультуки. Он видел такие мультуки в Кашлыке, но не знал, как они действуют. Говорили, что сначала раздается страшный гром и огонь с дымом и человек, на которого направлен мультук, падает, хотя никакая стрела не летит.
Но то, что случилось, превзошло все ожидания князя. Не успели его караульные сообщить, что по реке приближаются большие лодки, Епанча приказал своим воинам приготовиться к бою. Тотчас из-за поворота стремительно выплыло великое множество огромных лодок, на которых густо сидели люди. И в ответ на пущенные в них стрелы они так грохнули из мультуков, что, казалось, небеса раскололись. Что было дальше, Епанча помнит плохо. Все его воины бросились в лес, и сам он бежал, даже не понимая, что делает.
Ему показалось, что все погибли. Страшные бородатые люди с палками, изрыгавшими огонь, смели все укрепления и всех воинов. Но к вечеру почти все его дружинники были в сборе. Правда, их уже нельзя было назвать дружиной — они побросали и сабли, и луки со стрелами. Они решили подобраться поближе к брошенному городищу.
Епанча затаился недалеко от стен и послал воинов посмотреть, что происходит в покинутом укреплении. Человек двадцать, простившись друг с другом, не смея ослушаться приказа своего командира, пошли за стены. Под утро двое из них вернулись к Епанче. Они рассказали удивительные вещи.
Странные люди, именующие себя «казаки», вопреки своей ужасающей внешности оказались людьми добрыми. Они, войдя в поселение, никого не грабили, не убили. Когда сначала пожилые женщины, а потом и помоложе рискнули вернуться к юртам, чтобы подоить кобылиц и прихватить кое-что из еды для детишек, их никто не тронул.
Наоборот, казаки помогали им загонять скотину, таскали из реки ведрами воду в поилки, а когда в крепость стали возвращаться ребятишки, потащили из своих бочонков какие-то неведомые лакомства — черные как уголь и твердые куски, которые посыпали солью и ели.
Давали многим женщинам соль. Брали осмелевших детишек на руки. Пленных, которых они захватили, держали несвязанными. Кормили тем же, что ели сами. Никого не били, не пытали.
В туринском городке Епанчи жили разные люди. В основном — вогуличи. С ними разговаривали через толмачей, а с дружинниками-татарами говорили на ломаном, но понятном тобольским татарам языке. На нем некоторые говорили и между собой.
Переночевав в городище, казаки снялись с якорей и поплыли вниз по течению.
Епанча вернулся в брошенное становище. Он расспросил всех, кто оставался в городке или вернулся, когда еще здесь были казаки, что это был за набег и кто были эти люди.
Все опрошенные сходились во мнении, что это никак набегом назвать нельзя. Потому что казаки по юртам не шарили, а меха, которые в малом количестве с собою увезли, обменяли на топоры, ножи, соль и материю. Детишки до сих пор, как величайшую драгоценность, прятали полученные ими от казаков черные сухари, вспоминали еду, дотоле им неведомую, — хлеб.
Епанча снарядил гонца в Сибирь-Кашлык с донесением, что казаки были и проплыли мимо такими большими силами, что остановить их было невозможно...
Толковали и на стругах: что-де это было? Самые заполошные предполагали, что это и был Сибирь-город!
— Да вы чо?! — возражали другие. — Сибирь-город в богачестве стоит. С золота, сказывают, пьют, па серебре едят. Мягкой рухляди — горы, а тут — нищета голимая. Одну рыбу свою квашеную жамкают и про хлеб не слыхивали. А еще, сказывали, в Сибире-городе татары стоят, а это разве татары?
— А кто их знает, какие они, тутошние татары, есть? — сомневались третьи. — На Руси все иные языки — татары! И нас-то, казаков, татарами числят, а кто их знает, какие они, татары? Вот у нас на стругах побраты иноземные стрелки, дак для нас — все латиняне, а нонь примечаем — они все разные: все разных языков и даже веры разной!
Толковать было много досуга — потому что ни сел, ни погостов, ни деревень,, ни стойбищ на берегах не оказывалось. Реки становились все полноводнее и шире. Первоначально скалистые, неприступные берега сменились тайгою, а теперь стали перемежаться с болотистыми низинами, но ни населения, ни стад видно не было.
Столкнулись раз со зверьми диковинными — малыми и рогатыми — оленями. Литваки да степняки дивились — разве олени такие? А те, кто у Строгановых служил, да и Старец, говорили, что, мол, олени это и есть! Только — северные.
— Все тута не как положено! — ворчали казаки. — Олени какие-то махонькие, как ешаки! Людей навовсе нет! Плывем, плывем, а конца-краю не видно и Си-бирь-города нет! Может, не туды плывем, а может, его и вовсе николи не было, города-то этого? Назад надоть поворачивать, покуда морозы не пали. Тут, сказывают, морозы лютые. Не дай Бог в местах таких зимовать!
Толковали об этом и атаманы, собираясь по вечерам к одному костру.
— Сколь еще плыть-то? — спрашивали Старца.
— Ты греби давай! — ворчал тот. — Здесь не то что на Руси: концы другие...
— Дак ведь которую неделю гребем, и все никого...
— Греби, не сумлевайся! Будет табе еще и город, и войско!
Наконец, не выдержал и Ермак.
— Слышь, дед, — сказал он как-то, когда остались они втроем: Ермак, Старец и Черкас. — Сам-то ты эти места ведаешь?
— Я по лесу не шастал! — ответствовал Старец.
Я — человек Божий. В келье сидел да репой питался! Но сидел, как выходит, много дальше.
— А Сибирь-то город где? Может, это и был, что мы надысь взяли?
— Это — Епанчин-городок! Я про него знаю! А Сибирь — впереди! Гребите!
— Да сколько ж можно? — вздохнул Черкас. Ни людей, ни сел...
— А здесь повсюдно так! — сказал Старец. — Я сам родом с Усть-Выма, дак у нас не то что на Руси деревня от деревни много дальше стоит.
Ермак частенько сиживал один, глядя в одну точку, задумчиво грызя травинку.
— Ну, чо ты неволишься? — спрашивал его Старец.
— Вязнем! — коротко отвечал атаман. — Долго плывем! Нам бы уж пора назад выгребать, а мы еще и до Сибирь-город а не доплыли. Ударят морозы, что делать станем? Тут ведь уже и не лес, а болота какие-то пошли. Может, назад повернуть?
— По Максиму Яковлевичу соскучал? По господам Строгановым? — съязвил Старец. — Оне тебя дожидаются!
— Да где ж этот Сибирь-город? Где войско?
— Я тебе верно говорю! И сам рассуди: у Алея, что за Камнем, вой все самолучшие, молодые, конные... Откуда они пришли? Где их проживание? Где юрты, где табуны? Ась? Откуда они приходят?
— То-то и оно... — вздыхал Ермак.
— А я тебе и скажу: Алеева дружина сильная, но не все войско! Тамо лучшие вой, а большая часть здесь! Я не зря на Русь побежал. Слух пошел: Кучумка всех мужчин, и воинских, и черных мужиков, разных званий и языков, собирает, чтобы на Русь идти. Гдей-то оне стоят?
— Языка надоть! — вздыхал Ермак.
— Сумлеваться не нужно! — ворчал Старец. — Ты — воин Христов, а сумлеваешься! В Царствие Божие на коне въехать желаешь? Без трудов, без муки?
— Казаки в шатании, — вздыхал Черкас. — И эти иноземные, шут бы их побрал. По первости-то в испуге были, как мы их ночью на струги сгребли, а сейчас пыхтеть начинают, а воровские на них посматривают да россказни их про привольное житье в польской Украине слушают.
— Ну, отсюда до польской Украины далеко. Не добежать... — усмехался Ермак. И чувствовал, что не сегодня-завтра полыхнет на стругах заполошный, бестолковый, и тем страшный, голутвенный бунт. Завопят: «Измена! Куды идем?» — и, чем это кончится, неведомо.
Вскоре на стоянках уже в открытую говорили: «Куда и зачем идем? Не лучше ли, назад вернувшись, тряхнуть Строгановых и с добычей вернуться на Яик?»
Ермак понимал, что, если ничего не изменится, бунта не миновать. Однажды вечером он так и сказал Черкасу:
— Ежели никакой перемены не будет, завтра казачня взбунтуется!
— Какая перемена? В местах этих леших, кроме как на чудо, надеяться не на что! — вздохнул Черкас.
— Вот и надейтесь! — сказал Старец. — Явит Господь чудо! Явит!
На утренней заре, стронувшись от места ночевки, еще не растянувшись по реке, струги вдруг затабанили веслами, спутались... Казаки бросали бабайки, тянули с голов шапки, крестились.
На высоком берегу, ярко освещенный солнцем, на высоте такой, что шапка валилась, стоял Николай Угодник. Издалека были видны его белая крещатая епитрахиль и перевязь.
— Братцы! — истошно крикнул кто-то. — Он нас благословляет!
Вздох восторга пронесся по стругам. Казаки начали причаливать к берегу, карабкаться на крутой склон.
— Стойте! Стойте! — кричали атаманы. Но казаки лезли, никого не слушая.
Николай на круче исчез. Но первые, кто поднялся наверх, обнаружили небольшую икону с его изображением. Благоговейно приняв ее в снятый кафтан, казаки спустились назад. Тут же решено было поставить крест, чтобы потом срубить часовню, а может быть, и церковь...
Установкой креста верховодил Старец. Ермак тоже поднялся к тому месту, где совершилось чудо.
С арбалетом наготове обошел все место вокруг на несколько саженей и обнаружил землянку. Толкнул скрипучую дверь. Это был обычный скит — схорон. В углу аналой, у стены домовина — гроб, в котором спал отшельник. Ермак рассмотрел несколько икон у аналоя — одной не было, на бревенчатой стене светлело пятно... Ермак вышел наверх из землянки. Разглядел заброшенный огород и несколько берез с ободранной недавно корой. Кора была срезана длинными широкими полосами, в ширину перевязи и епитрахили...
У свежесрубленного трехсаженного креста отслужили молебен и двинулись вперед после обеда.
На всех стругах разговоры шли только о явленном чуде.
— Стало быть, грести надоть и не сумлеваться! — сказал Ермаку одноглазый голутвенный казак, точно это Ермак уговаривал его повернуть обратно.
Ермак ухмыльнулся. И спустя дня два сказал обиняком Старцу:
— А до чего ж ты у нас на Николая Угодника похож. Прямо вылитый.
— Я — человек Божий! — не сморгнув, ответствовал Старец. — Потому и образ Божьего угодника имею! Не то что вы — вахлаки и басурмане!
Через день шедшие берегом казаки поймали Кучумова баскака. Он спешил с донесением из Кашлыка-Сибири в Епанчин-городок, да вот — не успел.
Татарин был настоящий — воинский. В шлеме, кольчуге, на сытом коне. Звался Таузаком.
Ермак допрашивал его сам. Поначалу было позвал толмача, но толмач путался, вопросы перевирал, и атаман не стерпел, к великому удивлению татарина заговорив на его языке.
Толку с Таузака было мало. Но дорогу он рассказал относительно верно. По его словам выходило, что до Кашлыка, так называл он город Сибирь, плыть еще недели две.
Собственно, это были и все новости. Никаких крепостей до того по рекам не было.
Татарина отпустили. Потому как проку с него не было. А о том, что казаки идут на Кашлык, по его словам, Кучум уже знал и к встрече готовился. Вот и Таузак скакал в Епанчин-городок, чтобы забрать там всех мужчин и увести их в Кашлык, где готовились дать казакам бой.
— Ну вот табе и чудо! Вот и язык, — сказал Ермаку Старец. — А ты сумлевался!
С передового струга отмахали: «впереди — люди». Помня недавнее пленение, казаки остановили струг и подождали, когда подтянутся остальные.
Четыре струга выстроились вровень, и гребцы, налегая на весла, но не ломая ряд, пошли ближе к левому берегу, с тем чтобы в случае нужды пальнуть с левого борта и, не теряя скорости, повернуть направо, давая место следующей четверке.
Ермак был на первом струге, Кольцо — на четвертом, считая от левого берега. Довбуш мерно ударял в тулумбасы, чтобы на всех судах гребли ровно.
Река сделала плавный поворот, и то, что увидели казаки, заставило сразу всех четырех кормчих закричать: «Табань!»
Прямо по носу реку перекрывал мыс, у воды он был достаточно пологим и широким, а дальше круто поднимался вверх аршин на тридцать-сорок. У подножия кручи была плотно и умело уложена засека. Когда струги выскочили из-за поворота, вся засека была облеплена стрелками, как муравьями. Такого количества стрелков Ермак не видел с войны. Весь берег, вся круча были битком набиты воинами. Они стояли по всему берегу, несколько тысяч их виднелось на круче, там же пылила конница.
Страшный крик раздался, когда струги выплыли перед засекой. Вода закипела от стрел.
— Мать моя! — ахнул Черкас. — Вот те и безлюдная держава! Да откуда же их столько понагнато?
— Вертайтесь! Вертайтесь! — истошно завопил кормщик на струге Кольца и круто переложил струг направо.
За ним сделали разворот и все остальные. Отойдя за мыс, струги сошлись нос в нос со второй четверкой. Вскоре подгребли и остальные суда.
— Вот налетели дак налетели! — горячо толковали казаки. — Их тамо тыщи, тыщи!
— Атаман, что будем делать? А?
— Снимем штаны да станем бегать! — ответил Кольцо.
— Да ты чо? — завопило сразу несколько голосов. — Ты чо, не видишь, что ли, сколь их понаперло? Они нас мясом задавят!
— Вертаться надо! Вертаться!
— Ах вы сукины дети! — кричал Кольцо. — Вы что думали, к теще на блины, к куме под подол?!
— Чего в погибель-то лезть?! — орали воровские. — Чего ради на рожон-то? Пропади она пропадом, корысть-то эта...
— Тихо! — кричал Кольцо. — Тихо.
Но воровские давно бы уже развернули струги, если бы реку не перегораживали струги вольных казаков.
— Что, действительно так плохо? — по-кыпчакски спросил Ермака подошедший на струге Мещеряк.
— На войне хорошо не бывает! — по-русски ответил Ермак. И, повысив голос, повторил, чтобы слышали все: — На войне хорошо не бывает!
Его голос, как шапкой, накрыл все остальные голоса.
— Вот вы тут про погибель кричали, — сказал Ермак уже совсем тихо. — А погибель-то не впереди, а позади нас. Здесь, как в лаве: упал — пропал. Сюда-то мы шли неопасно, а обратно-то нас мигом переймут. Вот эти все, что впереди нас поджидают, переймут на узкой реке, с берегов стрелами всех положат. А догнать нас труда не составит, тут бечевой идти придется — против течения выгрести не больно легко. Нам дорога — только вперед! И либо победить, либо помереть.
— Да разве такую силу проломишь? — сказал Як-булат, пожилой вольный казак с Хопра.
— Поглядим, — ответил атаман. — Бог не без милости, казак не без счастья. Как стемнеет, пойдем посмотрим, что у них там понастроено и каковы они есть.
С наступлением темноты Ермак, взяв с собой пятерых казаков, вышел на берег и скрылся в прибрежных кустах, как растаял. Кольцо и Пан выгребли на стругах поближе к Човашему мысу.
Над мысом было освещено, как от пожара, все небо. Горели костры Кучумова войска.
Ермак вернулся с разведкой под утро. Привели языков. Допросили.
— Худо дело! — сказал Ермак атаманам. — Стоят на мысу Маметкул-хан и Кучум. Здесь все, что они собрать успели.
— Не успели, а собирали! — проворчал Старец. — Готовились на Москву.
Вот дождались бы Алея, отдохнули и пошли. Вовремя мы поспели. Тута гнездо их! Туто Сибирь-город и есть!
— Это верно, — вздохнул Мещеряк.
— Гул стоит такой, что говорить можно в голос — оне все равно не услышат, — сказал бывший в разведке казак. — Понагнали, знать, мужиков со всей страны. Тута и татары, и вогуличи, и остяки, и вовсе не знаемые народы. Кто в мехах, кто в рыбьей коже...
— Реку поперек перегородили канатами и лодками. На стругах не пройти, — сказал есаул Смага, ходивший дальше всех под самые Кучумовы юрты и костры.
— На стругах не пройти! — подытожил Ермак. — Сражение будет великое. Надобно Круг собирать, чтобы каждый ведал, что будет.
Побудили всех, кто спал на стругах или на берегу. Собирать пришлось недолго. Спали в полсна! Стали в Круг, прочли молитву.
— Спаси, Господи, люди Твоя! И благослови достояние Твое! Победы православным казакам на супротивныя басурманы даруй!.. — переиначивал по-своему слова молитвы Старец, вызванивая над всеми го-юсами старческим тенором. Казаки сумрачно крестились, понимая серьезность предстоящего дела.
— Братья казаки! — сказал Ермак, выходя в Круг и надевая шапку с алым тумаком — знак атаманский главный. — Все войско Кучумово перед нами. Ежели сосчитать, то не мене трех десятков воев на каждого из нас придется! И вой есть опытные! В боях бывалые.
— Ох, они небось злющие... Страх! — вздохнул Окул.
— Это верно! — согласился Щербатый, стоявший и первых рядах, опираясь на бердыш с огромным, чуть не в треть человека, полумесяцем топора. — Это первый, значит, раз их в логове-то ворохнули... Должны озлиться! Не все им на Русь нападать — вот и Русь к им пришла!
— Давайте, казаки, решать, что делать-то будем! — одернул их Ермак. — Это ведь не шутки шутить — это смерть наша. И пущай каждый об этом попомнит.
Круг, и без того тихий, совсем замолк.
— А чего тут думать! — прохрипел молчаливый есаул Кирчига. — Мы тут все люди решенные. Нам и так смерть, и эдак кончина! Смертью нас не напужаешь! Мы чо, два века жить собрались?
— Чего вы все — смерть да смерть! — озлился Кольцо. — Ежели по чести, дак мы все уж сто раз мертвецы отпетые!
— А помереть, так оно и лучше — мертвым спокойнее, — сказал кто-то.
— Оно спокойнее, — согласился Ермак, но, подмигнув казакам, прихохотнул: — Но уж больно скушно.
— И то! - радостно подхватили казаки.
— Двум смертям не бывать, а одной не миновать...
— Надоть, — сказал Мещеряк, — не об смерти думать, а как их одолеть.
— Верно, — закричал одноглазый голутвенный казачок. — Ежели сейчас назад подадимся — они всех пас изгоном возьмут...
— Куды бежать-то? — сказал белобрысый Яков Михайлов. — Реки не сегодня-завтра станут, а мы без стругов — как голые на снегу... Так что надо вперед проламываться...
— Вперед, вперед! — закричали казаки.
— Как по льду на коне, — сказал Кольцо, — стал — пропал! Проламываться сквозь них надо! За ними же городище Сибирь, сказывают! Надо думать, как прорваться. Городище возьмем — и назад...
— Назад-то еще выгребать надо, — вздохнул кто-то. — Назад — это не вниз под парусом сплавляться.
— Стало быть, все за бой? — спросил Ермак.
— Все, все!.. — раздались голоса.
— Кто за бой — подходите к крестному целованию, — сказал Старец.
Казаки потянулись к кресту.
— Отпущаются тебе грехи твой! — говорил Старец. — Имя?
— Окул!
— Да не Окул! Божье имя говори... Кем крещен?
— Игнат.
— Василий.
— Иван.
— Федор.
Так шептали казаки, целуя крест, называя непривычные, сбереженные имена своих ангелов-храните-лей, словно призывали их себе на помощь в трудную смертную минуту.
Подошли к кресту все. И даже немец и литвины, крестясь слева направо, просунулись к кресту.
Старец подумал, обернул плоский выносной крест обратной стороной и допустил к целованию.
— Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Владычица... — звонко запел он акафист Божьей Матери.
И пять сотен изрубленных, почерневших от пороха и дыма, привыкших к сече и убийству, буйных, клейменых, беглых, побывавших и в цепях, и в колодках или всю жизнь таившихся и скитавшихся по степям, рекам и потаенным местам мужчин, притерпевшихся к боли, не боящихся смерти, превратились в малых детей, что взывали к матери:
Голоса множились среди сосен, раскатывались по реке, взлетали к темным небесам:
Всю ночь готовились. Рассчитывали, каким бортом пойдут мимо мыса, рассаживались, готовили ловушки. На рассвете, в густом, промозглом осеннем тумане, пошли...
Готовился и Маметкул. Не надеясь на стойкость собранных со всего ханства толп, иначе было и не назвать это разномастное войско, он решил выиграть бой за счет подготовки позиции. Тобол резко огибал Човаший мыс. Быстрое течение выносило струги прямо на мелководный плес, где к стругам могла подскакать даже конница.
Под крутизной обрывистого берега Маметкул устроил засеку и за ней усадил тысячи три лучников. Это псе были местные князьки со своими родичами и дружинниками. Назвать их воинами было сложно, поскольку если они и ходили за Камень и участвовали в набегах, то больше чтобы пограбить. Сабель, бердышей, мечей у них не было, и управляться с ними они не умели. А вот стрелки были отменные. Их задача была простой: когда казачьи струги вынуждены будут развернуться бортом к засеке — засыпать их тучами стрел. Когда струги остановятся (а не остановиться они не могли — за мысом река была перегорожена канатами, плотами и лодками, на которых тоже сидели стрелки), тогда на них по мелководью со всех сторон должны ринуться толпы всадников и пеших татар, вооруженных щитами, мечами, копьями, рогатинами...
— Завалить, задавить трупами русских! — не скрывал Маметкул своего замысла перед мурзами.
И те согласно качали головами и прищелкивали языками:
— Якши, якши... Хорошо! А людишек что жалеть? Бабы новых нарожают! Нужно выкорчевать эту заразу, что появилась в ханстве! Задавить любой ценой.
Особое внимание придавалось огненному бою. Кучум давно просил его у Крымского хана. И тот прислал несколько пищалей. А вот Казанский хан в свое время прислал несколько пушек. Из них стреляли, приучая воинов не бояться пушечных залпов.
Пушки стояли по краю крутого берега и ждали своего часа.
Всю ночь горели костры, подходили новые и новые отряды. Под утро прибыл хан Кучум. Издалека был виден его силуэт на высоком берегу. Старый хан сидел неподвижно на белом коне, и его сутулая фигура напоминала беркута на руке у беркутчи. Сходство добавляла черная повязка на глазах. Хан прислушивался к изменению шума там, внизу, на реке. Чутко поворачивал горбоносую голову в ушастом колпаке.
Рядом с ним стояли четыре пушки, привезенные из Бухары. В их бронзовые жерла были забиты двойные заряды. Пушкари калили каменные ядра, наводчики держали тлеющие фитили...
Вдруг разноголосый говор и шум стихли.
— Плывут! — понял хан и весь подался вперед, словно хотел прыгнуть с кручи прямо на казаков, и рвать, и топтать, как беркут топчет зайца или лисицу...
— Алла иллия аль рахман... — запели муллы.
— Алла акбар! Алла акбар!.. — начали скандировать воины Маметкула. Забили в бубны, завопили шаманы-шайтанщики, и впрямь похожие на чертей.
— Целься! — раздался властный голос Маметкула. — Стреляй!
Кучум слышал, как свистнули, срываясь с тетивы, тысячи стрел.
Вслед за этим свистом не последовал вопль торжества, но прошелестел ропот удивления.
— Целься! — Какая-то растерянность прозвучала н голосе Маметкула. — Стреляй!
Снова свист, и снова вздох удивления.
Что там? — спросил Кучум.
— Великий хан, — дрожащим голосом ответил мурза. — Они не падают! Они истыканы стрелами, как ежи, но не падают, а плывут прямо на заплот.
— Спасайтесь! Мы бессмертны... — раздался грозный бас с реки. — Спасайтесь!
И вслед за этим тот же голос прокричал:
— Сары а кичкоу!
«Храбрецы, вперед!»
Как ненавидел этот клич потомок чингизидов Кучум. Он помнил песни, которые пели кыпчаки, эти холопы и рабы в его столице, — там всегда воспевались подвиги старых богатырей, ходивших в бой с этим кличем. По песням выходило, что не монголы разгромили половецкие ханства в Великой степи, а кыпчаки не сдались монголам!..
— Сарынь на кичку! — повторили десятки голосов. И, словно довершая этот крик, раздался страшный грохот, будто небо упало на землю и раскололось.
Вопли и топот тысяч бегущих ног хлынули на хана. Конь под ним плясал и пятился, удерживаемый двумя оруженосцами.
— Проклятая слепота! — закричал хан, срывая повязку.
Сквозь кровавую пелену он увидел изгиб реки, вдоль которой стлался густой дым от горящих плотов и лодок. Вот полыхнуло дымом и огнем с реки, и целые ряды отборных воинов Маметкула повалились на окровавленный прибрежный песок.
Хан повернул коня и, подскакав к пушкарям, закричал:
— Стреляйте в неверных! Стреляйте!
Наводчик водил запальником по казенной части
орудия, фитиль обрывался и шипел, но пушка не стреляла.
Ужас охватил старого хана.
— Может, правда, это — шаманы или оборотни?
И снова раздался грохот, теперь уже на берегу,
от леса. И снова — .жуткий, звериный вой плотно стоящих рядов.
— Смотрите, смотрите!.. — раздались крики.
Старый хан повернул голову в ту сторону, куда
показывали, но сквозь кровавую пелену ничего не увидел.
— Что там?! — закричал он.
— Эти шайтаны прорвали заплот. Они рубятся в воде.
На реке уже грохотало непрерывно.
Грохотало и на берегу.
— Маметкул! Маметкул! — кричал хан. — Где ты?
Маметкул подбежал к стремени хана.
— Уезжай, великий хан! — закричал он. — Шайтаны протащили свои пушки лесом и теперь наступают еще и вдоль берега, прямо во фланг нашим...
— Почему наши мультуки молчат? — провизжал Кучум. — Разве у нас нет огненного боя?
— Пушки заклепаны! Теперь это просто куски металла! Уезжай, хан! Все отряды смешались и давят друг друга. — Оруженосцы вскочили на коней и поволокли коня Кучума подальше от сражения к воротам Каш лыка...
Маметкул бросился вниз, где, стоя на горах трупов, его воины рубились с казаками, прыгающими со стругов на берег.
Маметкул кинулся в передний ряд с обнаженной саблей. Отбил один удар, другой.
— Воины Пророка, — кричал он, — ко мне! — Справа и слева от него плотной стеной вставали воины.
Бородатые казаки наскакивали на них, как собаки на медведицу.
— Сейчас, сейчас! — шептал Маметкул. — Сейчас мы выправимся!
К нему со всех сторон бежали воины и становились рядом, прикрывая друг друга щитами, выставив вперед пики и сабли.
— Вперед, вперед! — командовал Маметкул. — Сбрасывайте гяуров в воду!
Вдруг переливчатый свист перекрыл все крики. Казаки, которые яростно бросались на стену татарских пик, вдруг, как срезанные, пали на землю.
На мгновение Маметкул увидел борт струга и две цепочки казаков вдоль него. Одни стояли в рост, а другие — опустившись на колено.
— Огонь!
Пламя полыхнуло прямо в лицо Маметкулу. Его обрызгало чьей-то кровыо, мозгами. Маметкул попятился назад. И снова грохнуло, и его обдало жаром и визгом летящих пуль...
Черный дым заволок весь берег. Слуги схватили Маметкула, кинули поперек седла и, ожигая коня нагайками, помчали прямо в гору. На вершине откоса Маметкул выправился в седле, оглянулся.
Над рекой и над берегом стоял плотный черный дым, в нем вспыхивали оранжево-желтые снопы выстрелов. А вверх по берегу ползли, обвисали на обезумевших конях сотни раненых и просто бегущих... Мурзы останавливали отступающих, сбивали их в подобие отрядов и кидали туда — вниз, под берег, в дым и огонь, где стоял непрерывный грохот и вой.
Опытный, храбрый мурза Баянда привел три сотни воинов.
— Веди! — крикнул он Маметкулу.
— Воины Аллаха, за мной! — закричал, взмахивая саблей, Маметкул, но тут ударило огнем вдоль по берегу, от леса. Все такая же неумолимая цепочка — одни на колене, другие стоя — выстроилась прямо с фланга, у леса. Не успел Баянда развернуться для атаки, как второй залп выбил у него всю переднюю шеренгу. Лошади бились и визжали, их невозможно было удержать. Пешие оставались одни, не прикрытые конницей.
Маметкул видел, как, выстрелив, казаки передают пищали назад — за спину, и оттуда получают заряженные, снова стреляют.
— Хан! — услышал Маметкул. Молодой воин с окровавленным лицом подбежал к нему: — Проклятые гяуры обошли мыс и высаживаются. Надо отходить, иначе они окружат нас...
Грохотало уже и по другую сторону мыса. Отовсюду панически бежали те, кто составлял многотысячное войско непобедимого Сибирского хана Кучума. Маметкул побежал к берегу, чтобы вывести своих людей. Под берегом горами лежали трупы. Уткнувшись в берег, стоял плот, на котором полыхал казак, истыканный десятками стрел. Маметкул подбежал поближе, ткнул саблей в пламя — казак рассыпался.
— Шайтан! — закричал, плача от бессилия, Маметкул. — Это чучело! Они натянули кафтаны на соломенные чучела, в которые мы выпустили все стрелы...
И тут он увидел свой главный просчет.
Когда струг разворачивался бортом вдоль берега и, как считал Маметкул, становился наиболее уязвим для стрелков, все происходило наоборот. На наро-щенных вязанками камыша бортах появлялись пищали, и грохал залп всем бортом. Тут же стрелки передавали рушницы тем, кто сидел у другого борта и не мог стрелять, но зато перезаряжал оружие. Хватали заряженные пищали и опять палили.
Рулевые специально изо всех сил тормозили движение стругов, и они, выстраиваясь друг за другом, превращались в медленно ползущую огненную змею, несущую смерть.
Когда первый струг уходил из зоны огня, гребцы хватались за весла, свалившись на середину реки, и, описав полный круг, пристраивались в корму к последнему стругу.
После очередного залпа канонада вдруг разом смолкла, прямо через борт в воду из стругов стали прыгать страшные, закопченные люди с саблями и бердышами. Они шли в бой совсем не так, как водил своих воинов Маметкул! Каждый бежал, словно думал драться в одиночку, — далеко друг от друга, но с такой скоростью и умением крутя саблю, или бердыш, или тяжелую гирю на кожаном ремне, что вокруг образовывалось мертвое пространство.
Молча они стали карабкаться на засеку, откуда в ужасе побежали не имевшие сабель стрелки.
Маметкула что-то сильно ударило в руку. Он увидел, как прямо на него бежит бородатый человек в красном кафтане. И Маметкул закричал страшно, по-звериному, не в силах поднять вдруг ослабевшей рукой саблю. Несколько воинов, прикрываясь щитами, кинулись на казака. Но он рубил их наотмашь, двумя саблями с обеих рук, не заботясь о собственной жизни.
Маметкула подхватили воины, втащили на гору. Здесь только пыль вилась за ускакавшими всадниками. Внизу опять грохотало и выло. Маметкул подскочил к пушке и столкнул ее на головы этих проклятых русских... Тяжко поворачиваясь, орудие покатилось вниз.
Прорвав канаты и плоты, что перегораживали Тобол, подобрав казаков с мыса, огрызаясь редкими выстрелами, которые уже не могли достать убегавшие в леса и в степь разрозненные и рассеянные отряды войска Маметкула, казачьи струги медленно подошли к столице Сибирского ханства городищу Сибирь, или Искер, или Кашлык, — как называли его тобольские татары.
Подходили с зажженными фитилями, развернутым строем, готовясь ворваться в крепость изгоном, взломав пушечными выстрелами ворота... Ждали, что если уж на подступах к столице Кучум выставил такое войско, столько народу понагнал, то как встретит крепость!
Но чем ближе подходили, тем яснее становилось, почему хан пытался навязать сражение не у стен столицы.
Стен не было... Давно нечиненные, оплывшие валы, заросшие кустами сухие рвы. Прогнившие частоколы... Столица ханства крепостью не была. Это была очень старая огороженная ставка кочевника... Когда-то, очень давно, это было какое-то укрепленное городище.
— Да... — сказал Ермак. — На ханском пузе шелк, а в ханском пузе щелк.
— Где же ханский терем? — спросил наивный Черкас.
— А может, замок? — засмеялся Ермак. — Да, брат, тутошние государи во много как западных беспечней.
Он припомнил каменные твердыни, которые приходилось ему штурмовать на Ливонской войне, — Ми-таву, Могилев... Вспомнил многолюдный и словно выросший из земли Псков, Москву...
А это? Это была даже не деревня. Огороженное старым валом и повалившимся частоколом стойбище. Место было выбрано хорошо — берег высок и крут. И ежели бы стала на этом берегу мало-мальская крепостица или острожек, хорошо снаряженный, тут бы казачьему войску и головы сложить... Но ничего этого не было.
Ермак спрыгнул на берег и пошел с казаками, оскальзываясь на тропе, вверх, к покосившимся воротам городища.
— Видать, они тута николи не воевали, — выразил общее мнение Кольцо.
— Да у татар завсегда так-то, — сказал какой-то старый казак. — Скрозь обозы прорубаисси, прорубаисси... А как в ставку ворвался, а там и нет ничего. Одни кибитки стоят, а обороны никакой.
— Татарин в поле силен, а не за стенами, — сказал кто-то.
— Нет, брат, — возразил Ермак. — А Казань? Ты-то молодой, а я помню, какие там стены были. Как их порохом рвали. Край этот — мирный, вот что я скажу.
— Вот дак мирный! — засмеялся Пан. — Что ни год, Пермские городки горят. Что ни два — на Русь набегают. Вот дак мирный!
— Это верно, — согласился Ермак. — Только тут они нетронутые... Не достигали их тут, видно.
— Сражениев-то не было, — сказал Ясырь. — А так давились да резались небось. Нагляделся я на их мирную-то жисть... Не дай Господи!
Кашлык был пуст. В спускающихся сумерках чернело несколько десятков амбаров на высоких столбах, несколько изб и больших юрт. Нигде никого не было...
Казаки деловито подставили лестницу и полезли в амбар. Сунулись в темную дверь.
— Ого! — закричал оттуда казачина. — Живем!
Сверху он начал сбрасывать огромные связки мехов
чернобурок, белок, соболей.
— Живем, братцы.
— Харчи ищите! — приказал Ермак. — Мягкую рухлядь есть не будешь...
Атаманы поднялись в Кашлык, оставив половину казаков на стругах.
Казаки пошли прочесывать городище и скоро прибежали с известием, что оставлены все ханские юрты. За юртами стоял терем не терем, дворец не дворец. Виднелась над войлочными серыми куполами его крыша, украшенная резными крашеными досками.
Казаки было сунулись в юрты, но там на них стали, как собаки, бросаться какие-то старухи.
— Гарем ханский! — сообразил Мещеряк. — Да неужто Кучум свой гарем бросил? Вот это да!
Ермак свистнул своих родаков. Молчаливые и похожие на него самого, как братья, кряжистые, широкоплечие казаки встали, как из под-земли, рядом со своим атаманом и родственником.
— Не подпускайте никого близко! — приказал им Ермак. — Станут казаки в гарем ломиться — стреляйте разом первого же, кто сунется. Сразу, чтобы толпа буйная на вас не навалилась. Ой, беда! — сказал он Мещеряку. — Уж не без умыслу ли тут бабы оставлены? Сейчас казаки загулеванят. Почнут баб таскать да через них драться меж собою, а Кучум и налетит! Мещеряк, бери своих казаков, гони всех из крепости на струги, пущай версты на три вниз спутаются и там станом отаборятся! Ой, беда! Со стругов снимайте затинные пищали, тащите на валы! Господи, тут ведь и не удержаться. Мещеряк! — крикнул он вслед поспешавшему атаману. — Пущай Кольцо, Пан и Михайлов в полном бережении отходят. И стоят без огней! Пущай со стругов никто не сходит, а как услышите у нас пальбу, живо ворочайтесь да слобоните нас. Стало быть, Кучум возвернулся да нас в приступ берет...
— Ясно дело! — ответил Мещеряк. И скоро послышался его крик и недовольный гомон казаков, которые шарили по амбарам и тонули в горах драгоценных мехов, коим, казалось, и счету тут не было.
— Караулы ставить! Забивай все анбары! — кричал Мещеряк. — Ложи все на место, кто что взял! Заутре при свете все дуванить будем, по совести!
Вскоре застучали топоры. Казаки забивали двери амбаров с припасами.
Ермак дождался, когда за последними уходившими казаками затворят перекошенные, рассохшиеся ворота. Прямо перед ними поставил пушку — Соловья, снятого со струга. И велел, ежели конница татарская к воротам подойдет, не ждать, пока они створки проломят, а прямо так в ворота и палить.
— С воротами-то, со щепками да досками больше перебьете! — объяснил он.
С двумя казаками своей станицы бесшумно обошел всю крепость. Проверил все караулы на валах и в проломах. Проверил, тлеют ли фитили, спрятанные под пустые бочонки, чтобы ветром не задуло, случись дождь — не залило и чтобы враг не видал. И только тогда пошел к гарему.
К удивлению атамана, действительно, бывшие там какие-то страшные старухи в белых не то чалмах, не то бурнусах почтительно склонились перед ним, но зашипели-заплевались, когда в узкие, украшенные резьбой двери попытались просунуться Ермаковы казаки.
Пустили только его одного.
Первая юрта была сквозная, с двумя дверями, — вероятно, здесь ночевала охрана. Валялись щиты, копья и сабли. Старухи открыли вторую дверь. Там, в узком дворе, торчало несколько деревьев, был какой-то не то колодец, не то бассейн. И такие же узкие, затейливо изукрашенные двери вели в полутемные каморки, устланные коврами.
Закутанные так, что далее терялись очертания фигур, в чапаны и паранджи, женщины с закрытыми лицами сидели перед каждой дверью и упали на колени перед Ермаком.
Старухи шипели на них и тащили Ермака дальше. Он прошел через весь узкий замкнутый двор и остановился перед коваными, кружевными и позолоченными, воротами.
Старухи разом отворили обе створки, втолкнули Ермака в двери и тут же затворили их. В свете чадящих факелов атаман увидел сравнительно большую хоромину, устланную сплошь коврами. Вдоль стен пестро раскрашенные сундуки, горками — стеганые шелковые одеяла и подушки. На низеньких столиках стояла посуда: кувшины, пиалы... Дымилось какое-то блюдо с едой.
Две молодые служанки, совсем девчонки, быстроглазые и тощие, вероятно рабыни, усадили Ермака на подушки и попытались стащить с казака сапоги. Ермак не дался, и они, хихикая, убежали. Запиликала музыка, и гнусавый голос запел какую-то песню. Ермак понял только отдельные слова: «Роза»... «соловей»... «меч»...
Чем-то давно забытым, слышанным в детстве, повеяло от этой музыки... Может быть, подобную мелодию напевала мать?
Из-за занавески вышла женщина в пестрых шароварах и шелковом халате, с открытым лицом. Она стала прямо против атамана и, поклонившись, произнесла:
— Здравствуй, господин мой.
— Здравствуй, красавица! — ответил ей по-кыпчакски атаман и увидел, как удивленно дрогнули у женщины тонкие брови, за занавесками кто-то ахнул и зашептал...
— Откуда ты знаешь наш язык? — спросила она.
— Это мой язык! — ответил Ермак. — Так говорила моя мать.
— Кто ты?
— Казак. Ермак Тимофеевич... А тебя как звать?
— Зейнаб... Меня привезли издалека.
— А кто ты?
— Я твоя жена! — сказала женщина и улыбнулась, сверкнув ослепительными ровными зубами. — Ты совсем не страшный! Тут все тебя боялись, а ты совсем не страшный. Можно мне потрогать твою бороду? Я никогда не видела такой бороды.
— Погоди! — сказал Ермак. — Почему ты решила, что ты моя жена?
— Но ты же победил вонючего Кучума! Значит, этот гарем — твой. Таков закон.
— Это не мой закон, — сказал Ермак.
— Разве ты не мусульманин? Ты же говоришь на нашем языке?
Женщина испуганно отшатнулась от атамана.
— Я не мусульманин, — спокойно сказал Ермак. — И мой Бог не велит мне держать гарем. Мы считаем это грехом.
— Вы не имеете жен?
— Жена у нас есть. Но только одна.
— А где твоя жена? Ты ведь совсем молод.
— Я — старик! — сказал Ермак. — А жена моя умерла. Ее убили.
— Почему же ты не взял другую? Разве ваш закон этого не позволяет?
— Не хочу! — сказал Ермак. — Как тебе объяснить? Сказывают, ежели убить лебедку, то осиротевший лебедь никогда больше пары не заводит. Видать, я от их рода! Не хочу!
— Она была красивая?
— Не знаю, — сказал атаман.
— Я похожа на нее?
Ермак глянул на женщину в упор. Ей было лет двадцать пять. Это была, наверное, старшая жена Кучума. Или главная, или любимая... Кто их разберет!
— У тебя детишки есть? — спросил он.
— Нет, меня привезли недавно. У Кучума и без меня много жен и сыновей. А сейчас он уже слишком стар для того, чтобы иметь детей!
— Я тоже стар, — усмехнулся Ермак.
— Ты сильный, ты еще совсем не старый. А у тебя есть дети?
— Нет, — сказал атаман. — Все погибли.
— Я рожу тебе сыновей... — сказала женщина, жадно глядя прямо в глаза казаку. — Я твоя жена по праву победителя!
— Моя жена в Царствии Божием! — сказал Ермак. — Когда Господь призовет меня к себе и, ежели помилует, мы снова будем вместе...
— Ты думаешь, что там, на небесах, у тебя будут жена и дети? — зло улыбнулась женщина, вероятно желая обидеть отвергающего ее.
— Сказано в Писании, — ответил Ермак серьезно. — В Царствии Божием нет ни мужей, ни жен.
— Наверное, ты не можешь обладать женщиной! Ты уже не можешь! — засмеялась она.
— Не хочу! — сказал Ермак.
— Почему?!
— Я так решил.
Зейнаб закусила губу.
— Ладно! — сказал, вставая, Ермак. — Засиделся я! Прощайте. Живите, ничего не бойтесь. Никакой беды вам не будет. Живите безопасно. А хотите, мы вас с караулом к хану отправим?
Женщина засмеялась звонко и заливисто, так, что на груди ее запрыгали и заплясали монеты тяжелого золотого мониста.
— Ну ладно! — сказал атаман, выходя назад, во двор. — Прощевай!
Он прошел обратно через юрту быстрым шагом и ушел подальше, к валам и пищальникам.
— Ну, как вы тут? — спросил он казаков неожиданно громко.
— Да ничего! — ответил охотно один из его сородичей. — Сторожим. Как от тебя, батька, каким-то зельем пахнет... Сладко, пра... Где ты был?
— Смех сказать! — ответил Ермак. — В гареме ханском.
— Во как! — засмеялись казаки. — Куды только нашего брата не заносит! Ну, и как там?
— Да ничо! Сухо... Куревом, вона, каким-то пахнет.
— Ладно табе про курево! Бабы-то какие?
— Да кто их знает? — сказал атаман. — Сидят гам о какие-то... Хрен их разберет.
— Атаман, — спросил подошедший Мещеряк. — Чего с гаремом-то делать?
— Так давай Кучуму отошлем! — сказал Ермак. — Нам от него одни заботы. Не должно ведь бабам в казачьем лагере быть!
— Да ты чо?! Он их перережет всех! Он же их оскверненными считает!
— Так уж и перережет?!
— Да как курей! — сказал Мещеряк. — Всех до единой.
— Мы ж до них не дотрагивались!
Это ему что? С открытым лицом кто-нибудь был?.. Все — покойница! Ты чего, про басурманский закон не слыхал?
— Эх ты, мать честна... — ахнул Ермак. — А что ж теперь делать?
— Углядел, что ль, кого? — спросил веселый казачонок Карга.
— Раз углядел, батька, придется тебя женить!
— Ладно вам глупости-то городить! — сказал Ермак. — Чего делать-то будем?
Истошный женский крик был ему ответом. Кричали сразу несколько женщин. Ермак обернулся. За юртами, треща и разгораясь, поднимался огненный столб.
— Ух ты! Пожар! — крикнул Мещеряк. — Ой, на амбары перекинется. Прощевай, добыча!
— Нет, — сказал как-то обмякший Ермак. — Не перекинется. Ветра нет.
Из юрт выскакивали визжащие женщины, отбегали подальше и выли, глядя на разгорающееся пламя. Древняя старуха волокла подушку и ковер. Проходя мимо Ермака, она зло глянула на него и плюнула на атаманские сапоги.
Пожар как пыхнул, так и погас. Утром татарки копошились на пепелище и спорили, что сделала сначала Зейнаб — зарезалась и, падая, опрокинула курильницу или подожгла ковры факелом и зарезалась?
Ермак слушал их визгливые голоса, тупо глядя на черное пятно горелых бревен, досок и кое-где тлеющего войлока. На деревянную мечеть, на избы и полуземлянки и как ни в чем не бывало пасущихся поодаль коров и лошадей.
К обеду стали возвращаться жители города Сибирь. Тащили детей, скарб.
— Ну что, атаман? — сказал вернувшийся в город веселый Кольцо. — Взяли мы Сибирь-то! Все! И добыча здеся — я те дам! Пол-Москвы купить можно!
— Татар не забижайте! — сказал Ермак. — Забирайте все из анбаров, да и пойдем отседова. Берите только Кучумово. Жителей не трожь!
— Да кому они нужны! Пущай себе живут, — сказал Щербатый.
— Шевелитесь быстрея! — ощерился Ермак. — Не волыньте! И выходим прочь отсель!
— Через чего это? — удивился Пан.
— А не ровен час Кучум вернется, как мы с татарами вперемешку оборону держать станем? Они нас сонных перережут.
— Да выгнать их всех отседова,-да и вся недолга! — сказал Кольцо.
— Мало тебе греха? Мало?! — закричал вдруг Ермак.
— Ты чо! Ты чо! Белены, что ль, объелся? — оторопел Кольцо.
— Надо! Надо выходить! — примирительно сказал Мещеряк. — Тут оборону держать негде! Налетит Кучум — нам на этих валах не отмахаться!
Ермак спустился к реке, перелез через борт струга и лег на носу, завернув голову архалуком.
— Чой-то он? — шепотом спросил казака-ермаковца Черкас. — Не приболел?
— Да нет! — ответил Карга. — Спит! Приустал, вот и спит.
— Ну и пущай спит! — сказал Пан. — Вон он — Сибирь! Взяли! А и то сказать, Сибирь этот таков, что плюнь да разотри...
— Татарин не за стенами! Он в поле силен! — не согласился Щербатый.
— Бивали мы их и в поле! И еще бить станем, — сказал Черкас.
— Идите вы отсель! — погнал их Карга. — Дайте Ермаку спокой!
Из города грудами носили меха, валили в струги и отплывали на низ, где в пятнадцати верстах обнаружили на острове ладное городище Кучумова Карачи — визиря, или воеводы.
Ермак впал в странное полузабытье. Сказалось перенапряжение. Собственно, с того времени как поскакал он из Москвы во Псков за телом Черкашенина, роздыха не было ни на минуту. Без малого год и пять тысяч верст за спиной. Бои с Баторием, Шадрой, Алеем, а теперь вот с Кучумом... Напряжение не только физическое — греб и тащил струги атаман наравне со всеми, наравне со всеми стоял в сече, — но и напряжение душевное...
Ермаку в странном, путаном сне виделись и Черкашенин, и Урусов; маленький Якимка что-то кричал и махал ручонкой, будто звал куда-то. Приснились мать и жена, но почему-то с лицом Зейнаб...
Ермак помнил, что просыпался, поднимал голову, но сил было мало, и он опять не то засыпал, не то проваливался в беспамятство.
Когда он проснулся, то не сразу понял, где находится. И только спустя несколько секунд сообразил, что лежит на носу струга, укутанный мехами, а на лицо ему падают снежинки.
— Вот те и Пермское воеводство! — крякнул он, поднимаясь и садясь на лавку. Струги стояли, причаленные к большому острову. По всему берегу копошились казаки — тащили со стругов всякую рухлядишку за насыпные валы с рублеными башнями по углам.
— Ну что, батька, очухался? — спросил, наклоняясь к нему, Мещеряк. — А мы уж думали, ты помер. Двое суток спишь!
— Ух ты! — не поверил Ермак. — Двое суток, и не чую!
— То-то и оно. Вишь, зима пала! Придется тут зимовать — назад не выгрести. Да не сомневайся! Припасу хватит. И тут еще много чего надыбали!
— А что это?
— Карачин-остров! Тут от Сибири-города верст с десять. Хорошее место. Тут и зимовать решили. Ты уж не серчай — спал ты так, что тебя не добудиться было.
— Да... — сказал Ермак, потягиваясь. — Видать, совсем я состарился! Вишь, как сном сморило.
— Это с устатку! С устатку... — утешал Мещеряк.
По всему острову, отсеченному широкой рекою, казаки копали землянки, волокли бревна, насыпали дерновые крыши — как веками это делали в степи, хоронясь от лютых морозов и ветров.
Печники складывали в уже отрытых землянках очаги. Плотники ставили амбары для припасов и мягкой рухляди, поновляли кое-какие строения, бывшие на острове: мельницу, кузню...
Рыжий немец ходил по валу и показывал, куда ставить пушки, как прикрывать их навесами от непогоды.
— Покуда так поставим, а успеем до морозов больших, поставим и в срубы, а не то на башни их поместим .
— Морозы вдарят, — сказал Мещеряк, — валы водой польем: такую крепость наморозим — ни в жизнь никому не взять.
— Ну, зимовать так зимовать! — сказал Ермак. — Не впервой! Небось перезимуем!
Ермака встречали как больного после выздоровления .
— Ну что, отоспался? спросил Старец. — Вона как силы-то из тебя ушли.
— Впервой со мной такое! — сказал Ермак. — Старею!
— Да полно тебе каркать: «старею, старею»! Я вон постарше тебя, а молодой! — засмеялся Старец. — Иди сюды, чего покажу! — сказал он, стирая с лица улыбку.
За кузней, где уже звенели молоты и тяжко вздыхал горн, стояли пять гробов со снятыми крышками.
— Вот! — сказал Старец. — Сих безымянных благодари, что у басурман пушки не стреляли.
— Пушки оказались заклепаны! — сказал подошедший рыжий немец. — А они на цепях у наковален сидели, там их и зарезали. У одного под наковальней свинец спрятан, чтобы пищали заклепывать.
Пять русских мужиков, покойно скрестив руки на груди, подняв к небу бородатые лица, спали вечным сном. Что прошли они? Откуда вывели их с арканом на шеях? Сколько ждали они своих? Неведомо.
— Сколь тут еще таких-то скитается? — снимая шапку, спросил Ермак.
— Да, наверно, немного! — сказал Старец. — По улусам они не надобны, а Сибирь-город да вот Кара-чин-остров тут один... Русских и других пленников дале, в Бухару гонят...
— Гнали, — сказал Ермак, надевая шапку. — Гнали. А боле гнать не будут! И рабства здесь никогда не будет! Никогда!
— Надо их схоронить да часовню над ими поставить! — сказал Старец.
— Оно верно будет.
— Надо, — согласились все атаманы, незаметно подошедшие к Ермаку.
Снег шел все гуще. Но земля еще не была схвачена морозом, и казаки копали землю легко. На берегу разбирали по бревнышку плоты, на которых сплавляли припасы аж от самого Камня, когда стругов не хватило, а новые рубить было недосуг. Из бревен срубили ряжи и вкапывали в землю. На другом берегу реки к воде возили бревна какой-то старой, ненужной башни.
— Письменные у нас казаки-то ведь есть? — спросил Ермак.
— Как не быть! Всякие есть, — ответил Пан. — Вон, которые иноземцы, так и по-своему писать могут.
— Эй, пушкарь, — позвал Ермак рыжего немца.
— Я здесь, атаман! — отозвался немец.
— Ты, я чаю, счет знаешь?
— В нашем деле без этого нельзя.
— Вот и будешь ты у нас набольшим тиуном! — хлопнул его по плечу Ермак. — Над всеми письменными головою! Согласен?
— А что делать-то?
— Припасы считать. Нам теперь во всем счет надо вести.
— Умно! — похвалил Старец. — Молодца, атаман. Энтот рыжий никому не родня: ни голутвенным, ни коренным, ни латынцам. Пущай он и счет ведет. Он красть, да прятать, да своим потрафлять не станет!
— Хорошо, — сказал немец. — Только, чур, без моего разрешения ничего никому не брать и не давать. Согласны?
— Согласны! — ответили атаманы. — Теперь каждый сухарь считать надо. Чтобы до полой воды и весеннего тепла дотянуть... Ежели тут в октябре снег пошел, дак лед сойдет никак не ране апреля... Беда!
С другого берега отмахали: «Гости едут!»
— Это кто ж к нам пожаловал? — спросил Ермак. — С миром или войной?
— С миром! А то бы уж палить зачали! — предположил Черкас.
— Тогда приодеться надо.
Ермак побежал к своему стругу. Вытащил из тюка алый кафтан, высокую шапку-трухменку. Сапоги узорчатые. Подумал — и надел под кафтан кольчугу, что взял на поляке под Полоцком. Кольчуга была русского изделия и прекрасной работы. Стянутая из колец не круглых, а овальных, она была широка при надевании. Но стоило, надевши ее, огладить себя, тут же ложилась в облипочку! А еще ценнее были на ней две бляшки — золотые, круглые. Одна с родовой Ермаковой тамгой — от отца досталась — взлетающий лебедь, а вторую воевода Шуйский подарил.
Сияли бляшки на широченной груди атамана, придавая его внушительной фигуре вид человека государственного — ни дать ни взять воевода!
Шумнул Ермак, чтобы и другие атаманы лохмотья свои поменяли на праздничную одежу.
— Чаю, послы к нам! — сказал он Черкасу. — На всякий случай приготовь кое-какие подарки...
— Поищу, — пожал плечами Черкас.
Когда к берегу причалили несколько больших лодок и оттуда выпрыгнули коротенькие, как пеньки, черноволосые и узкоглазые люди в расшитой меховой одежде, Ермак уже сидел, чуть не по-царски, на обрубке дерева. Справа и слева, будто думные бояре, сидели атаманы. Впереди посланцев шел, вероятно, главный среди прибывших. По нему было и не разобрать, сколько ему лет.
К удивлению Ермака, он заговорил по-русски. Звали человека Бояр, он был князь из владений царька Нимньюаня с Демьянки-реки.
Но это выяснилось потом, когда сели за дастархан, а пока, без лишних слов, Бояр велел вынимать сушеную рыбу, которой были полны лодки.
— Шибко рады люди, что ты Кучумку побил! — объяснил он свою щедрость. — Кучумка сильно худой! Забижает всех! Шаманов убивает! Мужиков уводит! Женок молодых уводит! Соболя отымает, белку отымает, лисичку отымает! А не станешь ясак платить — совсем убьет! Шибко худой. Ты прогнал Кучумку — очень мы рады! Тебе ясак платить будем!
— Вот спасибо! Вот спасибо! — благодарили Ермак и атаманы. — А ясак нам платить будешь вдвое меньше противу того, что Кучуму платил.
Бояр чуть не запрыгал от радости, но потом спросил:
— Половина тебе, а куда другую половину девать?
— А за другую половину мы тебе товары давать станем. Соль, огненный припас...
— И у меня будет такая трубка, из которой летят огненные стрелы? — не поверил лесной человек.
— Черкас, принеси рушницу, в подарок!
Бояр был на седьмом небе. А когда его обучили стрелять, он, полуоглохший, счастливый, запрыгал от радости:
— Держись, Кучумка! Держись, Нимньюань! Бояр теперь не даст забижать своих людей! — И тут же спросил со страхом: А людей водить не будешь?
— Вот те крест! — широко перекрестился атаман. — Никогда никого в рабы здесь, в этой земле, никто брать не будет!
— Да уж, сами натерпелись! — сказал Ясырь.
— Чего другого, а этого — никогда! — подтвердили атаманы.
— А шаманить маленько можно? Твои шаманы с нами стыдное делать не будут, как Кучумкины шаманы?
— Да живи ты как хошь! — засмеялся Ермак. — Никто тебя ни в чем неволить не будет!
Бояр вдруг посерьезнел, что-то крикнул своим сородичам и пал перед атаманами на колени.
— Да вы чо! Вы чо! — загомонили атаманы и сбежавшиеся казаки. — Чо вы в ноги мечетесь? Мы что, бояре али митрополиты каки?
— Век тебе служить буду! — сказал Бояр.
— Ну вот и ладно! Только не служить, а вместях дружбу водить! — сказал Ермак. — Так всем ближним и дальним своим перескажи: ясак вдвое меньше! А за обиды и угон людей карать будем смертию! А шаманам своим молитесь сколько влезет! Надумаете нашу веру принять — милости просим, а неволить вас никто не станет!
И это была еще одна победа казаков. Весть о невиданных свободах из уст в уста облетала всю тайгу и степь, достигла Студеного моря и разом, без всякой сечи, лишила Кучума по крайней мере половины войска. Остяки, вогуличи толпами разбегались по своим кочевьям, прятались и больше не платили ясака хану.
Перестали везти ясак и все окрестные, подвластные Кучуму царьки, жившие в лесах вплоть до полярных льдов. И когда налетали на них Кучумовы баскаки, оправдывались тем, что, мол, куда везти? Сибирь-город пал!
Однако старались и казакам ничего не давать, считая, что настало замечательное время. Старая власть кончилась, а новая еще не появилась.
Так считали и татары, толпами убегавшие из войска Кучума и Маметкула. Пользуясь тем, что Кучум перестал контролировать большую часть ханства, они кинулись грабить лесных людей, угонять у слабых скот. А их боялись, памятуя, какую страшную кару обрушивал на них за неповиновение старый полуслепой хан.
Каждый из налетавших на кочевье называл себя ханским баскаком, но грабил для себя, а забирал — последнее. Особенно разлакомились вой из окрестных Кашлыку улусов и урочищ. Те, что составляли гвардию хана. Те, кого лесные люди знали в лицо и смертельно боялись...
Потому скоро появились на Карачином острове и первые челобитчики и жалобщики. И атаман Ермак со товарищи обещали навести порядок, как только ляжет дорога. А педантичный рыжий немец невозмутимо приказывал письменным казакам вести строгий реестр всем обидам, чинимым бывшими баскаками, поминая обидчиков поименно, с местом жительства.
Лед стал крепким в ноябре, когда ударили сразу крутые морозы и задули такие ветра, что казаки старались из землянок носа не высовывать. Зима набирала силу стремительно, валил снег, и за ночь наметало такие сугробы, что иные землянки приходилось откапывать.
Спасибо, Бояр да местные татары подсказали казакам строить двери с подветренной стороны и обязательно, чтобы внутрь открывались — иначе не откопаться. Бывало, что снаружи землянку было не найти и сугробах.
Атаманы строго-настрого следили, чтобы возле каждой землянки, у двери справа, торчал приметный бунчук. Чтобы все дымоходы были выведены правильно и всегда чисты — иначе не миновать смерти от угара. Как только стихала пурга и устанавливались хорошие дни, казаки выходили разгребать сугробы, поливать скаты валов, чистить лошадей, которые в небольшом числе были на Карачине-острове.
— Гонять! Гонять казаков по работам! — учил Ермак. -- Не давать застаиваться! Залягут по землянкам, и уныние придут — и пойдет болезнь всякая!
По субботам топили бани и обязательно мылись нее. По воскресеньям молились, часто и на морозе, потому что в небольшую часовню, срубленную над могилами кузнецов, все не помещались.
Старец и трое священников, еще с Дону, ходили по землянкам, исповедовали и причащали.
Землянки были малые: на пять-десять человек. Спали люди там вповалку и в утеснении, чтобы греться друг от друга. Там же было и оружие. Отдельно хранился порох и огненный припас; рядом ночевали снаряженные сменные караулы. Караульные стояли и у пушек, недремно вглядываясь в покрытую снегом гладь реки и заснеженные дали.
Казакам и особенно иноземцам постоянно твердили, что тут служба, а не жительство. И сперва нужно воинское дело доглядать, а потом о себе думать.
Но времени свободного было много, и казаки ладили лыжи. Бегали на реку — таскать из проруби рыбу, которой было много.
Харч был рассчитан точно и с запасом, и хоть выходило его вполсыта, а все же не голодали. Иноземцы тосковали о хлебе, голутвенные с завистью поглядывали на коренных казаков, которые ели мороженое мясо, а иной раз не брезговали и кровью коров или лошадей, которых пригоняли из Кашлыка.
Старец ругался! Бил казаков по головам, кричал, что Господь покарает язычников, что казаки видом христиане, а, оскверняясь такой пищей, обратно в татары возвращаются.
Казаки у Старца и священников прощения просили, на исповеди каялись, посты держали строго, но мороженое мясо есть не переставали. А когда Бояр угостил их оленьей строганиной — впились в нее, словно волки.
Для здоровья заваривали хвою и пили горячий отвар с медом. Больных не было. Померло несколько человек, раненных на Човашем мысу, но многие от ран оправились. Мороз не дал никакой заразе распространиться на весь лагерь.
Ради морозов казаки пошили себе из Кучумовых мехов шубы, дохи и шапки и щеголяли в таких бобрах и соболях, в каких на Москве и бояре не хаживали.
Старенький донской попик, когда и ему принесли шубу до пят из драгоценных лисиц чернобурых, только вздохнул скорбно:
— Варвары! Помилуй Господи, варвары... — но в шубу облачился.
Установилась тихая морозная погода. Атаманы завели ежедневное воинское учение. Особо обламывали иноземцев, к бою казачьему не приученных.
Учили драться в строю, учили биться противу конных, учили владеть конем, учили и рукопашному бою один на один...
С рассветом сходились плечо в плечо малые отряды, и слышалось далеко над рекою:
— Конница — справа! Прикройсь!
— Конница — сзади! Поворотись!
— Первый ряд — на колено. Целься!
— Второй ряд — целься, первый — бегом!
— Копейщики — вперед! Лучники — вперед! Второй ряд — прикрой!
Окрестные охотники специально съезжались на нартах, посмотреть на казачье учение. Особливо когда no субботам ходили они на льду реки стенка на стенку, на кулачки, без оружия.
Бились всерьез, соблюдая -жесткие правила: голой рукой не бить, лежачего не топтать, дружка дружку не калечить и супротив братьев своих не ожесточаться. И все равно снег кровавился от разбитых носов. Потому и отпаривали синяки старательно, а у вечерни истово каялись во грехах.
Ермак спрашивал каждого приезжего охотника, откуда он, каких краев, где жительство имеет. Письменные казаки все наносили на большой чертеж Сибирского ханства.
Постепенно атаманы понимали очертания страны, в которую занесла их судьба.
Они находились в центре Кучумовых владений, простиравшихся на север до моря, на восток — за Обь-реку, на запад — до Камня, теряясь на юге в Барабинских степях. Владел ханством Кучум не единолично, но северные князья, Пелымский и другие, были у него в подчинении и владели своими вотчинами.
Рядом и севернее с Пелымским князем были Кодские и Югорские земли. Скудное население, которое Кучуму дани не платило, считая себя подданными Царя Московского и оберегая хорошо ведомый Строгановым и на их деньги содержащийся Печорский северный ход через Камень. Туда кучумлянские конники не достигали — опасались местных людей и бескрайней суровой тундры. Югорские и кодские люди были настроены к воинам кучумским враждебно и убивали их бестрепетно.
Пелымский князь хоть и союзничал с Кучумом и даже вместе с ним набеги на Русь Закаменную творил, но держался особняком, сам стараясь с лесных людей ясак брать, потому что лесные люди, а не татары тобольские населяли его княжество.
Вокруг же Сибири-города и нынешнего зимования казачьего сплошь были улусы татарские. Напуганные сражением на Човашем мысу и взятием всех городищ по реке, включая Сибирь-город, татарские улусы пока затихли, но надолго ли, Ермак не знал.
Часто, собравшись по вечерам в атаманской землянке, Кольцо, Пан, Мещеряк, Михайлов, Ясырь, Брязга и другие атаманы и есаулы толковали про кольцо татарских улусов, которое отделяет их теперь от других сибирских земель и сибирских людей и не сегодня-завтра может захлопнуться, и придется его прорывать.
Улусы стояли таким кольцом не случайно. Именно отсюда, опираясь на своих единоверцев, Кучум правил всеми окрестными землями и примучивал лесных людей. Отсюда, из этих улусов, шли к нему воины и гнали коней. Отсюда шли карательные отряды и отряды баскаков за ясаком и рабами, подымаясь далеко на север Заобья.
— Сейчас-то они тихи! Но вот, погодите, Алей из-за Камня вернется... — говорил Ермак.
— А может, побили его там? — с надеждой спросил Черкас.
Атаманы только засмеялись в ответ.
— Даже если и побили, — ответил Ермак, — какая-то часть войска обязательно уцелела и сюда вернется.
— Что ж они раньше не возвращались?
— Что ж мы назад за Камень не ушли? Зима пала! Пока распутица да метели, оне, если уже Камень перешли, по улусам отлеживаются — силы копят. И, чует мое сердце, не сегодня-завтра нападение сделают! Но допрежь всего кольцо татарское вокруг нас закроют. Чтобы никакого к нам сообщения и припасов не было от дюдей дружеских.
По ночам, долго и бессонно ворочаясь в жаркой духоте, под храп товарищей, в отблесках огня из очага, Ермак говорил себе:
А вот я бы и кольца замыкать не стал! Не велики припасы, что нам Бояр да иные люди присылают. Мы своим припасом живем. И сюда на облитые водой, льдом покрытые берега не пошел бы изгоном — тут нас гоже не взять. А надо нас отсюда на открытое место выманить! А вот как? И когда?
Потому учение вел Ермак так, чтобы казаки готовы были к бою на открытой местности, против конницы, втолковывая каждому казаку, что стоять противу конницы татарской можно только правильным строем, прибегая к тем уловкам, кои веками сберегались н степных казачьих станицах.
Казаки, особливо старые, во многих сражениях бывшие, обучали молодых с жаром и тщанием. Не скупясь на объяснения и зуботычины там, где радения неуков недоставало.
— Конница — справа! Конница — слева... Копья упри! Целься! Первый ряд — бегом... Второй — на колено... Первый — прикрой!
И так каждый день!
Ермак был уверен, что Алей уже вернулся. И не нападает потому, что либо сам измотан, либо ждет, когда среди казаков начнутся вызванные долгим бездействием шатание и разброд.
И он не ошибся. Гнильца, как называл это Старец, гнильца в душах себя оказала. Учинили казаки шкоду.
Взятый в Качалине-городке мед несколькими умельцами был поставлен. И к концу ноября превратился в стоялый мед, хмельной и тяжелый. Держали его в нескольких землянках, и атаманы проворонили, когда казаки напились. Зная, что за это будет наказание смертию, они тайно побрали коней и лунной ясной ночью ушли в Кашлык, в Сибирь-город.
Под утро прибежал испуганный начальник караула. Двух караульных не оказалось на постах. Довбуши ударили сполох. Мгновенно на майдане построился весь гарнизон.
При свете кровавой зари, разгоравшейся на востоке, Ермак обходил ряды, считая, кого нет.
К нему подбежал Пан:
— Батька, у меня полструга нет. Шести казаков.
— Где их землянка? — крикнул Кольцо. И первым кинулся к ней.
Там, связанные, лежали караульные.
— Со спины нас побрали! Скрадом! — оправдывались они. — Увели коней!
— Куды делись? — рявкнул Кольцо.
— В Сибирь-город наладились, к бабам гулеванить... Да пьяные! Прости, батька! Не соследили...
— Бить! — приказал Мещеряк. — Бить караульных без милости! Бить до беспамятства!
— Батька, прости!
— Коней! — кликнул Ермак.
Скакали бешено. Не глядя на тропу. Прямо по льду до стены Кашлыка-Сибири. Вскарабкались по обледенелой тропе к воротам. Ворота были прикрыты, но не заперты. Обдирая полушубки о створки, атаманы и десяток казаков проломились в городище. Они сразу увидели зарубленного татарина-старика. Кровь на снегу и бараньи шкуры.
— Баранов резали... Сукины дети, — сказал Мещеряк.
Сунулись в обложенную пиленым снегом юрту. Там выли старухи и дети.
— Где казаки? — спросил Ермак по-татарски. — Что они здесь делали?
— Все забирали! Баранов забирали! Старика убили. Женок увели. Какие старики за них заступались — били.
— Где они?
— В большой избе гуляют, там и женки. И те, что из Кучумова гарема.
Тучей пошли атаманы к самой большой избе, к которой тянулся кровавый след — волокли зарезанных баранов. Попались еще два татарина, располосованных саблями. В избе гудели пьяные голоса.
Ермак взбежал на крыльцо. Дверь была заперта.
— Отворяй! — крикнул он, ударив скобою.
— Кто это? — спросил пьяный голос.
Страшным ударом ноги атаман вышиб дверь наотмашь.
В избе, провонявшей медовушным перегаром, по чанкам валялись казаки. У печи скулили истерзанные татарки.
Ермак поднял за волосы ближнего казака и, как мешок, за волосы же поволок его на улицу. Ногами выкатили, как пустые бочонки, остальных.
— Батька, п-п-прости, — начинали они гундосить. — Погулеванили маленько! Скольки уже без баб.
Страшный удар сапогом в лицо вышиб жалобщику все зубы.
Вяжи их к стремени! — спокойно сказал Ермак. — Кольцо, иди по юртам, по избам: в ногах валяйся! Веди старух, чтобы татарок забрали!
Казаки, сорвав с плеч шубы и тулупы, укрывая татарок, выводили их и выносили на руках.
— Куды их таперя?
— Куды?! — выдохнул-всхлипнул Ермак. — К родителям да к детишкам! Куды?!
— Да тута Кучумовы женки есть, их-то куды?
— Веди по избам, сули что хошь — пущай примут да утешат!
Гуляки постепенно трезвели, в глазах их появлялся страх. Из юрт выползали татарки.
— Кто первый в город вошел? — спросил их Ермак.
Татары молчали, испуганно глядя на казаков.
— Кто первый женок коснулся?
И тогда одна, совершенно избитая, искусанная женщина, что осторожно, будто слепая, шла, ведомая под руки казаком, уставила ненавидящие уголья глаз на здоровенного казачину в разорванной рубахе.
— Ты первый сильничать баб начал? — спросил Ермак, придвигаясь к самому его лицу. — Что морду воротишь?! В глаза мне гляди! — И вдруг, перейдя на кыпчакский, сказал: — Я смерть твоя! Лютая смерть!
Неуловимым движением он сунул страшную свою пятерню в пах насильника и дернул вниз.
У преступника немо вывалились белые глаза и беззвучно открылся рот. Он упал на землю и начал вертеться волчком.
— Не надо так-то! — сказал Пан. — Надоть их прилюдно судить. Кругом!
— Кругом? — шепотом спросил Ермак. — На Кругу стоять казаку — честь! Этих я казнить буду! Гони!
Назад гнали без милости. Связанные гуляки бежали за конями, влекомые арканами.
Перед валом Карачина-острова на льду стоял весь гарнизон. Ермак подскакал. Спешился. Буднично сказал:
— Кули рогожные несите.
Кто-то бросился исполнять.
— Без груза не потонут... — неожиданно посетовал какой-то старый казачина.
— Ломайте в их землянке очаг, тащите камни. Ведите их к говенной проруби.
Ниже по течению была грязная прорубь, куда выливали помои и нечистоты.
Казаки на санях привезли из Кашлыка стариков татар.
— Ну вот! — сказал Ермак. — Ну вот... Казаки! Кровь наша вся, которую мы лить станем, — вот на энтих! Нам бы с татарами миром жить... Да вот энти напаскудили!
— В куль их! — закричало несколько голосов. — В воду! Чтобы в Царствие Небесное не вошли.
— Помилосердствуйте, братцы! — кричал один казачишка. — Пьяные были!
— С пьяного тройной спрос! — прохрипел Кирчига, деловито натягивая на гуляку куль и валя на снег. В кули натолкали еще теплых камней, завязали, подтолкнули к проруби.
Твои? — спросил Ермак Пана.
Мои, — помертвелыми губами прошептал Пан.
Толкай! — Ермак ногами подкатил куль к дымящейся проруби...
Помилосердствуй, батька... — прошептал Пан. — Я же с ними в боях был, с Яика шел...
Ну! Зараз сам туды пойдешь...
Пойдешь! Нашел кого жалеть! — заговорили казаки в толпе.
Пан, белый как снег, присел на корточки и, обхватив куль, стал тащить его к проруби. На самом краю оступился, сел и, зажмурившись, столкнул мешок ногами в воду...
Будьте вы прокляты! — сказал Ермак и спихнул второй куль.
Атаманы и казаки пинками столкнули в воду остальных.
— Это задаток! Задаток! — повернув к казакам бледное лицо с трясущимися губами, сказал Ермак. -- Это легкая смерть. Ежели кто еще ушкодит — в лютых муках кончится! Долго смерти просить будет!
Татары молча смотрели на казнь.
Их с подарками, на санях, увезли обратно. Но нее равно вскоре многие семьи из Кашлыка ушли. Град Сибирь сделался полупустым. В нем остались несколько семей, где не было мужчин, да со своими служанками Кучумовы жены... Ермак приказал держать во граде Кашлыке караул — для обережения от лихих людей. Караул стоял на стене денно и мощно, в случае нужды готовый немедля вызвать подмогу с Карачина-острова. Но кольцо татарских улусов вокруг казачьего лагеря стало почти непроходно для стекавшихся отовсюду лесных людей, несших ясак и продовольствие. И виной тому было не только преступление, совершенное казаками. О нем и о наказании Ермака мгновенно разнесли известие по всем кочевьям, разумеется приплетая с три короба.
Так, говорили, что Ермак казнил неверную жену Кучума и казнил бородатых неверных за то, что они чинили обиды правоверным. Что он — кыпчак и, наверное, не простого рода. В том, что он не меньше чем князь, не сомневались остяки и вогуличи. И татары начинали поговаривать, что, скорее всего, Ермак пришел отомстить за убитого Едигера. Что он сам хочет стать ханом Сибирским и, наверное, имеет на это право. Среди татарских мурз началось брожение, пока еще небольшое, тайное... Но разговоры о том, что Кучум-хан незаконный, которые не стихали все долгие годы правления ставленника Бухары, усилились. А непроходны улусы стали потому, что из-за Камня вернулся, с Кучумовой отборной гвардией, Алей, который так и не взял Чердыни...
Казак и рыбак — это все едино! — авторитетно заявил Окул. — Казак, ежели он настоящий, в сухом сапоге карася словит!
— А как же, — вторил ему Ляпун. — На Дону, да на Волге, да на Яике чем кормимся — чешуей да плавником!
— Я как по первости на Дон прибежал, — посмеиваясь, рассказывал воровской казак Щербатый, — прибег, значить, ну ладно... Хопер переплыл, а много народу переправилось — человек с пятнадцать и более. Ну, которые сушиться да спать... А я до того оголодал, думаю: «Ну-ко, ушички наварю». Леска завсегда с собою, крючок закинул. А она как бешеная хватает... Натаскал куканчик. Ну ладно. Казан попросил, костерок сварганил и сижу. А уж светает... Хлоп, идут казаки с атаманом. И сразу пытают — чей костер? Я говорю — мой. Заробел даже. «Где рыбу взял?» — «Наловил». — «Когда переправился?» — «Вчерась к ночи». — «Щербой угостишь?» — «Ухой, что ли?» — «Это, — говорят, — у кацапов уха, а у казаков — щерба». Спробовали. Похвалили. Остальных беглецов спрашивают: «А вы что, много харчей имеете? Как собираетесь в войске содерживаться? Думаете, мы вас кормить станем? Ступайте обратно, на Русь смердячую, нам дармоедов не надобно. И нянек ходить за вами тут нет! А этого берем! Он гожий». И нарекли меня Щербатый, что, мол, я через щербу в товарищи вошел. А вы думали, что зубов нет? Зубы-то уж потом мне турок, Царствие ему Небесное, под Синопой кистенем выхлестнул.
Дни стали морозные да ясные! Небо синевы — ослепительной! Иней чистым серебром с ветвей темных елей сыпался. И снег под торбазами скрипел крупитчатый. Лесные люди ясачные мороженую рыбу привезли.
— Где взяли?
— А тут неподалеку, на Абалак-озере.
Живо снарядились сами ловить! Атаман Брязга всем своим стругом пошел. Двадцать человек.
Взяли пару лошадей, приспособили сани. Снасти, прикорму набрали. Двое манси на лыжах вперед побежали — дорогу показывать.
Взяли пару пищалей да самострелов — ради зверя какого, мало ли, по дороге попадется. Поехали.
Завыл-запел снег под полозьями, застучали копытами мохноногие сибирские лошадки. Гаркнули песню казаки. Воровскую, отчаянную:
Ловко пели, складно, вылетал пар из луженых глоток двух десятков самых отчаянных воровских казаков. С бору по сосенке собрались они со всей Руси к атаману Кольцу. Все бросили — и мать, и отечество! Гуляли по Волге, по морю Хвалынскому, грабили караваны персидские, да и купеческими не брезговали... Веселились-тешились. Сбились в ватагу воровскую, выбрали атамана Богдана Брязгу. Был- Богдан сыздетства подкидыш — потому и стоять ему без отца и матери пришлось за себя самому, потому и наловчился он по скулам да по макушкам кулаком брязгать, да так брязгал, что не одному супротивнику висок проломал. Скор был на руку, сноровист.
Под стать ему и Кирчига — хрипун. В бою, в корчме ли полоснули его засапожным ножом по горлу, повредили нужную жилу, потому и Кирчигой-хрипуном назвали его в Господине Великом Новгороде тамошние воровские люди-ушкуйники. А уж про Окула — бестию продувную, и говорить нечего. Окул — во всем окул — и в карман, и за пазуху залезет, и кошелек срежет, и в любую игру обыграет. Одно слово, Окул — обманщик. Бит сильно бывал, а повадок не изменил. Только вот среди казаков на походе баловать опасался. Здесь не то что на Москве да В Новгороде, здесь мигом в мешок и в воду. Страдал от этого Окул, страдали и воровские казаки — не давали им казаки вольные разгуляться.
Ох, половцы поганые! — ярились воровские. — Татарва недорезанная. Все у них не по-русски, и чекмени, и кушаки. Того нельзя, этого нельзя...
Шипели по углам, но языки прикусывали. Понимали, что вольных казаков только старые степные обычаи и спасают, а то давно бы крамола пошла. Давно бы друг другу горло порвали.
Нельзя сказать, чтобы вольные воровскими брезговали — товарищество казачье всегда было прочно: люб lie люб, а попал в казаки — брат! Все по-братски: и хлеб, и сеча; а все ж как ни перемешивал Ермак вольных с воровскими, а так выходило, что на одном струге — вольные, а на другом — воровские, у одного казана по-татарски говорят, а у другого — где по-нов-городски цокают, где по-московски акают. И ничего тут не поделаешь!
Спасибо, обычай позволял своих атаманов выбирать. Потому и выбрали Брязгу, а не половца какого-нибудь, навроде Мещеряка. А все едино верховодили вольные. Половцы прикоренные! Что Ермак, что Черкас, что Мещеряк. И приходилось воровским языки прикусывать, и не потому, что те — атаманы, а эти — казаки простые. У казаков сегодня — атаман, а завтра — яман (смерть). Глядишь, и валяется атаман без головы. Но воевать — не воровать, здесь умение надобно! А вот его-то у воровских и не было! И сильны, и ловки, и храбры были выше меры, а бой понимали не всегда. Эта наука из поколения в поколение передается, с молоком матери принимается. Где воровским с вольными сравняться, ежели тех отцы с трех лет стрелять обучали да рубиться, а с пяти за собою в набеги таскали?.. Потому-то было у вольных к старшим почтение, все помнили, каких они родов, от какого корня... И хоть дружились с воровскими, а к семьям своим, по Руси раскиданным, не допускали... Война вместе, а мир врозь. А на войне строгости — как в церкви! Бабу тронуть не моги, зелена вина не пей, черным словом не ругайся! В сугубом сражении — пост! А где же радость гулевания? Все тишком да шепотком!
А мирились с этим воровские потому, что у вольных потерь почти что не было. Сунутся воровские в набег — кладут их там на сыру земелюшку без счету. А вольные пойдут малым числом, а всегда с победой да с барышом. Ночью ушли — вечером, глядишь, и с конями, и с товаром — дуван дуванят.
Потому и Ермака в набольшие атаманы выбрали, что он всех старше, всех опытней...
Но только тяжко его нрав переносить. Вроде и не кричит, и не приказывает, а все при нем не разгуляешься. Всяк сверчок на своем шестке.
Потому и радовались, потому и пели, что вырвались на вольную волю из крепости, где все оружие по прибору и каждое зерно по счету, а на громкий крик все головы поворачивают да косятся.
Распелись воровские, разгулялись, выкатили на лед, помчались — даром что на лошадях некованых. Хорош ледок! Крепок! Чист. В местах, где ветром снег сдуло, как стекло стоит, до дна видать!
Выкатились от берега версты на две, стали лед пешнями пробивать, а некоторые подальше отошли, решили полыньи пробивать, чтобы сеть подо льдом протащить. Разогрелись от работы на морозе ребятушки, шубейки посбрасывали. Такой по озеру веселый стук стоит...
Только стук какой-то странный, разрастается н гул...
— Татары!
Опомнились казаки, а уж со всех сторон тучей конные идут. Успел Брязга из рушницы пальнуть да крикнуть:
— Наших спасайте! На... — Свистнула сабля татарская, повалился воровской струговой атаман с рассеченным лицом.
Ужом вертелся Окул, отмахиваясь пешней от наседавших конников. Одного свалил, другому, видать, ноги поломал, а и он повалился, изрубленный в ошметки.
Вывернул из саней оглоблю Кирчига, махал, гвоздил конников, успел только прохрипеть Щербатому:
— До наших прорывайся... До наших...
Щербатый под брюхом коня, под татарскими саблями из толчеи вырвался. На оплошавшего татарина кинулся, со льда прямо на спину — хорошо, без шубейки был. Полоснул татарина засапожным ножом, выкинул из седла, да сам в седло — будто он татарин. Лицо в башлык спрятал. На край — да к лесу.
А в лесу татарвы как воронья на пахоте. Не сообразили они сразу, кто скачет. Знали — казаки все пешие. А как сообразили, он уж мимо проскакал.
Проскакал, да не поздорову. Пять стрел в спине! Коня гнал немилостиво. Даже ножом колол. Боялся помереть по дороге. Доскакал до караульного, с коня пал:
— Казаков на Абалаке татары побили всех... — с тем и умер.
Ударили сполох.
Выскочили казаки из землянок, изб, потащили оружие.
— Кого нет? — кричал, запахиваясь в полушубок, Кольцо. — Кого нет?
— Да весь струг Брязги... Двадцать душ.
Казаки строили в ряды, запрягали лошадей. Знали, сейчас пойдут своих выручать.
Ермак, услышав сполох, вскинулся ото сна. Натянул кольчугу поверх тегиляя. В дверь уже просунулся Мещеряк:
— Слыхал, батька?
— Слышу.
— Татары на наших напали.
— Это, брат, не простые татары... — Ермак притопывал торбазами, накидывал полушубок. — Это не простые татары! — повторил он, выходя на воздух и щурясь от снега и солнца. — Это Алей возвернулся! — сказал он сгрудившимся атаманам. — Как раз по всему выходит — Алей! Самое ему время!
— Ермак! — кричали казаки. — Веди скореича! Наши пропадают!
— Скоро только мыши родятся! — тихо сказал Ермак, но так, чтобы все атаманы слышали. — А наши уж пропали! Наших уж не выручишь. Алей это! Вишь, как соследил! Маметкул за нами ходил тишком, напасть не решался. А раз напал, стало быть, усилился. Кем? Из Бухары подмога еще бы не поспела, иных войск в Сибири нет. Алей из-за Камня воротился.
— Что ж мы тянем-то! — закричал Кольцо.
— Мы не тянем! — сказал Ермак. И, повернувшись к построившимся казакам, громко крикнул: — Молись, казаки! Сеча будет зла!
Несколько конных разъездов из вольных казаков, говоривших по-татарски, ушли в сторону Аба-лака.
Томительно было ожидание их возвращения, не помогала даже усиленная подготовка к бою.
— Мы их потеряли, мы их из виду потеряли... — говорил Ермак. — Успокоились, вот и оплошились.
— Да ладно тебе казниться, — сказал Мещеряк. — Как за ними соследишь?
— Как в степу! Заставы, разъезды, сторожи... Как на Дону держим!
На Дону мы тыщу лет живем! Там каждый холмик — подмога, каждая балочка — укрытие! А здесь нее внове!
— Лесных людей расспрашивать надо было! Не ясак с них драть, а службу требовать, за службу от ясака слобонить вовсе!
— Ну ты прям воевода!.. — ощерился Пан.
— Бери выше, — сказал Старец. — Государь премудрый! Салтан! Ей-Бо! Крестить их надоть спервоначалу.
К вечеру разъезды стали собираться. Привели языков — татар и вогуличей... Татары и под пыткой молчали, а вогуличи охотно рассказали, что у Алея соединенный с Маметкулом отряд. Что по всем улусам и городищам мурзы шастают, про казаков расспрашивают, людишек, которые в Кашлыке были, пытают! А те сказывают, что у казаков в лагере делается. Казаков и атаманов татары теперь знают всех поименно. Маметкул поклялся, что, как волк овец, всех атаманов по одному перетаскает. Хоть сто лет ходить вокруг будет, а всех перещелкает... Алей от Перми пришел — много там воинов оставил, Перми не взял и Чердыни не взял. Сильно злой. Войско у Алея с Маметкулом все конное, человек тысячи с три, а то и пять...
Ударили в тулумбасы. Собрали Круг. После молитвы сели прямо на снег. Толковали часа два. Наконец порешили. Идти по-темному на Абалак всеми -телегами, что в лагере случились. И пушки везти. Пушки соломой и овчинами завалить. Ехать рыбацким манером.
На лед Аба лака выйти и отабориться за санями. Подманить татар, да из-за телег и вдарить!
А уж как они на лед выйдут, тут всем на сечу выходить. Биться с конницей только на льду! У татар кони некованы — на льду падать будут.
Каждому атаману своих казаков вести при знаменах. Скопом в бой не ходить, а идти отрядам розно, чтобы огнем своих не побить.
Лагерь бросить. Идти всем.
— Эх! — выдохнул кто-то. — Пропадет вся рухлядишка!
— И хрен с ней! — тут же ответили несколько казаков.
Ермак, сидя на коне, выпускал посчетно каждый отряд. Взошедшая луна осветила полусотни, которые поспешали за санями с интервалами между отрядами сажен в триста. В лунном свете тускло поблескивали несомые на плечах бердыши. Отряды торопливо перешли протоку и скрылись в темном лесу. Ермак с пятью конными казаками замыкал колонну.
Верстах в трех от озера конные пошли в разведку. За озером на степном берегу полыхали десятки костров. Маметкул праздновал победу. Воины пели, варили бешбармак. Пили хмельной кумыс.
Молча глядели казаки на вражеский лагерь. Не сговариваясь, тихо встали подковой вокруг озера.
С рассветом полыхнуло на востоке алой зарей. В ее свете потускнели и погасли костры.
— Не поминайте лихом, братцы... — шепотом прощались казаки друг с другом, словно боялись, что татары услышат. — Прости Христа ради, коли что.
— И вы нас простите...
— С Богом, братцы! С Богом...
Десяток саней выкатились-на лед озера. С посвистом, с удалым гиканьем поехали казаки, развернулись посредине, образовали круг в центре, поставили коней, вытащили из саней сети, со смехом и перебранкой начали долбить лед.
— Ступайте с того боку, — приказал Ермак Пану. — Как конница вся на лед выйдет, вы ей за спину заходите!
Два отряда отделились от краев подковы и торопливо, увязая в сугробах, пошли, куда приказал атаман.
На льду пел и куражился Кольцо. Только что не плясал он, все дальше отходя от саней.
Татары на противоположном берегу не подавали признаков жизни. «Неужто догадались?» — подумал Ермак. И тут же его мысли вслух повторил стоявший с длинной пикой у стремени Черкас.
— А ну, как догадались да нам в обход в лагерь пошли? Счас все припасы пожгут, вот и воевать с нами не надо! И так с голоду перемрем!
— Бог не выдаст, — уверенно сказал рябой казак в польском панцире поверх полушубка.
И, словно в подтверждение его слов, с татарской стороны лавой пошла конница.
— Батюшки! — ахнул кто-то. — Да им числа нет...
Конница, сверкая саблями, неслась на рыбацкий обоз.
Кольцо и несколько казаков бросились бежать, но не к обозу, а в разные стороны.
— Куды ж они? — ахнул Черкас. — Совсем, что ли, ополоумели, никак на берег мостятся добежать?
Но бегущие вдруг остановились и прямо перед всадниками растянули сети. И в ту же минуту грохнуло из-за телег так густо, что передние ряды татар с визгом и диким конским ржанием повалились прямо в сеть.
Ряды спутались. Из-за саней пошла непрерывная пальба, в которую вплеталось раскатистое аханье пушек.
Татарская конница откатилась и, выстроившись в колонну, помчалась страшной каруселью вокруг казачьего табора.
— Вот оно! — сказал Мещеряк. — Мельница. Батыева мельница...
Пролетая на конях так, что в них было не прицелиться, татары сами выпускали стрелы в казаков, прятавшихся за санями. Вскоре атакующие стали меняться: сделав кругов двадцать, конники отходили, чтобы дать роздых коням. В странной карусели на их место становились свежие отряды, что непрерывно выезжали из лесу на лед.
— Вот сейчас все стрелы вымечут, и яман... — сказал пожилой казак с арбалетом в руках. — Разом, скопом со всех сторон пойдут, и все...
Новые и новые татарские сотни выезжали на лед и включались в смертельную карусель.
Наконец, из лесу на лед выехали бунчужные с конскими хвостами на шестах. В богатых шубах важно выехали мурзы, чьих коней вели под уздцы оруженосцы.
— Вона Алей с Маметкулом, — переговаривались казаки.
— А лошадки-то у них того — стоят на льду не шибко! — замечали опытные казаки. — Вона как летают!
Действительно, многие лошади скользили и падали, выкатываясь из снежно-вихревой карусели, что кружилась вокруг обоза.
— Батька, чего медлим? — торопил Черкас. — Сейчас они веема кинутся. Не устоять нашим-то.
— Стой! Знака нет!
На лед выехали татарские гудошники и муллы.
— Все, — заговорили казаки, — все татаре тута...
— Кто их знаить, може, где засаду прячуть?
Вдруг над санями взвилось синее знамя с кумачовой каймой.
— Довбуш! — закричал Ермак. — Бей! Пора, братцы!
— С Богом, братцы, в добрый час! — закричали сотники и десяцкие.
— Строй держи! Копейщики, вперед не вылазь! — закричал Пан.
Со всех сторон озера на лед выбегали стрелки и, как при учении, передние падали на колено, положив копья На лед, а вторая шеренга, устроив рушницы на бердыши, прикладывалась.
— Целься, братцы! Пли!
Черный пороховой дым стал заволакивать озеро...
— Целься! Пали!
Лед стал покрываться рядами трупов, визжали и Лились упавшие кони, давили раненых и сброшенных всадников.
Целься! Пали!
И снова визг и катящиеся с седел всадники, кувырком летящие кони. Что-то кричал мурза в алом кафтане. Часть стоявших в резерве сбились в плотный строй и, развернувшись, пошли на стрелявшую полусотню Пана.
Казаки начали бросать пищали и вытаскивать из-за спин луки и арбалеты. С визгом пошли стрелы и болты в наступающих кавалеристов. Но лавина неслась неудержимо, топча упавших.
Упрись!
Стоявшие на коленях подняли копья и рогатины, на которые так и сел весь разогнавшийся первый ряд. Наступающие сбились в кучу, закружились на месте.
Перехватив бердыши, вторая шеренга ринулась врукопашную. Зазвенели-зачавкали, отсекая руки, но-III, головы, страшные, широченные топоры.
Спутанные клубки тел покатились по льду, окраин тая его в цвет раздавленной клюквы. Дым стал над озером густой, плотной завесой, в которой сшибались, падали, расходились, ползли, валились навзничь, люди и кони. Политый горячей кровью лед дымился, и липкий приторный запах мешался кислым запахом пороха и горелых войлочных пыжей.
К полудню сражающиеся стали задыхаться в дыму. С раскисшего от крови, обтаявшего льда было не пидно солнца. А день был солнечный.
Кровавая мешанина закончилась, когда внешняя тьма сравнялась с тьмою пороховой. Войска разомнись. Стремившиеся не растерять строй казаки собирались под знамена своих отрядов, но даже сил радоваться, что еще один, и еще, и еще товарищ-односум жив, не было. Задубевшие от крови шубы стояли на морозе колом.
Сначала украдкой, а потом больше от усталости, чем от уверенности в победе, разожгли костры. Татарский берег, который прошлой ночью весь светился кострами, был темен. Остатки конных татар ушли.
Утром глянули на озеро: лед был кроваво-черным. С трудом ворочая обмерзшие трупы, стали искать своих, повезли на зимовку. Саней не хватило, возвращались несколько раз...
На майдане в два ряда лежало сто семь человек. С теми, кто пал у Човашего мыса, выходило, что за три месяца похода погиб каждый четвертый. Среди живых раненых была половина.
Разожгли костры, отогрели землю, вырыли могилу.
— А может, зря мы на Абалак кинулись? — тихо, будто ребенок провинившийся, сказал Кольцо. — Может, за стенами надо было их ждать?
— Эх, атаман, — пообнял его за плечи Ермак. — Ты же сам говорил: «Стал — пропал». Мы живы, пока нападаем. Как татары нападать станут, тут нам и смерть...
Отпели товарищей, засыпали мерзлой землей, поставили сосновый осьмиконечный крест. Разошлись по землянкам, потому что даже баню топить сил не было.
Атаманы собрались в Ермаковой землянке. Похлебали сыты, запили травяным настоем — Старец наварил от цинготной болезни.
И увидели в себе большую перемену.
Не было прежнего деления на вольных и воровских, на казаков истинных и московских беглых, на иноземцев плененных. Один народ сидел за столом, на одном языке говорил — на русском. Не грызлись, не подкалывали друг друга. Не кричали, как бывало совсем недавно: мы-де сила! не то что вы. Не стало ни ваших, ни наших, а стали все заедино: и Пан, и Черкас, и Мещеряк, и Яков Михайлов, и Кольцо — московские, иноземные люди и атаман Ермак.
Разные матери рожали их, по-разному каждый на своем языке звал ее, разная у каждого была судьба, а вот теперь сплелось все воедино. Не расплести.
Ну что, братья атаманы! — сказал Ермак. — Как дале жить-то будем? Три четверти нас от прежних осталось.
Повесили чубатые головы атаманы, боясь сказать го самое трудное, что каждый уже для себя решил.
Я так понимаю, — сказал Кольцо. — Хоша и вломили мы Алею с Маметкулом изрядно, может, боле они и не сунутся, а надежда на это невелика.
Верно, верно, — вздохнули атаманы.
Побили их много, может, и рассеяли всех, а все же, что боле они не пойдут, это вряд ли.
Их больше, а нас — раз-два и обчелся... — сказал Черкас.
А будет еще меньше, — как припечатал Мещеряк. - Которые еще от ран умрут, которые в боях головы сложат.
Подмога нужна! — сказал Кольцо. — Вот только где ее взять-то!
Верно, верно... — опять вздохнули атаманы.
Шипел и чадил жирник, плясали по стенам отсветы от очага. Молчали атаманы. И тогда заговорил Ермак. .Заговорил не по-уставному, не по-атамански, а по-отцовски, по-стариковски.
Вот что я скажу, ребятушки. Про то, что каждый из вас думал, и я, грешный человек, тоже... Искали мы страну Беловодье, где горы золотые. Было нам в том искушение: потому страна эта нам далась! Ног она! Чем не рай земной? Жить бы тут по правде да по совести, на покое... Ан не выходит так-то. Не быть тут казачьей вольнице. А быть тут государевой вотчине.
В кабалу, значит! — стукнул кулаком Кольцо.
Ой, атаман, — невесело улыбнулся Ермак. — А ты своей волей жить хотел?
Своей! — сказал-отрезал Кольцо.
А кому ж ты ясак собирал? В чью казну?
— В нашу, в товарищескую, казачью...
— Да нет, — мягко сказал Ермак. — Тогда это и не ясак, а грабеж! Ясак в казну государеву бывает...
— Казаки в царски колодки не полезут! Натерпелись уже... — стоял на своем Кольцо.
— До колодок еще далеко, — сказал Ермак, — а домовина раскрытая уже подле каждого стоит. И не в том беда, что припасу мало, да свинца, да пороху. Между царствиями мы. За спиной — Государь Московский, в лицо — хан Сибирский. У них — державы.
— А у нас — правда! — закричал, чуть не плача, Черкас. — Правда! И мы державу сделаем! По правде! По истине Божеской!
— А тебя Царем наладим! — засмеялся Пан.
— Так уж и Царем! По-казачьи будем жить, чтобы Круг и все равны... А ясак, вот вы гутарите, будем на порох менять. А с ясачными — дружиться...
— Складно поешь, — усмехнулся Мещеряк. — Век бы слушал, да больно молод ты, соловей золотой.
— Я — старый! — сказал Ермак. — Спать-то стал меньше. Все думаю. Судьба наша такая... Кисмет... Все мы между жерновов попадаем. Вот нас крутит-вертит. Мы же ведь не только меж ханством Сибирским и Царем Московским, мы меж христианами и басурманами. Надоть к своим прибиваться.
— Мудро... — словно вслух подумал Мещеряк. — А кто нам свои? Ты про судьбу как сказал? Кисмет.
И засмеялся мелко-весело.
— Нет у нас своих! — сказал Пан. — А под цареву руку идти придется! Никуда не денешься.
— Да что вы про эту руку цареву знаете? — чуть не плача, закричал Кольцо. — Сколь она тяжка бывает?
— Это я-то не знаю? — усмехнулся Ермак.
Кольцо осекся.
— Ну так что, господа атаманы, — сказал Ермак, принимая тон атаманский. — Как решим? Ты, Черкас?
Деваться некуда. И подмоги, кроме как из Руси, не будет. Идти под цареву руку.
Пан?
— Да мы из этой руки и не выходили. За горло держит, везде находит. Идти.
— Мещеряк?
Как служивыми были, так, видать, служивыми м помирать. Идти.
— Кольцо?
— Деваться некуда, а решить не могу... Как на Кругу казаки скажут.
Вот и ладно, — прихлопнул ладонью по столу Ермак. — У самого душа кричит. Как понаедут бояре, воеводы... И то, не больно им сюда охота: был бы тут мед сладкий, давно бы налетели... А вишь ты — нету.
Атаманы замолчали, словно сегодня в братскую могилу положили не только лучших своих, но и волю свою...
— Идите мойтесь, — сказал, просовываясь в дверь землянки, Старец. — Казаки баню вздули, хоть кровь-го ототрите. Сидите тута, как мясники... Ироды! И с завтрева — двухнедельный пост.
— Кабы только двухнедельный! — сверкнул зубами Ермак.
Парились долго, хлестали друг друга и сами себя вениками. Выскакивали в лунную ночь в сугробах валяться.
За лесом выли волки, сбежавшиеся на место сечи.
— Кто в Москву-то поедет? — спросил, сидя на полке, Кольцо.
— Хоть бы и ты, — сказал Ермак.
— Мне нельзя, — серьезно ответил Кольцо. — За-виноватят меня тамо...
— Да ты с такой казной едешь — любые вины простят, — одобрил его Ермак.
— В том моя вина, что и вины-то моей нет! — сказал Кольцо. — У них там в Москве семь пятниц на неделе, не соследишь...
— Да все простят, еще наградят.
— Знаем мы награды царские: два столба с перекладиной.
— Это ты караван, что ли, вспомнил? Да уж про него забыли все.
— Да какой караван... — махнул рукой Кольцо. -Я виноват уж тем, что родился...
И осекся атаман, словно самому себе боялся проговориться.
Хотел Ермак сказать-спросить: «В том твоя вина, что, казаки бают, ты боярский сын Колычев? Боярину Колычеву чуть не племенник?» — да не стал.
Не заведено у казаков было родову выпытывать. Сказал человек — слушай да молчи, а не сказал — не спрашивай. Стало быть, и знать-то тебе не надобно. Меньше будешь знать — слаще станешь спать...
В лютую январскую стужу два укутанных в меха казака скрипели торбазами, стоя у пушек в карауле. С вала, окружавшего укрепление, было видно вниз по заснеженной реке и вверх по течению — версты на три в каждую сторону. Поэтому они издалека увидели несколько цепочек собачьих упряжек, зачерневших на слепящем снегу.
— Вона, — сказал один, — какие-то лесные едут!
— Видать, дальние! На собаках, — поглядев из-под руки на еле заметные точки, сказал второй. — Пойтить шумнуть атаманов. Пущай встречают. Може, оленины привезли.
— Мне энта оленина уже поперек горла. Я бы хлебца горячего поел. Репы пареной!
— А мне хоть бы и век их не было. Мясо есть, рыба есть — чего еще?
— Дак ты басурман чистый! — беззлобно сказал тосковавший по хлебу, видать беглый из Руси, казак и пошел к землянке, где жили атаманы. Первым выскочил из снежного холма, в который превратилось жилище, Пан, побежал в узком коридоре сугробов на нал. За ним вышел Кольцо. От соседней землянки — Мещеряк.
Весть о гостях подняла казаков. Они выскакивали Из тьмы и духоты землянок на мороз, ежились, поплотнее запахиваясь в дохи.
— На улице пищаль-то поставил, — досказывал какую-то историю молодой казачишка. — Воды попил, назад выхожу, а рука-то мокрая как есть, я за ствол-то схватился да и примерз. Еле отодрал.
— Не! — смеясь, отвечал другой. — Я ученый. Я ишо мальчонкой на морозе топор лизнул! Брательник меня подначил...
— Гля, робяты, тащат кого-то!
Шустрые коротенькие люди, похожие на треухих медведей, положили собак на снег и подняли из нарт, как колоду, укутанного человека.
— Казак! — ахнул кто-то. — Эх ты, отмороженный весь! Станичники! Тащите его в баню, оттирать станем... Ох ты, Господи...
Казаки захлопотали, засуетились. Понесли еле живого гостя в баню раздевать.
— Атамана! — шепнул черными губами казак. -Атамана мне!
Атаманы собрались все, набились в тесную баньку. Ермак, возившийся в конюшнях, где оберегались пуще глазу немногие взятые в Кашлыке кони, прибежал последним.
Привезенный остяками казак был страшен. Совершенно распухшее лицо было черным, и, кто это, догадаться было невозможно.
— Кто ты? — спрашивали его. — Сам пришел или послан?..
С трудом удерживая сознание, он ответил:
— Казак городовой сотни... Послали нас впятером... Все пали.
— Кто послал? С чем?
— Послал сотник... Ему-де тиун Стронов сказал: «Беда! Упреди казаков во Сибири»...
Атаманы было загудели: «Какая беда?»
— Тихо! — рявкнул Кольцо. — Сам сказывает. За тем шел.
Обмороженный стал рассказывать, почасту останавливаясь:
— Как вы ушли... В тот же день, первого сентября, приступил Алей-хан к Чердыни. Едва Чердынь отсго ялася!
Слава тебе Господи! — не выдержал Пан.
Да тихо ты!
Воевода тамошний Пелепелицин просил у Строгановых подмоги, но, как Алей назад за Камень долгом был через их вотчины идти, они своих воев в Чердынь не дали. А как Чердынь отстоялася, Пелепе-шцин царю донос на Строгановых послал. Дескать, те Строгановы помощи не дали, а призвали с Волги воров-казаков, коих-де и мы знаем. Промышляли они разбоем, и-де надобно их вешать...
Поймай сперва! — буркнул Кольцо. Его стукнули по спине, чтобы молчал.
Да понаймовав-де воров, послали их Сибирь-город грабить. И еще разно. И пришла царская грамота.
Обмороженный едва передохнул и продолжил:
Государь сильно ругается и грозит. Что, мол, он нас знает, воров: вы преж того нас ссорили с Ногайской ордой, послов ногайских на перевозах побивали и нашим людям-де — Пелепелицину — многие грабежи и убытки чинили... И будет вам за то великая гроза, что вы таких воров призвали. Дескать, мы с Сибирью ссориться не хотим. Потому всех казаков из Сибири вернуть и разослать на службу по городам. Ермаку куда велено — в Пермь, и остальным по прибору к разным местам. А-де нас не послушают, тех казаков-воров вешати...
Какого числа грамота, не вспомнишь? — спросил в полной наступившей тишине Ермак.
Посланец назвал дату московскую — ноябрь.
Как ты шел? — спросил опять Ермак.
Через Камень пермичи-охотники провели, потом на лыжах шли, да на волков попали, да всякие муки принимали... Думал, не дойду, да вот остяки подобрали. Они к нам все время ходят. И с Кучумкой воевать хотят, как он их примучил, да Строгановы подмоги им не давали.
Ермак вышел на залитый слепящим светом заснеженный двор. Атаманы потянулись за ним. Он подошел к остякам, кормившим собак.
— Где, братцы, вы казаков нашли?
— Далеко! Шибко далеко, — с готовностью ответил знавший русский язык вожатый. — Совсем подыхал. Мы его в чум несли, «отдыхай» говорили! Ругался сильно, сюды вести велел. Мы сюды идти боимся! Кучумка кругом татар посылает! Шибко боялись...
— А откуда казаки пришли, знаешь?
— Из-за Камня! Тамошние остяки видели, как они шли. Удивлялись. Русские люди через Камень зимой редко ходят.
— Ну, спасибо вам, братцы! — поблагодарил Ермак. А атаманам сказал: — Стало быть, посланец строгановский. Дознаться бы, как зовут.
— Да ты чо? — удивился Пан. — Не верил ему?
— Война, — только и ответил Ермак. — Айда поговорим да подумаем, от кого эта весть и что нам делать.
Сели тесно на нары в атаманской землянке. Старец заругался, чтобы шкуру аккуратно открывали, а то оборвут, а вся дверь щелястая!
— Ну, что скажете, атаманы? — спросил Ермак.
— Ты думаешь, этот оммороженный подослан? — спросил Пан.
— Нет, — ответил Ермак, — теперь не думаю.
— Да он жизню за нас положил!
— Все! — припечатал Ермак. — Проехали!
— Я так думаю, — потискав бороду в кулаке, сказал Михайлов. — Не мог тиун самочинно казаков сюды послать. За что это он нас так полюбил?
— А за что ему нас не любить? Мы ему худа не
делали, — усмехнулся Ермак. — Ты спорь, ты резоны свои приводи!
— Да его, ежели дознаются, запорют!
— Так. А чего ж он — выдумал, что ли, про грамоту? А?
— Да ему Строгановы сами сказали! — догадался Черкас. — Была грамота! И перепугались они! Вот и приказали тиуну как бы тайно нас оповестить!
А зачем? — хитро прищурился Ермак.
Чтобы мы назад в Строгановы вотчины не возвращались!
Ну слава Богу! — сказал Ермак. — Догадались. Конечно! На что мы им, когда дело так повернулось. . >то ежели мы в их вотчины вернемся, то они нас имать должны да вешать, а мы так и дались... Вот тебе и помпа! Покруче Алеева набега.
Ермак замолк, подумав о чем-то своем. Встретился глазами с рыжим немцем и прочел в них полное своим мыслям понимание.
То-то и оно! Врагам это на руку!
Нам-то теперь как жить? — спросил Пан. — По всему выходит, назад через Камень нам дороги нету!
Дак ведь Строгановы не знают, что мы Кучумку побили и Сибирь-город взяли. Они же не ведают, что мы казны мягкой имеем бессчетно! — закричал Михайлов. — Неуж это нам не в зачет? Неуж Государь за это нас не помилует?
До Государя еще дойти надо! — сказал Мещеряк. — Так тебя Строгановы через свои вотчины и пропустили, да еще с казной! Обдерут как липку. Опосля напрут с три короба: дескать, это они со своими людишками Сибирь взяли...
Другой дорогой на Москву идти надо! Мимо Строгановских краев! — хлопнул по колену Черкас.
А где она, другая дорога-то? — вздохнул Пан. — Рази ее сыщешь?
Нужда придет — и петух снесет! — засмеялся Ермак. — Сыщем! Значит, братья атаманы! Через Камень старой дорогой нам возврата нет. Верно?
Верно, — глухо ответили атаманы.
Идти с сеунчем надоть прямо к Царю! И подводить под цареву руку новое царство! Вот тогда все по-другому повернуться может. А для того надобно искать иную дорогу через Камень на Русь...
Где ее сыщешь? — опять вздохнул Пан.
Да ты чо! Людишек будем расспрашивать! Алей-ку разбили на Абалаке, теперь можно и самим за ясаком ходить, по окрестным местам пошарить. Тут края неведомые, мало ли что здесь еще окажется, какое богачество? — горячо заговорил Ермак.
Скрипнула дверь, отодвинулась оленья шкура, закрывавшая ее, и в клубах пара появился сотник.
— Чего? — спросил Мещеряк.
— Так что... — сказал сотник, снимая шапку, оммороженный преставился.
— Как звать-то, хоть успели вызнать? — спросил Старец. — Как отпевать-то?
— Не... Не успел сказать...
— Как же отпевать-то без имени! — рассердился Старец. — Басурмане! Нехристи! Как же без имени?!
— У Бога безымянных нет! — сказал Ермак, вставая и крестясь. — Помяни, Господи, новопреставленного раба Твоего, казака, за други свои живот свой положившего... Имя его Ты сам ведаешь...
Сон не шел, и Ермак долго ворочался на нарах.
— Что ты крутисси! Как жук в навозе! — заворчал Старец, который, видать, тоже не мог уснуть.
— Да как тут уснешь! Люди из кабалы бегут, а мы не только сами в петлю голову суем, а и других в нее тащим! Шутка ли — целую землю в подданство приводим! А она того хочет?
— Не с того конца ты глядишь! — сказал, садясь на лавку, Старец. — И сам это знаешь, а так — только голову мне морочишь. Сибирские люди все повоеваны давно! И судьба их плачевна есть! Кучум-хан их всех истребит! Его планида такая и держава такова! Они как волки — стадо не пасут, но истребляют.
— А царевы тиуны — не волки? А сам Государь сыноубийца то есть?
Старец долго молчал, и Ермак, тяготясь затянувшимся молчанием, сказал:
— Вот мы с тобой тут гутарим, потому до царевой власти далеко, а придут бояре да дворяне, станем по углам шептаться да оглядываться, ежели нам по ца-|к*вой прихоти да произволу головы не снесут без всякой вины!
Я вот что табе скажу! — тихо и как-то без обычной ворчливости начал Старец. — Я ведь, может, боле твоего власть не люблю! Я никому не сказывал, а, слава Богу, вы, казаки, и не распытываете, кто я есть и роду какого...
— Не принято у нас! — сказал Ермак. — Час придет — сам человек скажет, а не скажет — и знать это никому не надобно. Уж в своей-то судьбе может быть нолен человек? Сказывать ему али нет?
— То-то и оно! Я ведь из строгановской вотчины человек! — вздохнул Старец. — Только давно ушел. Потому причина была! Мой отец и я, по молодости, Анике Строганову служили... И ход Печорский и Черезкаменный нами проложен. Я давно сюды пришел, и путь проложил, и торговлю наладил, и мыслил край сей богатым и сильным сделать, а людей — вольными и благоденствующими. Поначалу Анике, как Богу, веровал, ан сказано: «Не сотвори себе кумира»...
Старец примолк и долго шептал что-то себе под нос.
Ермаку подумалось: «А уж не связано ли все, что Старец говорит, с теми слухами, что ходили об Анике, будто дочь он свою — ослушницу в реку бросил?.. Не был ли Старец тому какой причиной?» Однако распытывать не стал. Чужая судьба — чужая воля — сказывать али помалкивать.
— Большой грех сотворил Аника! — сказал наконец Старец. — И управы на него не сыскать было, и все люди, будто скоты бессловесные, ему повиновались, и не было в них правды. Тогда я в скит ушел и множество годов постом и молитвою себя укрощал, а иной год и молчанием полным. И многие мне искушения были, и видения сатанинские, и соблазны, но устоял я и успокоился духом. И ныне, когда вернулся в строгановские вотчины, ничто во мне не ожило и к отмщению не призвало!
— Смирился, стало быть? — спросил Ермак.
— Не смирился, но большее горе увидел и большую вину свою! Кучум и Строгановы сатанинским измышлением зло сеют и богатства стяжают, но противостоять этому нельзя в одиночку. С разбойниками и стяжателями одна держава совладать может!
— Да в державе-то нестроение, и Царь, почитай, Царь Ирод! — перебил Ермак.
— Держава есть спасение от зла всеобщего! А Царь — по грехам! По Сеньке — шапка, по Тришке кафтан, по холопу — боярин!
Воротился я, и никем не узнан был, и все мои враги и недруги давно в могилах истлели, и нет на них зла! Но меня Господь многие лета сохраняет и среди глада, и среди смерти! Для чего? Стало быть, есть моя планида и мой путь, на коем я Богом призван. Потому как Кучум стал Сибирь под закон басурманский подводить. Понял я! Надобно не скитаться, не в пустыне спасаться, но идти на Русь и призывать рать православную от погубительства ханского. Ибо закон басурманский сибирским людям полную погибель сулит! А ты нешто не чуешь, как тебя Господь ведет? Я вот иной раз прямо чувствую, как ведет, будто я — дите малое! Будто мать меня за ручку тащит да лужинки обходить велит! А ведь идем куда-то! Куда? Ты-то об том размышлял?
Ермак подумал и о своей судьбе. О том, как с тринадцати лет почти непрерывно был в боях и походах. Припомнил, как сотнями валились рядом с ним убитые, а он цел и невредим оставался. Почему? Причиной ли тому воинское искусство, коим он по молодости не владел? Да и многие вой опытнее сильнее его падали мертвыми, а он жив пребывал и не ранен, — для чего?
— А вдруг не Господь? — прошептал он. — А вдруг силы сатанинские?
— А через чего же мы страдаем так? — не согласился Старец. — Через чего же препоны нам кругом? Всего лишены, в художестве и гладе, посреди страхов и смерти ходим? Нет! Мил ты мой! — сказал он, придвигаясь к самому лицу Ермака и сияя горящими нетерпимо синими своими глазами. — Кабы сатана нас прельщал — все бы у нас ладно было: и богачество, и семьи, и вся радость земная, ан в последний момент все бы в прах обратилось и рухнули бы мы с тобой в геенну огненную! Так-то сатана людей прельщает! Человек соблазняется благами мира сего видимого, и во всем ему удача, и думает он, что век так будет. Но враг человеческий — предатель суть! И только душу человеческую ему надобе! Он ею и овладевает. Потому в стяжательстве да в принуждении других человек о грехе забывает! А мы разве для себя стараемся?
— Кто как! — ответил атаман. — Кто сюды от суда царского ушел да пограбить мостится!
— Сии падут! И падут бесславно, как трава при морозе, и судьба их темна и погибельна! А ты-то разве за стяжанием сюды пришел? Ай? Табе-то злато-серебро надобно? Табе слава земная нужна? Что ж ты шел сюды?
— Да так... — ответил атаман. — Одно к одному, другое за собою тянет.
— Да ведь ты повсюдно казаков своих спасал, от погибели да от греха отвращал!
— Так ведь жалко, — тихо, как провинившийся ребенок, ответил Ермак.
— А жалость есть дыхание Божье! Через сострадание к людям и Спаситель в мир сей явился и нам, грешным, путь указал. Не для себя же ты стараешься да ночи не спишь...
— Да мне ничего не нужно... Я уж жизню прожил, — согласился атаман.
— Жизнь не тобою взята, не тобою и отымется! — сказал Старец. — И про то думать неча! Господь надоумит, и призовет, и приведет ко благу! И наградит, и помилует... И ты об том не неволься! А мне поверь... Я ведь, — сказал, отходя к своей лавке, Старец, — тебя долго рассматривал: гожий ты на сибирское взятие или нет! И уверился — гожий, а так бы я и не допустил бы вас до Черезкаменного пути.
— Это как же?
— Да уж измыслил бы чего-нибудь! И не допустил! Ты канон покаянный на ночь читал? Читай!
А прочитаешь, глаза закрой и спи! Не неволься и не тужи! Ты — в воле Божьей! И Господом ведомый...
Ермак вышел из землянки. Огромное темное небо, густо усыпанное звездами, жило над ним, сияло таинством. Ермак припомнил, как в детстве ему явилась мысль, что твердь небесная будто шаль материнская, коей она дверь летом занавешивала от комаров. Ветха была шаль, и сияли в ней мелкие проточины, и тянулись сквозь них спицы солнечных лучей, потому что там, на воле, за шалью, был свет... Так, может, и за твердью небесной свет постоянный?
— Господь ведет! — шептал атаман. — Господь кричит, да как слово его расслышать? Что истинно? — И, став на колени лицом к востоку, истово клал поклон за поклоном: — Господи, вразуми! Господи, не отврати лица Своего от меня, грешного... Да буду я в Твоей воле, по державою Твоею. Веди меня по промыслу Твоему и укрепи, ибо слаб и немощен духом...
Бояр явился в городок с первой весенней капелью, привез ясак.
— Да что ты! — останавливал его Ермак. — Куды ты все тащишь и тащишь?
— Не пропадет, — отрезал упрямый, коротенький и крепкий, как пенек, остяк. — Харчи да оленину сами съедите, а это — рухлядишка мягкая. Мы же не себе ее бьем. Это Царю — ясак. Вы не возьмете — Кучум отберет. Мы и так маленько привезли, как раз половину от того, что раньше платили, как ты говорил...
Сказочной красы меха бережно убрали в амбары, стоящие на высоких столбах, чтобы грызуны лесные иг попортили, на ветерок, чтобы не поплеснели да мыши не погрызли либо червь какой; чтобы не пересохли и не закисли.
Бирку давай! — потребовал Бояр. — Бирку на ясак давай. Тамгу мою ставь и рези делай, сколько чего.
Бояр привез обточенный брусок, на котором с обеих строи были выжжены его родовые знаки. Острым ножом Бояр наносил зарубки: сколько белок, сколько куниц, лисиц и других шкурок он сдал.
Теперь внизу свою тамгу ставь.
Ермак раскалил серебряный перстень. Приложил. Бояр полюбовался рисунком, отпечатавшимся на де-реве, и расколол бирку пополам. Половину оставил себе, половину отдал Ермаку.
Вот так делай! — посоветовал он. — Кучумкины мурзы придут, а у людей твои бирки — им худа делать нельзя! Ты все отобрал!
— Он ведь дело говорит, — сказал атаман Пан. — Сейчас как раз зимняя охота закончилась. Меха выделали — надо ехать ясак собирать.
— Сами привезут! — сказал Кольцо.
— Сами не привезут, — возразил Ермак. — Непривычные, да и недосуг, а Кучум-то ясашников пошлет — ему деньги надобны. Да и не резон ему сейчас обычай менять — сразу в лесах поймут, что он тут не хозяин.
— Надо за ясаком ехать! Беспременно надо, — сказал Мещеряк.
— Кто сказал, тот и напросился! — засмеялся Пан. — Не горюй, я с тобой пойду.
— А ведь вы, ребята, дело удумали! — согласился с ними Ермак. — Надо за ясаком сходить. Что тут окопавшись сидеть, как медведи в берлоге? Айда по улусам да стойбищам... Сбирайте отряд-ватагу, а Бояр поведет.
Устроили смотр, выведя всех казаков, поднимая даже тех, кто уже залег от ран или от худой пищи.
— Ну вот... — сказал Ермак. — Полусотню наскребем. А боле вам и не надобно. Боле у нас и коней, и саней нет. Да и вам на походе не прокормиться.
— Куда пойдем? — Мещеряк оживился, хлопотал, теребил казаков. Помогал коней ковать, сани лично осматривал, чтобы в дороге не подвели.
— Покамест, я полагаю, перехода на полтора-два! — предложил Пан.
Долго выспрашивали Бояра, как идти, словно не доверяя ему. А на самом деле прикидывая, хватит ли силенок поспешать за привычным к морозам и длинной дороге сибиряком.
Снарядили десять саней. Взяли двадцать лошадей — на каждые сани по заводному коню на смену. Оружие каждый взял свое, да самострелы и пять за-тинных пищалей больших. Огненного припасу да харчей... Морщился рыжий немец, когда припасы отпускал, да и казаки отворачивались, отводили глаза. Знали: почти что последнее у товарищей берут. Особливо сухарей да крупы, которым счет был штучный, да чуть не по зернышку. Кончались припасы, из Чусовых городков везенные. Одного пороху да свинца еще было вдосталь — так ведь его варить да хлебать не будешь, и для войны одного огненного боя мало. Харч нужен хороший, зипуны, да обувка крепкая, да и еще снасть ■сикая, а без того не войско, а станица разбойная.
Знамя возьмите! — посоветовал Ермак. — Чтобы видать было — не ушкуйники каки, а государевы поди... И не грабят, а ясак государев сбирают!
Эх! — сказал улыбчивый и толстенький Пан. — Знаем мы про то, какие мы есть Государю люди дорогие. Добро, когда почитают нас на Москве за пса смердящего...
Пес-то по чину выше будет! — усмехнулся немолодой казак с черной повязкой вместо отрезанного носа, взявшийся править первой запряжкой.
С Богом, ребятушки! Поспешайте! — благословил
Старец, а совершенно прозрачный от старости и постов батюшка, что молчаливо и покорно следовал за казаками аж от самого Качалина-городка, дал приложиться ко кресту. — Во имя Отца и Сына и Святаго Духа...
Тронулись, заскрипели полозья по рыхлому уже, мартовскому снегу. Свистнули возницы, гикнули казаки. Замотали руками зашитые в меховые кухлянки остяки, что побежали рядом с санями на лыжах.
Может, чего и получится! — сказал раздумчиво Ермак, глядя из-под руки вслед отряду.
И все, кто остался в лагере, смотрели с надеждою на уходящий по реке обоз.
Может, хлеба привезут або крупы какой... Да уж и рыбой бы сушеной не побрезговали... Оскудели припасом съестным. Ослабли.
И подумалось многим — по весне надо бы на Русь возвращаться. А как? На Руси казаков царская гроза ждет. И, уползая обратно в землянки или расходясь но работам — коней доглядать, дрова колоть, струги смолить, — вздыхали:
Бог не без милости — казак не без счастья! Может, пронесет и на сей раз.
Вот так-то мы о прошлом годе к Ельцу подходили! — сказал Ермак. — Как есть ровнехонько год назад. — И вздохнул: — Вот и год промчался, как глазом сморгнул!
— Ого! — сказал Старец. — Глазом сморгнул... А сколько людей от греха с Дону да с Яика вывел — кто его знает, что там творится. Может, уж перевешали всех, кто тамо остался. А Сибирь — взял! Может, седни тата-рове уже бы на Москву шли! А скольких людей от полону на будущие годы спас! Теперь-то татарин хоть и в силе еще, а уж на Русь не сунется отседова! Ты что! Столько наворочали за год! И не смей унывать! Уныние — ворота всех скорбей! И грех непрощенный! Ты что...
— Да я так! — пообнял за плечи Старца Ермак. — Я так... За Мещеряка да за Пана страшно! Как они без меня?
— И тут дурак выходишь! И тут грешишь! Ты что — Спаситель наш Иисус Христос? От всего их спасти мостишься! Господь-то повсюдно с нами и управляет к нашему благу! А ты на себя, а не на Бога надеешься?
— Да полно тебе! — шутливо ткнул Старца в бок кулаком атаман. — Знашь, как матерь сына на бой провожает да крестит: «Смотри, когда супостата рубить будешь — руки не отбей!» Вот и я так-то! Знашь, как детишки хворают: глазенки-то заведут... и души в них нет, а ты сидишь подле, все сердце изболелось, кабы можно, сам бы замест них лег...
Старец вдруг шмыгнул носом. И ворчливо сказал:
— Пойдем-ко, я табе водки плесну. У меня есть в жбанчике!
— Как водка? Велено ж было все в говенную прорубь вылить! А?
— Это для лекарства! С травами!
— А казаки что скажут? — терзал Старца Ермак. — А?
— А чего они сказать могут, ежели и не узнают ничего! Иди налью во здравие!
— Ну ладно, что ли... — сдался, смеясь, Ермак.
Старец тишком достал из-под своей постели бочонок, налил чарку:
— На! Душой не нудись.
Ермак хватанул огненной жидкости. В голове сразу нашумело.
— Эх! С голодухи-то забирает! А ты куды?
Старец тоже хлопнул чарку.
— Куды? Туды! Вы — молодые, а я — старый! С и лов-то нет совсем!
— Да уж я-то молодой! — засмеялся, валясь на лавку, Ермак. — Я при Казанском взятии уже вьюнош был. А сейчас, кабы все ладно, давно бы дедом стал!
— Спи! Сны гляди! — приказал Старец.
— Разве уснешь, — вздохнул атаман. — Все мыс-III — как там наши? Давай лучше помолимся, что ли?
— Посля водки?
— Вишь, ты меня в какой грех ввел! — рассердился Ермак.
— Спи, я тебе говорю! — закричал Старец. — Я к тебе с пользой, а ты меня обвинять...
— Ох, дед! — поворачиваясь на бок, сказал Ермак. — Мало, видать, тебя мамка розгами стегала, не вышло из тебя путного старика...
Старец подоткнул со всех сторон под бока атамана шкуру и сел у огня. Маленький, тощий, похожий на зайца.
— Чистый ты, дед, заяц... — сказал Ермак, падая в сон.
Обоз шел со всеми опасениями. Верстах в двадцати от Кашлыка-Сибири Мещеряк и Пан устроили первый привал. Словоохотливые остяки чертили на снегу — где какое татарское урочище стоит.
— Вот тут первые урочища будут — шибко злые там мегрени татарские живут, а вот дальше еще много урочищ пойдет, там ничего себе татарские люди, потом остяки пойдут — совсем хорошие люди! Ждут вас. Давно ясак приготовили. Сильно их Кучумка приму-чил. А теперь ничего, хорошо! Кучумка больше не ходит. Казаков боится.
— Вишь, как оно выходит, — глядя на чертеж, сказал Пан Мещеряку и другим казакам. — Вот он, град Сибирь — Кашлыком, не то Искером именуемый. Вот первый пояс татарских улусов вокруг него: видать, самый крепкий, отборный. Тут и мегрени породовитее, и татары побогаче; а второй пояс — народ победнее, но тоже татары, и все они оборону против коренных сибирских людей держат.
— Кабы мы оттуда пришли, — сказал Мещеряк, — так, может быть, и не прорвались бы в Кашлык.
— Прорвались! Непременно бы прорвались! — заговорили казаки. — Не так бы скоро, а все равно прорвались.
— Господь град Сибирь в наши руки предоставил, на обращение язычникам и басурманам, — сказал старенький невидный попик, шедший с Дону, который тоже с казаками в ясашный поход пошел.
— Вот влетели мы в самое сердце Кучумова ханства. Все улусы к нам спиной оказались. Они в другую сторону лицом стоят — Кашлык у них за спиной был... — продолжал Мещеряк. — А стояли они лицом противу остяков да вогуличей.
— Эх, — сказал Пан. — Улус — не город, его повернуть трудов не составит.
— Это верно! — загомонили казаки.
— Я к тому, что теперь они меж двух огней. Вогуличи да остяки как были на своих местах, так и остались, а за спиною — мы.
— Вогуличи да остяки не воисты! — сказал безносый казак.
— Вона, сказывают, у них и в человека стрелить закон не велит! — поддакнул какой-то конопатый, как сорочье яйцо, зато в шапке из белого песца казачишка.
— Ну вот, они сидят да нас дожидаются, — подытожил Пан. — Были бы воисты, давно бы к нам прорвались.
— Бояр-то, вон, прорывается! — не согласился попик. — И никого не убивает! Миром идет.
Не миром, а скрадом! Вона он как все улусы обходит. И то кажинный раз, гутарит, не ведает, как смерти миновал, — сказал безносый.
Надоть к своим, которые за нас, к остякам просыпаться, — стирая рисунок, сказал Пан. — А то не ровен час, приведет Кучумка из Вагайских степей, а го и из самой Бухары подмогу, орду какую ни то, вот тгда мы как в капкане окажемся. Сейчас-то мегрени но улусам тихо сидят — вон мы их сколько на Абалаке положили...
Как бы не так! — опять не согласился безносый. — Страху-то навели! А что до боя, то сейчас их не в пример как нас больше.
Это верно! — согласились все.
Поели, не разводя огня. Покормили лошадей. Двинулись дальше. Ночь застала в лесу. Остановились ночевать загодя. Отаборились санями. Коней в средину. Вокруг саней со всех сторон запалили костры, и недаром! Со всех сторон всю ночь сверкали во тьме голодные волчьи глаза.
Прямо как мегрени татарские... — невесело пошутил Пан. — Вона как светятся глаза-то, зеленые какие! Их тут цельные сотни. Только огнем и держим! Как мурзей Кучумовых. А вот кончится у нас огонечек-то...
Да ну ты, болтать! — заворочался на санях Мещеряк.
Я к тому, что как ни крути, а в Москву идти придется. А уж как неохота!
— Пуще смерти! — вздохнул на соседних санях какой-то казачина.
Спите вы! — цыкнул Мещеряк. — Чего вы колобродите! Завтра силов не будет! Спать велю!
Рады бы, да сон мысли гонят... — ответили из-за костра. Однако скоро храп пошел со всех саней. Только караульщики подбрасывали в костер дрова да швыряли в темноту головешки, когда волчьи стаи подбирались совсем близко.
Наверное, волчий вой не остался незамеченным, потому что на другой день, когда подошли к татарскому улусу, из-за юрт и из-за сугробов в казаков полетели стрелы. Ахнул и повалился, убитый стрелою в глаз, безносый возница. Схватился за горло ездовой второй запряжки и пал на снег мертвый, хрипя кровавою пеной.
— Началось! — азартно крикнул Мещеряк. Вывалился в сугроб и, лежа, грохнул из рушницы.
Вскочив на неоседланных заводных лошадей, казаки окружили улус.
— Выходить никому не давай! Не давай выходить! — визжал Пан, доставая невесть откуда выскочившего татарского лучника саблей. Чавкнула и отлетела с плеч голова в лисьем малахае.
Казаки ворвались в улус со всех сторон. Несколько коней упало, споткнувшись о растянутые между юртами арканы.
Из распахнутых дверей погреба-землянки в казаков летели болты. Конопатый казачишка ужом прополз меж сугробов и сыпанул рубленым свинцом с пяти шагов. Сноп огня вымел всех в землянке.
Мужчин с поднятыми руками согнали на майдан. Казаки шарили по юртам, ища спрятавшихся воинов. Деловито лезли в амбары.
— Братцы! — крикнул совсем молодой казачок, ныряя в амбар. — Зерно! Жито! Ей-Бо, жито!
Хлебу радовались много больше, чем мехам, которых оказалось великое множество. Мешки с зерном волокли к саням.
— А ну-ко! — вдруг вмешался в грабеж вроде бы тихий и покорный батюшка. — А ну-ко брось тащить! Хватит!
— Так ведь зерно же!
— Хватит! — топнул ногой священник. — Тут бабы, ребятишки! Им чем жить?
Казак попробовал проскочить мимо священника, но тот преградил дорогу:
— Прокляну!
Казак покорно поволок мешок обратно.
— Мы не грабить ехали, а ясак брать! — наставительно сказал попик. — По военному времени берите половину, как мы сами в художестве, а сверх того — не моги!
Мещеряк по-татарски сказал, что отныне здесь власть Царя Московского. И на улус положен ясак. И взимать его будут каждый год два раза...
— Будь проклята твоя мать! — крикнул какой-то татарин с грязной повязкой на лбу. — Мы, мусульмане, никакого ясака не платим! Мы — воины! И, дай срок, мы перегрызем вам горло!
— Ишь ты, храбрый какой! — сказал Мещеряк, поворачиваясь к нему всем корпусом. — А это у тебя, — указал на повязку, — с Абалака метка? Это ты наших казаков убивал?
И, словно нехотя, ткнул татарина саблей. Заголосили бабы. Два татарина, выхватив мясные ножи, кинулись на казаков. Захрястали бердыши, превращая людей в кровавые туши.
— Зажигай каждую третью юрту! — закричал Мещеряк.
Остяки, стоя в стороне, испуганно наблюдали за расправой. Но когда тяжело груженный обоз отъехал от разоренного улуса, удовлетворенно сказали:
— Это их верхние люди наказали! Они лесных людей в полон угоняют, женок насилуют, все отбирают и над мужчинами стыдное делают. Вот так ножом отрежут и «алла» петь заставляют. А кто убегает, того ловят и убивают. Их верхние люди наказали...
Пан же, глядя на пылающие юрты, мечущихся между ними женщин, на трупы, валяющиеся на снегу, грустно сказал:
— Грозной ты, однако! — и, вздохнув, добавил: — Ермак бы так делать не стал.
— Ермак! — огрызнулся Мещеряк. — Ермак с добротою своею с голоду пухнет!
Священник сидел на мешках с хлебом и, закрыв глаза, читал покаянную молитву.
— Не будет вам от Господа прощения! — сказал он кротко. — Нельзя так!
— Знаешь что, батяня! — ответил ему Пан. — Катись-ко ты назад, в Кашлык! Без тебя тошно!
Трое саней, груженные мешками с зерном, медленно поползли назад, в лагерь. Впереди на собачьей упряжке ехал остяк. Двое казаков с саблями и арбалетами шли на лыжах за санями, да торчала на мешках согбенная фигура священника. Отряд же налегке пошел дальше, в татарскую волость, отстоящую от Каш лыка на сто верст.
Кровавая расправа над непокорным улусом сделала свое дело. В следующих татарских деревнях жители молча выносили меха, зерно, мед. Казаки, отводя глаза, грузили все это на сани, по юртам не лазали и выдавали бирки об уплате ясака.
Отправляемые в Кашлык припасы никто не отнимал, но татары глядели на казаков, не скрывая ненависти.
— Истинно — волки! — вздыхал Пан. — Аж глаза в зелень отдают! Только огня и боятся. А вот как кончится у нас огонек, чего будет?
Казаки ежились в санях:
— Страх! Разорвут! Истинный Бог — разорвут!
— А нам с ними родниться неча! Враги — они и есть враги! — говорил Мещеряк.
— Каки они тебе враги! — сказал Пан. — Ты — сам татарин! Ты ж с ними одного корня!
— Ну и что? Да хужее нет врагов, как меж родней!
— То-то и беда! Чего-то не то мы творим! Сами волю добываем, а тут людей неволим!
— Какие они тебе люди! — ярился Мещеряк. — Это враги наши!
— Однако и они по образу Божию сотворены... Стало быть, для чего-то и они родились?
— Это Бог тебя в вере испытывает!
— Какая там вера! Грабеж, да и все!
— Не грабеж, а ясак государев. Мы и так по закону берем, а не как Бог на душу положит! А ты что, караваны не грабил на Волге-то?
— В караванах все — от избытка! — вздыхал Пан. — А так, кусок последний изо рта! Тошно мне еие творить.
— Держава завсегда на крови стоит!
— Вот я и тикал из энтой державы-то! Будь она проклята!
— А мне что, татар примучивать в радость?! — не ныдержал наконец Мещеряк. — Ты что, сам не понимаешь — их больше, а мы в художестве! Тут ведь либо мы их, либо они нас!
— То-то и оно... А не по душе это мне, не по совести!
Однако и Пан ясак отбирал прилежно и всякого, кто встречал казаков с оружием, валил наземь либо огненным боем, либо саблей бестрепетно. Ничего не поделаешь — война!
— Не об том ты думаешь! — говорил Мещеряк. — Ты думай о том, что мы своим в Кашлыке, что вовсе от голода помирают, жизни спасем!
— Кабы я так не думал, — вздыхал Пан, — давно бы в прорубь не то на пики татарские кинулся!
Через две недели вышли из пояса татарских улусов, и жизнь пошла совсем другая.
Остяки сбирались навстречу казакам толпами. Разодетые в самые лучшие одежды, они били в бубны, пели, танцевали...
Мещеряк выходил перед ними без оружия. Доставал пергаментный свиток, на котором было невесть что написано, — свиток остался от попика, он его позабыл, когда возвращался к Ермаку в лагерь. Среди казаков прочитать его никто не мог — все были неграмотны. Но, подражая государеву дьяку, Мещеряк «читал» нараспев, а какой-нибудь шустрый толмач из остяков переводил:
— «Милостью Божьей Мы, Государь Московский и Всея Руси...» — Мещеряк нес такое, что на Москве его давно бы повесили за непочтение, казаки на санях еле сдерживались, чтобы не заржать от смеха, но вот есаул переходил к деловой части: — «Отныне и навеки запрещается: кабалить одному человеку другого, отдавать человеку человека в заклад, продавать, неволить и угонять». — Как правило, как только толмач переводил эти слова, лесные люди падали на колени и дальше слушали указ, стоя на коленях, иногда одобрительно вздыхая. — «Никто же, — вычитывал атаман, — не может насильно заставлять другого человека своему Богу веровати и в свою веру насильно обращати».
Стоном одобрения и боем в бубны отвечали на это остяки.
— «А ясак я вам, Государь Московский и Всея Руси, полагаю вдвое меньше, как вы платили поганому басурманину Кучуму. А кто же сберет ясака больше положенного, то сие обменивать на деньги или иные припасы по торгу полюбовно...»
Что начинало твориться после того, как есаул сворачивал свиток, целовал его сам и давал поцеловать всем с благоговением подходящим к нему лесным людям, трудно описать.
Казаков обнимали, тащили в чумы или к кострам, кормили-поили. А уж мягкой рухляди натаскивали столько, что казаки не знали, как повезут ее в лагерь.
Счет вели честно, беря ровно половину того, что давали прежде Кучуму, а за остальное расплачиваясь наконечниками для стрел, бисером и иными немудрыми припасами, коими снабдили их Ермак и молчаливый рыжий немец. Лесные люди принимали как величайшую драгоценность железные топоры, ножи, рыболовные крючки...
Эта полученная ими, может быть впервые от ясашного есаула, вещь была не просто полезна в хозяйстве — это был знак новой жизни, свободы, которую принесли бородатые люди с громоносными палками. Об этом слагали песни и разносили их из стойбища в стойбище.
И когда деловитый Бояр или какой другой князь из его сторонников или сродников затевал присягу, лесные люди клялись в верности неведомому, но доброму русскому Царю искренне, со всем сердечным жаром.
Шаманы выносили самые заветные святыни, которые сторонним людям никогда не показывали. Гудели бубны, пестро одетые диковинные шаманы выкрикивали молитвы и подавали в знак клятвы пить воду с золотого блюда.
— Гля, станичники, — золото! — сказал Якбулат из Ермаковых родаков.
— И верно, — без всякого интереса согласились казаки.
— Стало быть, есть оно в здешних местах...
— Ох, и хватят они горя с этим золотом! — дальновидно предсказал Пан. — Как попрут сюды купцы да добытчики, вот и плакали тутошние становища. Все под корень изведут! Все речки перекопают! А энти — как малые дети!
Но это было далеко не так. Сквозь прорези в шаманских масках, сквозь завесь мелких косичек шаманы зорко примечали все в новых, незнаемых людях. И прекрасно понимали, что перед ними — не князья, не ханы, потому не очень в их указы верили.
Примечали и другое, что люди эти дружественные, лесным людям беды не делают, а к золоту совершенно равнодушны. И это им нравилось больше всего.
Они помнили, как при одном упоминании о золоте ханские воины перетряхивали весь скарб в чумах, обыскивали и старых и малых. А эти смотрели на золото безразлично. Не отнимали, не требовали показать, где его родят горы. Может быть, поэтому казаки остались живы, когда случайно наткнулись на огромное капище, где шло весеннее моление и несколько десятков шаманов призывали весну и тепло.
Казаки вышли на это место неожиданно, отчасти заплутавши в лесистых и болотистых местах вокруг реки Демьянки. Шли как обычно — с опаской. Впереди — трое конных, далее, на значительном расстоянии, — обоз, а уж потом — опять стража.
Первые замахали обозу остановиться. Казаки торопливо похватали пищали и сабли.
— Что там?
— Шайтанщики молятся! — доложил одноглазый казак Репа.
Из чащи доносились крики и гудение бубнов. Казаки бесшумно подобрались поближе. На широкой поляне стояли десятки идолов, увешанных тряпками, вымазанных кровью. В самом центре, окруженная огненным кольцом, стояла чара не чара, бадья не бадья, обхвата в четыре; в ней была налита вода, а посреди этой чаши стояла фигура. Сквозь пляшущие языки пламени можно было разобрать только, что это — изображение женщины, и по блеску догадаться, что вылита она из чистого золота.
Вокруг чаши танцевали и бились в молитвенных припадках шаманы. Они вскакивали, колотили в бубны, падали, катались по земле, хватали руками угли и кололи себя ножами, не чувствуя боли.
— Во чего творят! — прошептал Репа Мещеряку. — Страх!
— Пойдем-ка, робяты, отсюдова! — сказал Пан. — Ну, молятся и молятся!
— Удивительно, однако! Это вот они так-то бога свово почитают?
— Ну!
— Смешно!
— А им небось смешно, как ты молисси! — сказал ермаковец Якбулат.
— Каждый своему богу на свой манер служит, — согласился Репа.
— Пойдемте отсель! — увел казаков Пан.
— А статуя навроде болван золотой! — сказал Репа.
— Наверно. Айда отсель!
— Чижолая, должно! — заметил Якбулат, глядя, как, облепив будто муравьи, шаманы волокут на носилках золотого истукана.
— Во, купцы прознают про золотую бабу — сбесятся! — засмеялся Репа. — Они до этого золота как умалишенные. А по мне хоть бы оно есть, хоть бы его и не было!
— От него все зло, — сказал пожилой казак Скуня. — Золото — от сатаны!
Никто не спорил, и постарались из краев золотоносных убраться поскорее.
— Нам не золото, нам припас съестной нужон! — толковали казаки. — А тута его хошь за какое золото не купишь.
Они еще долго переговаривались, лежа на санях.
— А об чем они молились, как думашь?
— О чем молятся: о здоровье, об удаче, на хорошую погоду...
Заночевали в малом стойбище, но в чумы не пошли. Походили уж! Там в шерстяной и меховой темноте чадил костерок, и под ногами, словно мягкий пух, была растоптанная с золою земля. Казакам такая ночевка была непривычна. В кибитке еще куда ни шло, а в чуме — тесно. Спали в санях, на воле. Тем более что совсем уж тепло было. Под утро хлынул дождь.
— Вона об чем моления-то была! — кричал, укрывая тюки с зерном, Якбулат. — Об теплой погоде моления была!
— Да! Сели мы, братцы! — причитал Пан.
— Чего делать-то станем?
Прикинули так и эдак... На санях назад не вернуться — реки не сегодня-завтра вскроются.
— Хрен ли нам, красивым бабам! — весело сказал Игнашка Петров, доставая из мешка плотницкий топор. — Разлюбезное дело — струги ладить!
— И то верно! — согласились казаки. — Дней за пять сварганим да и поплывем по воде!
— Ну что, шайтанщики, едрена корень!.. — крикнул Игнашка, валя первое дерево. — Нас голыми руками не возьмешь! Казак в огне не горит, в воде не тонет...
— Это точно! — обрубая ветки, согласился Пан. — Говно завсегда не горит и плавает!
— Гы-гы-гы... — радуясь работе, веселились казаки.
Проводники-остяки с превеликим любопытством смотрели, как из-под топоров бородатых казаков рождается лодья.
Все как положено: струговая труба — ребра — доски на борта. Ден через десять, когда полая вода стала подтапливать тайгу, а невидимая подо льдом река выломалась, выплеснулась из берегов, пошла шуметь меж деревьями, выгонять сонное зверье из зимних берлог, — три струга, неказистых, несмоленых, но крепких, закачались на волнах.
Погрузились и, прилипая штанами к свежим смолистым скамьям, налегли на бабайки...
— Эх бы парус! — посетовал Мещеряк. — Да где его возьмешь?
По берегу за стругами шли брошенные кони.
Как думаешь — найдут оне дорогу в Кашлык? — спросил Якбулат, ни к кому не обращаясь.
Чего не найти — найдут! Конь копытами дорогу помнит.
- Найдут, коли их волки не перехватят.
Волки что... От волков убегуть. Вот татары переловят — свободное дело.
А может, и не переловят.
Тады возвернутся. Их же там матеря ихние спородили. Возвернутся.
Ясашный поход на Демьянку-реку, в кочевья дружественных остяков, был направлен по зимникам, и казаки двигались почти по прямой. Назад возвращаться и пришлось по рекам — стало быть, плыть совсем в другую сторону, по местам незнаемым, неизвестно кем населенным.
Привыкшие к тому, что лесные люди — вогуличи да остяки — казакам дружественны, казаки не то чтобы потеряли осмотрительность, а совершенно неожиданно натолкнулись на враждебное к себе отношение.
Вели в землях, подвластных Бояру, казаков встречали как долгожданных освободителей, как самых родных и дорогих гостей и ясак охотно сами тащили и горько сетовали, что хлеба не сеют и хлебного припаса дать казакам не могут, то выше владений Бояра располагались земли княжества Нимньюань — злейшего врага и Бояра, и русских.
Неизвестно, чем была вызвана эта вражда, — скорее всего, тут были какие-то стародавние кровные счеты с Бояром. Но когда казаки попытались по уже рыхлому весеннему снегу пройти в Верхне-Демьянские волости, их несколько раз обстреляли из лесной чащи и убили двух казаков. Перепуганный Бояр рассказал, что Нимньюань готовится к встрече казаков. Он сел за стенами хорошо укрепленного городища и собрал там изрядное число воинов: татар, остяков и вогуличей, которые вместе с татарами ходили на Пермские земли за Камень.
— А сколько их там? — спрашивали атаманы Бояра и тех, кто к городищу ходил.
Лесные люди путались в числах, но по всему выходило, что не меньше двухсот.
— Ну, чего делать будем?
Мещеряк собрал всех казаков. Собрать было нетрудно. От полусотни оставалось уже тридцать два человека.
— Надоть городище брать! — сказал, почесав макушку, Якбулат.
— Надо брать! Да он не даст! — вздохнул Репа.
— А куды деваться? — загалдели казаки. — Мы уйдем, они всех остяков примучат и Бояра убьют.
— Да это ихние лесные дела... Сами разберутся.
— Они сами разбирались — пока нас не было! сказал Пан. — А теперь мы здесь власть и оборона.
— Да вы чо? — сказал возница. — Их вон двести, а нас? И половина огненного припасу смокла!
— Ты ясак берешь? — спросил Пан.
— Дак мы брать не будем — Кучум возьмет!
— Я не про то! Ты берешь ай нет? А коли берешь кажи оборону! Пастух стадо защищает, а не то он — волк, а не пастырь...
— Надо брать! — решил Мещеряк. — Куда деваться! Дороги уже непроходны... А во-вторых, мы тута супротивников оставим, так и не видать нам ясака как своих ушей! И Бояра, верного человека, потеряем, и все волости тутошние. Да и обнаглеют энти вояки, ежели им вовремя окорот не дать.
К городищу шли скрытно и спешно. Хотели ворваться за стены изгоном. Не вышло. Казаков сторожа заметили издали — успели завалить ворота бревнами — не проломишь!
Городок Нимньюань стоял на высокой обрывистой горе, подойти можно было только по тропе, которая простреливалась отовсюду. Сунулись было к стене хорошо, сообразили на кольчуги по нескольку одежек натянуть да пустить в дело только тех, у кого железные шлемы, каски были да забрала, — от стен шли как ежи — стрелами истыканные. Кабы не доспехи — все бы под стенами полегли.
Ходили на приступ первый день, ходили на приступ ночью, пытались перелезть через стену под утро... И весь второй день бились — подбегая и откатываясь от стен. К вечеру изнемогли.
Защитников урочища было во много раз больше, чем нападавших казаков. Огненного боя — главного преимущества казаков — они уже не боялись — видать, были там вой опытные, ходившие за Камень русские поселения громить. Встречались, видать, и с пушками, и с рушницами. Прятаться от них умели, а пушек — проломить стену — у казаков не было...
Чего делать станем? — спросил Пан Мещеряка. — Не дается, вишь ты, крепостица.
— Надо брать! — сказал обгорелый, с опаленными бровями Мещеряк. — На дорогах ходу не стало — распутица. И по реке лед идет. Куда нам деваться? Завязли.
— То-то и оно... — вздохнул Пан. — Нельзя не паять! Поляжем все тута, а как там наши? Ведь коли мы припаса не привезем — помрут с голоду. Вряд ли им сейчас через татарские улусы остяки ясак съестной возят.
А ежели не возьмем, а все тута ляжем — так и новее возить перестанут!
Толковали о том, как взять город, все, кто не спал, опасаясь вылазки из городища.
Вспоминали, кто и при каких приступах участвовал да как ко городу иному приступали.
Надоть гуляй-городок ладить! — сказал молчаливый рябой казак. — Иначе не взять.
А как ты его покатишь? Вона распутица какая. Огрузнет все!
Как подкатывать, не знаю... — стоял на своем рябой. — А только ежели мы с этой стороны не подойдем вровень к стенам да по переходу за стену не перебежим, в городище нам не попасть. Рушницами стены не проломить! Были бы пушки — другое дело!
Перебирались все возможные варианты, и ничего придумать не удалось. Крепкий городок на высокой горе казался неприступным.
— Хоть бы за стены попасть, а уж там бы мы в тесном бою посчитались... — вздыхал Пан.
На приступ пошли еще затемно. Потому и не спал никто. В темноте, положив на плечи наскоро сколоченные лестницы, бревна с зарубками, по которым можно было, не скользя, подойти к стенам вплотную, полезли на горушку.
Часовые на стенах заметили казаков поздно, когда некоторые уже были под самым частоколом.
Стрелки выбежали на стену, осыпали в темноте казаков стрелами, но били не прицельно и урону не причинили. Надсаживаясь, пятеро казаков на длинном шесте ухитрились перекинуть через стену завернутый в тлеющее тряпье бочонок с порохом.
За стенами закричали-завопили татарские сотники. Кричали, чтоб воду несли, чтобы пожар заливали...
В этот момент грохнул порох. И высокий столб огня полыхнул выше стен.
— Сары а кичкоу! — прохрипел Мещеряк, и казаки, пользуясь суматохой в городке, успели-таки приставить лестницы и, как муравьи, полезли на приступ со всех сторон.
Бочонок с порохом попал в сенной склад около конюшни, где стояли татарские кони. Ослепленные пожарищем, защитники крепости растерялись и опомнились, только когда со всех сторон с гиком и свистом на них пошли врукопашную казаки.
Отмахиваясь страшными своими бердышами, крутясь волчками с двумя саблями, без щитов, словно бы обезумев, Пан, Мещеряк и еще человек пять казаков теснили толпу оборонявшихся, пока сзади им не крикнули свои:
— Ложись!
Первые среди нападавших пали камнями на землю, и через их головы грохнул плотный залп, будто огненной метлой очистивший широкое пространство около стен.
Оборонявшиеся спешно разбирали завал у ворот. Створки со скрипом растворились, и на неоседланных конях, держась за хвосты, побросав оружие, татары, вогуличи и остяки — храбрые за стенами — ломанулись к темневшему спасительному лесу. Это была бы их гибель, если бы под стенами крепости кто-нибудь из нападавших оставался. Но там не было никого! Все казаки уже были в городе. Ни догонять бегущих, ни пленить врагов им было некем!
Поэтому бежать из городка не мешали, а как выскочили последние, и ворота затворили!
С рассветом собрали всех раненых и убитых. Велели остякам оповестить, что каждый безвозбранно может приехать и забрать своего, живого или мертвого. Сосчитали и своих погибших — восемь человек. Раны были не в счет. Ранены легко были почти все.
Тут, в городке, и переждали ледоход, благо припасов было на долгую осаду приготовлено много.
Ледоход и подвел казаков... Из Бояровых юртов выплывали по чистой воде, а подошли к Нимньюаневу городищу — река-то еще льдом забита — не пройти. Завязли. Потому и брать городище пришлось, и товарищей хоронить.
Тоскливо глядели казаки со стен, как, теснясь и наползая друг на друга, плывут вниз по реке льдины на полночь, и несть им конца и края.
Ледоход закончился как-то сразу. Припекло солнышко. И льдины хоть и проплывали, но уже по одной, по две. Разлившаяся на несколько верст река подступала к самым стенам городища.
— Ну что сидеть-то, — торопили атаманов казаки, — плыть надоть!
— А ну-ко, опять завязнем? От Бояра выходили — река чистой была, а тут вон как!
— Тут все реки на полночь текут! А на полночи еще мороз стоит. Все льдом забито. Надоть погодить.
— Тута мы за стенами — кака-никака, а защита.
— А сойдет полая вода? Кто его знает, не придется ли струги на себе тащить? А кому тащить — уходила полусотня, а нонь — раз-два и обчелся! Да и ослабли...
Так спорили каждый день. И все же решили плыть. И снова ушли в воду тяжелые весла, и река плавно, ласково подхватила и понесла казавшиеся совсем крошечными на многоверстовых просторах сибирских разливов суденышки. На низ! На полночь. Звенел на Иртыше капелью апрель. Перелетные птицы, заполняя все небо, шли на север.
Весть о казаках раскатилась далеко по остяцким юртам. По-разному относились они к этой вести. Кто ждал как освободителей, кто-то готовился давать отпор завоевателям... Но в чем ошиблись и те и другие — ждали казаков много позже. Не думали, что казачьи струги появятся на реке вместе с последними льдинами.
Потому происходили встречи нежданные.
На реке Раче казаки наткнулись на огромное капище. Здесь собирались на весеннее моление все окрестные шаманы. Наученные горьким опытом у стен крепкого Нимньюанева городка, казаки не торопились приставать к берегу, наполненному людьми. Но, увидев казачьи струги, вся толпа шаманов разбежалась.
Осторожно, держа оружие наготове, вылезли казаки на берег. Здесь, на лесной поляне, стояли десятки остяцких идолов. Стояли, пялясь незрячими глазами, малые и большие истуканы. Глядел глазами-ракушками, принюхивался носом-трубою к чужому духу вымазанный рыбьей кровью остяцкий бог. Далеко сияло его позолоченное брюхо.
— Вона шайтанщики каку страхоту настроили! — говорили меж собою казаки.
— У их вера такая! А раз они энтим идолам молятся — может, они им и помогают.
— Помогают аль нет, а трогать не моги! Это закон чужой, и неча нам сюды соваться...
Посреди капища были навалены горы снеди. И вот тут уж казаки не удерживались. Они поволокли на струги и жертвенные туши животных, и рыбу, и всякие жбанчики с неведомыми угощениями.
Ни один идол не был тронут казаками, не обломан пи один позолоченный рог у остяцких богов... Но еду казаки забрали всю. И тем нажили себе врагов среди весьма влиятельных шаманов, которые пристально следили за каждым их движением, хоронясь в темном ельнике.
Они долго плясали на берегу, посылая проклятия вслед уплывшим стругам. Другие толковали, что, может быть, эти чужеземцы сами родственники богам — раз не боятся есть пищу, приготовленную для жертвоприношений. И соглашались все, что держаться от них нужно подальше! Хотя некоторые, рассчитывавшие полакомиться на молении, добавляли — и убивать, ежели будет такая возможность.
Не ведая, какое осиное гнездо они разворошили, казаки уходили к Иртышу. Река несла их суденышки стремительно, но весть о том, что казаки ограбили главное святилище и оставили богов голодными, облетела становища остяков.
— Голодные боги будут мстить нам. Они не пошлют нам рыбы — чем жить будем? — подзуживали соплеменников шаманы.
В каждом народе есть горячие головы! И когда стремительный Иртыш вынес казачьи струги из устья Рачи и прибил к высокому берегу на обрыве, их ждала засада.
Несколько десятков остяков разом швырнули в казаков железные крючья на веревках, попытались схватить гребцов длинными баграми.
Вероятно, так они ловили в этих местах рыбу, а теперь вот, по наущению шаманов, попытались поймать чужеземцев.
— Ах вы сукины дети! — закричал казак, хватаясь за плечо, — у его армяка крюком вырвало здоровенный клок. — А вот я вас!
Свесившись с обрыва, быстроглазые крючники норовили подцепить лежащие в струге тюки с мягкой рухлядью.
— Видал, чо делают! Эдак ведь они всех проезжающих ограбляют!
— Целься! Пали!
Струг грохнул бортом, сменив его, грохнул бортом и второй: сделав круг, казаки разрядили рушницы и по второму борту.
Крючники, побросав воровские снасти, разбежались.
Струги пошли мимо обрыва, и чуть дальше казаки увидели остяцкое поселение, где царила полная паника. Женщины метались по берегу, звали детей. Кто-то тащил нехитрый скарб в лес.
— Да полно вам! Дурачки! Что вы испужались?! — Казаки медленно, чтобы лишний раз не пугать людей, вылезли на берег. Разожгли костер. Наварили щербы. Мало-помалу к костру стали подходить любопытные детишки. Их никто не пугал. Самым храбрым отсыпали бисера... К вечеру в стойбище вернулись все. Не чиня никому зла, казаки переночевали, поклонились хозяевам и поплыли дальше.
— Все врут шаманы! Это хорошие люди! — решили помилованные крючники.
— Они едят жертвенную пищу, потому что их бог сильнее наших и наших богов не боится!
Это было общим мнением.
— Надо собирать ясак и вести в Кашлык.
Это было общим решением!
Струги Пана и Мещеряка выгребли против течения, и наконец казаки увидали знакомые берега Тобола. Они причалили к Карачину-острову — но там никого не было.
— Неужто ушли на Русь?
— Да Бог с вами! По такому пути!
— Может, их Кучумка пленил?..
— Да ты чо? Тут бы такая сражения была!
Налегая на весла, погнали к Сибири-городу. И еще
издали увидели поновленные башни и копошащихся на стенах казаков.
— Чего вы из лагеря ушли? — еще не поздравствовавшись, спросил Мещеряк, обнимая на мостках Ермака.
— Да затопило все землянки! Вода нас, как мышей, выгнала, — смеялся атаман. — Ну, слава Богу, живы!..
Эва! — сказал Пан. — А ты, батька, пристарел. Бороду-то табе сединой вдарило.
— Таки мои годы! — улыбаясь, сказал атаман.
Ничо! — утешил Мещеряк. — Седина бобра не портит...
— Да... У бобра шкура добра! — смеялся Ермак, радуясь возвращению ясашного похода как обретению потерянных детей своих. — Ну, слава Богу! А видать, и нам, детушки, досталось. Вон и у вас в чубах мороз...
И тут оба атамана словно впервые увидали, что и у них головы тронула седина.
— Сколь казаков потеряли? — спросил Ермак.
— Половину, — потупились атаманы. — Прости, батька. Не сберегли.
— Что поделать! — вздохнул Ермак. — Судьба наша такая. Спасибо вам — без припасов ваших пропали бы мы тута. Спасибо.
С годами приходит умение слушать. Молодые все больше говорят, а старые больше слушают. Ермак с годами стал совсем молчалив. Молчалив, да не угрюм, просто умел слушать. Так что человек малознакомый, а то и плохо язык знающий, старался все ему растолковать, разобъяснить. Ермак никогда не перебивал, иногда только вставит слово-два, спросит и опять слушает. Потому и шли к нему в землянку разные люди, и всех здесь принимали ровно, приветливо.
Какое-никакое угощение на стол ставили: то строганинку, то медку с кипяточком... Да шли-то не за угощением, а за лаской и разговором. Особенно тянулись к Ермаку сибирские лесные люди, с которыми он искреннюю дружбу водил, а те почитали его за отца, за старшего.
— А что, Бояр, — спрашивал Ермак, сидя в одной рубахе и шароварах, по-степному поджав под себя босую ногу. — Я так полагаю, что назад нам через Камень пройти будет тяжело... Против течения выгребать придется.
— Шибко тяжело, — соглашался Бояр, ради натопленной печи совсем без рубахи, в одних меховых штанах и торбасах. — В гору струги тащить шибко трудно. А ты и не ходи! Другой дорогой ходи... Дорог много! Ты по Иртышу ходи, потом по Оби ходи все вниз, нигде грести не надо...
— Ну-ко, ну-ко... — Ермак стряхивал со стола невидимые крошки и на выскобленной столешнице наносил рисунок угольком. — Вот, стало быть, мы... А вот эдак пришли... и назад дорога тут тяжелая.
Сюды, сюды ходить можно! — Бояр перехватывал уголек и выводил путь на Обь... — А потом река будет Щучья. Этой рекой округ Камень ходи немного и на реку Усу попадешь уже за Камнем, а по Усе в Печору...
Так ведь эдак длинно больно...
Зато грести не надо. Зато опасно ходить не надо. Маю хорошие люди тамо живут, — хлопотал Бояр. — Но Иртышу до Оби пойдешь — Кучума ханство Сибирь; по Оби до реки Кода пойдешь — вот его ханство Сибирь и кончилось. Кодская земля началась, Обдорская земля началась, Югра... Сюда сто лет назад большой поход был — старики говорили. Воеводы приходили, весь югорский народ, и кодские люди, и обдорские на шерсти клялись русскому Царю верными быть. Большой Государь Московский Василий. Нонешнего царя отец... Это Кучумка-хан плохой — люди имает, на цепь сажает, бухарцам люди продает. А югорские князья хорошие, никого не продают, ясак платят. Там и русские люди есть. Давно есть. Всегда. Я маленький был, с отцом туда олешек гонял, долго с русские люди жил. По-русски говорить научился. Тамо идти безопасно.
Хорошо, да долго, и, сказывают, места там дикие, холодные...
А ты там не живи, проплыви летом, да и все... Зимой на нартах проезжай, да и все...
А покороче нет дороги?..
Не знаю.
Да как же ты, Боярушка, и вдруг не знаешь? Да не поверю.
Я туда не ходил.
Куда «туда»-то?
Бояр отнекивался, отмалчивался. Наконец признался.
По Тавде на Пелымское ханство. Пелымский князь Аблыгерим шибко худой. Кучумке подручником служит.
— А не он ли на Чердынь ходил?
— Не знаю, — прятал глаза Бояр.
Да и другие дружившие с Ермаком князьки отнекивались, отмалчивались, отворачивались.
На прощание Ермак всегда чем-нибудь своих друзей одаривал. То нож хороший подарит, то крючки рыболовные железные, то женам бисеру насыплет. Без гостинца никто не оставался.
А когда уходил, звал Ермак атаманов и сотников, есаулов да пятидесятников; заставлял все рисунки, что сибирские люди оставляли, запоминать. Заставлял по памяти на снегу рисовать. Так что казаки приблизительно знали, в какой стороне что находится.
Оставшись с Черкасом, да с Мещеряком, да с Кольцом и Паном, ломал голову над рисунками.
Пуще всего заботил его Пелымский князь. Лесные люди говорили, что Кучум приказал Пелымскому князю Аблыгериму перекрыть дорогу, по которой пришли ермаковцы. И он приказание исполнил.
— Вот, братья атаманы, что я полагаю... Мы так легко в Кашлык пришли потому, что этой дорогой никто до нас не ходил. Разве что охотники зверя промышляли, — говорил Ермак. — Непрохожим путем мы сюда явилися. А то бы нас там вой ждали Вогуличи да остяки в своих местах отродясь воинского человека не видали. А ведь Аблыгерим как-то на Чердынь вышел. Как?
— Есть у него дорога! — соглашались атаманы. — Есть.
— Если бы он по нашей дороге шел, он бы Чусовых городков не миновал, а он сразу на Чердынь вышел, — рассуждал памятливый и хитрый Пан.
Он на Чердынь либо по Каме, либо по Вишере при шел, а на них как попал?
— Надо на Пелым идти, — сказал Мещеряк. Пока Пелым не разбит, мы меж двух огней: на юге Кучум в Вагайских степях гдей-то хоронится, а на севере — Пелымский князь Аблыгерим. Потому туда дороги непроходны, а они есть. Знамо, есть!
Долгими вечерами при лучине сидели атаманы в ермаковой землянке и так и сяк прикидывали, каким путем идти станице в Москву.
Сошлись наконец на том, чтобы не рисковать — идти по Оби на Печору, а там на Усть-Цильму, это уже Русь-матушка.
Подальше положишь — поближе возьмешь! — подытожил Кольцо.
Решено было послать двух атаманов. От вольных казаков — Черкаса, от воровских — Волдыря. Черкас казак служивый, в Москве бывал, в приказах дьяков знакомых имел, а Волдыря с издетства на нескольких языках как по-русски говорит, да и постарше, поспокойнее.
Заикнулись было, что можно назад к Строгановым пройти, да Кольцо на смех поднял. Потому, никогда таких дураков, чтобы сами в петлю лезли, не встречал.
Вы что, — смеялся он, — запамятовали, как мы и пуда выплывали? Забыли, какие на нас господа почтенные купцы резоны вывели? Они за каждую пулю, за каждую щепоть пороха обдерут нас как липку да сами к Царю и отправятся! Дескать, вот мы какие люди верные! Повоевали Царю-батюшке Сибирь. Давайте, мол, нам стрельцов и дворян служивых... Гоударь спытает: «А где казаки, что давеча к вам пошли?» — «Каки казаки? Воры волжские? Дак разлежались, а которые в Сибири померли». И будете вы у Строгановых в цепях сидеть да дурь свою проклинать. И пес не взлает про то, что вы на свете жили!
С Кольцом согласились. И как тронулся лед, подновили два струга, просмолили заново. Отобрали лучшие меха — шутка ли, самому Царю в дар. Понабрали самоцветов из Кучумовых запасов.
А как последние льдины ушли на полночь, кликнули общий сбор, стали на берегу, обнялись с каждым из двадцати пяти отъезжавших — простились.
Обнял Ермак Черкаса, прижал к широченной своей груди:
Прощай, мой сынушка дорогой... Свидимся ли?
— Бог даст, свидимся! Я скоречко — туды и обратно. Не сумлевайся, атаман.
Вскочил Черкас на струг, снял шапку, поклонился в пояс всем, кто оставался на берегу; молча поклонились и оставшиеся.
Кто знает, на честь или на муку пошла в Москву легковая станица? Сколь раз наградой казакам была плаха.
Да и где она, эта Москва? До нее еще доплыть надо!
Потом, как отошел струг подальше, как скрылась из глаз кряжистая фигура Ермака, стоявшая на берегу, закрылся Черкас кафтаном и зарыдал, точно почувствовал, что никогда больше не увидит.он своего отца названого — атамана Ермака, потому как суждено ему будет вернуться через три года, когда в живых из атаманов останется только Мещеряк, да и тот ненадолго.
Было и еще одно. Осталась в Кашлыке черноглазая пугливая татарка, а у ней, у невенчанной, под сердцем его ребенок. Вот к ним-то и вернется Черкас. Знал ли об этом Ермак?
Знал. Потому еще и пал его выбор на Черкаса, на самого молодого, которого хотел атаман сохранить, ибо любил его как сына; на самого толкового, ибо нужно было объяснить, что произошло в Сибирском ханстве; на самого верного, потому что нужно было не только дойти, объяснить, но и вернуться.
Отпустил атаман Черкаса, отдав ему свое сердце, но сердце молодого атамана оставил рядом с собою в Сибири.
А про то, что молодые казаки себе зазноб в Кашлыке завели, все знали. Потому и пускали их в град Сибирь караулить не в очередь. А когда старые ворчали — какие, мол, это казаки — баб себе завели, юбками занавесились, — Ермак отвечал:
— Казаки не монахи! Закон не велит баб в лагерь водить, а в том, чтобы семей не иметь, в законе казачьем не сказано!
Только Старец ворчал:
— Не венчанные! По-собачьи живут!
— Ну дак венчай! — отвечал Ермак. — Чего гундишь! Крести татарок да венчай! Чай они люди живые, да молодые притом...
Иртыш легко поднял три струга и понес их вослед уходящим на север льдам. Казаки шли под парусом, чтобы скорее выйти из Сибирского ханства в земли, как говорили им вогуличи, дружественных лесных людей, считавших себя подданными Царя Московского. В земли Кодские и Обдорские. Вместе со стаями птиц, имеете с весенним теплом и нежной зеленью, заливавшей берега, стремительно бежали три суденышка, выплывая на необозримые просторы северных рек.
Если Иртыш, верстовой ширины, местами был разлит на десять-двенадцать верст, то, пройдя за двое суток триста верст, легковая станица выплыла на такие обские просторы, что вполне могли сойти за море. Медленно, величаво катила свои воды матушка Обь, и казаки, видавшие многие реки, домом своим считавшие Дон, Яик и Волгу, — примолкли, пораженные шириной и силой великой сибирской реки.
Первые полторы недели старались и к берегу не приставать, и горячего не варить. А что варить? Еды-то было чуть, правда, и работы не было вовсе: сиди на руле да парус придерживай. Плыли в виду берега, но гак, чтобы в любую минуту уйти на средину, на расстояние, недосягаемое для стрел. Тащили за стругами чески с крючками, тягали рыбу, и в достаточном числе. Тут же чистили, тут же солили. Красная рыба — лосось — через два дня уже просаливалась и становилась мягкой, как масло.
Раза два по берегам видели дымки. Но приставать не стали.
Проплыли по правому берегу устье какой-то реки. Долго гадали, что это за река. И определили — Кода! Стало быть, Сибирское ханство верст через полста кончится. Догадаться о том, что это Кода, помогло разделение реки на два рукава. Поплыли по широкому, как говорил Бояр, и вскоре попали к острову. Справа и слева впадали в необозримую Обь широкие реки. По ним еще плыли ноздреватые серые льдины. Опасаясь, что ночью они могут повредить струги, казаки пристали к острову и тут, на свое счастье, встретили рыбаков-вогуличей.
— Какая это земля? — спросил Черкас. И маленький старый рыбак, понимавший по-русски, ответил:
— Кода! Кода есть земля!
— Слава тебе Господи! — перекрестился Болдырь. — Выплыли из Сибирского ханства. Сие — земли Царя Московского.
За Царем Московским эти земли только числились. Хозяйничали здесь, когда налетали, Кучумовы всадники. И местные вогуличи с остяками их смертельно боялись. Но Кучум-хан был для них чем-то все же очень далеким. Пуще него боялись Пелымского князя Аблыгерима. Этот был недалеко. Его княжество шло от Камня до Оби по Тавде-реке. Но и те и другие сюда появлялись редко. А постоянного ясака ни вогуличи, ни остяки не платили никому.
Однако пушнину били, и в изрядных количествах. Били и не скрывали, что делают это для торговли со Строгановыми. Купцы здесь вели торговлю толково, прибыльно и давно. Когда казаки стали расспрашивать, по какому пути приезжают посланцы купцов, вогуличи дружно замахали руками, указывая вниз по Оби — почти точно на север.
— На Обь долго-долго плыть! Потом река Щугор будет и переволока за Камень... Потом Уса-река, потом Печора-река, — толковали они, почти свободно говоря по-русски.
— А часто вы туда бегаете? — спросил Болдырь.
— Часто, часто... — закивали вогуличи. — За год два раза, как охота кончается. Строгановы — хорошие! Железо дают, бисер женкам дают, все дают за меха. Никого не обижают. Кучумка шибко худой! Ничего не дает, все отымает, всех обижает. В прошлом году его воины приходили. Много зла делали: люди убивали, олешки убивали, все шкурки отбирали и чумы жгли...
— Кучумка приходи, мы — далеко уходи! — толковали старики. — Вогуличи Кучумку не хотят. Вогуличи Строгана хотят! Вогуличи главного Строгана хотят — Царя хотят.
Когда они узнали, что казаки идут к Царю, — почтению их не было предела. Приехали какие-то местные князья, понавезли мехов, притащили тяжеленный морской рыбий зуб, которому не было цены на Москве. Казаков затаскивали в чум и норовили в знак гостеприимства уложить со своими женами.
Сплавляясь вниз по Оби, казаки переговаривались и, хихикая, утверждали, что ни один не оскоромился. Черкас, который тосковал по своей татарке, поверил, а Болдырь — нет.
Вогуличи, чуть не все, рвались в проводники. Выбрали самых опытных и надежных.
— А грабануть бы их! — мечтательно сказал как-то Волдырь. — Тут ведь рухлядишки — немеряно! И все ведь Строгановы за бесценок заберут...
— Я тебя зарежу, — спокойно сказал ему Черкас. — Только тронь — зарежу!
— Уж и сказать нельзя! — надулся Болдырь. — Я же гадательно — мол, не худо бы... А ты сразу всерьез — зарежу! Еще посмотрим, кто кого зарежет! Напугал, тоже мне, до смерти! — А через несколько дней проговорился: — Кабы не нужны были проводники, так лучшего ясака и желать не надо!
Проводники свое дело знали плотно. Вели толково и быстро. Все обские протоки знали как свою ладонь.
Но мешали медленно уходившие на север, к Студеному морю, льды.
На Щугоре, на переволоке, встретили людей совсем неведомых — черноволосых, раскосых...
— Самоядь, — пояснили вогуличи.
Новые охотники были на широких лыжах, подбитых нерпичьей шкурой, чтобы назад не скользили. Бегали они шустро, морозу не боялись — ходили без шапок. Волос не стригли, бород не брили — потому не росла у них борода! Так, три волосины на одну драку, как щетина у поросенка в голодный год.
С большим интересом рассматривали они струги, пищали, пушечку... Потом принялись что-то толковать.
— Чего они говорят? -- спросил Черкас.
— Они говорят, — перевели вогуличи, — что там дальше, в Обской губе, стоят вмерзшие в лед два корабля — много больше ваших.
— А люди-то где с этих кораблей? — расспрашивали казаки.
— А мы их всех убили! — с подкупающей простотой отвечали самоедцы. — У них железная труба шибко громко кричит. Огнем плюется. Они на нас железной трубой кричали, мы их убили всех...
— А чьи люди-то были? — спрашивал Черкас. — Строгановых?
— Нет, нет, — отрицательно мотали круглыми головами самоедцы, — там совсем не московские люди были, и не вогуличи. Мы их убили! Они спрашивали, где Кучумка живет. Они к Кучумке плыли. А мы Кучумку не любим. Мы его гостей убили!
Это была английская экспедиция, которая с огромным трудом достигла берегов Оби и даже зашла в ее дельту...
Впоследствии знаменитый Маметкул подтвердит, что именно в то время, когда в пределах Сибирского ханства появился отряд Ермака, только что переваливший Урал, в устье Оби подданными Кучума (а ими он считал очень многие народы, в том числе и тех, кто об этом не знал) были истреблены команды двух кораблей, пытавшихся подняться вверх по Оби. Если бы это произошло, то Ермак столкнулся бы с двумя прекрасно снаряженными и вооруженными пушками большими кораблями, которые тоже шли в Кашлык.
Кому принадлежали эти корабли, кто был в команде так и не было выяснено. Скорее всего, это была тайно снаряженная английскими купцами морская экспедиция для освоения морского пути в Сибирь. Задача поисков прохода в Китай и Индию уже потускнела и не была так привлекательна для англичан, как прежде. Ее заслонила другая, более достижимая: проход на Обь, о которой ходили легенды. Богатства этого края представлялись бесчисленными. Здесь мечтали получать по баснословно дешевой цене драгоценные меха и золото.
Откуда ползли такие слухи? Да в основном из строгановских вотчин.
Некий уроженец Брюсселя Оливер Брюнель, прибывший по торговым делам в Холмогоры, был там арестован по подозрению в шпионаже. Сидеть бы ему и сидеть в ярославском остроге, где он уже пробыл несколько лет, не появись в его судьбе Строгановы-старшие. Они выкупили торговца и наняли его к себе на службу.
Брюнель дважды побывал с купеческими поручениями на Оби. Первый раз сухопутным путем, Печорским ходом. Второй — морским, вдоль берегов Печоры. Строгановы тщательно оберегали тайну Печорского хода, но Брюнель сумел так втереться в доверие, что ему не только тайну открыли, но поручили построить два больших корабля по европейскому образцу на верфях Двины. И такие корабли были построены русскими плотниками под присмотром пленных шведов.
Строгановы поручили Брюнелю набрать команды моряков на эти корабли и отправили его с большими деньгами в Антверпен. Где, как и следовало предположить, Брюнель и не подумал это поручение выполнить.
С огромным трудом пробравшись через несколько воюющих стран во Фландрию, Брюнель решил основать собственное дело и заняться освоением Сибири самостоятельно.
Он свел знакомство со многими знаменитыми географами, купцами, мореплавателями. Рассказывая им небылицы о сибирских краях и о легкости прохода в Китай северным путем, он сумел-таки снарядить экспедицию, находясь уже на датской службе в городе Бергене.
Корабль Брюнеля дошел до острова Вайгач, но не смог пройти в Карское море. Льды погнали его обратно. В устье Печоры он сел на мель на своем хваленом, европейской постройки корабле и едва не погиб.
Таким образом, Сибирь не была для мира страной, вовсе не знаемой. Известна была туда дорога и с юга, и с севера. Но одно дело — знать, а другое — суметь пройти. И это оказалось не под силу покорившим все океаны английским и датским морякам!
А казаки плыли по Печоре, переволокшись из Щугора. Тянули доверху груженные струги, не подозревая, что рассекречивают строгановскую тайну Печорского хода и совершают, таким образом, географическое открытие, или, пожалуй, подтверждают его, поскольку этим путем, вокруг Тюмени, плавали русские люди и прежде. И нисколько своими стругами не гордились. Не кичились своими подвигами и не делали из своих открытий тайны ни для кого.
Когда наши предки владели Старым полем, их погубили раздоры. Монголов, сказывают, всего было тысяч пять. Но это был кулак, а наши в степи, и Русь тоже — все в разброде были. Князей как грачей на пахоте, и каждый к себе тянет, других превысить норовит... Казаки сидели на солнечном пригорке, грелись после долгой зимы. Любовались, как по первой траве ходят сбереженные за зиму кони и казаки, что помоложе, скачут на неоседланных, пуская стрелы из короткого лука-сагайды в цель.
Гордыня есть первейший грех, — поддержал Ермака Старец. — И не в том она, что шапка соболья, а в том, что каждая вошь кричит: «Меня не трожь! Я превыше Царя!» И один такой, и другой, а выходит — вея сила на распрю ушла.
Складно говоришь! — как всегда, усмехнулся Пан. — Я только не пойму, к чему это приложить.
А к тому, что издаля Сибирь-ханство камнем до Небес кажется, а подошли поближе — не един камень, а гора камней. Ткнули покрепче, они и посыпались... Таперя не пропустить, что нам в этой груде гожее.
Да... — согласился Мещеряк, — было крашено, а пошел дождь — оно пестро! На четвертый день, как мы в Искер вошли, Бояр прибежал, а ведь небось на шерсти Кучуму присягал.
Он не на шерсти... Они, вогуличи, когда клятву дают — с золота пьют, а на шерсти ему, как нам — навроде шутки, — сказал Пан.
— Ты Бояра не хай! — сказал Ермак. — Он на нас как на Христа Спасителя надеется, ему Кучум — супостат жестокий. Он вогуличей приневолил, навроде как кыпчаков монголы при Батые.
— А через чего он Кучуму служил?
— А куды денешься? — буркнул Кольцо, который, развалившись на пригорке, делал вид, что спит либо дремлет. — Он тут недальний — мигом нукеры наскочут да разорят, а самого с колодкой — в Бухару.
— А которые и не служат, за Обью прячутся, — сказал Ермак, — там нам обязательно подмога и дружество будет. Там нельзя жесточью... Слышь, Мещеряк?
— Да слышу! — неохотно ответил атаман, задумчиво покусывая травинку.
— Они как дети малые, — сказал Старец. — Чисты сердцем и шкодят-то не по уму. Крестить их надо...
— Чего они, через это еще лучше станут? — засмеялся Пан.
— Вот глупой! — рассердился Старец. — Тады их девиц с нашими казаками венчать можно. Чтобы женились, значит. Девки у них гожие: тихие да работящие...
— А казаки и так женятся, которые помоложе. У меня вона уж трое землянки отрыли, женок привели, живут... Одна уж пузатая ходит!
— По-собачьи! — вздохнул Старец. — Невенчанные!
— Да ладно тебе! — сказал Пан. — К осени церкву поставим, и повенчаешь! Живут, и слава Богу.
— Чудной народ... А добрый, — сказал Мещеряк.
— Особливо татары... — засмеялся Пан.
— Они того же корня, как мы! — сказал Ермак.
А какая в казаках самая скверная черта? То-то и оно, что гордыня эта самая. Каждый сам себе атаман, и нраву моему не препятствуй!
— Да уж верно... Нехай моей бабке будет хуже, что у меня отмерзнуть ухи! — подсказал Пан. — А к чему ты это?
— А к тому, что зараз татары дружка дружку предавать нам начнут. Да перегрызутся, как деды наши.
Вот помяните мое слово, не сегодня-завтра предатели к нам побегут...
Да откуда ты знаешь? — не поверил простодушный Кольцо.
Давно живу — насмотрелся! — сказал Ермак и поднялся, отряхивая кафтан. — И на руку нам, а противно... Будто крыса по тебе бежит...
Как в воду глядел! Недели не прошло, приехал большой ясашный мурза Сеин Бахта Тагин. Архалук на нем был шелковый, стеганный узорами, колпак белый, изукрашенный, сапоги сафьяновые красные с загнутыми бухарскими носами.
Он долго клялся в вечной дружбе казакам. Говорил, как ценит казачье добросердечие и гостеприимство.
Ермак сразу догадался, с чем приехал Кучумов подручный, и потому сделал вид, что кыпчакского языка не понимает. Говорил через толмача.
Бахта долго плел льстивые кружева, расхваливая казачью храбрость и любовь к справедливости. Атаманы, собравшиеся в Ермаковой землянке, терпеливо ждали.
— Я бы хотел сказать несколько слов моему другу, вашему досточтимому атаману, — наконец произнес Бахта.
Шапку ставлю! — сказал, выходя из низкой двери, Мещеряк, — сейчас продаст кого-то...
Через несколько минут Бахта вышел, церемонно поклонился казакам и, важно воссев на коня, поехал с майдана, окруженный десятком слуг.
Мещеряк, Пан, — позвал атаманов из землянки Ермак. — Подите сюды. Ну, как думаете, кого он продал? Маметкула!
Да ты чо? Он же у них первейший воин! — не поверил Кольцо.
Потому и продал! Вот она, зависть, что с людьми делает!
Повесить бы его! — сказал Мещеряк.
Сам подохнет. Охота мараться! — сказал Ермак. — Стало быть, собирайтесь скореича — Маметкул на Вагае кочует, в ста верстах отсюдова — ставка.
Атаманы пошли отбирать казаков порезвее. Из ворот Кашлыка медленно, с достоинством выезжал Бахта Тагин.
— А ведь небось у него и детишки есть. Любят его... — сказал, глядя ему вслед, Мещеряк.
— Ему бы на Москву податься! — ощерился Кольцо. — В большие бы люди вышел!
— На Москве таких любят, — поддакнул Пан.
— Потому мы здесь, а не на Москве! — оборвал разговор Ермак.
Казаки собрались скоро. Ермак осмотрел каждого, заставил попрыгать и благословил в путь. Спешно, без привалов, отряд прошел за двое суток сто верст. Ночевали «украдом», по очереди. Шли тремя группами. Две малые — одна разведывает, вторая прикрывает -и большая основная. Вот там и были самые отборные бойцы: стрелки, кулачники да поножовщики, поднаторевшие языков добывать.
Вечером второго дня от головной группы пришел вестовой:
— Не обманул Сеин Бахта — здесь Маметкул кочует.
Ночевать легли без костров, не скопом, а по пять
человек друг от друга на отдалении, чтобы, ежели кто случайный напорется, сразу всех не накрыл. На рассвете Пан, ведший отряд, поднял бойцов.
Тихо, не хрустнув ни единой сухой веткой, не стронув ни единого камушка на тропе, вышли на берег Вагая, где в красивой долинке стояли Маметкуловы юрты.
Казаки залегли и смотрели, как просыпается кочевье, чтобы определить, в какой юрте Маметкул.
Вот из крайней кибитки вышла пожилая татарка, потянулась, повязалась белым платочком, что-то сказала; из юрты вышли еще несколько женщин, взяли ведерки; переговариваясь и посмеиваясь, пошли в степь. Кобылиц доить — догадались казаки.
Навстречу им попался дозорный. Стал женщин задирать; они смеялись, он пошучивал, совсем забыв про службу. Второй караульщик сидел разувшись, мотал головой, отгоняя дремоту.
Выбежал из юрты мальчонка, задрал рубашонку, пустил струю. Старуха дала ему подшлепника, чтобы hi юрты за малой нуждой дальше отходил. Мычали коровы. За юртой женщина колола дрова — растапливала огонь под казаном.
Живут же люди, — сказал лежащий рядом с Паном казак. Атаман глянул: на изъеденных оспой щеках скуластого казака блеснули слезы.
Как у нас дома, — сказал он, извиняясь за свою слабость. Хотел Пан сказать ему что-то жесткое, чтобы не разнюнивался, — не дома, на лежанке — в набеге. Но не сказал. Тоже ведь и у него когда-то был дом, была жена, были дети. Давно, словно в другой жизни. Он вспомнил беленые стены саманной мазанки, коровье мычание в хлеву... Впереди по-сурчиному цокнул Якбулат.
Вмиг казаки глянули в ту сторону, куда указал наблюдатель. Из юрты вышел Маметкул. Был он босой, без рубахи... Татарка в пестром халате стала сливать ему воду из тонконосого кувшина на руки. Маметкул начал умываться, фыркая и смеясь.
Пан чуть приподнял и переливисто свистнул. Стража не успела вытащить сабли из ножен. Казаки вваливались в юрты, выводили мужчин. Женский крик стоял над кочевьем. Плакали ребятишки, кричали от страха...
Не обращая на них внимания, казаки тащили медную посуду, меха, пуховые шелковые одеяла, сундуки Старухи цеплялись за них. Казаки отмахивались. Бабы, простоволосые, падали на колени, ползли... Пан стоял около связанных мужчин с обнаженной саблей, смотрел, как казаки тащат на берег бочонки с медом, мешки с крупой.
Кривоногий казачок подскочил к кипящему казану и деловито прикинул, куда бы вылить варево и прихватить казан.
Не трожь казана! — сказал ему Пан.
Так ведь казан гожий! — собираясь снять его с огня, ответил казак.
— Не трожь, я сказал!
— Ты что?
— А они из чего питаться будут?
— Да они еще наживут, а нам польза.
— Ну!
Казак плюнул и побежал шарить по юртам. Татары, связанные локтями, смотрели исподлобья на грабеж. На то, как казаки тащили скарб и припасы.
— А не все вам грабить! — сказал, перехватив их взгляды, казачок по-татарски. — Вот и наш черед настал. Не нравится? А? То-то...
Но велел всех пленных покормить.
Маметкула, как скатанный ковер, отволокли на струг. Под вой женщин и крик ребятишек отчалили. Струг был нагружен так, что бортами чуть воду не черпал. Поставили парус, погребли к Кашлыку.
Остальных пленных погнали пешим порядком вдоль берега. Кто-то предложил запалить юрты.
И Пан, вдруг налившись яростью, заорал в самые лица оторопевших «резвецов»:
— Кто сказал «запалить»? Я-те запалю! Вы с кем воюете? С бабами, с детишками?.. Вы басурмане али крещеные? Запалить они собрались! Я те так запалю, в геенне огненной холодно покажется. — И, прыгая в струг, крикнул по-татарски: — Не бойтесь, худо Маметкулу не будет! Мы на него сердца не держим! Может, и лучше, что он к нам попал!
Когда те, что шли берегом, остановились на первый привал, полусотник Якбулат велел развязать самого молодого и самого старого.
— Понабрали! — сказал он. — А куды нам столько? Чем мы их кормить будем? А энти двое вовсе квелые, не дойдут. Отпускаем.
И, отведя их в сторону, перед тем как разрезать веревки, стягивающие им руки, заглянув в самые глаза, наполненные страхом, сказал по-татарски:
— Яным (воины), идите и скажите всем: Маметкула выдал и место кочевья указал Сеин Бахта Тагин — он недостойный человек. Повтори.
Трясущимися губами пленные повторили.
Якбулат разрезал веревки и выбросил обрывки в овраг.
Как зовут тебя, добрый человек? — спросил старик.
Якбулат, из рода Сары. Казак.
Западные Сары? — ахнул старик. — Вы вернулись?
Но казак уже прыгал через поваленные буреломом стволы, догоняя своих.
Как было условлено, на подходе к Карачину-острову дали сигнал: «На струге Маметкул».
Тут же в городке забили тулумбасы, и, как только со струга кинули чалку, грохнула пушка.
Маметкул, озираясь, сошел на берег. Руки ему разнизали сразу, как только вышли на середину Иртыша. Пан пытался его накормить, но воин только отворачивался, хотя говорили с ним по-кыпчакски.
При оружии, в парадных кафтанах, принарядившиеся, казаки выстроились в две шеренги от пристани до атаманской избы. Прямо перед Маметкулом на крыльце раскатали ковер. У дверей избы стояли два казака в алых кафтанах с бердышами и рушницами --ни дать ни взять государевы стрельцы.
В горнице, устланной коврами, будто боярская дума, на лавках сидели атаманы, а Ермак, будто Государь на троне, — на высоком обрубке дерева, под знаменами, развернутыми на стене.
Маметкул заметно оробел и смутился. Ермак встал ему навстречу, обнял за плечи и по-кыпчакски стал говорить, что безмерно рад принимать у себя в доме самого дорогого гостя, доблестного воина, который заслуживает всяческого почета и уважения за свою честность и храбрость.
Часа через два Мещеряк вывалился на крыльцо и, расстегивая ворот кафтана, сказал своему есаулу:
Ну, теперь пойдет! Навроде Ермак его на государеву службу идти уговорил.
Да ты чо?!
— Вот те и чо! В Москву его повезем! Вишь, как обернулось!
— Во как, а давно ли мы грудь на грудь сходились... Во как бывает! А теперь вроде одному служим.
Неподкупный, честный и талантливый воин Маметкул был отправлен в Москву, присягнул русскому царю и много лет доблестно воевал за свою новую большую родину. Неоднократно Кучум посылал к нему гонцов, писал письма, умолял русского Царя вернуть Маметкула в Сибирь, на что Кучуму отвечали — Маметкул-де сам из Москвы в Сибирь не хочет и новая служба ему нравится. Что было чистейшей правдой. Из самого лютого врага Маметкул стал самым преданным союзником, а затем — другом. Его дети, приехавшие к отцу из Сибири, женились на московских красавицах и называли себя уже русскими дворянами, что тоже было полной правдой. К сожалению, внуки кыпчакского языка уже не знали...
— Ну вот! — сказал Ермак, когда проводил Маметкула из атаманской избы в отведенную царевичу землянку. — Вот так сеют девки мак. — И подмигнул Мещеряку. — Теперь с юга Кучуму взять нас нечем. Маметкула у него нет! Нам теперь Аблыгерима прижучить надо. Айда, братцы, на Пелым!
Сын кыпчака и вогулинки, Аблыгерим ненавидел Кучума. Его предки служили Тохтамышу, когда того разбил в донских и волжских степях Тамерлан. Предки Аблыгерима, ушедшие с просторов Великой степи двести лет назад от утеснений Золотой Орды, пришли на Пелым как ее представители. И стали здесь полноправными хозяевами. Они поддерживали Тохтамыша, когда разбитый Тамерланом хан пришел спасаться в отдаленное городище Золотой Орды, на самую ее окраину, в Тюмень.
По Тохтамыш забыл старый кыпчакский закон: не приносить злую судьбу в свои улусы и будуны. Кыпчаки верили, что несчастье — это болезнь, и тот, к кому прилипли несчастья, не должен возвращаться с ним к своим соплеменникам. Во всяком случае, так мурзы объясняли тобольским кыпчакам убийство Тохтамыша. Предки Аблыгерима этих объяснений не приняли. Властители Тюменского ханства убили человека, искавшего спасения! Тохтамыш успел войти в Тюменское ханство, его встретили не на границах, но пустили в улусы, его приняли как гостя — и нарушили законы гостеприимства! Поэтому проклято было царство Тюменское! И хотя оно возвысилось на время, но кровь и предательство не дали ему расцвести.
Когда властитель Большой Орды хан Ахмат попытался восстановить величие Золотой Орды — напал на Русь и потерпел сокрушительное поражение после стояния на Угре, его убил тюменский хан Ибак.
Отец рассказывал маленькому Аблыгериму, как это произошло. Воины пришли с Угры на измученных конях, бросив обозы. Многие были ранены, и потому, как только они добрались до степей, хан Ахмат распустил их всех по кочевьям. Он думал, что сам находится в безопасности. Что здесь, за Камнем, его не достанет ни русский Великий Князь, ни казачий аркан. Все мурзы увели свои поредевшие отряды на зимовья. Пал снег. В теплых юртах варили мясо и спали, отлеживаясь после страшного похода. В ставке хана было не более трех десятков мужчин, способных носить меч и кольчугу.
И вот этим-то воспользовался хан Ибак. Присоединив ногайцев, он ворвался в ставку Ахмата и зарезал его, как барана, вытащив полуголого на снег.
Новый тюменский властитель хан Ибак стал воевать со слабеющей Большой Ордой и заискивать перед Великим Князем Иваном III.
Потомки монгольских завоевателей приходили в Сибирь, на Пелым, как много лет назад на Русь, очень небольшим числом. Они были страшны, когда нападали и вели войну, им был страшен мир... Когда наступал мир, сразу становилось видно, как их немного. Да и сами воины быстро смешивались с коренным населением: их дети уж плохо помнили, что они потомки монголов, а внуки говорили по-кыпчакски и считали себя тобольцами.
Отец Аблыгерима говорил ему:
— У проклятых чингизидов есть общая болезнь: каждый из них думает, что он великий хан, и пытается восстановить Золотую Орду! И каждого — убивают!
Ибак не избежал ни общей болезни, ни общей участи. Он попытался объединить Сарай, Астрахань и Казань... Но его убила его собственная знать: восстали князья из рода Тайбуги.
Ханом стал Мамук. Он призвал ногайцев и опять пошел восстанавливать Золотую Орду. С помощью ногайцев он изгнал из Казани московского ставленника. Но смог удержать Казань только несколько месяцев. После чего убежал обратно в Тюмень.
Мамук доигрался! — говорил отец. — Но за его I луиость и злодейства пришлось отвечать другим людям.
Отец нынешнего Царя, Иван III, послал в Сибирь |мп> под водительством воевод: князя Семена Курбского, Петра Усатого и Василя Бражника Заболотского.
Он был очень умный, Великий Князь, — говорил отец. — Он собрал людей, привычных к холоду, которые знали дорогу в Сибирь через Печору. Почти дне тысячи воев с Двины, Ваги и Пинеги было в войске, тысяча триста человек из Устюга Великого, пятьсот человек из Усть-Выма и Вычегды, двести вятичей. Но кроме руси в войске было много татар из Арска, Камни... Были и остяки, которые шли воевать и карать своих братьев. Вот что наделал Мамук.
Когда русские приходили летом на лодьях, мы успевали уйти в тайгу. И тут они пришли зимой, на лыжах. От них не спасали ни снега, ни высокие горы! Они прошли через самые высокие горы и глубокие ущелья, там, откуда их никогда не ждали.
Их не останавливали ни морозы, ни вьюги, они шли с Севера и появлялись из заносов и ветра, как боги возмездия. Лыжная рать в четыре тысячи воинов была самым большим русским войском, которое когда-либо проходило Уральские горы. Они заняли более сорока укрепленных урочищ, пленили пятьдесят восемь князей... Полностью подчинили Югорскую землю, привели к присяге всех князей. Вплотную подошли к границам Сибирского ханства...
Наши шаманы и муллы молились день и ночь, приносили жертвы, все люди уходили и прятались в лесах... И хотя русская рать никого не казнила, мы очень боялись. Жертвы помогли — русские не только ушли, провоевав целую зиму, но почти сто лет не появлялись за Камнем...
Ханы правильно вели себя с Москвой. Не ходили на Русь через Камень. Но хану Едигеру пришлось воевать с Бухарой!
Сын бухарского правителя Муртазы, проклятый Кучум с гнилыми глазами, вторгся в Сибирь и привел башкирские, узбекские и ногайские отряды. Хорошо еще, что правитель Большой Ногайской орды покорился Москве. Тогда и Едигеру пришлось идти на поклон к Московскому Царю. Царь даже прислал своего посла. Но проклятый Кучум убил Едигера. И началось то, что никак не может остановиться...
Они вели разговоры с отцом так, чтобы никто их не слышал, и говорили только на языке манси, потому что Кучум везде разослал своих соглядатаев.
Никто не мог быть спокоен. Но самое страшное даже не это, а то, что проклятый Кучум всех хотел сделать мусульманами. То, что он убивал свою знать и казнил всех, кто ему сопротивлялся, — не касалось Пелымского царства, а вот то, что повсюду разъезжали бухарские муллы, — это была беда.
Они уничтожали капища, ломали столетних идолов и стыдно уродовали мужчин. Как ни покорны были остяки — все равно муллы Кучума не оставляли их в покое.
Пелымскому князю Аблыгериму, который сам был обрезан в детстве, удавалось отговариваться от приведения в ислам своих подданных тем, что после этой операции воины долгое время будут слабы, а он все время воюет с русскими.
Поэтому ему и пришлось несколько раз ходить за Уральские горы и жечь солеварни, штурмовать остроги русских воевод.
Конечно, эти походы приносили прибыль, но Аблыгерим прекрасно помнил, чем кончаются набеги на Русь.
— Они придут! Они обязательно придут! — говорил он своим мурзам и вождям племен и родов. — Они придут!
И наконец он услышал то, чего всегда боялся, — вестник пал на колени и прокричал:
— Они пришли! Они плывут!
— Стоять! — был приказ Аблыгерима, и послушные его воле, закаленные и опытные в боях воины стали крепким заслоном казачьим стругам.
У же в первом бою казаки с большим трудом смогли пробиться сквозь перегороженную лодками, укрепленную по берегам речную заставу. Под грохот пушек и пищалей казакам пришлось сходиться с воинами Аблыгерима врукопашную, поскольку они пушек не боялись — видели пушки и пищали в своих набегах на Пермь и Чердынь.
Аблыгерим сам командовал обороной. Умело расставлял воинов, рассаживал самых опытных и метких стрелков по деревьям, откуда они били стрелами в незащищенные ноги и кисти рук гребцов, — попасть сюда стрелою, пущенной с берега или даже с лодки, было невозможно: борта прикрывали.
Ермак оказался в невыгоднейшем положении: быстрая и узкая река тащила струги вниз — нужно было выгребать против течения, но тогда некому было стрелять. О том, чтобы тащить струги бечевой, не могло быть и речи — бурлаков мигом бы перебили лучники и арбалетчики. Разведка Аблыгерима следовала за казаками неотступно, и каждый казак был сосчитан.
Князь знал, сколько казаков на каждом струге, сколько пушек и пищалей, сколько рушниц, сколько арбалетов, с какой скоростью они могут стрелять.
Его приближенные скакали по всем окрестным стойбищам и под страхом смерти гнали всех способных носить оружие против казаков. Такого отпора и сопротивления Ермак не ожидал.
И все же струги ползли версту за верстой, почти в непрерывном бою приближаясь к Пелыму.
На подступах к главному укреплению Пелымского княжества струги напоролись на усиленную оборону. Река была перегорожена плотами, а за ними в лодках и на второй линии плотов густо сидели стрелки.
В утреннем тумане струги Ермака подошли к плотам. Но не смогли проломиться сквозь тучу стрел. Струги были прикрыты вязанками хвороста, и все же пятнадцать казаков пали в воду со стрелами, впившимися в глаза, в горло, в шеи — под высокие вороты тегиляев. Струги смешались и подались назад.
Аблыгерим прислал подмогу стрелкам на плоты, под тянул резервы. Часа через два казачьи струги опять показались из-за мыса. Медленно ползли они к заплоту Но далеко от него, там, где на деревьях таились лучники, борта стругов окутались дымом, грохнуло, и с деревьев посыпались сбитые рубленым свинцом стрелки
— Стоять! Кто испугается, тот будет мертв! — закричал Аблыгерим. — Все резервы ко мне!
Стоявшие поодаль стрелки бросились на заплот и легли за вязанками камыша. После залпа, отдавшегося гулом в вершинах деревьев, наступила странная тишина.
И вдруг с берега, поросшего камышом, раздалось пение. Воины глянули в ту сторону и увидели, как сквозь окутанные туманом камыши плывут казачьи хоругви и знамена.
— Резерв вправо! — закричал князь. Но в рядах лучников уже раздались голоса:
— Обходят! Окружают!
Крики: «Обходят! Спасайся!» — раздавались из леса. Лучники стали привставать на плотах, прижиматься к противоположному берегу на лодках.
— Обходят! Отходи! — Крики раздались совсем рядом.
Грохнул залп! И в окутавшем заплот дыме Аблыгерим увидел, как лучники побежали на берег. Сначала по одному, потом группами и, наконец, — все...
Напрасно хлестали их бичами командиры, напрасно взывали шаманы. Воины, как зайцы, прыгали на спасительный берег и бежали в лес.
Передний струг ткнулся в заплот, и с него полезли казаки. Аблыгерим собрал все мужество и крикнул:
— Всех бегущих — собрать! Отходить к Пелыму!
Разведя заплот, казаки провели струги и пристали
к берегу. Через борт перелезли Старец и несколько легкораненых казаков; побросали свернутые знамена, бунчуки, бережно уложили хоругвь.
— Поверили, собаки, что нас там вторая рать! оживленно говорили они. — Нет уж, ежели ты шайтанщик, казаки тебя завсегда обманут!
Слышь, атаман! — сказал потный, измученный Старец. — Ежели так дале пойдет, Пелыма нам не взять! Шутка ли — половина ранена, а двадцать человек убито.
— Надо брать! — жестко сказал Ермак. — Возьмем ли, нет, идти на приступ надо! И немедля — пока они еще не опомнились.
Выгребали из последних сил и все же опоздали. Когда показалось на берегу городище — стало ясно: к встрече готовились. Ворота были затворены, по стенам густо, как икра, чернели головы лучников.
Да! — сказал, глядя на укрепление, Ермак Бояру и другим остякам. — Здесь они второй раз на вашу уловку не попадутся. Здесь кричи не кричи, а они не побегут.
Передовой отряд, подошедший к стенам под водительством Пана, попал в тучу стрел.
Ермак видел, как маленький и верткий Пан, бежавший впереди казаков, вдруг взмахнул руками, остановился, часто перебирая ногами, пошел-пошел в сторону и рухнул вниз по откосу.
— Прикройте меня! — крикнул Ермак, выскакивая из струга на берег. Впереди него без всякой команды уже бежали казаки. Пан был убит стрелою, попавшей ему точно меж бровей. Ермак выдернул стрелу. Закрыл широко открытые, удивленные глаза атамана и приказал отходить...
Они возвращались мимо святилища Чердынь, где их ждали шаманы и вожди окрестных племен. Горами лежал ясак. Горели костры. Ермак велел пристать к берегу. Остяки смотрели на казаков по-разному. Одни радостно, потому что видели в казаках освободителей, другие со страхом — боялись и Ермака, и Кучума, и Аблыгерима.
У ног главного идола лежал связанный есаул Кучума Ичимх.
— Развяжите его! — велел Ермак. — Куды шел?
Ичимх молчал.
— На кол посажу! — спокойно сказал Ермак. — Точите кол.
Казаки отрыли яму, заточили кол и положили его тупым концом к яме. Привели коня и деловито привязали вожжи к ногам татарского есаула. Татарин белыми от ужаса глазами смотрел на приготовления.
— Сейчас будешь сидеть выше этих идолов, — сказал Ермак, беря в руки плеть и подходя к коням. — Ну!
— Скажу! Все скажу! — заверещал есаул. — К Аблыгериму шел. От Кучума шел!
— Где Кучум?
— В Барабинской степи кочует! Рать собирает! Сеид-хан, его кровник, вернулся!
— Развяжите его! — устало сказал Ермак. И, садясь на корточки перед татарином, обещал: — Я тебя отпущу. Иди к Кучуму и скажи ему: «Царь зовет тебя на службу. Маметкул уже сдался. Не губи своих сыновей! Иди на службу к Царю. Все вины твои будут прощены, и ханом останешься». Повтори!
Есаул повторил.
— Ты на Русь ходил?
— Ходил! — скрипнув зубами, сказал Ичимх.
— С Аблыгеримом?
— С ним.
— Каким путем шли?
— Через горы.
— За Пелымом по Лозьве есть ход на Русь?
— Нет! — выкрикнул, будто плюнул, татарин.
— А вы что скажете? — спросил атаман остяков.
— Нету, нету, — заговорили они. — Никуда не уходи! С нами живи! Нам с тобой шибко хорошо! Нас с тобою никто не обижает.
— Слыхали? — сказал по-русски, обращаясь к казакам, Ермак. — Нет пути, стало быть, неча туды и ломиться!
— Брешут! — уверенно сказал Гаврила Иванов.
Не хочут, чтобы мы уходили! Без нас их Кучумка всех перережет.
— Брешут не брешут, а через Пелым не пройти! Всех казаков положим! А по Лозьве-то куды выйдем? На Чердынь! Там нас воевода Василий Пеле-полиции дожидается! Особливо тебя, — сказал он Ивану Кольцу.
Не выпало по Лозьве идти, и не надо. Стало быть, не судьба. А ну-ко мы у шамана про судьбу « пытаем. Скажи-ка, братец, что там у нас впереди?..
Старый шаман, одетый в женские тряпки, пожевал сушеных мухоморов и стал, все ускоряя темп, бить в бубен. Когда кожа загудела, а у шамана изо рта пошла желтая пена, он принялся что-то выкрикивать.
Духи предков слушают тебя! — перевел остяк, знавший русский язык.
Спроси, вернемся ли мы обратно.
Вижу остров, вижу много людей на острове... Они ждут вас.
Шаман плясал, заходясь в странных судорогах.
Ну вот, — успокоенно сказал Ермак. — Это Карачин-остров. Вернемся.
И уже на струге спросил его Кольцо:
А чо ж ты не спросил, на Русь-то вернемся in, нет?
— Запамятовал! — сказал беспечно Ермак и серьезно добавил: — А куды вертаться-то? К кому?
Осенним утром под мелким моросящим дождем по Владимирской дороге в Москву вошел обоз из двадцати телег. Обочь телег, укрытых рядном и шкурами, вышагивали вооруженные до зубов казаки. Были они обветренны, черны лицами от солнца, в совершенно истоптанных сапогах. И встречные гадали: что в телегах и из какого далека вышагивают эти молчаливые крепкие люди.
Разглядывая подорожные грамоты, стрельцы чесали затылки:
— Мать честная! Следуют из Сибири-города, Черезкаменным путем на Пустозерск, на Вологду, до Москвы... А где это, Сибирь-город? И путь Черезкаменный? — однако пропускали.
Москва встретила сибиряков колокольным звоном, тучей галок, дымом печных труб и вонью давно не чищенных отхожих мест. Народ копошился по домашности, в лавках сидели одутловатые от неподвижности купцы. Мастеровой люд привычно ковырялся в мастерских. И над всем этим чернел сохранявший следы татарского приступа Кремль.
За полтора года, что прошли со времени прошлого пребывания в Москве казаков, она еще более обеднела. Нищие сидели по улицам толпами. На папертях церквей дрались и толкались увечные.
Казаки отыскали дом Алима и были встречены им с распростертыми объятиями и слезами подросшего Якимки, который кинулся навстречу, чая увидеть своего крестного — Ермака, и, не найдя его, не таясь, заревел. Казаки были предупреждены, чтобы по вечерам поодиночке и без оружия не ходили — татей на Москве развелось столько, что стрелецкие караулы пришлось городским властям увеличить до числа совершенно немыслимого — до восьми человек. Меньшим числом было ходить опасно — шайки ночных норов иногда насчитывали по несколько десятков сильных и вооруженных бойцов.
Москва пожинала плоды проигранной войны.
Была потеряна вся Прибалтика, выход к Балтийскому морю. По переговорам в Яме Запольском 15 января 1582 года, в которых принимал участие иезуит Антонио Поссевино, Россия уступила Польше все свои владения в Ливонии, включая крепость Юрьев и порт Пернов. Баторий вернул взятые им и начисто разграбленные Великие Луки, Холм, Невель, Велиж, но не отдал Полоцка. Русские были готовы заключить мир на любых условиях — война на несколько фронтов делала возможной гибель державы.
План, выдвинутый Швецией, — о полном разгроме и расчленении Русского государства, затрещал по швам. Но, подстрекаемые и побуждаемые Ногайской ордой, народы Поволжья подняли грандиозное восстание, длившееся три года. Воистину, Большая Казанская война вынудила начать мирные переговоры со шведами, которым по Плюсскому договору в августе 1583 года отошли Корела, Ивангород, Копо-рье, Ям с уездами... Так закончилась двадцатипятилетняя Ливонская война; положение в стране было таким, что казалось, Россия никогда не оправится после поражения. Дни Царя и дни державы — сочтены.
Казаки в своих диковинных драных кафтанах, в растоптанной обувке тщетно ходили по приказам, пытаясь попасть хоть к какому-нибудь важному лицу, способному принять от них весть о победе над Кучумом в Сибири. Увы! В приказах царили уныние и запустение — казаков гнали отовсюду в три шеи...
Не единожды Черкас и Болдырь перешептывались а не собираются ли казачки пропить мягкую казну в кружалах да уйти на Дон? Но это были напрасные опасения. Черкас ловил себя на том, что от прежних удалых и лихих казаков не осталось и следа. Их скуластые, обтянутые желтой кожей лица скорее стали напоминать монашеские, чем лица воев и удальцом. Выражение смертельной усталости и тоски читалось у каждого в глубоко запавших глазах. Прошагавшие и проплывшие на веслах полстраны, вернувшиеся из таких мест, где ни разу не ступала нога европейца, дравшиеся с невиданным числом супротивников, где на каждого приходилось больше трех десятков вооруженных врагов, казаки сильно изменились. В них остались силы, только чтобы доползти до ближайшей церкви и там, упав на колени, молить Всеблагого и Всемилостивого о скорой кончине. Казаки вымотались за полгода и устали смертельно. Казалось, в них умерли все желания и все страсти. И непонятно было, откуда Болдырь и Черкас каждое утро берут силы, чтобы опять и опять подыматься, снаряжаться и обивать пороги неприступных приказов, где гласу человеческому не внемлют и слов не разумеют.
В дождливое утро, как и неделю назад, надев давно потерявшие цвет и более напоминавшие ветошки кафтаны, Болдырь и Черкас, помолившись, отправились протоптанной дорогой в Разрядный приказ.
— Ну, куды вы опять припер лися? — встретил их звероподобный стрелец. — Не видите, нет никого! Аглицкое посольство прибыло! Все встречать пошли.
По улицам, полным народа, Черкас и Болдырь поплелись туда, куда шли и бежали москвичи. С толпою, напиравшей из всех улиц, они подошли к оцеплению стрельцов. Стрельцы в красных, желтых и голубых кафтанах стояли в два ряда в начищенных касках, г пищалями и бердышами.
— Во! — злобно сказал Болдырь. — Небось на походе их нету! Там давай, казачки, подставляй победные головушки. Мать моя, да их здесь небось с тысячу.
Черкас не успел ответить. Загудели-заухали колокола. По деревянной мостовой забил копытами сказочной красоты жеребец в яблоках, его вели под уздцы рынды в белых кафтанах; на богатом бархатном распопом седле восседал князь Иван Сицкий. Сопровождали его триста конных дворян в алых, малиновых и белых кафтанах. Вели богато убранного коня для иноземца, который шел позади в сопровождении тридцати слуг в замысловатых ливреях, расшитых золотом. Каждый нес какую-нибудь серебряную вещь: кувшин, блюдо, кубок... Долговязый иноземец, в чулках и длинном камзоле, в шляпе с перьями, в башмаках с блестящими пряжками, по-журавлиному вышагивал среди слуг.
Гля! — сказал какой-то москвич, щербатый и | подбитым глазом. — Кажись, он без штанов!
Другой-то глаз разуй! — посоветовал ему стрелец. — На ем штаны гишпанские, иноземного покроя.
Чудно! Чисто журавель... Эй, Карлуха!
Толпа свистела и улюлюкала весьма непочтительно.
— Хтой то? — спросил Черкас.
— Сей — аглицкой королевы посланец! — объяснил благообразный чистенький старичок, видать, из бывших приказных. — Иеремия Боус-сер.
— Сер? Вона пестрый какой!
А чего он приперся сюды? — спросил Болдырь.
Старичок наклонился и зашептал:
— Сказать гадательно... Осударь наш Иван Васильевич прежде сватался к ихней королеве аглицкой Лизавете... Но чегой-то не заладилось. И, сказывают, теперь посылали боярина Федора Писемского сватать енную королевскую сродственницу девицу Мэрю Гастингс...
— Чего? — не стерпел Болдырь. — Да ему сколь годов-то? Государю-то вашему? Он же старее нашего атамана будет! Ему же лет под задницу!
— Ну и что? — солидно сказал стрелец. — Может, он силу в себе имеет еще!
Ему бы о душе подумать... Держава вся в художестве. ..
— А это брак государственный, на пользу подданным, — наставительно сказал старичок.
— Да вы чо! Ополоумели тут все, что ли? — не выдержал Болдырь. — Он уж одной ногой в гробу стоит! Ему до смертинки две пердинки!
Отовсюду к Волдырю стали протискиваться соглядатаи, готовые крикнуть стражу за поносные слова Государю.
Черкас схватил долговязого Волдыря за загривок, пригнул к себе и, пригибаясь, нырнул в сторону.
— Ты чо, на виселицу захотел? — зашипел он на есаула. — Ты чо, забыл, зачем мы сюда полгода шли?
— Да ты сам посуди, — возмущался Болдырь. Полстраны врагам отдали! Народ с голоду помирает целыми деревнями... А энтот беса тешить задумал... Сатана!
— Твое это дело? Балабон! Там наши пропадают! Нам подмогу просить надо, а ты развел крамольные речи... Сам-то пропадешь за длинный язык — хрен с тобой! А что с казаками в Сибирском ханстве будет?
— Да невмоготу на это похабство смотреть! оправдывался Болдырь.
— Невмоготу — отвернись! Тут ходи да оглядывайся, говори да откусывай. Идем обратно — может, кого знакомого встретим!
— Не могу я на это смотреть!
— Не смотри! Ты знакомых выискивай! В Москве без знакомства да родни и не пробьешься никуда!
— Кабы меня тут не высмотрели какие знакомые! — оглядываясь, проговорил атаман. — А то зараз угодишь на съезжую!
— Во-на! — ахнул Черкас. — Ах ты, харя воровская! Да неуж за тобой и по Москве дела водятся?! Что ж ты в Сибири-городе не сказывал?!
— Един Бог без греха! — вздохнул Болдырь.
Они теперь уже осторожно приблизились к крыльцу
царского дворца. Здесь толпились спешенные дворяне, потому что в палаты пускали не всех. Высоко над толпою плыли боярские шапки...
Стой! Гляди! — толкнул Черкаса Болдырь. — Мои того навроде я знаю! Он к Ермаку под Казанью приезжал!
Верно! — перехватил его взгляд Черкас. — Он к нам тута в Москве приходил! Эх, кабы знать, как зовут...
И, прежде чем придумать, что он будет делать, молодой есаул заработал локтями, поднырнул под пышку стрельца и явился к самому лицу нарядно одетого дьяка Урусова.
Куды ты, сукин сын! — орали на него стрельцы. По следом за Черкасом поспешал Болдырь, и все тычки тупиком бердышей попадали в его спину.
Государь! Батюшка! — завопил Черкас в самое лицо Урусову. — Атаман мой Ермак Тимофеевич тебе поклон прислал!
— Откуда?! — кинулся к Черкасу дьяк.
— Мы Сибирь-город взяли! Атаман Сибирским ханством Москве кланяется.
— Не может быть! — ахнул дьяк. — Не может быть!
— Двадцать телег мягкой рухляди привезли!
— Молчи! Где вы стоите?
Да третью неделю в приказ Разрядный пройти но можем. Все пороги обили!
— Где остановились?! — прокричал уносимый потоком гостей дьяк.
— У Алима-сотника...
— Сидите тихо — меня дожидайтесь!
Вместе с повалившими валом гостями Урусов скрылся в дверях дворца.
— Слава тебе, Господи! — сняв шапку, перекрестился Черкас. — Ну, может, дело наше стронется...
Ходы, галереи, лестницы и палаты дворца были битком набиты дворянами, боярами и прочей знатью, нарядившейся в собольи шапки и шубы на бобрах под парчою. Вытянув шею, Урусов заглянул в палату, где принимали послов.
Иван восседал на троне; перед ним лежали три короны, четыре рынды в блестящих серебряных парчовых кафтанах держали секиры-топорики. По стенам па длинных лавках плотно сидели бояре и князья. Посланник закончил речь и поклоны, передал Царю королевские грамоты. В знак особого уважения, принимая их, Царь снял шапку и справился о здоровье «сестры своей королевы Елизаветы»; посол был допущен сесть рядом с Царем на покрытую полавочником скамью.
На этом торжественная часть посольства закончилась. В следующие дни пошли секретные переговоры и несколько публичных заседаний с думными боярами.
Вот тут-то особо обсуждалась вторая причина при бытия английского посольства и присутствия в нем снаряженного на купеческие деньги Джерома Боуса.
Россия сильно задолжала Англии во время Ливонской войны, когда получала оттуда военное снаряжение. Пользуясь тем, что денег после войны у России не было, английские купцы-поставщики рассчитывали добиться от Царя дополнительных привилегий к тем, что они уже имели, в частности — беспошлинной торговли через Белое море.
Теперь же купцы просили даровать их компании исключительное право на торговлю на Русском Севере в устье Мезени, Печоры и Оби. В Посольском приказе давно скапливались донесения о том, что английские купцы собирают сведения о Сибири. Они не однажды были замечены в расспросах холмогорских поморов, тех, что знали дорогу в Мангазею.
Когда-то Царь поддался уверениям англичан, что они сыщут путь через Студеное море в Индию и Китай. Но годы шли, путь не сыскивался, а вот в Сибирь, откуда поступали бесценные меха, англичане уже наведались.
Соединив все сведения о деятельности англичан, московские власти забили тревогу.
Дьяки доносили Царю, что «в тех местах ведутца соболя да кречеты; и только такие дорогие товары, соболя и кречеты пойдут в Английскую же землю, и нашему государству как без того быть?!»
Послушавшись дельных советов, Царь приказал боярам и переговорах с англичанами держаться крепко. И дума ответила англичанам кратко и веско: «А о реке Оби, да о Изленде-реке, да о Печоре-реке и о тех урочищах им отказать».
Гадать приходится, повлияло ли на такое решение Сибирское посольство казаков, или в Москве и сами понимали, что они могут потерять, но одно бесспорно: когда казаки наконец попали ко двору и вывалили перед государевыми дьяками драгоценную пушнину — эффект был громоподобный! Подобных мехов прежде не видели в таких количествах! После многолетних кровавых поражений впервые была получена весть о взятии новой земли в прибыток России. Москва ахнула!
Государь приказал звонить во все колокола! Казаки» наградили сукнами и камками, дали денег и всем прощение всех прежде совершенных преступлений... Государь «забыл» о грамоте, посланной Строгановым! Они были не только прощены за проявленное своевольство, но как бы давалось понять, что они, Строгановы, снаряжая казаков в Сибирь, действовали по указанию царскому, по его воле.
Казаков всячески ласкали. Зазывали в богатые дома. Дарили подарки. Ежедневно Черкас и Болдырь должны были ходить в Разрядный приказ, где диктовали нескольким писцам «Скаски о Сибирском взятии». Особое значение придавалось точности сведений о пути через горы, о населении, числе воинов и т. д.
В ответ же на просьбы и слезные моления казаков поскорее послать подкрепление в Сибирь, где пропадают, удерживая из последних сил столицу Сибирского хамства, казаки, ответ был дан не вдруг.
То есть решено-то было сразу! Подкрепление послать! Да посылать оказалось некого.
Казаков вызвали к Царю. За два дня до этого их гоняли в баню, стригли и выдавали новое платье. Ведомые дьяком Урусовым, двадцать пять казаков, цокая коваными сапогами, прошли в малый царский покой.
Царь, совершенно опухший, отечный, расплывшийся, сидел на троне в окружении дворян-рынд, бояр и думных дьяков. Он был страшен. Совершенно дряхлый, седой и облысевший старик пугал землисто-зеленым цветом лица и жгучим взглядом серых, таившихся под насупленными бровями глаз.
Он долго расспрашивал о походе. О Ермаке. Спрашивал о сражениях, о том, велико ли войско Кучума.
Казаки отвечали с толком и расстановкой, нисколько не робея бояр и дворян. Урусов перед тем, как привести их к Царю, робеть не велел. И то, как, прослышав наконец-то о победе Ермака, встречала их Москва, придавало им достоинства. Однако Царь ни на минуту не забывал, что перед ним казаки — народ подлый, то есть роду простого, незнатного. Потому награды и царская благодарность были самые простые и немудреные: сукном, деньгами... Царь взял со стола первый попавшийся кубок и послал его в подарок Ермаку, кубки поменьше — другим атаманам.
Ночью, когда Болдырь и Черкас обсуждали прием у Царя, Болдырь сказал убежденно:
— Не чаял я, что Царь-то так плох. Ермак говорил, что Царя он моложее не намного. А вон поди ж ты! Рази можно сравнивать: Ермак молодец хоть куда, Царь на вид чуть не вдвое старше.
— Не жилец он! — сказал Черкас. — От него уж землей пахнет! Не жилец... Хоть бы скорее подмогу набрать да к нашим возвернуться! Хоть бы скорее!
Но отпускать казаков из Москвы никто не собирался! Верный себе, Иван-царь казаков попридержал, вроде как в гостях, а вроде как и в заложниках.
Приказано было готовить зимний поход.
Казаков вызвали второй раз. Царь долго расспрашивал их о снегах и морозах и приказал перенести поход на весну. «Ныне, — писал он Строгановым, которым прежде было предписано готовить зимний но ход, — до нас слух дошел, что в Сибирь зимним путем на конех пройтить не мочно».
— Через чего ж не мочно?! — толковали меж собою казаки. — Ходят и пермичи, и вогуличи! Через чего ж не мочно? Скорее посылать надо!
Но их никто не слушал. Составив «скаски», дьяки словно бы и не читали их. Когда казаки выслушивали, как дьяки рассуждают меж собою о походе, — только диву давались.
Они бы еще больше удивились, если бы узнали, что к походу в Сибирь готовятся всего три сотни стрельцов.
Боярская дума, завороженная тем, что пять сотен казаков взяли Сибирь-страну (хотя казаки настаивали, что Сибирь не страна, а город!), решила после недолгого обсуждения, что трех сотен вполне хватит.
Собирать отряд поручили князю Волховскому. Князь хоть и носил высокий титул, к знати не относился. Высоких покровителей не имел. Служил воеводою в Богом забытом городишке Курмыш на Волге. По спискам он числился как «литва дворовая» и владел поместьями малыми в Муроме да в Ростове. За счет своих прибытков снарядиться как надо бы не мог и всецело надеялся на казну да на бояр Строгановых. Были ему приданы в помощники стрелецкий голова Иван Киреев да стрелецкий голова Иван Глухов.
Приказано было сбирать отряд в Перми. Сюда привели сто стрельцов из Казани и Свияжска, сотню наскребли из отрядов на Вятке и в самой Перми, третью с трудом набирали по иным городам. Стрелецкие головы списывали в этот отряд стрельцов «маломочных», к службе не шибко гожих. Идти в Сибирь было приказано по весне.
Но к весне Царь совсем ослабел, захворал и отстранился от дел. Он распух так, что едва мог ступить на ноги. Его носили в креслах по дворцу — чаще всего в палату, где сохранялась казна и грудами лежали драгоценные каменья, кои Иван собирал всю жизнь.
Слабым голосом он, как обычно, рассказывал о свойствах камней, но эти лекции не длились так долго, как прежде, Царь быстро утомлялся.
Часто он посылал к волхвам и колдунам погадать о своей судьбе. Гадатели были изрядные. И некоторые не страшась говорили Царю все приметы, по которым ему выходило умереть 19 марта 1584 года. Царь и верил, и не верил. Гадал сам на каменьях, на пауках. Каждый раз выходило по-разному.
Утром этого дня он прочитал свое завещание. Приказал приготовить себе баню и отправил своего любимца Вельского справиться о приметах. По приметам Царю выходила сегодня смерть.
— Царь зароет вас всех в землю живьем или сожжет за ложные предсказания и обман. День наступил, а Царь так же крепок и невредим, как прежде был! — сказал гадателям Вельский.
— Боярин, не гневайся! — отвечали гадальщики. — День только что наступил, а тебе известно, что он кончается с солнечным закатом.
Около третьего часа Царь пошел в баню. Мылся долго, певчие, которые обычно пели Царю, когда он мылся, изрядно устали. Мылся он часа четыре, чувствовал себя свежее. Его привели в покои, усадили на постель.
Иван приказал Родиону Биркену принести шахматный столик и велел расставить шахматы. Борис Годунов и другие любимцы Царя Ивана стояли вокруг стола. Иван был в сподниках и холщовой рубахе... Вдруг он ослабел и упал навзничь.
Поднялся крик, смятение: кто посылал за водкой, кто — в аптеку, за золотоцветом, кто за духовниками и медиком.
Тем временем у Царя остановилось дыхание и он стал окостеневать. Чтобы восстановить тишину, стали говорить, что есть надежда на его выздоровление. Борис Годунов, Богдан Вельский и все правительство вышли на галерею на высокое крыльцо и закричали стрельцам, чтобы те заперли во дворце все ворота и стояли у орудий с зажженными фитилями. Все ворота Кремля заперли. На стену выбежала стража.
Утром митрополиты, епископы и бояре собрались во дворец и, толкаясь и теснясь, торопливо прикладывались к Евангелию и кресту, присягая новому Царю Федору Иоанновичу.
Двенадцать тысяч стрельцов, не считая казаков городовых и служилых татар, оцепили Кремль, держа оборону, — боялись мятежа...
В суете о ермаковцах забыли. Их не отправляли в Сибирь, не отпускали из Москвы и держали неизвестно для чего... Когда перестали платить жалование, казаки пали на кормление к сотнику Алиму, войдя сверх штата в его городовую сотню. Тем и жили.
Семен Волховский не имел иного приказа, чем тот, где предписывалось по весне идти в Сибирь через Камень. Упустив весеннее половодье, по обмелевшим за лето рекам повел три сотни стрельцов, набранных с бору по сосенке в разных городах, на подмогу Ермаку, вероятно, мечтая сменить своим государевым гарнизоном удачливый сброд, которым для него, дворянина, были казаки.
Снаряжали его Строгановы. В отличие от Ермака, Волховский брал все, что ему давали, грузил на тяжелые, уже тронутые гнильцой струги и щедро оставлял расписки за полученное снаряжение и провиант...
Ермак, не надеясь на прибытие подмоги, еще в мае приказал сеять хлеб. Вольные казаки было взбунтовались: мы, мол, никогда хлеба не сеяли, и на что он нам!
— А что зимой жрать будете? — рявкнул Ермак. — Присылок-то из Руси нет! Дошли наши к Царю або нет — неведомо. А жить небось все хотите!
Воровские же казаки с удовольствием принялись ладить сохи. В окрестностях Каш лыка не много пашни было. Потому подняли ее сравнительно легко. Даже припахали немного целины.
Чтобы показать пример вольным казакам, презрительно глядевшим на воровских, сноровисто, по-мужицки нажимавшим на кичиги сох, Ермак и сам попробовал пахать...
Соха будто живая выскакивала из борозды. Ничего не получалось.
— Невелика премудрость! — отбирая у атамана соху, сказал Гаврила Ильин. — А уметь надо!
Сам он, не кичась своим есаульством, с удовольствием пахал, и косил, и махал топором.
Якбулат-ермаковец только посмеивался:
— Мужик, он и есть мужик! И сколько бы он в степи человеком ни был, а все на мякину его тянет!
— Кому что... — вздыхал Ермак.
Рыжий немец посчитал, прикинул и заверил, что ежели уродится жито, то на триста казаков должно хватить до весны.
Ну, вот и ладно! А там рыбки понасушим, дичины набьем, медведей да лосей... Проживем!
Горевали только, что репы в этих местах отродясь не сеяли — а как без нее жить! Для русского человека репа — основная еда.
Но не сеяли репы в Сибири, а семян принести никто иг догадался. А вот лука татары принесли много. Видать, любили эту еду. Как без лука бешбармак варить?
Так повелось, что за любым делом все бегали посматривать, как там жито растет. А оно уродилось изрядным. В августе скосили, поставили в скирды. Потихоньку начали молотить и Маметкула пленного угощали бешбармаком, где тесто было из своей муки.
В Кашлыке проконопатили амбары. Построили овины и бережно свезли все снопы с поля, дорожа каждым зернышком.
Из Кашлыка ушли все татары, откочевали в свои улусы и Кучумовы жены. Кто знает, как сложились их судьбы?
Ермак вспоминал о них и о сгоревшей Зейнаб... Но редко, за трудами да учением воинским было не до воспоминаний. С утра бил довбуш, и казаки становились на учение или шли по работам, в караулы, разъезды, ежели не было какого общего дела: ясашную отару пригнать или сходить на вылазку, на стругах сплавать — пошарить по окрестностям — нет ли какой опасности от неизвестно куда сгинувшего Кучума.
Частенько наведывались в Кашлык окрестные люди Рыжий немец наладил такую кузню, что слава о ней гремела по всему Иртышу и Тоболу. Шли сюда люди за всяким железным изделием. И всем отпускали работу безвозбранно. Отлили колокол и теперь на церковную службу созывали людей колокольным звоном.
Ранним августовским утром причалила лодчонка. Из нее вылезли две татарки: старая и молодая; постучали в ворота.
Чего вам, бабы? — высунулся из башни дежурный казак. — Вам в крепость нельзя.
Атаман Ермака позови!
Казак, дивясь их не то храбрости, не то наглости, послал за Ермаком. Атаман вышел к татаркам за ворота. Поздоровался, спросил по-татарски, с чем пришли гостьи: с бедой или с радостью.
И тогда старшая сказала:
— И сама не знаю, с бедой или с радостью.
Молодая, сидевшая в лодке, подошла и, откинув шаль, показала крошечного ребятенка.
— Мать честна! — всплеснул руками Ермак. Это хто ж будет?
И тут же, перейдя опять на татарский, спросил:
— Чей же этот ребятенок такой хорошенький?.. На руки-то можно взять?
Молоденькая татарка зарделась:
— Это сын Черкаса. А хочу, чтобы он был христианин, как отец. Он — русский!
Вот ведь что придумала! — утирая слезы, всхлипнула старшая. — Мало нам позора!
Ермак взял на руки невесомое тельце — казачок чмокал губами и вертел головенкой.
— Айда крестить! — сказал он. — Отчиняй ворота. Зови батюшку.
Старенький попик, тот, что ходил с Паном ясак собирать, даже прослезился на радостях, торопливо надевая епитрахиль. Пока собирались казаки и, прослышав о крещении, бежали надевать парадные кафтаны, двое вывернули из сотенного казана щербу, тщательно вымыли и выскребли закопченный котел.
— Ах! — посетовал батюшка. — Всенепременно купель нужна! Всенепременно.
— Будет купель! — сказал Ермак. — Раз есть кого крестить — будет купель!
Торжественно и строго стояли казаки на молебне. Приняв из рук Ермака красненькое тельце, священник трижды окунул его в купель:
— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа...
Татарке понатащили гостинцев, навязали целым
тюк мехов в подарок. И долго смотрели, как лодка с двумя женщинами пошла по реке.
Вот Черкасу счастье! — сказал кто-то из казаком. Возвернется из Москвы, а тута мальчонка народился... Сынок.
Заскорузлые, казалось бы не знавшие ничего, кроме боев и походов, изрубленные и пытанные на дыбах, едва избежавшие смерти висельники весь вечер толковали о семейной жизни и вздыхали о том, что жизнь прошла...
В том, что Черкас обязательно вернется из Москвы, не сомневался никто. Возвернется. Вот только когда?
Ермак долго разговаривал со Старцем, лежа на сто-
I с сена и глядя в темное, густо усеянное звездами небо.
Это ж какой храбрости бабенка! Крестить, нишь ты, пришла! Счастье Черкасу... когда так любят да ждут.
— Табе, дураку, счастье! — сказал Старец. — Это побег молодой!
— Какой такой побег?
Вот пришел сеятель и выжег поле под пашню. Но сие не поле, а гарь! А полем оно станет и нивою плодоносной, когда первый побег взойдет. Вот и то, что вы тут рубились, — это все расчистка! Городки ставите, да ясак уменьшаете, да закон государев чините по всей округе — это все пашня возделывается! А вот мальчонок тот — побег нивы новой! Нового народа...
— Это ты, дед, хорошо вывел! — похвалил Ермак. — Хорошо.
— Это не я вывел! Еретик ты прикоренный! Это нам Господь знак подает! Я вывел... Я что — плевел под ногою Господа! Среди грешных — первый! Вам Ног кричит, а вы, сукины дети, слышать не хотите! Как мальчонку-то назвали? Божье имя какое?
— Степан!
То и оно — сие — первый апостол у Господа! Ис понял, что к чему?
— Ай и верно... — удивился Ермак.
— Ты не ахай, а молись да Бога благодари... Да-пай-ка за мной: «Благодарю Тя, Господи, яко сподобил мя...»
— Господи! — сказал Ермак. — Как хорошо! Как хорошо! Теперь и помереть можно спокойно...
— Помереть погоди! — проворчал Старец. — По мереть — это как на отдых уйти! Чтобы помереть, ели помучиться надо! Господь сам ведает, когда тебя на отдых предоставить в месте злачном, месте чистом, месте покойном...
На стенах Кашлыка вполголоса перекликались караульные:
— Слушай... Посматривай...
Их голоса далеко были слышны над гладью Тобола...
Слушая их голоса, не мог уснуть в своей юрте, поставленной за стенами Кашлыка, находившийся здесь с женами и детьми в почетном плену Маметкул. Виденное глубоко потрясло его. Он помнил, как приводили к исламу непокорных лесных людишек Кучумовы муллы. Как многие шли на смерть, отказываясь принимать новую веру. А здесь — молоденькая девчонка-татарка! Сама принесла ребенка и сама назвала его русским именем! Думал Маметкул и о том, что здесь, в самом сердце казачьего лагеря, он не видел ни одного случая насилия. Все жили как хотели, но объединяло людей какое-то теплое чувство братства и единения. Не было драк, никто не казнил, не мучил. Не было рабов, не было тюрьмы... Даже он — казалось бы, враг — жил среди казаков на правах едва ли не равного. Всякую еду ему подавали первому, как гостю Никто не обижал ни его детей, ни жен... И казаки, казавшиеся Маметкулу прежде исчадиями ада, были людьми совсем не страшными. Они охотно говорили с ним по-татарски. А он уже начинал понимать кое-что по-русски. И странное чувство, что только здесь, среди казаков, он живет спокойно, не опасаясь ни заговоров, ни мести, ни дворцовых переворотов, ни перемен в настроении его повелителя, рождало в нем странное ощущение собственной значимости и собственного достоинства. В ту ночь Маметкул вдруг понял, что никогда больше не вернется ко двору Кучума. И что бы ни произошло, судьба его теперь навсегда будет связана с этими очень непохожими друг на друга людьми, которые именуют себя казаками, русскими...
В июле, по самой летней жгучей жаре, прискакали дозорные.
По Иртышу, с верхов, караван купеческий идет!
— Кто таковы? — цепляя саблю, оживился Кольцо.
— Навроде бухарцы.
— Ах ты, мать честна! — Казаки забегали по Каш-лыку, натягивая доспехи.
А ну стой! — прогремел Ермак. — Вы куды наладились?
— Чо ты кудыкаешь перед делом! — вякнул было Кольцо.
— Каким таким делом?! — рявкнул Ермак. — Я те покажу дело! Ты уж на Самаре делов наделал, что тута оказался! А ну, разоблакайтесь все! А кто первый шкоду какую каравану сделает не то пальнет без приказа — так башку и снесу!
Крепостицу затворили, на всякий случай стали к пушкам с фитилями. Вскоре на реке появился караван: несколько десятков лодок и два больших струга. Со струга пальнули холостым в знак приветствия, из крепости ответили.
Струг подошел к пристани, кинули чалку, бросили сходни. И важные бухарцы в дорогих стеганых халатах и белых чалмах, в окружении слуг с подношениями пошли к воротам. Каковы же были их лица, когда в отворенных, заново навешенных и окованных створках ворот не оказалось татар, а стояли при всем параде с пищалями и бердышами казаки. Купцов торжественно проводили в атаманскую избу.
— Ассалом алейкюм! Как здоровье высокородного и многочтимого хана Кучума? — с трудом понимая происходящее, пролепетал заготовленное приветствие староста купцов.
— Я думаю, он благополучен! — по-татарски ответил сидящий на атаманском месте Ермак. — Во всяком случае, мы убить его не успели! Врать не буду.
Купцы обомлели.
— А что вам Кучум? Вы же торговать приехали?
— Именно так! — пролепетали, кланяясь, купцы
— Ну вот и хорошо! Будем торговать! Вам ведь все едино, с кем, лишь бы барыш был! — подмигнул Ермак. — А мы торговать готовы! И цены у нас лучше, и рухлядишки мягкой побольше. И скупиться мы не станем! Кучум-то, я думаю, скуповат был?!
Староста уклонился от ответа, но, чувствовалось, немного успокоился, а когда пошли расспросы, что в караване да по каким ценам, и вовсе успокоился! Оживился.
Часа через два вдоль всего берега уже шла лихая торговля.
Казаки тащили связками меха, а торговцы вынимали из лодок шелк, бумажную материю, мешки с зерном сарацинским. Всевозможные благовония. В особой коробке почтительно передали глазные мази для Кучума.
Ермак принял мази, но платить за них отказался. А все остальное ходко пошло на обмен. Купцы разохотились и продали казакам тщательно скрываемый запас-свинца и пороха, который везли по просьбе Кучума.
— Чо ты с ними цацкаешься! — ворчал на Ермака Кольцо. — Резанули бы сейчас купчишек, и добытки наши целы, и все припасы наши! Это ж басурмане!
— Это, Иванушка, купцы! — наставительно сказал Ермак. — А для купца главный бог — нажива! Ну перебьем мы их, и вся недолга! А мы с ними торговлю учиним. Из Москвы подмога то ли будет, то ли нет, а мы и тут не оплошилися. У нас и порох, и свинец в достаточности! Мы и без царского указу торговлю любую заведем. А купцов только помани! Они тебе беса в бутылке добудут!
— Эй! Батька! — сердился Мещеряк. — Больно дешево торгуем! Дешево отдаем! Рухлядишке-то нашей цены нет!
Не ты к ним приехал — они к тебе! Не скупись! Пусть во вкус войдут. Заманивай их дешевизной!
Купцов привечали. Товар расхваливали. По окончании торгов резали баранов — готовили угощения. Ермак диктовал приказчикам, что привезти в следующий приезд. Купцы набивали цену, торговались, прищелкивали языками, закатывали глаза. Уговорились, что следующий караван придет ровно через год. Выходило, что будет он в три раза больше. И купцы уже заранее подсчитывали барыши, не веря своей удаче.
Казаки выделили для охраны каравана конвой, который проводил бухарцев верст на двести вверх по Иртышу.
Казаки шили себе рубахи и шаровары из купленных таней. Вольные варили плов, лакомились бараниной, воровские опасливо пробовали заморское сарацинское зерно — рис. Ничего — на еду годился.
Вот только с лекарствами для Кучума вышла промашка. Ермак отдал ящик с мазями пленному татарину и велел сдать Кучуму в руки! Но татарин, как только выехал подальше от лагеря, выбросил медицинский ящик и налегке поскакал в свой улус. Радуясь освобождению из плена и тому, что сумел насолить Кучуму. Он был сторонником Табуйгинов и служил у Кучума но принуждению...
В остальном торговлей остались довольны все.
— Только бы они в Бухару свою добрались невозбранно! Ежели доберутся — на следующее лето от купцов отбою не будет. Помяните мое слово — вся Бухара сюды за барышами явится!
— Она сюды с войском явится! — ворчал Старец. — Приманивай, приманивай басурман своим богачеством. Они сюды всем скопом навалятся...
— Скопом-то их бить легче! — смеялись казаки. —
Огненного припасу у нас теперь опять в достаточности! Хучь год отстреливаться можем. Пущай приходят!
— Полно вам брехать-то! Дураки! Еще накликаете беду! — ругался на них Старец. — Нас вон всего мене трех сотен стало — ну-ко и вправду бухарцы придут!
И казаки ежились, кто притворно, а кто и всерьез: страх!
Уже пыхнули золотом листочки на березе. Ударил первый утренний заморозок. И казаки, глядя на белесый налет на траве, ежились и удивлялись:
— Чегой-то рано в нонешний год.
— А откуда ты знаешь, когда тут не рано? Может, в прошлом году лето затянулось...
— А какой ноне год?
— Да кто его знает! — равнодушно отвечали казаки. — Навроде на третью зиму пошло.
— Третью зиму зимовать собираемся, а вестей из Москвы нет! — вздыхал Старец. — Вон уж и Пана схоронили, и казаков осталось меньше трех сотен. Иноземцы, почитай, все, что с нами шли, — в земелюшке лежат, а вестей нет как нет!
— Может, не дошли они? — спрашивал Мещеряк.
— Дойти-то, может, и дошли — дорога Печорским ходом известная, давно набитая, а вот каково их в Москве приняли? Потому неведомо, как и нам-то возвращаться! Что там на Руси делается? — сетовал Ермак.
— Надо обратно пробиваться! Либо вторую станицу посылать, — толковали казаки.
— Имейте терпение, — говорил Ермак. — Господь нас ожиданием испытывает!
Но сам почасту сидел на берегу реки, будто ждал чего-то... И дождался!
Грохнул с реки поздним вечером сигнальный выстрел. Высыпали казаки на стены. Вдоль реки и по реке, на плотах, двигались стрельцы.
— Господи! — закричал первый караульный, увидевший их. — Рать московская! Услышал Бог наши молитвы!
Весь гарнизон высыпал на берег. Падая и спотыкаясь, забыв всякие предосторожности, казаки бежали навстречу стрельцам.
— От дураки! — процедил Кольцо, зажигая фитиль у пушки. — А может, они имать нас посланы! А эти расщеперились: «Уря-уря!»
— Это вряд ли! — сказал Ермак.
Но вышел навстречу московской рати, только когда она вся была построена в крепости и воевода приказал развернуть знамя.
Мещеряк выстроил противу стрелецкого строя казаков — картина получилась странная. Одеты в невообразимые одежды собственного шитья, вооруженные всем разнообразием холодного и огнестрельного боя, казаки тем не менее выглядели мощной, внушительной силой.
Стрельцы же, сохранявшие еще подобие отряда, хоть и были наряжены в полковые кафтаны, но имели вид разбитой рати. Кафтаны оборваны, обувка вся разболтана, протоптана. Единственно, как и полагалось государеву стрельцу, оружие — пищаль, бердыш да сабля — у всех было в сравнительной исправности; да горбатили спины заплечные мешки с пороховым зельем и пулями.
Торжественно воевода, князь Волховский, прочитал цареву грамоту о прощении казакам всех прошлых вин, о принятии их на государеву службу. Вручил по золотому Ермаку, Кольцу и Мещеряку, поскольку больше никаких атаманов уже не случилось. Поблагодарил атаманов за службу. И даже, не кичась, обнял по-братски Ермака!
Казаки и стрельцы орали «ура».
— А где же их обоз? — спросил Старца рыжий немец. — Припасы-то где?
— Должно, по реке на стругах следуют... — неуверенно сказал помогавший ему и знавший счет казак. — Как же без припасу?
Но никаких припасов не было! Стрельцы, застрявшие с тяжелыми строгановскими стругами на переволоке через Урал, опасаясь нападения татар в открытом, неукрепленном месте, побросали и корабли, и все многочисленные припасы, забранные у купцов, отправившись дальше налегке, только с одним оружием.
Князь Семен Волховский держался осанисто, солидно. Ходил, будто военачальник великий, по стенам, поглядывал из-под руки, правильно ли пушки стоят. Громким голосом справлялся, все ли исправно, отдавал не то приказы, не то советы, как лучше оборону держать.
С ним ходила свита человек пять-семь. И два особо приближенных стрелецких головы — Иван Киреев да Иван Васильев Глухов. Киреев глядел на все мрачно, а Глухов, поддакивая каждому слову Волховского, так и стриг глазами по сторонам.
— Ну вот! — сказал князь, усаживаясь с Ермаком за широкий стол, соблюдая вроде бы чины: сам против Ермака, Киреев против Мещеряка, Кольцо против Глухова. — За дело тебя, атаман, Государь наш покойный благодарил. Хорошо вы тут все обустроили! Молодцы. Хвалю! И помощники у тебя изрядные!
— Это не помощники, — сказал Ермак. — Это товарищи мои. Мы здесь все равны.
— На войне такое никак не можно, — криво улыбнувшись, сказал князь. — На войне единоначалие требуется!
— А ты бывал на войне-то?! — буркнул Кольцо.
— Это ты к тому клонишь, чтобы мы к тебе в подчинение пошли? — спросил Мещеряк, впиваясь своими раскосыми серыми глазами в князя.
— Так ведь это Государем предписано, — поднял брови князь. — Приказ надо исполнять!
Кольцо вскочил, зашелся в гневе так, что даже ничего сказать не мог, только рот открывал, как рыба. Хорошо, что по старому казачьему обычаю за стол переговоров садились без оружия, снимая его в прихожей под присмотр дежурного казака.
— Сядь, — грозно сказал Ермак и, дернув Кольцо за кафтан, опустил его на лавку. — Дай князю досказать.
— А я уж все сказал! — смешался князь.
— Вот у вас и еще непорядок, — подзудил Глухов. — У вас Маметкул сидит плененный. А надо его скорее в Москву отправлять!
— Да-да-да... — согласился князь. — Маметкул-хан — особа знатная, его в затворе содержать нельзя. Надо скорей в Москву.
— Ежели будет на то твоя воля, князь, — заторопился Глухов, — так я его и поведу скорее обратно через горы. Дорога опасна, мало ли что! Я вот сколь подобных людей водил, а и то опасаюсь.
— Да-да-да! — согласился князь. — Прямо с завтрашнего дня и отправляйтесь. Забирай всех перми-чей — вожей, что нас сюда вели, десяток стрельцов, и ступайте с Богом.
— Ой, тяжкая это дорога, тяжкая, — завздыхал хитрый Глухов. — Поспешать надо! А то, неровен час, снеги падут! Пропадем! Я уж сбираться пойду, а утром и тронусь...
Разговора не вышло. Князь почувствовал, что казаки под его команду не пойдут. А силы заставить их он не имел. Только было собрался голос повысить, как Ермак его живо осадил.
— Вот ты воеводить собрался, — сказал он просто, — а как же это ты без припаса пришел?
— Так кто же ведал, что здесь места такие лешие да безлюдные. Ведь от Камня до вас, почитай, никого!
— Так ты грабить наладился? — зло засмеялся Кольцо. — А еще нас, казаков, разбойниками дразнят! А разбойники-то вы!
— Я таких речей поносных слушать не могу! — вскипел князь.
— Можешь! — сказал, подымаясь, Ермак. — Можешь. Зараз тебя бы вместе с Глуховым твоим назад наладить, потому — не вояки вы! Да и то сказать, ведь веема вы назад не дойдете.
И, цепляя в прихожей к поясу саблю, крикнул в горницу:
— Глухов-то воевода поумней тебя будет. Вон как обратно побежал! Что твоя собака от пожару!
И, выйдя на крыльцо, тоскливо посмотрел, как жадно хлебают щербу и уписывают хлеб у казачьих котлов стрельцы, изголодавшиеся на походе, заметил:
— Вот те и государева рука, и московская подмога! Покойников привели!
— Ермак Тимофеевич! — Волховский вышел на крыльцо. — У меня к тебе разговор есть.
Ермак вернулся в избу.
— Я не стал при твоих царскую грамоту до конца читать, а тут про тебя прямо сказано. — Он достал свиток, развернул. Пробежал глазами строки. — Вот: «А Ермаку указал Государь быть в Москве». Понял? Заутре сбирайся с Глуховым, Маметкула повезете. Ох, и великая честь тебе будет!
Ермак долго сидел на берегу — бросал в воду камешки — смотрел на круги. В студеной уже воде отражалось темнеющее небо. Огни на берегу.
— Ну, и что ты сидишь? — К нему подошел Старец. — Чего там тебе Болховский-князь говорил?
— Царь велит на Москве быть.
— А ты что ж? Там ведь тебя небось величать будут!
— А на что мне тамошнее величание? — спросил, отряхивая ладони о шаровары, Ермак. — Чо, у меня от того величания детишки воскреснут? Жена моя, Настенька, из могилы встанет? Чо я там не видал, на Москве-то? Тамо нынче — в славе, завтра — в опале!
— Уж ты-то точно в опале будешь! — заворчал Старец. — Ведь ты давеча сказывал: тебе приказ был в Перми быть, а ты вот сюда поперся! Второй ведь приказ норовишь не исполнить! Подумай!
— А чо тут думать? Куды я от вас пойду? Кабы всех казаков на Москву вывести, а тут меня одного! Как я вас брошу? За мной казаки пошли, я вроде как их заманул, а теперь за наградой царской кинусь, а они тут в художестве? Совесть-то у меня заемная, что ли? Я ведь казакам обещался!
— Ты нонь на такой высоте, что все твои обещания прежние — тьфу! Ты ж теперь навроде как князь Сибирский! При твоем нонешнем положении неча на черный люд озираться!
— Ты чо, дед? Сдурел?
Сам ты сдурел! Ты теперь как Царь, а Царь может свое обетование нарушать для пользы всеобчей! Инан-царь, что ни день, новый завет дает.
— Ну вот пущай он и правит, а я не стану!
— Кати на Москву, обскажи там все как есть, бери войско и вертайся, но уже наместником!
— Так мне рать и дали! Так я в наместники и превзошел! Вон уже прибыл наместник — князь Волховский! И не мели ты дурь, дед, куда я от вас? Кабы все хорошо было, и то не пошел бы, а сейчас, разве не видишь — харчей-то до Рождества не дотянуть!
Старец вдруг рухнул на колени и поклонился Ермаку в ноги.
— Ты чо, сдурел навовсе?
— Прости меня, атаман, Христа ради! — торжественно сказал Старец. — Я тебе испытание делал! Истинно говорю тебе — не встречал я такого человека, как ты! Тебя Господь послал!
— Ты, дед, вовсе от постов да молитв ошалел! — сказал Ермак. — Ты вот лучше скажи, что жрать-то будем? Голод ведь в глаза глядит! Голод!
Припасы, накопленные казаками, как их ни экономили, подошли к концу января. В это время Карачин-остров представлял собой страшное зрелище. Собранные по разным гарнизонам, в основном из тех, кто к службе был не особливо годен, вымотанные переходом, стрельцы начали помирать еще в октябре.
К ноябрю они прекратили учения, ежедневные занятия воинским делом, и залегли по землянкам. В декабре уже каждое утро к стенам вытаскивали новые и новые трупы. По стрелецким землянкам гуляла цинга. Стрельцы, привычные в основном к хлебу, которого было положено им по рациону до двух килограммов в день, строганины не ели, оленью кровь не пили и конину не ели вовсе. Окончание хлебных припасов означало для них голодную смерть.
Казаки же, сильно отощавшие, питались мороженой рыбой, пили хвойный отвар и, чтобы отбить голод, жевали хвойные иголки. Атаманы ходили по землянкам. Казаки глядели на них, посмеиваясь:
— Чо, батьки, никак сухариком у нас разжиться хотите? Гы-гы-гы! А у нас Сухарев нету! Мы вона вчерась лося завалили, да так печенки натрескались — чуть живенькие сидим. А стрельцы плохи. Квелые они... Залегли, и шабаш!
В стрелецких землянках стоял трупный дух. Черные опухшие люди еле шевелились в провонявшей нечистотами и гнилью холодной темноте. С трудом держали они огонь в очагах — часто угорали.
Ермак заставлял топить бани, каждую субботу гонял казаков париться. Стрельцы ему не подчинялись. И поначалу это частенько подчеркивал князь Волховский.
Донимали Ермака и Кольцо с Мещеряком.
Надо было припасы поделить хотя бы! А еще лучше — выделить немного, — говорил Кольцо. — А то эти — явились, не запылились!
— Ты что, Иван! — одергивал его Ермак. — Нетто они не православные? Они что, сюда своей волей шли? И в том, что провианта у них нет, не их вина!
— А нам-то от того легче, что ли?
— Они тоже жить хотят.
— Хотят жить — пускай за жизню борются! Ишь они господа какие, бояре, по землянкам разлеглись, да и помирают. А мы, значит, черная кость — и на караулах, и за ясаком... Мало что татаровей гоняли да города брали — новая беда! Энтих дармоедов кормить.
— Они не дармоеды! — укорял Ермак. — Они больные все! Не судите, да не судимы будете!
Цинга выметала целые землянки. А когда ударили настоящие крещенские морозы да задули февральские вьюги, трупы даже выносить стало невозможно. Так и лежали вповалку живые, умирающие и мертвецы.
Только по дымкам над крышами наспех отрытых землянок-нор можно было догадаться, что там еще теплится жизнь.
Посреди зимы умер князь Семен Волховский.
— Этот-то через чего? — удивился Старец. — Он же князь, его и питали хоша скудно, но все ж боле, чем других...
— Квелые они! — ладил свое Мещеряк. — Непривычные к беде-то! Привыкли с бабами на печи валяться.
— Они, — пояснил почернелый от голода, но бодрый Гаврила Ильин, — они перво-наперво, как землянки отрыли — так и залегли! А как еду хлебную всю приели, так давай одну воду пить... А воду пить не надоть! Надоть все хлебать! Ну, нет сухарей, так что ж! Я вон тоже казак не коренной, я к хлебу поважен, ну дак нет его? Неуж чем другим не пропитаться? Вон — и рыба, и мясо. Помаленьку, но есть...
— Так ведь и им давали всего поровну, и отваром мясным поили, и щербу давали — казаки бегают, а энти мрут! — удивлялся Старец.
— Они в унынии сюда пришли, в унынии и пре бывали, — сказал незлобивый попик, совершенно прозрачный от голода. — А уныние — ворота всем болезням. Они шли сюда неволею, заранее на смерть себя обрекши. Вот им смерть и приключается!
— Чудно! — говорил Кольцо. — Едим одно и то же, мы — живы-здоровы, так, отощавши маленько, а эти — все перемерли!
Князя Волховского сложили в один штабель с другими мертвецами. Стрелецкий голова Киреев — тоже весь опухший, страшный — запротестовал было. Но ему сказали веско и коротко:
— Весна придет — могилы отроем! А сейчас тут и до земли через снег не доколупаться!
— Все же он — князь! — хрипел голова.
— Был князь, а теперь как и все: мертвый труп и только!
— Табе надо, ты и копай!
Приходили ясашные люди, привозили возами сушеную рыбу, рыбу квашеную, приносили дичь мороженую, оленину... Приходили Бояр, Алачей, Ишбер-дей, Суклем и другие князьки. Только диву стрельцам давались. Головами качали, языками прищелкивали:
— Шибко худо дело! — А как помочь стрельцам, не знали.
В марте прошел слух, что в окрестностях Кашлыка — верстах в пятидесяти — замечены татарские всадники. Ермак собрал здоровых казаков, из тех, кто на лыжах ходить умел, и пошел с ними в разведку. Заодно решил ясак недобранный собрать да, может, что из припасов добыть. Мечталось ему муки или крупы какой раздобыть для горстки оставшихся в живых стрельцов.
Ермак пошел в поход сам, жалея ослабевших Мещеряка и Кольца. О стрельцах и разговору не было они к бою и походу были уже совсем неспособны. Была и еще одна причина, по которой он не доверил командовать в походе ни Мещеряку, ни Кольцу, ни атаману Якову Михайлову.
Не жестокостью хотел он привести к покорности окрестные племена, но миром. Он мог убедиться, как жестокость Мещеряка восстановила все татарские улусы против казаков, и хотел поладить с ними миром. И не только потому, что сил для войны уже не было. Понимал старый атаман, что войной тут ничего не сделаешь.
Сколько раз он втолковывал Мещеряку, что татары, которые здесь были людьми пришлыми от Золотой Орды, никак не могли покорить местные народы именно потому, что пытались давить их жестокостью. Лесные люди разбегались, а полноценного ясака не платили!
Кучумовы баскаки вырезали целые стойбища — остяки разбегались, вогуличи уходили за Камень в строгановские владения. На провинившихся был наложен тройной ясак — тогда его вообще платить перестали!
Кровавая каша, заваренная Кучумом в Сибирском ханстве, кипела и до сего дня! Свидетельством тому были татары, которые приходили искать союзничества с казаками против Кучума.
Прошел слух, что в Сибирском ханстве появился племянник убитого хана Едигера, хан Сеид! Среди Ку-чумовой знати произошел раскол. Теперь даже ближайшие вельможи и князья чуть не в открытую говорили, что хан никуда не годится. Особенно сетовали те, кто лишился своих улусов на Иртыше и на Тоболе.
Одним из таких владетелей был Карача. История не донесла его имени: «Карача» — это не имя, а титул — первый министр, визирь. Изгнанный казаками из нескольких принадлежавших ему урочищ, утратив железоделательные мастерские на Карачине-острове и сам остров, где два года зимовали казаки, Карача откочевал в казахские степи.
Но свободной земли на планете нет, и там он сразу же столкнулся с казахскими ханами, которые не хотели пускать на свои кочевья чужака.
Начались постоянные стычки с казахскими воинами, и Карача войну в степи проигрывал. Формально он вел ее как сановник Кучума, но воевал только за собственные интересы. Он делал вид, что предан старому хану, как делали вид многие князьки помельче — деля собранный ясак на две половины: одну отдавали Ермаку, а вторую, по старой памяти, Кучуму.
Карача обратился к хану за помощью в войне со степняками. Но старый Кучум боеспособных войск не имел. Не имел он и средств, чтобы набрать новые войска. И тогда Карача, прослышав, как был пленен и содержался в плену Маметкул, а затем почетным гостем отправился в Москву, и о том, что Ермак обещает всем, кто перейдет на царскую службу, вечную дружбу и сохранение жизни, имущества и даже титула на службе у русского Царя, решился.
Он отправил послов пригласить казаков в отборную дружину — бить ногайцев и казахов. Он предлагал вечную дружбу и союзничество.
Послы Карачи прибыли в Кашлык, когда Ермака в крепости не было. Это прибытие было для Мещеряка, Кольца, Якова Михайлова и других есаулов, а также для единственного оставшегося в живых стрелецкого головы Ивана Киреева совершенно неожиданным. Когда караульные подняли тревогу и все, кто был способен ходить, вышли на валы Карачина-острова, процессия уже подъезжала к воротам.
Трое приближенных Карачи с телохранителями въехали в ворота.
— Эх! — крикнул Мещеряк. — Зачем вы их пустили! Не надо было за ворота пропускать.
— Да ладно тебе! — махнул рукой Кольцо. — Они же с миром едут!
Однако это было огромной ошибкой! После того как в лагере начался голод, Ермак запретил пускать посторонних в крепость. Даже ясак у дружественных князьков принимали перед крепостью на льду.
От пристального взгляда опытных воинов и дипломатов Карачи, конечно, невозможно было утаить все нестроение в казачьем и стрелецком зимовье! Но то, что они увидели, превзошло самые страшные слухи, которые доходили до ставки Карачи.
По всему острову, прежде разметенному, с хорошо утоптанным плацем, посыпанным песком дорожкам, ведущим на раскаты и валы, теперь громоздились занесенные снегом штабеля трупов. Из огромных сугробов торчали руки и ноги мертвецов.
От приезжих не утаилось, что половина землянок пусты, потому как у дымоходов, на крышах, снег был чист — очаги не топились. Посланцы обменялись многозначительными взглядами, от которых у Мещеряка екнуло сердце.
С трудом пробравшись на конях, вязнувших по брюхо в сугробах, посланцы подъехали к атаманской избе. И поняли, что Ермака в крепости нет. Изба давно не топлена и угощения — такого обычного, когда гостей принимали в крепости, выставлено не было.
Разговор был коротким.
От имени Карачи казакам было предложено идти в поход вместе с татарами против Кучума. Переговоры вел Кольцо. Мещеряк только переводил. Сидя на месте Ермака, Иван Кольцо спросил напрямки:
— А жалование какое будет?
— Денег дадим! Много дадим! Довольный будешь! — ответили послы.
— А харчами?
— О, этого добра у Карачи полно.
— Значит, так, — стал загибать пальцы Кольцо, — десяток телег с хлебом — сюды, крупы, баранов...
Послы соглашались на все, обещая все прислать и немедленно.
— Вишь! — подмигнул Кольцо Мещеряку. — На все согласные — видать, прижали их казахские ханы.
— Известное дело, — согласился Яков Михайлов. — Небось, Кучумка им золотые горы пообещал, вот они с ним и стакнулись! А как побьют халы Карачу — так и Кучумку зарежут!
— Свободно! — засмеялся Кольцо. — Еще к нам приползет — обороны просить!
Мещеряк прикидывал и так и сяк, но выходило довольно стройно. По утверждениям послов Карачи, их хозяин вступил в смертельную вражду с Кучумом, потому что из Бухары вернулся племянник Едигера, законный наследник Сибирского ханства — хан Сеид, или, как звали его на сибирский манер, Сейдяк. Он пришел как мститель. Пришел как кровник Кучума, а Карача прежде служил Едигеру и, естественно, тут же поддержал Сейдяка.
Сейдяк присягал русскому Царю, считает себя подданным и данником Москвы, готов в любое время подтвердить свои клятвы присягой новому Царю московскому и всея Руси Федору Иоанновичу. Но сейчас на него навалился Кучум с наемной ратью казахской, которой обещана чуть не половина Сибирского ханства. Они идут с большим войском, в котором есть и пищали, и пушки, которых нет у Сейдяка и Карачи. Но самое главное, воины Карачи и Сейдяка не умеют с огненным боем обращаться.
— Нет! — сказал решительно Кольцо. — Обучать мы вас не станем! Вам только пищали дай! Вы тут такую войну подымете меж собою! Сами с огненным боем придем.
Уговаривались долго. Кольцо хотел взять пушки.
— Да чего там! — говорил он. — Отобьем ханов — и вернемся.
Но Яков Михайлов и Мещеряк пушек не дали. Сошлись на том, что каждый казак возьмет только ту пищаль или рушницу, которая принадлежит лично ему. И пойдут с Кольцом не половина гарнизона, а только его яицкие казаки, которые и кричали его атаманом еще в Кош-городке.
— Глупые вы! — сказал Кольцо. — Вам же их кормить вовсе нечем. А тут сразу на хорошие харчи люди придут. Сразу поднимутся!
— Нет! — твердо сказал Мещеряк. — Я своих людей, без Ермакова приказа, не дам! Вот вернется Ермак, тогда поглядим...
— Вот вернется Ермак, — сказал Кольцо, — а тут амбары все полны! Люди здоровы, и Сейдяк в покорности, как денежка на тарелочке! А? Худо ли? Тут и Ермак скажет: «Ай да Ваня! Вот как вывел!»
— Надо бы Ермака дождаться! — вздыхал Яков Михайлов. — Чтой-то у меня душа тревожится! Не верю я этим рожам косым да масленым! Какую-то кову они нам куют! Надоть Круг собирать.
Шумнули круг. Но казаки, заслышав, что Карача харчи обещал немедля прислать, тут же проголосовали за посыл Кольца с отрядом на подмогу Караче и Сейдяку.
— Ну вот! — сказал веселый Кольцо. — Круг — он всегда прав! Народу виднее, где правда, а где кривда. — И, уже садясь в сани, прощаясь с атаманами, сказал: — Ермак — старый! Вы от него страха набрались! Он все вздыхает — что да как. Семь, мол, раз-отмерь — один отрежь... Он да Старец его. Этот уж вовсе из ума выжил да с голоду ошалел. А я, братцы, никак не могу видеть казаков, от голода помирающих! По мне, уж лучше — в бою! В пытке — и то лучше! А здесь не могу — все таскаем своих, все таскаем! Я вот горы эти, из людей сложенные, видеть не могу! Я с ума сойду здеся!
Он обнялся со всеми, кто остался, простился с больными:
— Крепитесь, ребятушки! Мы тотчас, как до Карачи доберемся, все жалование вперед возьмем! И все хлебом да припасом крупяным! Дожидайте харчи! Держитесь! Скоро кулеш с бараниной исть будете!
Молча смотрели казаки, как по льду реки уходил отряд в сорок человек. Вот еще можно разглядеть выцветшие тумаки на шапках, вот поблескивают бердыши, вот видны еще фигуры, размахивающие руками, в такт лыжной ходьбе, а вот уже только точки... И нет их! Один снег слепит февральской белизною.
— Что-то не лежит у меня душа! — сказал Михайлову Мещеряк. — Надо Ермака дождаться!
Ермак примчался через пять дней. Старец послал ему вестника, как только явились послы Карачи. Но уж больно быстро Кольцо решение принял, быстро круг уговорил.
— Ах! — кинул шапку оземь старый атаман. -Опоздал! Ах, горе! А вы-то куда смотрели? — накинулся он на атаманов. — Вы же старше, вы же опытней!
— Да и Кольцо не дитенок! — отвечал Мещеряк за всех.
— Да как же не дитенок! Он сердцем чист! Душой горяч, а ум ом-то — младенец! И вы за ним! Да как же можно было на таковую службу казаков отправить, а заложников-аманатов у Карачи не взять!
— Дак ведь они в дружестве с нами... — прогудел Яков Михайлов.
— Да ты чо, забыл: с басурманом дружись, а за саблю держись! Что ж вы натворили!
— Да что ты казнишься-то так, батька!
— Да как же не казниться? Басурман в крепость допустили — чтобы они все наше нынешнее художество сосчитали! Аманатов не взяли! Отправили Кольца, а куда? Где нонь Сейдяк стоит? Ай, беда!
— Да что ты убиваешься так! — утешал Ермака Мещеряк. — Может, еще и обойдется! Навроде послы были степенные, дружественные...
— Да нечто можно на войне на авось полагаться? Погубили вы Кольца! Сколь дней его нет?
— Да скоро неделя.
— Что, Сейдяк за двести верст кочует? Может, больше? Где от Кольца вестник?
— Батька! — сказал Яков Михайлов. — Моя вина. Пусти меня с казаками, я по следам разыщу. Разведаю!
— Не смей никуда из крепости ходить. Все, что я привез, весь припас — поделить! Казакам дать подкормиться. В караулах стоять недремно. Ой, чует мое сердце — беда грядет!
Но Яков Михайлов ушел в разведку с десятком казаков ночью. Ушел — и не вернулся.
На третий день после его ухода Ермак приказал нее припасы, пушки, пищали, всех казаков и стрельцов подымать — грузить на собачьи запряжки, на сани, и перевозиться в Кашлык.
— Померзнем в Кашлыке-то, — засомневался Мещеряк.
— Пусти казаков вперед — пущай бани топят. Хорошо, Господь надоумил: Кашлык, Сибирь-город, мы поновили да дров хоть заготовили! Как чуял я — тамо нам оборону держать! На Карачин-остров у нас и людей не хватит. А острожек в Каш лыке помене, может, отстоимся...
Два дня спешным порядком перетаскивались с Карачина-острова в Кашлык. Даже несколько оставшихся к живых стрельцов помогали через силу. Мещеряк уходил последним. Он забежал в Ермакову землянку:
— Батька! Все! Уходим!
Ермак сидел на пустой лавке. В распахнутую дверь ярко плеснул солнечный свет. И Мещеряк увидел, что у атамана лицо мокро от слез.
— Ах, Кольцо, Кольцо! — шептал атаман. — Детская душа! Бесталанный ты мой!
В политике не бывает ни чужих, ни своих, говорят даже, что не бывает друзей и врагов, а есть выгодные союзники и не выгодные...
В этом смысле Карача хана Кучума был настоящим политиком. В свое время он был царедворцем и приближенным Едигера. Когда Едигер пал, с ним погибли многие его сторонники, не говоря уже о родичах, которые истреблялись поголовно. Карача уцелел. И не просто уцелел, но сохранил должность. Может быть, поэтому история не сохранила его имя. Он был не человек, а должность! Потому должность и стала его именем. И друзья и враги звали его «Карача», и когда произносили это слово, то сразу понимали, кого имеют в виду. А как звали его родители, никто не помнил, да иногда дела его были таковы, что сомневались -а были ли у него родители, не прямо ли из мрака преисподней явился этот человек?
Он был политик. И для него было неважно все: клятвы, обещания, совесть и прочие сильно мешающие «глупости». У Кучума он заслужил доверие своей преданностью — тем, что бестрепетно вырезал всех своих прежних товарищей, с которыми служил у Едигера. Он пользовался особым доверием Бухары как ревностный последователь ислама и насаждал его среди остяков и вогуличей с рвением, достойным всяческой похвалы в мусульманском мире.
Однако Кучум сильно ошибался, видя в льстивом служении Карачи преданность. Карача всегда служил lie ханам, не идее, но себе. И здесь были другие весы, па чаши которых сановник бросал события, факты, судьбы и взвешивал: выгодно или не выгодно.
Как всякий человек, начисто лишенный совести, он был искренен всегда, и его нисколько не смущало, что и каждый последующий момент он отдавал приказ, противоположный предыдущему.
Навстречу казакам были высланы всадники. В ставку Карачи Кольцо прибыл в окружении почетного караула. Сам Карача выехал навстречу отряду и приветствовал атамана со всей почтительностью. Сойдя с коня, он пал ниц и коснулся лбом заснеженной дороги. Кольцо поднял его, багрового от натуги — тучен был сановник, и обнял.
Слуга встал на четвереньки, изображая ступеньку, и Карача поднялся на коня. Разложив объемистый живот на передней луке богатого, украшенного самоцветами седла, он ждал, когда подведут коня атаману. И видя, как тощий молодцеватый Кольцо птицей взлетел, не коснувшись стремени, в седло, одобрительно причмокивал языком.
Он прицокивал и причмокивал, поглядывая на пищали, на страшные бердыши, и, усевшись за дастархан, витиевато и длинно говорил о том, что отныне Карача и Кольцо братья, что он счастлив оказанной чести посещения атаманом его скромной ставки, что он уверен — отныне соединенными усилиями они прогонят узурпатора и похитителя трона Кучума и станут вместе оплотом Государя московского здесь, лицом против Казахской и Ногайской орд.
И надо сказать, Карача говорил искренне. В тот момент над дымящимся блюдом с пловом, за богатым дастарханом, он действительно так думал. У него было уже сосчитано, какой частью Сибирского ханства он станет владеть, когда здесь прочно воцарится Государь московский.
Прижимая жирную руку к груди, всю в многоценных перстнях, он говорил о дружбе и вечном мире.
Казаки ели жирный плов и хмелели без вина, от сытости. Когда все было съедено и выпито, молчаливые, тихие женщины в длинных казакинах и с по-персидски закрытыми лицами быстро убрали дастархан и постелили казакам прямо тут, на полу большой деревянной кибитки, где Карача принимал гостей.
Казаки повалились, кто где сидел, разомлев от еды и тепла. Карача вышел в соседнюю комнату, тут ждал его один из послов, бывших на Карачине-острове.
— Благочестивый Карача! — прошептал он, падая на колени и касаясь лбом пола. — Не казни меня за правду! Эти люди, которых ты призвал себе на помощь, совсем не имеют силы. Их осталось совсем немного, они умерли! В твоем владении на острове лежат горы трупов...
Карача молча выслушал слугу. И долго сидел на подушках, глядя в угол.
Четыре силы существовало в Сибирском ханстве. И все четыре были недостаточно сильны, чтобы захватить власть в одиночку. Хан Сеид — Сейдяк — при шел с горсткой своих сторонников. За него поднялись все, кого не устраивал Кучум. Были здесь и те, кто служил Едигеру и его чудом уцелевшие родственники. Были обиженные Кучумом во время его кровавого царствования.
Второй силой был сам Кучум. Полуослепший, потерявший ханство, он все еще сохранял часть войска. Ему доверяла Бухара и в любую минуту могла прислать сюда воинов, чтобы разделаться с третьей силой — казаками.
Вот уже третью зиму они здесь. Им удалось сломать всю, построенную на крови, систему власти. Они отменили рабство и снизили ясак, поэтому имеют множество сторонников, особенно среди немусульманского населения. За ними — Москва, с ними союзничают и просят покровительства чуть не все царьки и князьки остяков и вогуличей. Храбрый Аблыгерим и другие подобные ему властители держат нейтралитет.
До последнего времени, до известия о том, что произошло в казачьем стане, Карача был уверен, что казаки — главная, основная сила в ханстве. А он всегда служил только силе!
Но силы — нет! Горсть умирающих от голода людей вот во что превратилось грозное войско с огненным боем в руках. Карача чуть было не совершил ошибку, вступив с ними в союз.
Ошибки надо исправлять! — сказал он и позвал двух сотников.
Сняв сапоги, они прошли в большую палату, где вповалку лежали безоружные казаки. Одни храпели, другие постанывали во сне.
— Почему они так спят? — подумал Карача. И сам дал ответ: — Они давно не ели досыта.
Он посмотрел в лицо разметавшемуся во сне атаману. Кольцо лежал на спине, широко раскинув руки. Отросшие кудри его стелились по коврам, он улыбался чему-то, чмокая пухлыми по-детски губами во сне.
— Ему снится женщина! — решил Карача.
По блюду, которое, когда оно было наполнено пловом, с трудом нес человек, так велико оно было, бегала мышь, подбирая рисовые зерна. Она скользила и не могла выбраться по гладким высоким стенкам.
— Ошибки надо исправлять! — сказал Карача и раздавил мышь, наступив на нее пяткой в толстом пестром носке-джуребе. — Зарежьте их всех! Поднимайте воинов, мы идем на Ермака.
Карача был четвертой силой!
Весть о гибели Кольца облетела все улусы. Казачьи головы возили по татарским деревням. Возбуждение против казаков не знало границ. По кочевьям разъезжали муллы и призывали к поголовному восстанию против царской власти и его «верных собак», казаков. Слух о том, что казаки почти все умерли, а остальных, лучших воинов, перебил Карача, рождал надежду на скорую победу и отмщение. Но сильнее ненависти к Ермаку было желание дорваться до богатств, которые, по расчету татар, были накоплены в Кашлыке.
— У гяуров нет еды, но горы мягкой рухляди!.. — это будоражило воображение. Татарские воины, которые жили столетиями только за счет грабежа остяков и вогуличей, грезили наяву о возвращении прежних времен.
Карача умело повернул в свою пользу слух о возвращении Сеид-хана. Его посланцы рассказывали, что это пришла долгожданная подмога от единоверцев из Бухары. Множество очевидцев подтверждало: «Да! Из Бухары прибыло множество всадников!»
Несколько мелких групп казаков, отправлявшихся в окрестности Кашлыка за продовольствием, были убиты. Убивали зверски. Перед смертью долго мучили: выкалывали глаза, рубили по куску, начиная с пяток...
Кровь и зверства возбуждали, как хмельной кумыс. Битые на Човашевом мысу, битые на Абалаке, битые в семи урочищах по Тоболу, битые на Иртыше, на Тавде, на Оби, вояки теперь рассказывали о прошлых сражениях, как о победах над трусливыми казаками...
Кольцо ненависти сжималось вокруг Кашлыка все крепче. Остяков и вогуличей, везших Ермаку ясак и припасы, ловили и сжигали вместе с ясаком. Шаманы Аблыгерима и Нимньюяна вторили муллам, призывая уничтожить занозу, впившуюся в тело благородной Сибирской орды.
Осторожно, по-волчьи, отряды Карачи обходили со всех сторон Кашлык, сжимая окружение.
Казаки прекрасно понимали, что с гибелью Кольца все переменилось в Сибирском ханстве, а после того как ушедший со своими людьми в подсмотр атаман Яков Михайлов не вернулся и перестали приходить ясашные люди, стало ясно всем — осада практически началась.
Казаки успели, пользуясь погожими днями, отогреть кострами землю и в огромных могилах похоронить всех умерших этой страшной зимой. Они успели поднакопить немного продовольствия и перетащить весь оружейный припас в Кашлык.
В первый день Великого поста с напольной стороны показались пестрые отряды Карачи. Они приближались, постепенно заполняя весь горизонт. Медленным шагом приближались к стенам. На расстоянии пушечного выстрела они остановились.
Несколько всадников подскакали к запертым воротам и, скаля зубы, закричали:
— Эй, старый дед Ермак! Хочешь знать, где твой глупый атаман Кольцо? Выйди сюда, мы расскажем тебе.
Всадники хохотали, молодецки разъезжали под стенами. Страх близкой опасности делал их нервно-веселыми.
— Что же ты не выходишь? Совсем старым стал или ползаешь на карачках от голода? Иди, мы расскажем тебе, что случилось с другим твоим атаманом!
Неожиданно ворота раскрылись, и Ермак, без оружия, вышел навстречу весельчакам.
— Ну, — сказал он, подходя к самым конским мордам. — Сказывай, как погиб Кольцо!
Быстро справившись с испугом, есаул Карачи, напирая конем на атамана, подбоченясь, стал над его головой.
— Я! — сказал он. — Я убил твоего атамана. Он обожрался с голоду и заснул так, что не услышал своей смерти! Это я перерезал ему горло...
Страшной своей рукою Ермак лапнул всадника за ногу и сдернул с седла. Взлетел и опустился над головой хвастуна чудовищный кулак атамана, и треснула под малахаем в окованном деревянном шлеме его голова.
Кони шарахнулись. Мотнулись в седлах, растерявшись, всадники. Старый атаман повернулся и, по-медвежьи сутулясь, вошел в ворота. Створки затворились и тут же превратились в щетку от сотен впившихся стрел.
С воем и визгом прихлынула к стенам орда — тащили лестницы, вязанки хвороста, карабкались по ледяным склонам кручи, на которой стоял Кашлык, пытались арканами и баграми зацепиться за стены.
Крепость молчала. И когда первые смельчаки стали карабкаться на стены, грохнуло из всех стволов, огнем сметая штурмующих, и перед стенами, и вдоль стен.
Из поновленных башен, вдоль ряжей стены, били пищали затинные дальнего боя и подошвенного боя, а в промежутках между залпами много дальше, чем свинец и стрелы, летели кованые арбалетные болты, пробивая зараз двух-трех человек.
В дыму с воем звериным откатилась толпа нападавших. Ермак черпанул из бадейки ковшиком водицы, выпил ее ледяную, так что зубы заломило. Ополоснул закопченное лицо. И, выжав совсем уже седую бороду, сказал:
— Ну вот вам, ребятушки, и пост Великий пришел! Таких трудов, как ноне предстоит, у нас допрежь сего дня не было!
Осада началась.
Татары еще несколько раз пробовали ходить на приступ, но нехотя, словно в шутку. Скорее всего, это был приказ не о штурме, а только о подходе к стенам, с тем, чтобы казаки были в постоянном напряжении и как можно больше истратили боеприпасов.
Атаманы быстро об этом догадались. И теперь, когда всадники начинали кружить вокруг Кашлыка, сшибали их болтами из арбалетов или вообще не стреляли.
Но на стены выбегать -- приходилось, на раскатах у пушек стоять — приходилось, затинные пищали выволакивать к бойницам — приходилось, огонь и караулы держать недремно - приходилось, а силы убывали...
Ермак понял, что Карача собирается взять крепость измором. Первоначально была надежда на то, что у татар кончатся припасы, и они вынуждены будут отойти, хотя бы на время. Но припасы им постоянно подвозились, потому что Карача перенес под Кашлык свою ставку. А когда растаял снег и зазеленели увалы, стало ясно — Карача никуда не уйдет: он перенес сюда все свое кочевье.
С холма, на котором стоял Кашлык, было видно далеко вокруг. Была видна и ставка Карачи, разбитая в трех верстах от стен крепости. Было видно, как там шла обычная жизнь: пригоняли табуны дойных кобылиц, приезжали гости. В юртах отдыхали воины, которые посменно стояли у Кашлыка. Зоркие казачки разглядели однажды, как туда пригнали лесных людей. Вокруг них плотной толпою толклись воины, а потом над ними поднялись шесты с отрубленными головами.
— Видать, к нам шли! — сказал Старец и отслужил панихиду по убиенным, хоть и не были они православными. Но некому было укорять Старца в нарушении канонов православия: умерли все три священника, шедшие с Ермаком через Камень. Из присланных Москвою людей оставалось в живых не более двух десятков. В том числе и угрюмый стрелецкий голова Киреев, который вроде был, а вроде и не был — толку от него не было никакого.
Съестные припасы, привезенные Ермаком и другими казаками, ходившими за ясаком, расходовались очень экономно: только чтобы с голоду не умереть. Но и они подходили к концу.
Пришел апрель. Вздулась, грохнула и покатила на синих волнах льдины река, заплескала волной в берег.
— Эх, — вздыхали казаки. — Сейчас бы на стружок и айда гулять по Иртышу да по Оби-матушке, а там — Печорским ходом в Москву.
И говорили о том, что Печорский ход — самый надежный! Что там самая верная дорога.
Только до этой дороги было не добраться.
— Вынесла девица соловья в клетке в сад, полетел бы он в небо высокое, да клетка держит, — вздохнул Гаврила Ильин.
— А ты — свисти! — посоветовал Ермак. — Соловей! Все веселее будет!
Свистеть не свистели, а пели много. Татары с удивлением слышали, как из крепости каждый седьмой день слышится стройное пение, а однажды оно продолжалось почти всю ночь.
— Иса-пророк воскрес, — объяснил мулла. — Они празднуют воскресение Исы.
Долгая осада притупила ненависть. Если в начале приступа воины пылали злобой, то теперь им больше всего хотелось домой, в свои кочевья. Прежде им хотелось отомстить этим бородатым пришельцам за го, что они пришли сюда и стали требовать с них, с воинов, ясак, как будто они вонючие остяки или вогуличи... Но теперь, когда шла эта бесконечная осада, а вогуличи и остяки разбежались, Карача начал такие поборы в татарских улусах, что воины стали не поговаривать, а роптать, мол, Ермак брал много меньше... И не надо было воевать — жили бы дома.
И даже жалели, что пробили днища у стругов, и долго кричали об этом казакам.
— А если бы чуть отступить — прорвались бы они к стругам и уплыли из Сибирского ханства, а мы бы домой пошли!
И такие разговоры ширились, несмотря на то что Карача нескольких «болтунов» приказал забить насмерть палками. Но разговоры только усилились, правда, говорить стали осторожнее — только между своими. И там, где никто из слуг Карачи не мог подслушать и донести. А такое место известно где — в дозоре.
Два пожилых татарина, лежа в секрете караульном, излили все свои горести и сомнения друг другу, без опаски быть подслушанными — до Ермака было в десять раз ближе, чем до Карачи.
— Вчера приехала жена, — говорил один, — вокруг ставки овцы все вытоптали — надо на новое место перегонять — а кому? Бабам и волков не отогнать!
— Тут свои хуже волков! — поддакнул второй. — Ко мне три раза приходили. Одни — от Кучума, другие — от Сеид-хана, третьи вот от Карачи — я спрятаться не успел! «Иди — воюй!» А чего мне воевать? Сроду воевать не любил! Вот, пригнали сюда! У меня все ловушки пропали! Сейчас нужно с пчелами возиться, а тут — «Иди — воюй!» За кого?! Все трое пришли, все трое ханы! Был Едигер-хан — вот это был законный хан, Кучум его убил — тоже один хан был! А теперь целых три и все ханы! И все друг с другом воюют...
— Ермак, который в Каш лыке сидит, — тоже хан! — сказал первый. — Мне верные люди говорили!
— Да ты что! Он же русский!
— Никакой он не русский. Он по-кыпчакски говорит. А потом, сам посуди: он ни одного татарского мурзу не убил! А Маметкула-хана пленил и с таким почетом принял, будто это его брат родной! Таурзака как принял! А мне верные люди говорили, когда Маметкула брали, человек Ермака старику сказал, что это Сеин Бахта Тагин кочевье Маметкула русским указал.
— Да-да-да... Я это слышал.
— А старик спрашивает: «Кто вы, добрые люди?» А он и говорит: «Казак — сары!» Понял?! Кыпчаки западные!
— Да-да-да... Ай-ай-ай... — прицокивал языком его слушатель.
— И я думаю — этот Ермек не простого рода!
— Ер-мек — «утешитель», значит?! Так?
— Я не знаю, что и думать, но выходит, что так.
— Так, может, он и есть настоящий князь Сибирский?!
— Я этого не говорил! И ты этого не говорил!..
Они опасливо заозирались.
— Слушай! — все-таки не выдержал тот, который сокрушался о пчелах. — Так, может, он и есть законный хан? Почему его так все боятся и никак не могут победить?!
— Я этого не говорил! И ты этого не говорил!
— Ну скажи мне, как брату...
— Не скажу — и трава имеет уши!
Уши имела не только трава. В нескольких шагах от караула лежал, затаившись, Якбулат-ермаковец. Не первый раз он слышал такие рассуждения о Ермаке среди татар. Потому что почти каждую ночь ходил из Кашлыка в разведку, ужом проползая мимо беспечных караулов, в которых сидели, как правило, пожилые татары, насильно приведенные сюда воинами Карачи, — ополченцы.
Якбулат, Сарын, Шерга, Алим и другие ермаковские станичники почти еженощно доползали до ставки Карачи, добирались до самой его белой юрты... И теперь уже знали каждый бугорок, каждую ложбинку вокруг Кашлыка, исползав всю местность вдоль и поперек. Частенько они приносили в крепость еду, потому что голод в Кашлыке стал ужасающим. Подошла к концу даже сушеная конина, которую мелко крошили и заваривали кипятком. На день давали по чашке такого отвара. Но и эта пища кончилась.
В середине июня умер Старец. Ермак, который с ним делил землянку, в ту ночь спал на воле, прямо у стены. Лето вступило в полные права... И утром удивился, когда проснулся сам. Обычно его будил и ставил на молитву неугомонный Старец. Ермак спустился в землянку. Окликнул:
— Дед... а дед...
Старец лежал на нарах, укрытый тряпьем. Ногти па босых ногах его уже почернели. Глаза были открыты.
Ветерок шевелил невесомую бороду старика, когда собрались казаки на панихиду прямо посреди крепости. Ермак читал отходную, жалея, что нетвердо знает слова молитвы. В скрещенные руки Старца вместо свечи, которых давно не было, вложили веточку полыни.
— Прими Господи душу новопреставленного раба Твоего, имя его Ты сам ведаешь...
Застучали комья земли по гробу, встал посреди крепости сосновый крест. Вот и нет Старца...
— И мы скоро за ним! — сказал Мещеряк, когда собрались атаманы в опустевшей Ермаковой землянке.
— Чего делать будем? — сказал Ермак.
— Подмоги из Руси нет! — сказал Гаврила Ильин. — Надо прорываться отсюда и уходить назад, за Камень.
— На чем? — криво усмехнулся Мещеряк.
— То-то и оно, что все струги поломаны.
— Придет подмога! Надо ждать! — сказал Ермак. — Нешто Царь такую добычу упустит! Шутка ли, цельное царство!
— Пока солнце взойдет — роса очи выест! — вздохнул Мещеряк.
— Еще чуток, — сказал Ильин, — и трупы есть начнут. Надо прорываться!
— Кем? — сказал Ермак. — Нас полторы сотни нет. Из них половина едва ходит. Опухши от голода — какие мы вояки?..
— Чего же — ждать, пока все перемрем? Я думаю, — сказал Мещеряк, — возьму-ко я всех ходячих, ночью проползу прямо к ставке Карачи, ну а там как Бог даст...
— Опасно, — сказал Ермак. — А другого выхода нет.
— Хватайте там чего есть и прорывайтесь к воротам — мы вас огнем прикроем.
Тем, кто готовился к ночной вылазке, отдали всю еду. Наварили из сухарных крошек баланду, накрошили туда остатков сушеного мяса. Потом всем велели спать.
Разбудили ближе к полночи. Помолились. Ермак обнял каждого, перекрестил:
— С Богом, ребятушки!
Полсотни казаков тенями прошли за стены и растворились в ночном тумане.
— Господи! Только бы дошли! Только бы в темноте на караулы не напоролись!
Но даже когда в непроглядной тьме столкнулись с татарами и те окликнули: «Кто идет?», Мещеряк ответил по-татарски:
— Из разведки идем — заблудились, где юрта Карачи, что-то никак не выйдем?
Ничего не подозревая, дозорные татар обстоятельно растолковали, как пройти. И только когда казаки прошли, один из дозорных, дремавших у стога сена, который нужно было поджечь в случае тревоги, спросил спросонок:
— А это кто был?
— Да какие-то из стражи Карачи! В разведку ходили под стены.
— А как зовут?
— Не знаю... Новые какие-то. Вчера еще пополнение пришло. Они, наверно, оттуда — ходили подходы к стенам смотреть. На случай штурма, наверно...
— Какой там штурм! — зевнул караульный. — Не хватало еще на штурм идти — понапрасну погибать... Эти в крепости и так скоро с голоду передохнут.
И когда под утро загрохотало в лагере Карачи, караул всполошился:
— Что это?! Московская подмога подошла?!
Но это был уже самый разгар боя. Первая его часть — невидимая, неслышимая — пошла так, что ни один караульный не проснулся и не крикнул.
Казаки вырезали около двух сотен из дружинников Карачи. Половина ставки была завалена трупами, когда поднялась паника. В темноте и тумане татары выскакивали из юрт, метались между коновязями и обезумевшими конями. В нескольких концах ставки заполыхали юрты, запасы сена, и сразу с нескольких концов загрохотали выстрелы.
Крики, выстрелы, вопли раненых и задыхающихся в пылающих юртах. Толпа ополченцев, мечущаяся по лагерю...
Карача выскочил из юрты и был тут же сбит бегущими людьми. Его бы совсем затоптали, если бы стоявшие у юрты телохранители не втащили его за ноги обратно в юрту. Карача слышал, как в темноте кричали его сыновья, созывая свои отряды. Как старший, где-то рядом с юртой, приказывал слугам: «Отца! Отца вывозите через озеро!»
— Сынок! — завопил Карача. — Что случилось?!
— Русские прорвались! Казаки наступают!.. Уходите, отец!.. — прокричал за войлочной стеною сын.
— Московская рать подошла?
— Не знаю! — крикнул сын, и это были последние его слова, слышанные Карачей. Выстрелом из пищали сыну Карачи разнесло голову, когда он вел татар против засевших на холме казаков. Но это было уже утром.
А сейчас, в темноте, среди полыхающих кострами юрт, обезумевшей толпы, Карача был подхвачен слугами. Немилостиво доставлен на берег озера, что было в пяти верстах от Кашлыка с напольной стороны, и кое-как, в черпающем бортами воду челноке был доставлен на другой берег. Второй сын Карачи был затоптан в ночной панике. Люди и кони метались так отчаянно, что казаки не могли сквозь них прорваться обратно в крепость.
Вылазка затягивалась. Мещеряк понял, что пылающим лагерем, бесноватой толпою его отряд прочно отрезан от Кашлыка.
Атаман приказал бросать все, что успели нахватать в темноте казаки, и тащить только колчаны со стрелами, воду и еду на пригорок, где стоял ханский шатер. Вокруг сгоревшей ставки спешно наваливали баррикаду, стягивали телеги, готовясь к обороне.
Восходящее солнце осветило полностью разгромленный и снесенный конями и толпой лагерь Карачи. Трупы зарезанных и задавленных густо валялись на пепелищах сгоревших и дотлевающих юрт.
— Во наваляли! — сплюнул, глядя на эту картину, Якбулат. — Смотреть тошно.
— Верно! — сказал белобрысый, конопатый казачок. — Я думал, вот ужо до отвала наемся. А сейчас вон и есть не могу! Аж воротит...
Запах паленого войлока, горелого человечьего мяса густо стоял над боем.
— Заряды беречь! — приказал Мещеряк. — Бей стрелами и болтами.
Первые два ряда были положены полностью. Но хорошо обученная дружина продолжала, скользя на крови и спотыкаясь о трупы, карабкаться на холм.
— Целься! Пли!
Огненный вал откатил наступающих. Вторая атака шла уже по трупам. Третья не оставила после себя ни клочка видной земли: в два слоя лежали убитые.
Сбитые в подобие отрядов татарские ополченцы с ужасом смотрели, как отборные воины Карачи устилают своими телами холм, как у подножья лужами начинает скапливаться кровь, и тоскливо поглядывали на темнеющий невдалеке лес.
К полудню холм, выстланный в несколько слоев убитыми и ранеными, превратился в подобие какого-то живого существа, которое выло, стонало, взмахивало руками, шевелилось... Но с вершины его неуклонно раздавалось:
— Целься-пли! Заряжай! Целься-пли!
Две рушницы разорвались, разнеся головы стрелкам.
— Все! — весело крикнул какой-то казак. — Все, атаман! По два заряда осталось!
Беззубый, с проваленными щеками, весь обросший седой бородой казачина вдруг поднялся во весь рост и грянул во всю грудь:
— Ты нам помоги! — подхватили все, кто был на холме, вытаскивая сабли и засапожные ножи.
Вместе с последними словами великой предсмертной молитвы грохнуло из всего, что могло стрелять, со стен Кашлыка. Заскрипели рассохшиеся, четыре месяца не отворявшиеся ворота напольной стороны, и ряды почерневших от голода, не падавших только потому, что крепко упирались плечо в плечо, медленно двинулись по деревянному настилу надо рвом.
— Целься. Пли!
Грохнуло с двух сторон... С визгом пошли свинец и ядра шмякать в толпу ополченцев. Татары дрогнули, плотные шеренги расстроились. И сначала ручейкам и, а затем потоком хлынули к лесу, бросая доспехи и давя раненых, хватая за хвосты убегающих лошадей, охлюпкой, без седел, влезши им на спины...
— Целься! Пли!..
В пороховом дыму им не было видно, что казаки, вышедшие из крепости, от голода почти не могли двигаться и тут же садились под стенами на землю, ложились от слабости на траву... Шатаясь, держась друг за друга, шли в Кашлык казаки Мещеряка.
Вернувшись под защиту земляных валов и деревянных стен, казаки повалились от усталости на землю кто где стоял. Измучены были так, что даже не могли идти шарить по убитым татарам. И все же, еле волоча ноги, притащили несколько мер зерна из татарского лагеря и сразу стали варить кулеш.
Горячий, душистый, он заставлял даже самых ослабелых подползать к кострам. Велик был соблазн нахлебаться досыта, но казаки знали: дашь пузу потачку — наешься до отвала, — разопрет отвыкшие от работы животы, и помрешь в муках не от глада, а от сытости. Поэтому сдерживались, ели медленно, с молитвой, терпеливо ожидая, когда придет насыщение.
— Айда струги глядеть! — позвал Ермак. И, преодолевая боль в ногах, спустился к реке.
Когда-то здесь на волнах качались три десятка стругов, несколько плотбищ. Теперь, вместо надежных, с высоко выведенными носами и кормой стругов, было корабельное кладбище. Тронутые гнилью, с торчащими как у мертвых рыб ребрами, суда подставляли пробитые, белые без смолы борта под иссушающее летнее солнце.
— Решились кораблики! — сказал Гаврила Ильин. — Надобе новы рубить!
— Новы струги, — вздохнул Мещеряк, — новы казаки рубить будут. У нас где сил взять? Мы нонь и лесу нужного не наберем.
Ермак прошел по берегу, время от времени приваливаясь к теплым бортам стругов, когда подступала к горлу тошнота и голова кружилась от слабости.
— Стало быть, так! — сказал он, осмотрев последний струг. — Новы нам не срубить — не в силах мы, да и не надобно нам столько. Заутре пущай корабельщики гожие лесины пометят да, с плохих стругов снявши, другие чинят. На пяток стругов наберется, а боле нам и не надобно. Гребцов-то не стало.
Может быть, первую ночь после осады спали относительно спокойно, хотя со всеми опасениями, не гася фитилей у затинных пищалей, но все же спали.
Отстоялись ведь. Перетерпели, пережили осаду. Отбились. Два следующих дня больше лежали на солнышке, вовсе голые грелись. Закипятили казаны со щелоком, из золы наведенном, рубахи да сподники кипятили — вошь выпаривали, вываривали.
Выносили из землянок и вовсе ослабелых да опухлых на солнышко. Отпаивали мясным отваром. Понатащили дикого луку да черемши — заставляли жевать. На третий день, как раз под воскресенье, вынесли из землянки икону. Отслужили, как умели, благодарственный молебен. Вроде как сразу легче на душе стало. Сутки еще отлеживались, а утром за топоры и, спотыкаясь, побрели ко стругам. Сначала робко, а потом все веселее заскрипело, застучало на берегу... Задымили костры, закипела смола, зачернели струги смолеными бортами. Оживали казаки.
Не сговариваясь, атаманы казаков не трогали, не понуждали: делай кто что хошь... Знали, что человек безделья долго не выдержит. А тут в живых-то остались только люди, на всякую работу гожие.
Иноземцы путаные, которых от Строгановых чуть не волоком забрали, еще в первый год на Абалаке почти все полегли — не умели они с татарами по-казачьи драться... Остальных быстро Господь прибрал — как видать, новая жизнь да земля эта незнаемая им не по душе пришлась. Бедовал с казаками только один рыжий немец, да схоронили его недавно — с голоду помер. Поминали его у стругов ежечасно чуть не со слезами — славный был человек! Жалели, что даже имени его не ведали — немец да немец! Жалели и других, до сего дня не доживших. Хотя атаман Ермак, поминая Старца покойного, вдруг сказал:
— В Писании сказано: «И настанут времена, когда живые будут завидовать мертвым...»
— Ты чо? — сказал Гаврила Ильин. — Ты чо, батька?
— Устал я чтой-то! — вздохнул, тряхнув сединою, Ермак. — Ну, да ладно. Там же сказано: «Никто же часа своего не знает!»
— Что ты завел! — одернули его казаки. — Помнишь, батюшка говорил: «Уныние — ворота всех болезней». Ты вон на стрельцов посмотри — страх.
Стрельцов вместе с головой стрелецким Киреевым было человек шесть: все без зубов, опухшие, обезножевшие, с проваленными глазами, в цинготных пятнах — живые мертвецы.
А казаки хоть и обеззубели маленько, и сгорбатились, а все же шевелились-двигались, не лежали колодами у землянок. Не так, как прежде, а по-стариковски, по-муравьиному отдирали, по трое-пятеро вместе, доски с бортов совсем пришедших в негодность стругов и волокли их к гожим. А починялыцики крепили борта обновленных корабликов.
Как и раньше, ладна и забориста была их работа, но если раньше весело перекликались они, припева-ли-посвистывали, то теперь больше покряхтывали-постанывали, а иной раз и срывались друг на друга с бранью. Но хоть и грызлись порой, а работа всех мирила. И опять хватались за труды. Иначе никак — там, где раньше один управлялся, — теперь трое не поспевали.
Ермак работал со всеми, знал: остановишься, станешь болячки считать да примечать, как тело разрушается, — тут и помер! От работы так ломило отвыкшие от топора ладони, что ложку не мог держать. Тряслись руки — плескал наваристую щербу на седую теперь уже бороду.
Еды стало вдосталь. Понаехали ясашные люди, по-наволокли меду, да мяса, да рыбы, да грибов. Приехали и молчаливые татары, сгрузили с воза несколько мешков с мукой.
Приметил Ермак, что сидят на возах и татарки с дитенками, а которые казаки тех дитенков на руках нянчат да целуют.
Ухмылялся атаман: «Наш корень!»
Но переменились казаки — не те теперь стали, что до похода, за Камнем. Старца не стало, а разговоры, что душе надобно спасаться, теперь велись постоянно. И говорили о сем больше, чем о бабах да об охоте. Мечтали годы в монастырях скончать, будто позабыли, что в монастырях бывает.
«Как мы тута!» — смеялись казаки. И Ермак радовался. Раз засмеялись, стало быть, на поправку дело пошло! Выпутаемся!
Почасту говорили о подкреплении из Москвы. Ждали его, как Царствия Небесного, но некоторые сомневались:
— Вона, приведут таких же убогих, как энти, что с Болховским-покойником пришли! Кабы нам такой подмоги не было, разве до нынешней туги да художества дожили бы? У нас припаса вдосталь было, а энти и нас объели, и сами померли!
— Ну, дак Глухов же, той, что Маметкула повез, перекажет небось, как оно тута на самом деле! Какая подмога надобна!
— Да дошел ли он, Глухов-то! Надобе еще кого послать.
Тут кстати выполз и Киреев, и как с ножом к горлу:
— Давай мне струг, буду в Москву с донесением, что померли все... И вам подмогу.
— А дойдешь? — сомневались казаки.
— На карачках доползу.
Всю работу бросили ради починки одного струга. За три дня сладили. Киреев как ожил, да и стрельцы его: козлом в струг вскочили — и ходу из Кашлыка! Поплыл известным Печорским ходом, куда река сама несет.
— Эдак ведь он полгода идти станет... — вздохнули казаки. — Когда ж подмога придет?!
— Да вы что! — смеялся Ермак. — Не поняли, что он отсюдова утекал!! И нечего его удерживать было. Толку-то от него, как с козла молока!
Даже и не озлились. Плюнули только вслед да опять за топоры взялись.
— Сколько стругов себе-то поновлять будем? — спросил Мещеряка Ермак, когда пять корабликов уже качались на волнах.
Собрали малый Круг, потолковали.
— Рубим семь стругов. В семь, что случись, все поместимся.
— В шесть поместимся! — вздохнул Ермак.
— Ну, а седьмой — в запас! Запас карман не трет!
— Не в том беда, что коровенка худа, — вздыхал Ермак. — А в том беда, что ей корму нет...
— Да что ты, батька, все вздыхаешь, все нудисся... Смотри — татарву ведь чудом разбили. Нас-то — горсть, а их тысячи с четыре было!
— Милай! Про то, что мы Божьим чудом живы, я давно ведаю! Так ведь на Бога надейся, а сам не плошай, а мы очень оплошиться можем!
— Через чего?
— И нас всего сто человек, с больными да ослабелыми — сто тридцать, и припасу огненного ты ведаешь сколь. Мы не то что теперь осады не стерпим, а и на хороший бой у нас ни свинцу, ни пороху!
— Думаешь, пойдут татары?
— А куда они денутся! Еще как пойдут! Ясашные люди говорят, по улусам и от Карачи муллы ездят, и от Сеид-хана, и от Кучума! Народ баламутят. А народ энтот такой: дашь раза — разбежится. Оплошаешь, выкажешь слабину — в горло вцепится, без милости! Только дай потачку!
— Да мы их не одним огненным боем побиваем, разве в рукопашной с казаком есть кого сравнить? Сам-пят, сам-семь побивают!
— Мясом задавят! — сказал Ермак. — Что на Човашевом мысу, что на Абалаке — огнем пробились.
— Да, от рукопашного боя урону-то больше!
— Урон урону — рознь! Здесь как шмякнет свинцом да грохнет: куды куски, куды обрезки! Это тебе не пикой колоть, так руки-ноги и летят... И такое не всякий стерпит! Страх гонит! Да и слава о нас идет, что мы огненного боя люди — потому непобедимы. А ну-ко его не станет? Враз скажут: да они — то, что и мы, и неча их опасаться!
— Это верно, — наконец согласился Мещеряк. — Ну а где пороху взять?
— То-то и оно, что негде. Стрельцы маленько подмогнули припасом да свинцом... Я еще о прошлом лете бухарца просил, чтобы он порох да свинец привез. Обещался. Нам чего: порох да свинец, да холста и сукна, а боле ничего и не надо! Ну, крупы да хлеба... И все. Нам ни каменьев, ни злата-серебра, ни шелков заморских не надобно! А ему от нас мягкую рухлядишку интересно получить! Вон у него как глаза горели. Он за каждый хвост лисий удавится. А у нас этого добра — до хрена! Немерено. И все тащат и тащат!
— Думаешь, придет бухарец?
— Желает сильно прийти, а придет аль нет — как скрозь татар прорвется! Они-то ведь нас со всех сторон, окромя полночи, обложили.
— Это так... — вздохнул атаман Мещеряк. — Остяки сказывают, чуть не поименно всех знают!
— И знают! Им остяки все и переказали! — засмеялся Ермак. — Они же как дети — врать не умеют, а ежели и соврут, так сразу видать! Нешто ты их сам не знашь?
Казаки потихоньку отъелись, повеселели. Стали по вечерам на варгане гудеть, да в гудки играть, да песни распевать. Поставили болвана, цепями увешанного, стали опять руки намахивать да от ударов цепями уворачиваться. Но не было в казаках прежней удали и веселья. Сумрачны были и казаки и атаманы. И окрестные людишки это замечали.
Они, как и прежде, шли в Кашлык, но мал и скуден был их поток. Не то, что в первые годы, когда казаки отдаривали каждое подношение. Нечем стало благодарить лесных людей — потому остались только люди верные, вроде Бояра, да Суклема, да Алачея, которые присягу выполняли свято, и ясак несли исправно, и союзничали. А чтобы дружество было крепче, когда были священники живы — крестились и уже носили под кухлянками да малицами медные казачьи нательные кресты. Хотя и ведали, что, попадись они к муллам да баскакам татарским, не миновать лютой смерти. Всадники Карачи и Ку-чума рыскали по всем стойбищам, убивали всех, кто платил ясак казакам. А казаки теперь заступиться за остяков не могли, не успевали — мало казаков осталось.
Лесные люди, как и прежде, считали казаков полубогами, иначе как бы они могли разбивать и разбивать крепкие татарские сотни? Два года чувствовали они себя за казаками как за каменной стеной. За любое поношение, за любую обиду лесным людям казаки карали немедля и своих и чужих. Ясак клали вдвое меньше. За каждое подношение — отдаривали. Но только что с ними, с казаками, теперь?
Кто из лесных людей побывал в Каш лыке, рассказывал страшные вещи. Бородатых людей стало очень мало. Они все состарились. Одежда на них изорвалась, а другой такой же у них нет. Они ходят в малицах и кухлянках и в татарском платье. Вся обувь на них с убитых татар или унты, как у остяков.
— Худо дело! Худо! — решали старики, и откочевывали лесные люди подальше на север, в низовья великой Оби. Пустели стойбища, сиротели родовые реки.
Казаки находили только брошенные стойбища и холодные кострища. А нет людей — нет припасов. Это у остяка на родовой реке всегда в сетях рыба, у вогулича всегда в силках зверь, а казак — человек воинский, ему так охотиться некогда, да и не умеет он охотиться в тайге. Тайга не степь!
А стрелец в здешних местах — вовсе ребенок немощный. И татарин тут — чужой. Потому и откочевывали татары на юг, в степи. Одни воины поредевшими толпами ходили вдоль рек — убивали друг друга.
Сибирские лесные люди Приносили тревожные вести. Разбитый Карача ушел недалеко. Он стоял на Бегишевом городище на Иртыше, недалеко от Кашлыка. Туда стекались сборные татары. Остатки разбитых отрядов, воинская молодежь. Понимая, что собственных сил и умения воевать у него нет, Карача искал примирения с Кучумом. Со дня на день — доносили подслухи и лазутчики казакам — в Бегишевом городище ждут Кучума.
— Вот тогда они на нас и навалятся, — говорил Ермак атаманам и казакам, хотя все и без его слов понимали, чем это кончится. И знали, что бить врага лучше, пока он в кулак силы не собрал.
— Упустим время — не миновать осады! Да такой, что нонешняя нам сладким сном покажется. Теперь их не проведешь. Они воробьи стреляные!
— Стреляные, да недостреленные! — шутил Мещеряк. — А к огненному бою пообыкли! Таким кольцом обложат — муха не пролетит.
Все понимали, что нужно стронуться с места — нанести упреждающий удар, разогнать, хотя бы на время, орды врагов. А если умереть, то как в старой казачьей молитве: «Господи! Пошли смерть в бою, чтобы не видеть — кто...»
К походу готовились, но трудно было стронуться с места, тяжело подняться смертельно усталым, изголодавшимся и не отдохнувшим за короткую передышку казакам, чтобы пойти в поход, скорее всего — безнадежный...
Ждали подмоги из Руси! Верили в нее, как в Христа Спасителя! А она все не шла.
Ермак не скрывал, что ежели рать с припасом не явится — к весне казаков вырежут всех до единого. А продовольствия им не собрать и огненного припасу не добыть!
И все-таки тянули куда-то дали, словно было им обещано чудо.
Ермак теперь почасту молился один, закрывшись в землянке:
— Господи, помоги! Господи, вразуми!
Перед малым медным образком на коленях он простаивал ночными часами. И, шепча молитву, все думал-думал, искал выход. Чувствуя сердцем, что он должен быть, и понимая разумом, что самое тяжкое — ждать.
Кольцо татарское сжимается. Продовольствия нет, боеприпасов в обрез. И подмоги с Руси нет. И с каждым днем кажется, что и не будет.
— Господи, укрепи! Господи, подай знак — что делать!
Июльским теплым вечером явился знак!
Закричали казаки, на радостях даже из пищали бухнули — показались на реке лодки, выгребали на них люди незнаемые с юга. А как на пристань вышли, тут казаки и завопили — гонцы бухарские! Ермак и другие атаманы — красные кафтаны на плечи, шапки высокие на головы, и айда в атаманскую избу — купцов принимать.
Бухарские люди, как вошли, сразу в ноги!
— Бачка атамана! Худой люди татарские к тебе караван не пускают! Кучумка пройти не дает!
— Что везете? Великий ли караван? — спросил Ермак.
— Большой караван, очень большой! Твой товарищ Алимка ведет! Зерно везем! Одежу везем! Селитру везем! Свинец!
— Брешет! — закричал Мещеряк. — Брешет, заманивает...
— Собак брешет! — вскочил на ноги бухарец. — Ермак, гляди!
Он порылся в складках халата, что-то нащупал, разорвал подкладку зубами и вытащил пайцзу.
— На!
— Атаман, не верь! — закричал Мещеряк. — Заманивает! Басурман! Все они одним миром мазаны!
— Слово! — сказал Ермак.
Бухарец присунулся к самому лицу атамана и прошептал:
— Сары.
— Ну?! — крикнул кто-то из казаков.
— Мое слово! — сказал Ермак, обнимая купца.
Обнять — обнял, а поверить — не поверил, да и
другие — тоже. Мало ли, как пайцза досталась, мало ли как слово вызнали. А может, Алим на барыши польстился, да сам выдал, к татарам переметнулся... Потому послов приняли честью, а когда казаки повели их кормить, сели атаманы тесно, принялись толковать так и сяк.
Мещеряк стоял на том, что посол подменный! Его бы распытать, он бы язык развязал.
— Табе чуть что — пытать! — взъярился безносый Ляпун. — Кат!
— Ладно вам! — оборвал Ермак.
— А через чего Алимка сам не пришел?
— Алимка в Бухаре занедужил! Старый ведь, — сказал Ермак. — С караваном брат его идет.
— Да там от каравана уж рожки да ножки! Его давно Кучум взял!
— Да нет! — сказал Ермак. — Не похоже. Как энтот сказывает, они в Сибирское княжество не входили. Опасаются, вас ждут.
— Сколько до них ходу? — спросил глуховатый Сарын.
— Говорит, неделя. Можно и быстрее.
Атаманы примолкли, боясь поддаться соблазну
легкого решения.
— Спать айда! — сказал Ермак. — Пусть каждый утром скажет, что надумал и решил. Заутре соберемся.
Стало быть, так! — Ермак оглядел построившихся у стругов товарищей. — Поход будет тяжким. Не таким, как раньше. Куда мы идем — татар больше. Тамо гнезда их. Тамо они не в чужих стойбищах, а в своих улусах. А нас — всего ничего. Огненного припасу нет. Силенки у нас — аховые. Подмоги ниоткуда не придет. Потому — дойдем до каравана — свинцом, и порохом, и зерном разживемся. А до того — каждый выстрел на счету. Ночевать станем опасно. Рядом со стругами. Каждый — свое место должен с закрытыми глазами на струге находить. Как весла разобрали — на воду и отходить. Отставших не ждать! Прикрывать отставших нечем!
До вечера казаки отходили от стругов и по команде бросались к ним.
Получалось так: пологи ставили около стругов. Дозоры на полета сажен, на выстрел стрелы, вперед выносили. Еще дале — на семьдесят пять — сто сажен секреты. Как раз получалось, когда секреты тревогу дают и бегут к дозорам, дозоры их прикрывают и держат первый заслон. За это время казаки из пологов успевают в струги вскочить и прикрыть дозоры огнем и стрелами. Как только дозоры через борта повалились, все струги разом весла на воду — и выгребать на стремнину!
Струги ставили друг от друга неблизко, чтобы веслами не перепутаться.
Весь вечер и полночи бегали по берегу от леса — учились. Под утро поспали маленько, молитву прочитали и погрузились. Съестных припасов взяли на десять ден, а огненный разделили на три части. Две в Кашлыке оставили — затем, что осталось казаков, обезножевших и опухлых, цинготных да немощных, всего два десятка человек. Им без огненного боя — враз конец. А если падет Кашлык — куда ворочаться?
Отслужили короткий молебен. Стали прощаться.
Оставшиеся, не таясь, слезы ронили — ослабели, да и сомневались...
— Целуйте крест, что не бросите нас, возвернетесь.
А глазами-то прямо в душу глядят.
Ермак первым шапку скинул, к кресту подошел:
— Не сомневайтесь. Дожидайте нас да держитесь!
И видя, что и крестному-то целованию не верят,
крикнул:
— Московская рать подойдет! Господь нас не оставит!
Обнялись, стиснулись бородами — а там через борт, кто — за весла, кто — к пищали, кто — парус ставить.
— С Богом!
Пали весла на воду, привычно уперлись ногами гребцы. Запел-зазвенел на передовом струге, помогая держать такт гребцам, высокий голос:
Было время — были кораблики, как в песне — тридцать три струга, а теперь вот пять... да и те порассохлись, только смолой воду и держат. Дрянь струги — гнильё!
Вышли на стремнину Иртыша, стали на веслах меняться чаще. Выгребать против течения и под парусом было тяжеловато. Растянулись в редкую цепочку. Поплыли мимо берега с темными лесами да осыпями, с безымянными речками да ручьями, впадавшими в Иртыш.
Потянули за стругами рыболовную снасть, стали таскать серебряных рыбин — вроде и войны нет, вроде не боевые струги плывут с воинскими людьми, а рыбаки вышли на путину. Но торчали над низкими бортами черные стволы пищалей, глядела вперед курносая пушка, да завалены были струги боевыми доспехами.
— А давно ли, батька, мы с тобой из Чусовского городка вот так-то выплывали! — сказал вдруг Ермаку глуховатый и потому молчаливый его станичник Сарын.
— Да, — ответил после долгого молчания атаман. — Помыслить страшно. Навроде вчера — ан третье лето на исходе.
— Так-то, да не так... — сказал совершенно обеззубевший казак Шантара. — Выплывали-то мы ране как войско. А сейчас и сотни нет, да и те — калеки, не воисты!
— Ране-то мы неведомо куды шли! — возразил Ермак, чтобы подбодрить казаков. — А теперь нам все знаемо.
— И теперь неведомо куды! Мы ж на энту сторону николи не гребли! — прошамкал Шантара.
— Чего ты заныл? — хлопнул его шутливо по шапке атаман. — Ишь, нуда какой!
— Да! — вздохнул Шантара. — Попов нет! Перемерли все. Так на душе тяжко, и поисповедоваться некому!
— Зубов нет! — передразнил его Якуня-булат. -В животе пусто, и пожевать нечего.
— И нечем! — беззлобно ответил Шантара.
Казаки засмеялись.
— Именно что нечем... — вздохнул глуховатый Сарын. — Пороху-то кот начихал, как у калмыка бороды — на одну драку!
Струги медленно поднимались по Иртышу. Течение было сильным, и даже поставленные прямые паруса помогали плохо. Двигались со скоростью улитки. Мимо ползли леса, прогалины лугов. Лес был помельче -начиналось подстепье.
— Слышь, Ермак Тимофеич, а чего табе шаман нагадал, когда мы в Пелымском походе были?
— Да кто поймет! Он там бормотал Бог знает чего... — ответил Ермак. — Меня потом за это Старец чуть не убил! Ты, кричит, христианин али нет? Раз христианин — ничего с тобой не будет, окромя воли Божьей. И неча к волшебникам всяким ходить да на сатанинские их волхвования пялиться.
— Так ведь они же и лечат, и предсказывают...
— Старец говорил — это от сатаны все! Сатанинские предсказания! А они и говорят-то все сумнительно. Я спытал что с нами дальше будет? Он — шалты-балты... Домой вернетесь! А куды домой? В Кашлык, дак это мы и без него знали...
Ермаку припомнилась густая чаща на Пелыме, куда привели его лесные люди. Поляна, уставленная странными идолами: доски, смутно напоминающие человеческую фигуру, нарисованные руки, стыдные места, вместо носа — труба берестяная, а животы у всех позолоченные.
Все деревья вокруг тряпочками увешанные — пожелания да просьбы всякие. Посреди поляны камень жертвенный со стоком — жертвенных животных резать, кровь собирать да идолам губы мазать.
Шаман был старый-старый и такой, что не понять: мужчина это или женщина. Говорил разными голосами — лицо мелкими косичками закрыто, рубаха женская, а штаны как у мужика. Сапоги с бубенцами. Разжег огонь малый, что-то туда покидал, на таганец. Пошел дым желтоватый. Лесные люди укутали шамана с головой, прямо над этим дымом, шкурами оленьими. Он оттуда говорить начал; толмач переводил, как мог.
— Шаман говорит: ты — человек нездешний, твои предки жили, где совсем леса нет. Много коней имели, много воинов водили... Твой отец под землю полез, на небо забрался! Твоя мать в лесу тебя родила. Ты — высокое дерево. Тебя в лодке качали, тебя в лодку сажали, а на небо по воде без лодки пойдешь...
Ты не лесной человек, а в лесу родился. Ты не из холодных краев, а на снегу жил. Скоро домой пойдешь...
Ермак тогда не все понял, но подивился: как это шаман узнал, что отца в подкопе под Казанью задавило. А мать из Старого Поля отец на север привез, и родила она Ермака в лесной деревне. В лодке качали — это понятно, в люльке, в лодку сажали — и то верно, полжизни на стругах проплавал. Без лодки по воде домой пойдешь... Без гроба похоронят, что ли? А через чего по воде?..
На переднем струге грохнула пищаль.
— Готовсь! — крикнул атаман, хватая пищаль и, едва не опалив бороду, раздувая фитиль.
Струги, развернувшись, пошли к берегу. С передового уже прыгали в воду казаки. В селении народу было мало. Появление стругов вызвало настоящий шок! Несколько мужчин покорно присягнули на верность московскому Царю, глядя на Ермака и казаков, как на выходцев с того света.
Точно так же было и на следующий день, и на третий. В этих не тронутых войной краях люди жили слухами. Отсюда забирали молодых мужчин воевать против неведомых и непонятных казаков, против Се-ид-хана, против Кучума, против Карачи... Оставшиеся в селе уже не могли сосчитать, куда и зачем уводили годных к войне мужиков. Но само село не трогали, ни один из ханов его не разорял. И вдруг — казаки! Здесь, в краях, почти полностью населенных тобольскими татарами. Собравшиеся сельчане только хлопали глазами от неожиданности, даже молиться не могли.
Ермак смотрел на до смерти перепуганных женщин, бритоголовых детишек, худущих стариков и морщинистых старушек, иногда среди них попадался какой-нибудь молодой парень, как правило с культей вместо руки или ноги, кривой или вовсе слепой.
— Наша работа! — говорил Ермак. И наказывал сельчанам убогого не забижать. За то Бог накажет!
В селах не ночевали. А взяв немного припасов, в основном — хлеба, плыли дальше, оставляя татар в полном недоумении — уж не сон ли это был?
— Впору не с них ясак брать, а самим им помощь давать! — вздыхали казаки. — У этих татаровей ничегошеньки нет. Одни юрты дырявые! Вот те и войско!
— Вояки они изрядные! Не скажи! Шутка — Москве грозят.
— Грозили...
— Вот их войско-то и разоряет. Всех гожих воевать волокут — кому работать? Вон и пашни завести не могут, и отары — одни слезы! Только от реки рыбой и живут! Вот те и супостаты-изверги! Нищие — хуже нас.
Но села начинали следовать одно за другим — чаще, чем на Тоболе или Пелыме. Стали попадаться ставки выходцев из Бухары, которые поглядывали на местных татар надменно, как на черную кость. Правда, за оружие хвататься они не торопились, предпочитая разбежаться, отсидеться подальше от казаков в лесу и снарядить гонца к ханам с вестью: «Казаки идут!»
Это известие вызвало в стане Кучума и в стане Карачи полную растерянность. Ничего, кроме как и три года назад отдать приказ всем верным мурзам укрепиться в городах и оказывать казакам сопротивление, придумать не могли.
Но здесь, в местах, населенных татарами, приказ действие возымел. Начались мелкие стычки с местными князьками и главами родов. Обычно это заканчивалось после двух-трех выстрелов со стругов. Лучники, оборонявшиеся в укреплениях, разбегались кто куда. Чуть дольше пришлось задержаться у селения Каурдак. Казаки выплыли к нему вечером, и когда попробовали высадиться, то были встречены густой стрельбой из арбалетов и луков. Стрелки не давали причалить.
Сойдясь далеко от берега стругами, атаманы решили не тратить ни людей, ни огненный припас. Время от времени какой-нибудь струг подходил к берегу и отходил, осыпаемый стрелами. Наконец, уже в сумерках, стрельба прекратилась. Казаки вышли на берег. Охватив
Каурдак подковой, медленно вошли в селение. Жителей не было никого. Все было брошено и перевернуто.
— Вон они чего стреляли! — поняли казаки. Своим попрятаться давали время... Молодцы!
Иногда среди оказывавших сопротивление попадались старосты или князьки. Как правило, это были петушистые старички. Они размахивали ржавыми саблями, старческими руками натягивали луки, но опасности собою не представляли.
Казаки покрепче мигом сминали сопротивлявшихся. Приводили их к стругам. А тут их приветствовали Ермак или Мещеряк. Успокаивали, угощали и отпускали с миром. Даже Мещеряк убедился, что так побеждать — надежней. Растерянные татары, ожидавшие лютой казни, покорно клялись в верности, вместе со старостами и князьками. А часа через два уже сидели с казаками за одним дастарханом, ели бешбармак и пели песни, ведомые и татарам, и казакам.
Прослышав, что казаки никого не убивают и даже тем, кто держал их в осаде, не мстят, жители покорно присягали и несли ясак. Но ни про какой бухарский караван они, разумеется, не слышали и видеть его не видели.
Выплывать старались как можно раньше утром. Еще затемно садились на весла и, строго выдерживая дистанцию между стругами, выгребали против течения. Передний струг, на котором был Ермак, всегда шел ближе к берегу, чем остальные, не удаляясь и не сокращая расстояния ближе чем на полтора полета стрелы.
Дальше держался струг Мещеряка, за ним струг Гаврила Ильина.
Ежели на берегу замечали стойбище или юрты, то с переднего струга отмахивали задним, и струг Мещеряка, резко прибавив скорости, проходил вперед, а затем сплавлялся вниз, под берегом, зорко следя, чтобы никто не ушел из поселения.
Иногда, заметив строения или юрты на противоположном берегу, казаки применяли другую тактику: разворачивались полукругом и шли поперек течения так, чтобы первыми причалили фланговые лодьи. С них бегом высаживались стрелки и окружали поселок.
Ермак ворчал на казаков, ругал их за то, что не споро прыгают в воду, беспечно не прикрываются бортом струга, не прячутся на берегу за каждое дерево, за каждый бугорок.
— Вас что, — кричал он по вечерам у костра и даже колотил себя кулачищем по колену, — вас что, рать бесчисленная? Куды вы прете без опаски, без толку? Сам голову сложишь — с Бога спрос, а тех, кто останется, кто оборонит? Сам пропал — облегчение получил, а стрелять кто за тебя будет? А еще хуже, ранят, да трудно! Сколько рук за тобою надобно? Где содержать, чем лечить? А болезни пойдут? Нас тут всего ничего, в кулаке уместимся, а вы головы беспутно подставляете! Не сметь на рожон лезть!
Пуще же всего карал за обиды жителям.
Стоило казаку протянуть, даже ошибкой, руку хоть к пустячной беличьей шкурке, помимо ясака, страшные кары обрушивались на мздоимца. Свистела плеть!
— Ты что, животами обзавестись решил? На чужом горбу достатки наживать?
— Прости, батька! Простите, братцы!
Но не прощали, понимали — по этой .реке и назад плыть! По славушке и дальше жить. А слава о казаках шла далеко за пределы Кучумова царства.
Ясашные люди открыто толковали в стойбищах:
— Кучумка-хан худой! Шибко худой! Все забирает, сверх указного ясака берет! Вой его тащат, как мыши из амбара, все что под руку попадет. Девок скоромят, баб обижают, а вздумаешь заступиться — аркан на шею, и уведут в неведомые страны, откуда никто не возвращался. Ермак приходит, стариков спрашивает: «Сколько Кучуму давали?» — «Двадцать куниц, десять соболей!» — «Мне, говорит, десять куниц давайте, пять соболей давайте, остальное менять будем. Или себе оставляйте». Хороший Ермак, добрый. А русский Государь сильный, много сильнее Кучумки, у него воинские люди — казаки, у него воинские люди с огненным боем на больших лодках. Бородатые. Добрые шибко. Никого не забижают и забижать не дают. Кудымка-князь у Лугуя лодки отобрал, совсем пропитания лишил. Ермак послал казаков, они Кудымку изловили, посекли, маленькие лодки Лугую вернули. Справедливый Ермак. Лучше за ним жить стало, чем за Кучумкой.
А еще хуже — Кучумовы шаманы придут, велят «Алла» кричать. Кто не кричит, тому головы рубят, а кто кричит — тому еще хуже, стыд надрезают — позорят. Шибко злые люди!
Надо Ермаку ясак везти, припасы везти — он от Кучумовых шаманов огненным боем защитит.
Поэтому мелкие кочевья и стойбища встречали Ермака как Божьего посланца. Ясак тащили охотно. Кормили и набивали струги припасами. Так было...
Но после осады, после того, как всадники Карачи вырезали несколько становищ, не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей, оробел лесной народ — засомневался: так ли силен Ермак.
Может, он и добрый и справедливый, но бухарцы Кучума и Карачи сильнее. Придется старому злу служить да покоряться. Инда плакали лесные люди... но покорялись.
Поэтому, когда вновь пошли по Иртышу казачьи струги, среди союзников Ермака будто весна наступила. С дальних становищ шли остяки, тащили нарты с олениной и рыбой, вьюки с дорогими мехами — ясак за год. Ждали струги на мысах, радостно махали казакам, прося причалить. Прыгали от счастья, как малые дети.
Так было...
Да не везде.
Южный Иртыш населяли иные люди — люди степи, а не-леса. Люди стад и кочевий. И было их много больше, чем людей севера, людей леса. На них опирался Кучум, здесь были его главные силы, здесь большая часть народа исповедовала ислам или, во всяком случае, ему покорялась.
Казаки почувствовали это за Вагаем, ближе к Ба-рабе. Незаметно обойдя одно кочевье, казаки внезапно окружили его и тут же наткнулись на отчаянное сопротивление. Человек десять мужчин сгрудились у входа в юрты и выставили копья. В юртах выли бабы и ребятишки.
Напрасно увещевал их по-татарски Мещеряк, видно было, что эти рослые светловолосые воины почти не понимают его. Казаков было больше, но защитники кочевья были настроены решительно.
— Атаман! Что с ними делать? Придется рубить! Нельзя их за спиной оставлять!
— Погоди! — сказал Ермак. — Дай хоть я с ними поговорю.
— Да они не понимают ни бельмеса!
Что-то смутное, забытое, давнее почудилось атаману в решительных лицах этих мужчин и юношей. В их светлых, не по-монгольски, а «домиком» посаженных глазах, в русых, цвета половы, волосах, заплетенных в косички, в горбоносых профилях...
— Чьи вы люди? — спросил Ермак.
— Ты сам кто?
И вдруг Ермак неожиданно для себя скрестил руки знаком «ножи» и сказал с донским придыханием так, как говорил отец:
— Сары!
Смятение отразилось на лицах воинов. Старший шагнул вперед и двумя ладонями показал знак лебедя, кыз-ак — белый гусь.
— Сары-чига...
— И я сары-чига... — вдруг пересохшим горлом просипел Ермак.
— Это земля сарчагиков... — не к месту встрял Мещеряк.
— Я — сары-чига, кыз-ак... — Ермак кинул саблю в ножны и, протянув раскрытые ладони, шагнул к светловолосым воинам.
— Торрр! — раскатисто фыркнули воины и уставили на Ермака копья.
— Да стою, стою! — махнул рукой атаман. — Ах ты, мать честна! Пресвятая Богородица!
— Чиги! — обернулся он к своим станичникам. Но те уже все поняли и вставали, опустив оружие, рядом со своим атаманом.
— Ах ты! — ахнул Гаврила Ильин. — Да вы одинакие. Только они с косами, а вы стрижены...
— Ата! Елыгай! — крикнул старший.
Из-за спин воинов вышел худой, стройный старик. Он подошел прямо к Ермаку и стал вглядываться в его лицо, точно силился узнать в нем кого-то. Старший что-то горячо шептал ему. Ермак улавливал отдельные слова — язык был кыпчакский, старый, на таком языке говорила его мать. Он мальчишкой тоже знал его, но позабыл за ненадобностью. Если и говорил не по-русски, то по-татарски так, как говорили потомки кыпчаков на Дону.
— Откуда ты? — спросил старик Ермака.
— Из-за Камня. Со Старого Поля... Из Дешт и Кыпчак.
— Из какого ты рода? Где твой юрт?
— Там, — Ермак показал на запад, — далеко.
— Старики говорили, когда-то мы были из племени Токсоба... — сказал вдруг молчаливый, глуховатый Сарын. — Еще нас звали «коман»...
— Куман! — закричал Елыгай. И, стукнув себя в грудь: — А нас зовут «кумадинцы»! Это сары! Это западные сары! Они вернулись!
— Батька! — спросил Ермака Якбулат. — Это что, родова наша? Это — страна Беловодье?
— Кто его знает! — ничего понять нельзя. Но это не татары! И они... Видать, они нам не чужие.
На казаков смотрели, как на пришельцев с того света.
— Как тебя зовут, атаман?
— Ермак.
— Ер-мек! Утешитель! Воистину, ты утешил нас...
Казаков повели к полуземлянкам и глинобитным
саманным домам.
Старик, которого звали Елыгай, приказал воинам сложить оружие и пригласил Ермака в свой дом. Все в нем напоминало и русскую избу и татарскую юрту, и что-то неуловимое, что запомнил Ермак с детства, — запах ржаного хлеба, который здесь, оказывается, пекли. Теплая лежанка — дымоход, кан, который он никогда не видел на Руси, а только на Дону.
Женщины в платьях с откидными рукавами, как у коренных казачек на Дону, в чувяках без задников, принесли блюда с едой, которую Ермак раньше не пробовал: маленькие белые пирожки с мясом, отваренные в воде.
— Как называется?
— Вогуличиназыват «пель-мель», мы — «корзе»...
— У нас нет такой еды.
— Как нет! — сказал Мещеряк. — А биллеш?
— Биллеш и у нас есть! — обрадовался Елыгай. — Тесто так, и мясо внутри. — Они вспоминали разную еду, и все совпадало: бурсак, каурдак, сюзма, айран. Ермак примечал, что женщины в этом селении ведут себя совершенно не так, как татарки или вогулинки, остячки... Ходят вольно, глядят открыто.
Ермак заметил, что перед едою Елыгай перекрестился, но как-то не так, как казаки. Боясь обидеть хозяина, он не стал расспрашивать о вере. Сидели на полу, по-степному поджав ноги, после обильного угощения откинулись на подушки. Женщины ушли, а мужчины расстегнули воротники чекменей.
И вдруг Елыгай впился глазами в крест, который был виден в распахнутом кафтане Ермака. Он протянул руку и вытащил крест на кафтан.
— Откуда? — спросил он.
— Отец дал! — сказал Ермак. — Сказывал — дедовский!
— Это аджи! — Елыгай распахнул рубаху, и атаман увидел точно такой же крест, похожий на цветок. — Это аджи. Теперь я знаю, что мы одного корня.
Много веков назад наши предки вышли из Ала-тоу — золотых гор из страны Ак-су — Беловодья. Одни пошли на восток, другие пошли на запад. А те, кто остался, были побеждены соседями, узкоглазыми и черноволосыми, как остяки или некоторые татары. Наши предки ушли далеко на запад, оставляя кочевья по всему пути от большой реки до Ала-тоу. Потом пришли монголы и победили наших героев. Затем пришел хан Узбек и стал уничтожать нашу веру, но мы веровали в Иисуса Христа и потому уходили, когда не могли победить.
— Я знаю! — не выдержал Ермак. — Я знаю! Мне рассказывал отец...
— Нас мало! Нас очень мало... — горестно вздыхал Елыгай. — Когда-то кочевья покрывали все великое поле — Дешт и Кыпчак, а теперь видишь: мы встретились, как две песчинки в реке. Я видел твоих воинов — большинство из них люди других народов.
— Да, — сказал Ермак, — только пятнадцать человек моей станицы.
Атаманы, разомлевшие от сытного обеда, уснули, откинувшись на подушки, понимая, что опасности нет, что попали к своим, а Ермак и Елыгай все говорили и говорили.
— Ты — великий воин! — говорил Елыгай. — Ты победил самого сильного хана, оставшегося от Золотой Орды, — врага нашего чингизида Кучума, ты настоящий сибирский князь! От тебя должен начаться новый народ! Мы должны снова поставить наши бунчуки от великой реки до Ала-тоу. ■
Старик поднялся и, взяв атамана за руку, повел его в другую избу, что-то шепнув по дороге пожилой женщине, наверное, жене.
Там тоже был накрыт дастархан, и они сели на кошму. Скрипнула дверь, и Ермак обмер.
В дверях стояла девушка. Ермаку показалось, что воскресла его Настенька-Насто.
— Это моя дочь! — сказал Елыгай. — Я хочу, чтобы она стала твоей женой.
Девушка чуть повернула голову, и Ермаку показалось, что в дверях стоит его мать, такая, как приходила в его снах; такая, какой была она там, в северном селении, почти полвека назад.
— Сколько ей лет?
— Шестнадцать. Я давно собираюсь ее выдать замуж, но жениха, достойного нашего рода, нет — сары-чиги. И тут Бог послал тебя.
— Я — старик! — сказал Ермак. — Я довершаю пятый десяток...
— Ну и что? — сказал Елыгай. — У тебя еще может быть много сыновей. Они вырастут, и у них будут сыновья, и мы снова отвоюем Старое поле и будем жить, как прежде.
— Нет, — сказал Ермак. — Раньше я тоже этого хотел. Но Господь взял к себе моих детей и мою жену. С тех пор я не прикасаюсь к женщине.
— Это неверно! Нужно иметь много сыновей-воинов!
— Нет, — сказал Ермак, словно отряхивая сон. — Господь ведет меня по другому пути. Он говорит мне что-то другое...
— Что?
— Я не знаю. Я — великий грешник и не слышу голоса моего Господа.
— Ты же не монах! Женись!
— Нет! — сказал Ермак. — Я дал обет. И Господь ведет меня, я знаю! Прошу тебя, — сказал он Елыгаю. — Пусть твоя дочь уйдет. У меня сейчас разорвется сердце — мне кажется, что это моя мать и моя жена поднялись из гроба и стоят здесь.
Девушка вышла, будто растаяла. Ермак сдавил ладонями голову; у него мелко стучали зубы.
— Прости, коли обидел тебя, — сказал он Елыгаю.
— Нет, — ласково коснувшись его плеча, сказал старик. — У тебя другой путь. Ты — князь сибирский.
Немного успокоившись, Ермак попытался объяснить:
— Не может один народ наследовать землю. Но разные народы живут на ней. Они уходят и рождаются, сплетаются и расходятся, рождая новых людей и новые народы. И пытаться возродить ушедший народ — это все равно, как ждать, что родит старая женщина...
— Но Сарра, жена Авраама, родила... — сказал Елыгай.
— Эх, Старца-то нет... — вздохнул Ермак. — Он бы объяснил. Я думал над этим... Сарра родила сына, в роду которого появился Спаситель. Она родила светоч миру.
— Ты — князь! — сказал уверенно Елыгай. — Ты — князь сибирский истинный! Ты и говоришь, как князь, и думаешь, как князь.
Когда казаки садились на струги, весь род Елыгая вышел на берег. Речной ветер раздувал и качал на древках белые и черные бунчуки с хитрой золотой оплеткой, плескал крыльями шелковых башлыков. Трепал шали на головах женщин. Ермак обнял Елыгая. Старик был торжественен и строг.
— Прости, коли что не так... — сказал атаман.
— Прости и ты нас, князь сибирский, Ермак Тимофеевич, — четко выговорил Елыгай, а когда струги отчалили, громко крикнул: — Да славится Ермак сын Тимофея из рода сары-чиги, князь Сибири! — и взмахнул булавой.
— Хурра... Хурра... Хурра!.. — трижды прокричали воины.
— Ты чо, батька, правда, что ли, князь? — спросил недоуменно Мещеряк, поравнявшись со стругом Ермака.
— А то как же! — сказал атаман. — Чего там князь — бери выше — салтан! А вы, сукины дети, мне чести не оказываете!
Казаки на стругах заржали.
— Ну вот! — облегченно вздохнул Гаврила Ильин. — А то уж я напужался, ей-бо... Князь! Не дай нам Бог! Вона уж одного князя схоронили, Болховского-то... А теперь и ты, батька, вдруг — князь!
— А тута у кого два барана — тот и князь, — перевел на шутку Ермак.
И только вечером, когда глуховатый его родак и станичник Сарын грустно сказал: «Стало быть, нет ее, страны Беловодья!» — хлопнул его по плечу:
— Царствия Небесного в сем мире земном нет! А страна Беловодье — вот она! Ты что, не видишь? Тебе Господь в удел такую державу дает, что и пределов у нее нет, а ты все нудишься...
— Эй, князь! — кричали Ермаку казаки. — Иди к нашему казану кашу исть!
— Такое толоконце и Царь не едал! Юродивый энтот старик цельный мешок крупы отвалил!
Долго балагурили по поводу княжеского титула, что присвоил атаману чудной старик. Не смеялись только Ермаковы станичники, молча укладываясь на берегу в пологе, плечо в плечо, и во сне не снимая сапог и оружия. Ермак лег на струге, задремал под мерное покачивание и вскинулся от истошного крика: «Сполох!»
Еще не вполне понимая спросонок, что произошло, он лапнул бердыш и, уже стоя одной ногой на борту струга, глянул на берег. Хорошо видимые в лунном свете от леса, густо бежали татары. У бортов стругов катались клубки тел. Резались молча, без стрельбы. Поздно было стрелять, да и нечем.
— Станичники, слушай меня! — загремел Ермак во всю силу легких. — Мещеряк, отсекай от лесу. Гаврила, дави к реке... Казаки, за мной! — И, перехватив бердыш в обе руки, прыгнул прямо с борта на татарина, особым приемом отбивая вверх его копье и пяткой кованого сапога попадая точно в грудь. Нападавший икнул и рухнул навзничь. Тупиком бердыша Ермак отбил саблю второго татарина, и, будто в плясе сев на присядку, крутанул бердыш над головой, рассекая татарина по ребрам.
Со стругов прыгали казаки и, вертясь волчками, секли направо и налево бердышами, саблями, превращая в смертоносное оружие и древки, и тупики копий. Держась друг от друга на расстоянии, чтобы своих не задеть, ермаковцы отсекли татар от стругов и стали теснить сбившихся кучей нападавших к лесу.
Татары пятились, выставив перед собой копья, прикрываясь коваными щитами. От леса к ним бежала подмога, но дорогу ей пересек Гаврила Ильин со своим отрядом. Казаки ударили нападавшим во фланг. Зачавкали топоры, зазвенели о кольчуги и шлемы сабли, звериный предсмертный рык повис над берегом.
Размахивая калдашами — круглыми гирями на ремнях, проламывался через татар Мещеряк. За ним, исполосованный ножами, в струях крови, бился, не чувствуя боли, Шантара. По земле ползали умирающие, сидел, качаясь, с раздробленной головой, из которой тек мозг, богато одетый мурза. Вот он застучал зубами и повалился на спину.
— Все, — сказал, идя навстречу Ермаку, Мещеряк, весь, как мясник, забрызганный кровью и мозгом. Прямо в сапогах, не раздеваясь, он пошел в Иртыш — отмываться.
— Стройтесь — считайтесь! — приказал Ермак.
Казаки, кто на берегу, кто поднявшись в струги,
начали перекличку.
— Якуня!
— Здеся я.
— Авдул!
— Тут.
— Сарын!
— Я!
— Айдар!.. Где Айдар? Айдар!
— Да здеся я!
Здеся, дак чего голосу не даешь?!
— Да мне татарин чуток горло не сломал!
Зарезанных было пятеро. Это были дозорные, которых врасплох захватили нападавшие татары. Отошли на средину реки, но с рассветом вернулись. Обшарили татар. Оглядели их внимательно. Человек с тридцать...
— Какие-то новые татары-то! — заметили разницу. — Черные какие-то, раскосые. Не то что наши!
— Каки они тебе наши! От этих наших зараз к своим на тот свет уберешься.
— Кто ж это такие?
— Барабинцы! С юга!
— Неужто Кучуму помочь пришла?
— Пришла не пришла... А без огненного припасу
совсем друга песня! Не гожая така музыка!
— Ничо! — сказал Ермак. — Вот до каравана догребемся — там и порох, и селитра, и всякий припас...
— А где он, караван-то этот? — как всегда засомневался Мещеряк. — Может, его и не было! Татарва заманивает!
— Поглядим, да назад возвернемся, а страху наведем!
— Да уж без огня наведешь!
— Что это за река впадает? — просил Ермак.
— Должно, Ишим, — ответил Сарын. — Елыгай
говорил — Ишим.
Весть о том, что Ермак пошел вверх по Иртышу, была подобна грому среди ясного неба, грозе, которой смертельно боятся татары и все восточные люди, выросшие под сухими безоблачными небесами.
Ужас и растерянность охватили всех в Бегишевом городище, где отсиживался Карача и куда стягивались сборные татары, чтобы вновь штурмовать Кашлык. Ахмат-карача чуть не подавился куском мяса, когда в его юрту рухнул дозорный.
— Ахмат-хан, казаки идут!
Минуту Карача сидел с раскрытым ртом:
— Как, откуда?
Первой мыслью было — бежать! На коней — и в степь. Поддавшись страху, Карача даже пополз прямо через дастархан к дверям, но опомнился:
— Какие казаки? Откуда они взялись? Подкрепление из Москвы? Русские пришли? Но вестей о подкреплении не было! Кто это?
— Ермак-бек! Ермак! Его люди! — затараторил дозорный. — Из Кашлыка. Ермак на переднем корабле, его видели!
— Сколько стругов? — почти машинально спросил Карача.
— Пять! — вытянул короткопалую пятерню дозорный.
— Вон пошел! — крикнул Карача. И, оставшись один, заставил себя успокоиться. Он поджал ноги, закрыл глаза, как учили его бухарские дервиши, и стал повторять на низкой ноте, выпевая: «Алла иллия илиям, акбар», покачиваясь из стороны в сторону. Сначала голос срывался, но вскоре загудел, как натянутая струна комуза... «Алла иллия...» Мысли постепенно приходили в порядок.
— На стругах не больше ста человек... Куда плывут?
Чем больше думал, тем больше успокаивался.
— Нет у Ермака силы... Обманывает.
Однако по шуму в лагере, по истерическим всхлипываниям женщин в женской юрте догадался, что на чернь, на баб этот поход впечатление произвел. Ермака боятся как огня! Раз Ермак на стругах — значит, опять он силен!
Когда загнали его, как сурка в нору, в Кашлык да обложили со всех сторон — тогда весело было, ясно — недолго ему мешать ханам править Сибирью. А вон как вышло.
И лесные, дикие люди наверняка поверят, что Ермак — Бог бессмертный. Сейчас из лесов своих проклятых выползут — понатащат ясака... Как же! Защитник! Спаситель!
— Ай-яя! — Карача в ярости кулаком по дастархану ударил. — Опередил! Не дал с Сеид-ханом соединиться. Не дал собраться большому войску! Сейчас те, кто послабее духом, кто только в большом войске хорош, побегут в разные стороны. Навоз-людишки! Не такие, как у Ермака. Они гожие, когда их много, но только когда их много. Навозом можно и богатыря задавить... Но только когда их много... опередил!
Карача хлопнул в ладоши — призвал есаулов. Тихие, подобострастные, они вползли в юрту, пряча лица.
— Прохлопали! Собаки! — Карача прополз мимо них, раздавая оплеухи.
Но хитрые есаулы выли, а морды прятали, попадали оплеухи по халатам да шапкам. Однако их испуганный вид успокоил ярость Карачи, он отдышался и сказал, вернувшись на свое ханское место:
— Силы у Ермака нет! Пусть плывет, как глупая рыба, которая идет в расставленные сети! Нужно умно их расставить. Пусть в каждом стойбище, в каждом урочище верные люди запоминают каждое слово, сказанное казаками, и доносят мне. Пусть вызнают, чего он хочет и куда плывет. Куда? — И уже вслед есаулам, которые кланяясь и пятясь выходили из юрты, крикнул: — Самое главное! Узнайте, сколько у него огненного боя! Сколько мультуков? У него должно быть мало огненного боя!
Приказ возымел действие, и не только потому, что здесь, в Тав-Отузской волости, было большинство татар, но и потому, что здесь были настоящие крепости.
Полагаясь на Уральский хребет, ни Кучум, ни его предшественники не строили серьезных крепостей ни на Тагиле, ни на Туре, ни на Оби. Столетиями здесь на Сибирское ханство никто не нападал. Казачьему отряду не пришлось штурмовать ни одного правильно построенного и укрепленного урочища. Кучум бросал против Ермака в десятки раз превосходившие его силы, но сражения происходили в открытой местности — крепостей не было. Два укрепления: Карачин-остров и выдержавший четырехмесячную осаду Кашлык — были построены казаками.
Иное дело — южная граница Сибирского ханства, где шли почти непрерывные стычки с казахскими кочевыми ордами и мигрирующими на запад полчищами калмыков. Здесь бывали сражения, и серьезные сражения! Здесь сосредоточивались основные резервы Кучума. Здесь была линия обороны, здесь были и крепости. Вот здесь-то казаки и напоролись на «городок опасный Кулары».
Грозно вздымались его глинобитные стены; проверен и пристрелян был лучниками каждый вершок земли перед крепостью. Ров, вал, угловые башни, стены и крепкий, хорошо обученный, закаленный в обороне против калмыков и казахов трехсотенный гарнизон.
— А ну, братцы, навались! — рявкнули атаманы, и казаки кинулись к стенам, как всегда стараясь взять ее «изгоном», пока враг не опомнился от неожиданности нападения.
Не тут-то было! Будто поле ржи выросло перед казаками от впившихся в землю стрел. Трое повадились, раненные в шею и в лицо.
Вторая шеренга изготовилась, положила пищали на бердыши:
— Целься! Пали!
Зашипел порох! Грохнуло, окутав густым черным дымом стрелявших. Пули ушли в сторону стен и стали шмякаться в закаменевшие саманы.
Со стен, недосягаемые для стрельбы, кричали обидное лучники. Отходили, нападали, тащили к стенам лестницы, забрасывали веревки с крючьями на стены и откатывались обратно отгоняемые точной, прицельной стрельбой казаки.
С каждым днем мрачнел Ермак. Наконец на шестой день не выдержал.
— Шабаш, братцы! — сказал он изготовившимся к атаке казакам. — Неча нам здеся понапрасну время терять!
— Это как же? — заволновались разгоряченные ожиданием боя казаки.
— А вот так же! Отходи на струги.
— Да ты чо! Мы счас на стены взойдем...
— И что от нас останется? Мы сюды зачем шли? Крепости брать? — загремел, как в былые времена, грозный Ермак. — Мы караван бухарский ищем!
— Куды он денется, караван этот!
— Да может, уже делся! Кучум-то пока еще не помер! И Карача жив. А там и Сеид-хан караваном не побрезгует! Мы, главно дело, почему взять-то эту немудрую крепостицу не можем — пороха нет! Порохом эти стены рвать надо! Казань-город так брали! А где он у нас, порох, — на два выстрела у каждого, а то и на один! Вот встретим караван — он нам как раз селитру везет! Наберем пороха — тогда и возьмем Кулары...
Казаки нехотя побрели к стругам.
— Смотри, Тимофеич! — сказал Гаврила Иванов. — Как бы нам отступления эта боком не вышла. Первый ведь раз за спиной невзятую крепость оставляем!
— А Пелым? — сказал Ермак. — Пелым тоже не взяли!
— Пелым на краю похода был. Мы против него лицом стояли и стоим, а Кулары за спиной оказываются!
— Надо бы взять! — вздохнул Мещеряк.
— Взять? А кем? Где у нас казаки? Тут их с тысячу надобно, да с боем огненным, да с припасом пороховым, да с харчами, тогда и осаждать, и штурмовать можно. А у нас припасу — нет, казаков — нет. Вон на мысу положили пять человек за здорово живешь! Пока подмоги из Москвы нет — воевать надо осторожно, людей в трату не давать.
— По уму-то, — сказал Мещеряк, — надо назад поворотить! И не искать караван этот. Его и нет, может, вовсе!
— А ежели есть?
— Да у нас ни пороха, ни пуль. У меня на струг два заряда осталось! — закричал Мещеряк.
— У меня и того меньше, — вздохнул Ильин.
— Так ведь в караване-то как раз припас и всякая снасть для огненного боя есть! Тамо и пополнимся! — азартно сказал Ермак. — А так, с чем возвращаться? А ну как и в этот год подмоги не будет? Чем обороняться станем?
— Да нам уж и сейчас нечем! — чуть не плача, взялся доказывать свое Иванов. — На мысу через чего людей пятерых потеряли? Боевой припас на струге весь вышел! И болты, и стрелы — на счет...
— Да что вы, братцы! Неужто без ясака, без припасу возвращаться? Ведь сейчас столько муки выдержали, против течения выгребаючи! Тута ведь каждый день нам на руку.
Но казаки хмурились, отводили глаза. Ермак хотел объяснить, что пока что не выполнена видимая цель.
В походе на Демьянку двенадцать родов остяцких к шерсти привели, в Пелымском походе от Аблыгерима обезопасились. И в иных походах был результат. А здесь — каравана покамест не встретили, татарского гнездовища не достигли. А оно где-то поблизости!
— Да с чем нам в это гнездовище приступати! — говорил Иванов. — Дался табе караван этот!
— Ладно! — сказал Ермак. — Будь по-вашему — гребем наверх еще три дня, и возвращаемся. И ежели каравана не встренем — снимаем казаков из Кашлыка и Печорским ходом идем на Русь. Иначе до морозов не успеть.
— Ну уж прямо и на Русь... — сказал Мещеряк. — Может, подмога пришла.
— Эй! Об этом и не мечтаем! — вздохнул Ильин.
На том и порешили. И опять медленно поползли
мимо берега. Леса да прогалины. Редко-редко две-три юрты или избушки на берегу.
Иртыш петлял меж берегов, прятался за мысами, и за каждым мысом могло ждать войско. Казаки были уверены, что смогут уйти от любого противника. Течение было быстрое, река — широкая, а сплавляться предстояло вниз по течению.
В конце третьего дня выплыли к устью Шип-реки. С переднего струга отсигналили: «Много юрт». И пошли назад.
— Чего там? — спросил Ермак, когда ертаульный струг поравнялся с его стругом.
— Юрт сто! Да что сто — двести!
— Да ты что? Вот это — влетели...
Струги отвели за мыс. И Ермак с пятью крепкими казаками пошел в подзор. Они залегли в кустах, поблизости от огромного кочевья, чтобы высмотреть — сколько чего и как этот юрт брать.
Но странным показалось атаману это поселение. Во многих юртах на ночь не гасили огня. Не было видно ребятишек. И странный запах гниющего мяса и еще какой-то тяжелый, смрадный, доносил из поселения ветер.
— Чего это вонища-то такая идет? — спросил лежащий рядом Сарын.
— Навроде я догадался, — сказал Ермак, вставая в полный рост, не таясь. Они вернулись на струги. И, как всегда, охватив стоянку-юрт полукругом, развернулись и пошли к берегу.
— Ермак! — крикнул с соседнего струга Ильин. — Ты чего, сдурел? Укройся! Что ты столбом стал?
Старый атаман не ответил.
Со стругов прыгали казаки, привычно повторяя маневр окружения ставки. Но весь маневр сломался, когда из юрт стали выползать те, кто здесь заживо гнил.
Безрукие, безногие, слепые, с гноящимися культями и криво сросшимися переломами, они молча собирались толпой посреди юрт. Ермак не смог смотреть в глаза, полные ужаса или безнадежной тоски. Казаки опустили арбалеты и бердыши. Кто-то заглянул в юрту — и отшатнулся от запаха гноя и застарелых ран.
Из одной юрты выполз татарин — совсем мальчишка. Слепой и обезножевший, видать, ему перебили в давке позвоночник... Он полз, опираясь на руки и поворачивая на шум лицо с незрячими глазами.
— Кто пришел? — спрашивал он. — Казаки пришли? Они пришли нас добить.
Ему никто не отвечал. Толпа изрубленных, изувеченных молодых ребят с овечьей покорностью топталась в центре казачьего редкого оцепления.
Слепой потянул носом воздух, почувствовал иной запах, не такой, как от татар, идущий от казаков, и притих. Полузакрыв глаза, он покачивался из стороны в сторону — наверно, читал молитву.
— Пускай убивают, — сказал он, вздохнув. — Так будет лучше. Не бойтесь, братья, аллах уже отворил нам райские ворота...
— Чего он говорит? — спросил Ермака Гаврила Ильин.
— Смерти просит, — ответил Мещеряк.
Казаки смотрели на эту мешанину увечий, в тряпье, некогда бывшем шелковыми халатами и пестрыми тегилеями... На изуродованную толпу молодых парней, бывших когда-то цветом сибирского войска. Какие-то старухи маялись около юрт, не смея подойти к мужчинам.
— Это матери, — понял Ермак. — Кому они теперь, кроме матерей, нужны?
И, повернувшись, пошел обратно к стругам.
— Вот те и воинство Кучумово, — хмыкнул кто-то из казаков.
И по-волчьи, поворотившись всем корпусом в сторону прозвучавшего смешка, Ермак рявкнул:
— Чему ты радуешься! Это грех наш! Непрощеный грех! А ты радуешься!
Разбирая весла на стругах, казаки, стараясь не смотреть на берег, где все еще стояла толпа калек, роняли замечания:
— Они до нас таких увечий не знали. Это — не шашкой рубануть. Тут свинец-то накромсает, надавит... Куды куски, куды обрезки...
— Саблей тоже — не хлеб молотят, и бердышом...
— Не они к нам пришли, а мы к ним. Грех!
— Да полно тебе, грех! А ты что? Под Москвой хотел в таком художестве сам быть?
— Мы пришли к ним, чтобы они к нам не ходили.
Оттолкнулись от берегов. Подняв весла, отдались
течению.
— Куда править? — крикнули с передового струга.
— Известно куда, — ответил Ермак. — На низ, в Кашлык.
Река легко понесла пять стругов, чуть покачивая их на ласковых волнах.
— Как полезли они из всех щелей... — вздохнул беззубый Шантара. — Страх. Да гнойные, да слепые... Страх.
— Нам Господь какое-то испытание посылает, — сказал Ермак. — То родову свою встретим, то вот страх такой. Эх, Старец-то помер, он бы объяснил.
— А что тут объяснять, — сказал Сарын. — Кисмет.
— Кисмет-то кисмет, — вздохнул сидевший на втором руле кормчий, — а каравана-то нет. Чем отбиваться станем, случись драка? Ни пороха у нас, ни пуль... Все. Кончился огненный бой — страх татарский.
— И волос не упадет с головы вашей, не будь на то воля Божья, — сказал Ермак, цитируя Писание.
Казаки замолчали.
— Слышь, Шантара, — спросил Ермак, — как там Христос сказал: «Воззри на мя! Я сын твой...» А?
— То-то и оно: всех Господь создал по образу своему и подобию, а мы вона чего накромсали. Вот вина-то где! — ответил Шантара.
— Хватит вам! — заругался кормщик. — Лучше было бы вам так-то гнить? Вина у него! Это жизня всех виноватит! Доглядайте опасно! А то, не ровен час, напоремся на войско. У татаровей эти вой — не все!
— Да мало у них воев осталось, — сказал Ермак.
— На наши головы хватит. Нас самих-то — раз, два, и обчелся!
А был ли караван-то? — гадали казаки. — Может, и не было его?
— Так многие сказывают, что видали!
— Да верить им...
— Хоть бы и не было! Вона каку острастку басурманам дали!
— Дали! А пятерых, как корова языком...
— Они-то уж отмучались, а нас-то что ждет?
Казаки лежали, привалившись к бортам, только
носовой и кормщик вяло поводили веслами. Широкий Иртыш нес струги назад, в Кашлык. День был серый, перепадал дождик. Хотелось закутаться и куда-нибудь под ель, под любой навес забиться, уснуть, ни о чем не думая, не вспоминая и не желая ничего.
Ермак сидел на корме, укрыв голову башлыком, сунув руки в рукава тулупа. Его познабливало. Ломило кости от воды, от сырой погоды. Эта ломота началась давно, в ливонских болотах, когда водил он сотню в подмогу Мише Черкашенину...
Мысль о нем неотвязно преследовала Ермака. Может быть, виной тому был тяжкий трупный запах, что стоял над юртами на Шип-реке, совсем как во Пскове...
Два дня назад прошли Кулары. Так и не взятые Кулары! Татарва стояла на стенах и глумилась над проплывавшими стругами.
— Эй вы! — кричали со стен. — Женщины с бородами! Куда вы подевали свои мультуки? Или, может, засунули себе...
— Эй! — тосковали казаки. — Счас бы пальнуть из всех стволов!..
Но пальнуть было нечем. Боеприпасы кончились. Бить же из арбалетов, луков — означало становиться с татарами вровень — а их много больше, и на каждую стрелу прилетит в ответ двадцать —тридцать! Казаки впервые чувствовали себя бессильными, неспособными ответить, как должно, на оскорбления...
Все, кроме Ермака, который, как всегда, сидел на носу струга, закутавшись в тулуп, и словно ничего вокруг не видел и не слышал.
— Батька, чо ты квелый какой-то? — спросил, перепрыгивая на струг Ермака, Гаврила Ильин. — Вон уж меня казаки спросить послали, не приболел ли?
— Не! — ответил Ермак. — Я здоров! Я весь здоров.
— Ну а чо ж ты вторые сутки молчишь?
— Да все думаю, мысли разные...
— Ну дак скажи, какие мысли, все сердцу веселей станет...
Ермак глянул на Гаврилу, и того поразило какое-то странное выражение лица атамана. Словно там, в лице воина, жило другое — не то ребенка, не то старца. Странный свет шел от глаз Ермака. Будто внутри него был огонь...
— Слышь, Гаврила! — сказал атаман. — А ты ведь был, когда Миша Черкашенин себя в выкуп Пскова посулил — и обетовался?
— Я-то не был, мне казаки сказывали...
— Ну и как это он делал?
— Да никак. Сказывают, зажег свечу, стал перед иконой и говорит: «Простите, братья-казаки, ежели согрешил перед кем». Ну, они равномерно — прости и ты нас. «Нонь, — говорит, — мне ваше прощение очинно нужно, потому решил я голову свою Пскову в выкуп поставить. Пущай, значит, я умру, а жизня моя в зачет за город пойдет».
— Так и сказал?
— Ну, так ли, нет, а в этом роде. Ставлю, мол, голову свою на алтарь победы...
— Ну а дальше чего? — спросил казак, сидящий почти рядом и ворочавший веслом.
— Да ничего! Назавтра кричат: Черкашенина ядром вдарило!
Не успели все осажденные про это прослышать да посетовать, что, мол, все — Псков-град обречен сдаче. Коли Черкашенина, самолучшего военачальника, нет, дак и Пскова не удержать. А тут сначала слух, а уж потом в голос кричат: «Псков свободен. Баторий отходит!» Вот тута все и поняли, чьей головой Псков выкуплен.
— Хорошо, — сказал Ермак.
— Чего?
— Хорошо, — повторил атаман, и казак не понял, к чему это он. Ермак смотрел куда-то за кромку леса, и взгляд его показался Ильину нездешним, дальним, как у тех, кто умирает.
— Ты чо? Батька! Ты чо, здоров ли?
— Да все слава Богу.
Пока не пошел сильный дождь с обложного темного неба, по которому неслись стремительные низкие тучи, решили пристать к берегу да пожевать чего-нибудь горяченького. Развели костры, заварили щербу.
— Мещеряк! — сказал атаман. — А сколь ты рыб в казан бросил?
— Не знаю, навроде пять.
— И стругов у нас пять... — сказал Ермак и вдруг тихо засмеялся. — В Писании сказано: Христос пятью хлебами и пятью рыбами многие тысячи накормил...
— Чего ты тихай какой-то? Даже страх берет, — сказал Ермаку безносый казак Ляпун. — Чего ты уду-мал-то, батька!
— А вот что, детушки, — сказал Ермак. — Я ноне как на татар в художестве посмотрел, да еще Елыгай энтот... Они тоже, как и мы, по образу Божию. Тута войной ничего не добьешься! Так и станем: то одни верх брать, то другие. Конца не будет.
— Так от веку велось! — сказал, облизывая ложку, щербатый Шантара.
— До Христа! — перебил его Ермак. — До Христа. Христос новый путь указал. И не на других, а на себе... Не других, значит, в жертву приносил, но себя. Мы со Старцем о сем много как говорили. И свет над миром воссиял. Свет истины.
— Будто с тех пор и не воевали! — буркнул Мещеряк.
— Так ведь враг-то человеческий силен! А я вот что думаю, детушки. Эта страна, Сибирью зовомая, и есть Беловодье или град Иерусалим, нам в удел Господом даденный. И его так просто не обретешь... Он и татарам даден, и остякам, и вогуличам, и кыпчакам... Их сатана мутит, ложными богами прельщает — вот они дружка дружку и гнетут. А надо не так-то!
— А как, ежели они в нас целят да стреляют?
— Только мы ловчее! — сказал Шантара.
— С огненным боем как не ловчее быть!
— Так вот и лишил нас, во испытание, Господь огненного припасу. Ибо не в силе Бог, но в правде, а правда-то отсюда далеко лежит.
— Где?
— Не где, а в чем! Надобно жертву принести, вот и дастся нам.
— Это каку таку жертву? — засмеялся безносый Ляпун. — Татарина, что ли, зажарить? Быдто куренка!
— В жертву надоть себя принесть. Иначе так с этого круга и не сойдем. Так и будет дружка за дружкой гоняться да убивать!
— Это как — себя?
— Как Черкашенин!
— Батька, ты чего? — опасливо сказал Мещеряк. — Ты чего удумал?
— Дак все просто. Проще некуда — я вот что решил, детушки. Пускай страна эта Сибирь станет вам в удел и детям вашим, и не будет здесь никогда ни кабалы, ни боярской неволи, а будет мир, и пущай дети ваши будут нераздельны с детьми татарскими, с детьми вогуличей и других народов... И зваться вы будете все люди русские — сибиряки. На то я и голову свою в жертву искупительную приношу.
Ермак достал из-под рубахи ладанку, разорвал ее и высыпал в костер все содержимое. Зашипела на поленьях земля, высыпаемая из мешочка, пыхнула невесомая веточка полыни.
— Что-то ты, батька, тут такое завел, и неразбери-пойми тебя! — сказал Мещеряк. — Аж на слезу потянуло. И вот охота болтать!
Но Ермак покорно сказал: «Не гневайся на меня!» — и, не отрываясь, стал смотреть на огонь, улыбаясь чему-то своему.
— Кончай обедать! По веслам садись!
Струг Ермака шел последним, и, когда он нагнал остановившиеся, что шли впереди, там уже вовсю шел допрос. На берегу взяли двух спящих у костра татар-рыбаков. Рыбачили на Вагае. Татары клялись и божились, что видели караван в верховьях Вагая.
— Брешут! — сказал Мещеряк. — Ну-ко растяните их. Счас маленько угольков на спину насыплем, расскажут, гады, про караван.
— Да ты что, — сказал Ермак. — За что углей-то?
— Рыбаки? — закричал Мещеряк. — А где лодья? Где улов?
Татарин упал на колени, заверещал, что сын с большим уловом в деревню поехал, а их на берегу оставил до утра, утром с другими рыбаками вернется, опять на Вагай пойдут, где караван стоит... Большой караван! Челнов сорок!
— Брешет! — заходился гневом Мещеряк. — Брешет, сатана! На Вагай заманивает! Не рыбак это! Брешет!
Пытать татар не стали, но собрались атаманы на одном струге, стали решать, куда дальше плыть.
— Не рыбаки это! — стоял на своем Мещеряк. — От них рыбой и не пахнет!
— Да нет! — говорил безносый Ляпун. — Рыбаки, как есть в чешуе все, и руки черные.
— А что, рыбаки врать не могут? — рассуждал Сусар.
Ермак, которого ломило и начинало знобить, по-другому повернул дело:
— Брешут иль не брешут, шут с ними. Поглянуть-то надо, есть на Вагае караван или нет.
— Да нет там ничего, и не было никакого каравана! — выкрикивал Мещеряк. — И посланец от них подменный был! Это Кучумка подсылает!
— Ну, нет и нет! — сказал Ермак. — Сплаваем да вернемся. А вот коли есть? Ждут нас, а мы мимо проплывем! Сказано ведь на Кругу было — все речки обшарить.
— Так-то оно так! — погас Мещеряк. — Да опасно больно! Вагай не широк — стрелами с берега побьют нас.
— Сажен тридцать будет, — сказал кто-то из казаков. — Это он после Атбаша в узину входит.
— А мы выше-то и не пойдем, — сказал Ермак. — Если караван есть, он непременно в Атбаше стоит. Через Атбаш дорога из Кашлыка на Ишим. Если в Атбаше каравана нет — стало быть, его и не было!
— Эх, атаман! Хорошо, когда в Атбаше караван, а когда там Кучумка или Карача?
— А мы в Атбаш заходить не будем. Караван не иголка — увидим. До Атбаша полдня ходу, к вечеру на Иртыше будем. Заночуем за перекопой на Вагайском мысу.
На том и порешили.
Неширокий и мутный Вагай обмелел, и грести было сложно. Потянулись на шестах, однако течение было достаточно сильным, и, пока вышли к Атбашу, усилились дождь и ветер. Подгребли к урочищу на выстрел, пальнули из пушчонки. Только эхо отдалось в ответ.
— Вот тебе и караван! — сказал загребной Мироша, что сидел на носу переднего струга, рядом с Ермаком.
— Поглядывай! — передали со струга на струг. Но сколько ни вглядывались сквозь пелену дождя, никакого каравана не увидали.
Отмахали по стругам: «Поворачивай!» И под раскаты грома не на шутку разбушевавшейся грозы пошли на низ. По течению сплавляться было легче, но дождь полил так, что пришлось вычерпывать воду. Так что, когда выгребли к Вагайскому мысу, от усталости дышали, как рыбы на суше.
Вагайский мыс был как две капли воды похож на тот, где стоял Кашлык. Он был гол, хорошо просматривался. Саженях в трехстах был перекопан канавой с оплывшим уже, но все еще высоким валом.
Струги поставили на иртышской стороне, обогнув мыс. Здесь было потише, и в случае тревоги можно было сразу выгрести на стремнину, далеко от берега.
Пленные татары-рыбаки скулили и просили отпустить их домой, в деревню на том берегу.
— Я те отпущу! — рявкнул Мещеряк, когда кто-то из казаков хотел было развязать пленников. — Я им завтра вспомяну Атбаш! Где караван-то, сукины дети? А?
— Был караван, за Атбашем выше стоял! Сами видели! — завопили татары.
— За Атбашем? — переспросил Мещеряк, хватаясь за саблю. — Где Вагай курица перейдет? Где нас голыми руками перенять можно? Ах вы, собаки!
— Да ладно тебе! — остановил его Ермак. — И развяжи их! Они уж синеют.
— Сбегут! — сказал Лазак, но все же путы распустил.
— Куда они сбегут? — возразил другой. — В такую-то непогодь! Они вон от грому под лавки, как щенки, хоронятся.
Под проливным дождем при свете смолья натянули пологи, свалились под них кучей, возле бортов кораблей. На стругах тоже повалились вповалку, так что ступить было некуда.
С большим трудом развели огонь, но дождь лил такой, что ни обсушиться, ни обогреться было невозможно.
С каждого струга отчислили по дозорному. Ермак сам взялся идти с ними.
— Куды ты! — заартачился, как всегда, Мещеряк. — Не твой черед!
— Да какая разница? Мне все едино не уснуть — ломает всего!
— Ну, тады ложись в струге! А энти пусть без атамана идут. Мы здеся как на острову. Да и кто в такую непогодь сунется?
— Береженого Бог бережет, — сказал Ермак, натягивая на мокрую рубаху ледяную кольчугу.
Ермак с пятью дозорными отошел к перекопе, натянув на голову овчинную бурку, угнездился так, чтобы видеть подходы от леса к перекопе.
Только увидеть, конечно, ничего не удавалось — стояла тьма, прорезаемая молниями, да плясали блики высокого костра у стругов.
— Надобе костер загасить! — сказал Ермак дозорному. — А то из-за него ничего окрест не видно.
— Да кого тут видеть-то, — сказал дозорный. — Кучумка, небось, с бабами в сухой юрте спит, а мы тута мокнем...
Ермака знобило вовсю.
— Не вовремя захварываю! — сказал он. — Видать, года мои подходят. — Он еще сказал, что Вагай сильно обмелел и его, пожалуй, можно перейти, минуя перекопу.
— Да ну! — возразил дозорный. — Услышим, ежели что, а по откосу татарам сюда не влезть, склизко!
Они еще поговорили о том о сем.
Дождь перестал, но ветер так метался в прибрежных камышах, что над мысом стоял гул, будто шумели перекаты. Под ровный шум Ермак не то чтобы задремывал, а так, плыл мыслью, воскрешая в памяти картины детства, товарищей...
— Странно как здесь ветер дует, — сказал он дозорному. — По Иртышу гудит, аж камыш ломает, а на Вагае — туман встает. — При свете молний действительно было видно, как с Вагая ползет туман...
Дозорный ничего не ответил. Атаману показалось, что шуршание камыша как-то странно переместилось с Иртыша на Вагай.
— Братка! — позвал Ермак напарника. — Братка!
— Я! — ответил тот из темноты.
И вдруг что-то свистнуло прямо у Ермаковой головы. Дозорный вскрикнул.
Мгновенно Ермак вскочил на ноги. Блеснувшая молния выхватила из темноты несколько фигур, выбегающих из Вагая на берег.
— Сполох! — закричал Ермак. — Сполох!
Чьи-то руки схватили его за плечо, сорвали тулуп.
Звякнуло железом по кольчуге. Ермак рубанул саблей вправо, кто-то страшно закричал в темноте.
Крутанувшись, Ермак попал саблей во что-то мягкое слева и что есть мочи бросился бегом к стругам.
В темноте он наскочил еще на кого-то, отмахнулся саблей, попав по войлочной спине, споткнулся через упавшего, сам упал.
— Братцы! Сполох! — кричал он. — Братцы!
Пыхнувшая молния осветила клубки тел у стругов
и взмахивавшие весла. Ермак нацелился на спины в мокрых халатах, которые плотно перли к стругам. Еще рубанул.
При свете молнии Ермак увидел струг всего в пяти шагах от себя. И в тот же момент что-то страшное ударило его в спину и в шею.
Он увидел высокое крыльцо, деревянные перила и мать с раскинутыми руками, бегущую ему навстречу по белому нетронутому снегу.
В полной темноте струги стремительно вынеслись на середину Иртыша, куда не могли достигнуть стрелы. Буря разнесла их. Одни, сразу как рассвело, пошли в Кашлык, другие пристали к островам и с рассветом развели костры, чтобы обсушиться.
Мещеряк недосчитался на своем струге дозорного и понял, что дозор погиб. Весь.
И Ермак.
Молчаливо и быстро собрались казаки, едва обсушившись. И по тому, как налегали они на весла, как без песни гнали и гнали к Кашлыку, Мещеряк понял, что у всех на уме одно и то же.
На подходе к городищу увидели три струга под берегом и казаков, копошащихся возле. Мещеряк вглядывался в них, ища знакомую фигуру старого атамана, и не видел его. Из острога выбежали все казаки. Не выдержав, Мещеряк закричал:
— Станичники, Ермак с вами?
— Нет! — донеслось с берега.
Спешно причалили, разгрузили струг. Словно от этой торопливости что-то могло измениться.
На трех стругах тоже недосчитывались дозорных. День и ночь болтались казаки по берегу, дожидаючись последнего струга, цепляясь за последнюю надежду, что, может, на нем вернется атаман. О том, что он может быть убит, никто не говорил вслух — так страшно это было.
К обеду следующего дня причалил последний струг. С него снесли два трупа казаков-дозорных. Оба были убиты стрелами.
Один добежал до струга и умер в пути, труп второго подобрали на мысу, куда вернулись, как только ушли татары. Ермака ни среди живых, ни среди мертвых не было.
Два дня спустя через остяков татары передали, что могут продать еще четыре трупа убитых на мысу казаков за малый выкуп.
Выкуп тут же собрали и отдали. Вскоре остяки привезли на лодках и вывалили на песок четыре мешка. Оттуда выкатились отрубленные головы, руки и ноги убитых.
— Это они уж над мертвыми глумились, — в один голос согласились казаки. — Все приметы, что рубили головы мертвым.
Казаков похоронили в одной могиле. Мещеряк опросил побратимов погибших, и стали поминать их по Божьим именам на панихиде: «Убиенных рабов Божьих Якова, Романа, Петра, Михаила, Ивана и Петра же другого, в струге убитого...»
Слабо теплилась надежда, что Ермак попал в плен. О том, что каждый готов был на любую муку ради его выкупа, даже не говорили. Мещеряк каждый день расспрашивал остяков, вогулов и других лесных людей, а также татар, приходивших к Каш лыку или захваченных казаками на промыслах: что слышно о Ермаке? Но вестей не было никаких.
Лазутчики доносили, что татары соединились. Карача и Кучум с сыновьями купно громят дружественные казакам улусы и собираются на Кашлык. Но все это Мещеряк слышал как сквозь пелену. Он все еще надеялся, что Ермак жив. Лежа в своей землянке на полу, он перебирал в памяти все бои, все плавания и походы, все разговоры с Ермаком. Иногда ловил себя на том, что плачет или скулит, как щенок потерянный.
Он доставал красный кафтан Ермака и, завернувшись в него, забывался коротким сном. Зачем он это делал? Верилось ли ему, что кафтан хранил тепло жизни товарища, или он делал это бессознательно, как ребенок, что цепляется за юбку матери?
Казаки начинали роптать и требовать выборов атамана, нужно было принимать решение: ждать приступа в Кашлыке или уходить, а Мещеряк медлил. Ночью, мучаясь от бессонницы, ходил он по городищу. Зашел в пустую атаманскую избу. Сел за длинный стол на свое место. Пуст был этот некогда тесный круг — нет Кольца, нет Пана, нет Саввы Волдыря... И вдруг на старшем месте Мещеряк увидел Ермака. Тот сидел, как всегда, сутулясь и набычившись, но лицо его было светло и беспечально. Он что-то сказал, но Мещеряк не расслышал, а когда закричал: «Что, батька, что?» — очнулся.
Странную бодрость явило в нем это видение. Он понял, что Ермака нет более среди живых и ждать его более не следует.
Но почему-то эта мысль не порождала печали. Будто Ермак отошел куда-то с посольством и скоро вернется с хорошими вестями. Не было пустоты в душе, как в дни ожидания. Все определилось, стало на место. I
Утром собрали Круг. Не спорили, не ругались. Мещеряк, избранный единогласно, объявил, как само собой разумеющееся:
— Уходим. Уходим скорееча! Все. Пойдем на полночь Печорским путем, и ежели дня за два не соберемся — тамо как раз под снег попадем. Сбирайтесь скорейча, детушки, — добавил он вдруг неожиданно для себя по-ермаковски.
На это не обратили внимания. Не возражал никто — безропотно грузились в струги. Острог жечь не стали, твердо веруя, что еще придется вернуться, да и возиться с ним охоты не было.
— С Богом, братцы, в добрый час! — махнул шапкой Мещеряк, и семь тяжелогруженых стругов пошли на Север, на Обь, к Ледяным морям, где по самому закраю льдов была дорога через Камень на Русь.
Всю оставшуюся жизнь казнил себя Мещеряк за то, что не разобрал, что говорил ему Ермак, когда явился в атаманской избе. Мещеряк решил, что атаман велел уходить. Но годы спустя, за чарой, в беседе, уронив хмельную голову, плакал:
— Прости, батька! Не послушал я тебя! Остаться надо было! Остаться!
Не знал Мещеряк, не знали казаки, что долгожданное мощное подкрепление из Москвы волокло струги и многотяжкие припасы через Камень по Ермакову проходу как раз в те дни, когда они покидали Кашлык.
Неизвестно, что подействовало: то ли чуть не ежедневные хождения казаков легковой станицы в приказы, где Черкас и все бывшие с ним в один голос умоляли, просили, требовали: «Снарядите отряд! Оснастите его тем, чем мы скажем!»
То ли явившийся в полном ужасе от Сибирского огромного ханства, от его просторов и малолюдности стрелецкий голова Глухов, который приплетал с три короба, расписывая достоинства и недостатки ниспосланного Богом нового царства, то ли точные сведения, полученные от Маметкула, которого всячески ласкали, ценя в нем отважного воина и опытного помощника правителя (эта политика сильно выручала Москву, но каково было русским и иных народов мужикам, когда ни с того ни с сего над ними хозяином ставили татарина или немца, не говорящего по-русски?), неизвестно, какие обстоятельства наконец сыграли роль, но шедший в Сибирь отряд под командой воеводы Мансурова был снаряжен основательно и добротно.
Иван Алексеевич Мансуров был роднею двум постельничим в царской Думе, и хоть сам был человек небогатый и незнатный, владел небольшим поместьем, но в конце Ливонской войны дослужился до назначения «в дозор для стрельцов» при особе Царя.
Он был из нового поколения, выдвинувшегося уже при тишайшем Государе Федоре Иоанновиче, который полностью был под влиянием Бориса Годунова — политика дальновидного и умного. С его подсказки медлительный и робкий Царь Федор научился выдавать свою робость за осмотрительность, а медлительность за основательность.
Помогли хоть и дальние, но родственники Мансурова: отряд был крепок и хорошо снаряжен. Семьсот стрельцов на прочных стругах и больших плотах стремительно спускались к брошенному Кашлыку. На стругах было все: зимняя одежда, но нескольку пар сапог для каждого служилого человека, вдосталь оружия и боевого припасу, а главное — продовольствия чуть не на три года. Готовился отряд самим Мансуровым, и причин тому было много, главной из которых была та, что Царь Федор «опалися» на Строгановых.
Московские приказные давно и пристально смотрели за ростом «прибытков» удачливых купцов, и сложилось, не без старания завистников, мнение, что-де купцы «не по чину живут и сверх меры себе гребут»! Разумеется, это мнение докатилось и до Царя Федора, который рассудил, что в его государстве города и все вотчины, данные когда-то в аренду, должны быть возвращены Царю. Против Строгановых готовилась гроза, какой они никогда прежде не испытывали. Настанет время, и Федор Иоаннович отберет у них все, и даже Орел-городок, из которого тронулся в поход Ермак.
Опала будет недолгой, сменивший Царя Федора на престоле Борис Годунов все вернет купцам, и они много как приумножат именья свои.
Но пока, во время подготовки похода Мансурова, купцы почувствовали к себе со стороны Москвы охлаждение, потому ни нажиться, ни обмануть воеводу и не пытались.
Поход готовился нешуточный, причиной чему была перемена мнения о Сибирском ханстве. Отношение несерьезности и легкости к этому новому государеву приращению сменилось подчеркнутой «сурьезно-стью». И главным вестником этой «сурьезности» и государственного подхода было исключение казаков из военных планов.
Ни Черкас, ни кто другой из казаков в экспедицию Мансурова взяты не были. «Дело-де государственное, и не вам-де, ворам, его вершить». Так сказано не было, но понять эту мысль дали!
Государево дело вершить должны были государевы люди — стрельцы. Теперь понабрали по городам людей и стрельцов «лутших», гожих возрастов, закаленных в боях и походах. Жалование им заплатили вперед...
Но без казаков все же не обошлись. Однако послали в поход не набранных в степях, а городовых, много лет стоявших на службе. Стрелки-то они да пушкари были завзятые. Да и вроде как язык татарский знали, что в местах, татарами населенных, было немаловажно.
Перевалив Урал, отряд стремительно шел на Кашлык. Гребли неустанно, пролетая мимо взятых три года назад Ермаком и казаками семи городков и урочищ, нигде не встречая сопротивления.
Система управления Сибирским ханством была разрушена. Фактически в нем шла гражданская война. Кучум воевал с ханом Сеидом или Сейдяком, которого, имея в виду собственные цели, поддерживал недобитый Карача.
— Поспешайте, ребятушки, поспешайте! — покрикивал Мансуров.
— Давайте, братушки! Давай! — подгоняли стрельцов казаки. — Тамо наши бедуют! Жми на весла!
Но каково же было изумление, когда на валах Кашлыка вновь прибывшие увидели татар! В замешательстве отряд проплыл мимо Кашлыка и остановился на Иртыше.
Сразу же явившиеся к ним местные лесные люди сообщили, что казаки недели три тому, а то и месяц, все сели в струги и уплыли на низ к Студеному морю, собираясь уйти в Россию, потому что Ермак убит и припасы кончились. Татары Кучума тут же заняли
Кашлык, и там обосновался царевич Алей, которого совсем недавно оттуда выбил хан Сейдяк.
У Мансурова было вдвое больше сил, чем у Ермака; перед ним был слабый и многократно разбитый казаками противник; но штурмовать Кашлык он не решился.
Куда девалась московская самоуверенность!
Неизвестно зачем, но весь отряд пошел вдогон за казаками.
— Возвернем, соединимся и, купно, отобьем град Сибирь, Кашлыком зовомый!
Зачем большому отряду, прекрасно вооруженному и снаряженному, способному легко взять слабое укрепление, потребовалось догонять девяносто изнемогших на службе, цинготных и вооруженных теперь только холодным оружием?
Непонятно. Можно предположить, что Мансуровым двигало желание спасти казаков. Но это мало вероятно. Скорее, сработал вековой страх перед татарами и очень популярная при Царе Федоре осмотрительность, которая зачастую оказывалась на поверку неумением воевать или просто трусостью.
Погоня за ушедшими на север казаками была бессмысленной, потому догнать их, изо всех сил стремящихся уйти Печорским путем до холодов, было невозможно.
Мансуров ничего не понял в столкновении Кучума и Сейдяка. Для него все татары были на одно лицо. Поэтому он счел за благо отступить в края, хотя бы формально находившиеся во власти русского Царя. Его ужасала горестная судьба князя Волховского, а смерть Ермака повергла в полное уныние.
Казаков, конечно, не догнали. А при первых признаках зимы приняли единственно верное решение — ставить острог.
С этой минуты полностью меняется стратегия сибирского взятия. Если казачьи атаманы вели военные действия маневренно, вынужденно отсиживаясь в укреплениях, предпочитая всем тактикам — сражения на воде, то Мансуров, в полном соответствии с тогдашней европейской военной доктриной, стал ставить остроги.
Первым был срублен Обский острог. Возможности для постройки были все: лесу достаточно, железа привезли в избытке. Земля еще не промерзла, и каждый стрелец был снаряжен топором. Прочный острог срубили быстро.
Дальновидный Мансуров прекрасно понимал, что на недоуменный вопрос из Москвы: «Почему не взяли Сибирь-городок?» ответил бы, что взять его по множеству татар «не мочно», а он поставил крепость, чтобы обезопасить старый русский путь в Сибирь.
Гибель Ермака породила полный разброд в умах приведенных им к шерсти и присяге на верность Москве князей. Те, кто, покоряясь Ермаку, вынужден был присягнуть, теперь присягу с себя сложили и вскоре большими толпами окружили Обский новенький острог.
В основном это были остяки, которые не знавали Кучумова рабства и оказывали сопротивление Ермаку; это были те, которые, вместе с пелымским князем, творили набеги на Пермскую землю. Уход ермаковцев, которых они смертельно боялись, гибель Ермака, которого оплакивал весь лесной народ, породили в них религиозные чаяния о возмездии, совершенном их богами. Припомнили, как атаман Мещеряк в ясашном походе забрал жертвы с алтарей и тем осквернил святыню; как смеялись, видя священное камлание шаманов, казаки. В свою очередь, шаманы, безраздельно владевшие лесным народом до Ермака и потому ненавидевшие его, лишившего их власти, всячески разжигали религиозный фанатизм в своих соплеменниках. Только этим можно объяснить одержанную Мансуровым победу. Победу без сражений.
Когда остяки толпами окружили затворившихся в остроге стрельцов, они воспринимали это, как акт возмездия богов. Поэтому первым делом соорудили капище и приволокли самого почитаемого идола. Не собираясь штурмовать высокие ряжи, из которых были сложены стены, они устроили молебствие, которое, по их мнению, должно было привлечь смертоносную грозу на головы пришельцев.
И гроза прогремела! Грохнули привезенные стрельцами новые орудия, и почитаемый идол, неосмотрительно поставленный в зону достижения огня, был сметен метким выстрелом и разбит ядром в щепки. Напуганные остяки разбежались...
Буквально через несколько дней в острог пришли дружественные еще Ермаку князья и тут же присягнули Царю. Среди них особенно выделялся князь Лугуй, который правил большой волостью на западных притоках Оби — Ляпиной волостью. Он не ограничился принесением присяги в Обском городке, но поехал в Москву и там получил от Царя Федора жалованную грамоту, по которой обязался сдавать в казну по 250 соболиных шкурок ежегодно.
Посольские приказные поспешили сообщить иностранным дипломатам, что Сибирь покорена. «А поделал Государь городы в Сибирской земле. В Старой Сибири, и в Новой Сибири, и в Новой Сибири на Тюменском городище, и на Оби, на Усть-Иртыше тут город те государевы люди (имелся в виду отряд Мансурова) поставили и сидят по тем городам и дань со всех тех земель емлют на Государя».
На самом деле был построен только Обский острог и прикрыт безопасный и самый длинный путь на Русь. Все остальное было не выполнено.
Московские приказные заявляли во всеуслышанье, что Царь Федор «ясаку положил на Сибирское царство и на Конду Большую и на Конду на Меньшую, и на Пелымское государство и на Туру-реку, и на Иртыш, и на Киргизское государство, и на Пегия Колмаки и на Обь великую и на все городки на обские, на девяносто на четыре города — с году на год имать по пять тысяч сорок соболей, по десяти черных лисиц да по пяти сот тысяч белок...»
Гладко было на бумаге... Судя по этой грамоте, московские власти собирались ежегодно пополнять казну, привозя из-за Камня 200 тысяч соболей. Цифра немыслимая! Учитывая, что никаких 94 городов в Сибири просто не существовало. А все перечисленные земли и города, может быть однажды уже и приведенные в русское подданство Ермаком и другими атаманами, теперь нужно было приводить к присяге снова.
Потому и потребовались в Сибири не чиновники, не бояре знатные, не воеводы родовитые, а казаки! И стоило перейти Великий Камень, как уже никто не обращал внимания на то, кто ты: природный русский, или крещеный татарин, или некрещеный татарин, или считающий себя потомком кыпчаков-половцев казак!
Только благодаря такой политике Россия смогла присоединить, а затем удержать огромные пространства, на которые, все расширяясь, распространилось, узкое поначалу, понятие: град-Сибирь, Сибирское ханство и, наконец, страна Сибирь. Благодаря трудам безвестных охотников, казаков, служилых татар, толмачей и прочего незнатного, невидного народа российской державы — разноплеменного, разноязыкого, по-разному верующего в своих богов, но слитых воедино общей государственностью.
Только благодаря им из Сибири были добыты, конечно, гораздо меньшие, чем мечталось, но все же невероятные по тем временам богатства, в первую очередь — пушные. Через десять лет после смерти Ермака в качестве субсидий австрийским Габсбургам было отослано 40 тысяч соболиных шкурок, 20 тысяч куньих и более 300 тысяч беличьих. Стоимость мехов была оценена пражскими купцами в восемь бочек золота. Но эти ценности были вывезены годы спустя после смерти Ермака.
Сразу же после его гибели задача, возложенная на воеводу Мансурова, была непомерна и невыполнима. Ему вменялось в обязанность не только вновь привести к присяге все присягавшие Ермаку племена и улусы, но и население Пегой Орды и Киргизского ханства, где казаки никогда не бывали!
Не будем забывать, что цитируемая грамота адресована европейским дипломатам, сами-то московские власти прекрасно знали, что до желаемых сказочных результатов очень далеко и пока что все «приращенные Ермаком и его сотоварищами» земли утрачены. В Сибири идет междоусобная война, а владением Царя московского является фактически один Обский острог.
Потому, когда, совершив беспримерный переход осеныо-зимой 1585 года вокруг Заполярного Урала, 90 казаков, ведомых атаманом Мещеряком, объявились в Москве с печальным известием о том, что Ермак убит, а Сибирь-град оставлен, Государь на них не «опалися» и никого не казнил.
Царь Федор Иоаннович все же отличался в лучшую сторону, в этом случае, от своего венценосного родителя. А фактически правивший за него Борис Годунов понимал, что Сибирь-град возвращать надо, а возвращать надежней всего — казачьими руками...
Война войной, а семью кормить надо! Ранним августовским утром кыпчак из рыбацкой деревни на берегу Иртыша сплавился вниз проверять донки, что стояли у него за Вагайским мысом у камышей. Оттолкнув лодку, он отдался течению и только чуть рулил веслом, чтобы не уткнуться носом в берег и чтобы на стремнину не снесло.
Стараясь держаться ближе к берегу, где всегда можно спрятаться, если появятся московские люди на реке, отчалить и переплыть на другой берег Иртыша, если появятся татарские конники на берегу, рыбак медленно сплавился мимо устья тихого Вагая, при его впадении в Иртыш. Его немного отнесло, и он стал грести сильнее, чтобы выйти за мысом в заводи.
После нескольких дней непогоды в мелководной заводи было много поломанного камыша, и кыпчак посетовал, что, пожалуй, придется в воду лезть, распутывать лески.
Он не ошибся. Две или три донки принесли хорошую рыбу, а вот остальные так переплелись с корнями камышей, что рыбак чуть не плакал, теряя драгоценные железные крючки.
Недалеко от берега последняя донка отзывалась на потягивание как-то странно; леска не стояла мертво, как если бы зацепилась за корягу, но подавалась и уходила назад так, будто ее тянула на дно большая рыба.
Кыпчак вылез на песчаный берег и, не выпуская лески из рук, стал осторожно тянуть ее на себя. Леска медленно пошла, пока не застряла окончательно у камышей.
Ругаясь шепотом, рыбак разделся и вошел в воду. Там, где зацепилась донка, вода была ему по грудь. Ногами он нащупал то, что показалось ему чешуею. Не выпуская лески, он бегом вернулся к лодке, схватил короткий багорец и, вернувшись, опять нащупал добычу и подцепил ее крюком.
Тяжеленная добыча медленно подалась. Увязая ногами в илистом дне, рыбак, надсаживаясь, выволок ее на отмель и ахнул. Это был человек. Поверх воды плавали босые ноги, а спина, грудь и голова были в воде.
Рыбак был не трус и испугался только на минуту. В молодости он воевал, не по своей, правда, воле... Гоняли его с конным отрядом в Ордынском войске и на Русь, и калмыков разорять. А совсем недавно возил он припасы Караче, когда тот осаждал Кашлык.
«Может быть, это знатный воин? — подумал рыбак. — И за то, что я нашел его тело, мне дадут награду? Да и не пристало мусульманину лежать в воде». Он слышал, что где-то у Кашлыка утонули два сына Карачи, когда бежали от казаков... Может, и этот воин оттуда?
Он ухватил утопленника багром за штанину и выволок на берег. Это был казак!
Длинная рубаха завернулась и скаталась к голове, вместе с тяжелой кольчугой. Надсаживаясь, кыпчак перевернул мертвеца, обрывая ногти о кольчугу. На груди кольчуги блестнули две золотые бляшки. Старик попытался сорвать их. Одна была вкована намертво, на ней виднелись русские буквы, а вторая вдруг снялась легко. Рыбак поднес ее к глазам и увидел на ней кыпчакскую тамгу, такую, какая была положена монголами только очень знатным, древним и заслуженным кыпчакским родам. Взлетающий гусь...
Рыбак торопливо и опасливо распутал водоросли и тину, которой была увита голова утопленника.
На него глянули открытые глаза. Ввалившиеся худые щеки покрывала кудрявая черно-седая борода. Черные, давно не стриженные кудри прилипли ко лбу, широкий, размятый, как у старых кулачных бойцов нос. Щербатый рот скорбно полуоткрыт. Казалось, человек что-то беззвучно кричит...
Не помня себя, рыбак вскочил в лодку и стал изо всех сил грести в деревню. На его крики сбежался народ. Снарядили несколько лодок. Вернулись. Опасливо, словно мертвец мог воскреснуть, подкрались к нему. Потом, осмелев, стали рассматривать... И вдруг один, недавно раненный под Кашлыком татарин, закричал:
— Это Ермак-бей! Я узнаю его кольчугу! У него были две золотые бляшки — вот одна, а вот дыра от второй! Я узнаю его! Это он! Это его борода! Это Ермак!
Известие о том, что убит сам Ермак, быстро облетело все улусы и ближние становища.
Через два дня прискакал мурза — Кайдул, сын Балсета. Не поленился, привез своего воина, который среди других заманивал казаков, изображая рыбака. Воин с трудом поднялся с носилок, а был он тяжко ранен на Вагае в последней ночной стычке, качаясь, подошел к телу, долго смотрел в потемневшее лицо трупа и, наконец плюнув на него, сказал:
— Ермак.
— Ермак! Ермак! — завопили бухарцы.
Они устроили хоровод вокруг мертвого атамана и начали стрелять в него из луков. Беснуясь и завывая, дикая карусель сутки вертелась вокруг Ермака. Тело его стало похожим от стрел на ежа или щетку.
Однако все больше и больше сибирских лесных людей собиралось в деревню. Молчаливой бессловесной толпой они начали заполнять всю площадь, весь берег, сдавливая со всех сторон танцующих воинов. Это была совсем другая толпа. Чувствуя ее дыхание, стали смолкать веселившиеся бухарцы.
Лесные люди стояли тихо вместе с шаманами своими, не гудели бубны, не стучала колотушка. Не было песен. Но были слезы! Плакали молча, без причитаний, тихие лесные люди. Плакали по своему защитнику, плакали по своей надежде на сытую, спокойную жизнь.
Молча напирали они на танцующих бухарцев, пока не выдавили их прочь из круга. Старый Главный шаман подошел к трупу, осторожно вынул стрелу из шеи атамана и вскрикнул:
— Кровь идет!
Ахнула, подалась назад и пала на колени толпа лесных людей. Еще бы! Десять дней в воде! Шесть недель на суше, на солнце и на жаре, но тело не только не гнило, но продолжало кровоточить... Старый шаман ударил в бубен и запел о подвигах доброго бога-казака, который пришел по молитвам отцов из верхнего мира, чтобы помочь лесным людям! Дать им пищу, дать им здоровье и долголетие!
— Бог-Ермак! -- закричал шаман.
И другие шаманы подхватили:
— Бог-Ермак!
Много дней было его святое тело в воде, много дней было его святое тело на суше, но нетленно оно... кровоточит оно!
— Бог-Ермак! — закричала толпа. — Бог-Ермак!
— Смотрели все, и все видели! — пел шаман. — Ермак не мертв, Ермак спит! Он спит — и все видит, все слышит! Бойтесь, враги доброго Ермака! Он проснется, и худо вам станет! Его могучая рука не будет знать пощады! Его всевидящие глаза всегда найдут того, кто творит зло и делает неправду!
— Бог-Ермак!
Несколько дней лесные люди оплакивали Ермака. Они вынули из него все стрелы, помазали все раны медвежьим жиром. Построили высокий помост — лабаз — и как самого великого воина вознесли на него атамана.
— Бог-Ермак! — пели шаманы. — Смотрите! Птицы кружат над ним, но ни одна не может сесть на него, ни одна не смеет клюнуть его плоть, его очи...
— Бог-Ермак!
Лесные люди ломали на мелкие кусочки стрелы, побывавшие в теле Ермака, и прятали как величайшую святыню в кожаные мешочки на груди. Они по щепотке вынесли всю землю на том месте, которого касался мертвый Ермак, и тоже разделили ее меж собою как великую исцеляющую святыню.
— Дикари! Дикари! — качая головами, говорили бухарские муллы.
— Дикари! — повторяли за ними с меньшей уверенностью мурзы и воины. Повторяли, но не смели приближаться к помосту — знали: сейчас тихие и покорные лесные люди могут разорвать осквернителя святыни голыми руками. А разогнать их невозможно — днем и ночью на смену одним приходят другие.
— Ну, плачут, и ладно! — решали мурзы. — Пусть — лишь бы ясак платили!
Но старались побыстрее уехать в свои кочевья.
А когда все бухарцы покинули место упокоения героя и остались около него только лесные люди, пришли воины из народа сары-чига. Была их всего горстка — несколько человек. Но почему-то молча расступилась перед ними толпа и замолкли шаманы. Светловолосые воины упали на колени перед помостом. Приведший их старик что-то долго пел на непонятном лесным людям языке. Потом они сняли тело с помоста и положили его на синюю дорогую ткань, вытканную золотыми звездами.
Старик достал из ладанки на груди щепоть земли и посыпал ее крестом на лицо мертвого атамана и на босые ноги. В сомкнутые руки вложил ветку полыни — серебряной травы.
Труп укутали тканью и, положив на копья, понесли к лодке и повезли вверх по Иртышу к Баишеву кладбищу, где хоронили шейхов и героев.
В стороне от мусульманских мавзолеев и кыпчак-ских надгробий, на холме они вырыли очень глубокую могилу и опустили в нее тело Ермака. Лесные люди не посмели остановить их потому что вели они себя, как родственники погибшего. Шаманы и лесные люди только следовали за десятком воинов народа сары и смотрели, как совершается неведомый им древний погребальный обряд.
Воины срезали по пряди волос и бросили их в могильную яму. По очереди, произнося каждый по какой-то непонятной фразе, кинули по горсти земли, а затем закопали могилу, насыпав над нею невысокий холм. Утоптали вершину его и начертали на утоптанной площадке равный крест. Когда настала ночь, они развели огромный костер и, глядя в огонь, запели какую-то древнюю песню.
Слушали лесные люди, как поют светловолосые воины, и дивились: каждый певец вел свою мелодию, но голоса не мешали друг другу, а сплетались в один напев.
— Смотрите! Над могилой Ермака — свет! — закричал кормчий на лодке, что увозила татар из деревни, где нашли Ермака.
— Свет, свет... — передавалось от лодки к лодке. Гребцы бросали весла и смотрели на высокий столб света, что поднимался над лесом на Баишевом кладбище.
— О Великий Аллах, помилуй и защити нас... — шептали, видя этот свет, мусульмане. — Прости нас, если мы совершили нечто нечестивое... Не карай нас за совершенные по неведению грехи...
Не узнать было в ладном служилом голове Иване Александрове атамана Черкаса. Хоть немного прошло времени, а сильно изменила его московская жизнь. Стараниями командира городовых казаков Алима, мечтавшего женить молодого казака на своей дочери, был он взят сначала в сотню служилых городовых казаков, а как стало известно, что Черкас грамоту знает, — так и посыпались на него чины.
Частенько вызывал его, теперь уже в Посольский приказ, думный дьяк Урусов, где толковали они подолгу, при закрытых дверях, как прежде с Ермаком. Молодой атаман нравился дьяку сообразительностью и независимостью нрава, а пуще всего тем, что с годами делался все больше и больше похожим на Ермака: та же широкая грудь, та же осанка, а когда вместо усов отпустил Черкас бороду, дьяк усмехнулся открыто:
— Ну, Иван, не знал бы я, что это ты — Черкас, решил бы, что батька наш Ермак Тимофеевич помолодел...
Собирался дьяк Урусов сделать Черкаса своим помощником, потому что работы привалило. А по нынешней своей должности Урусов занимался теперь только ею — контрразведкой!
Москва кишела польскими, шведскими, английскими агентами. У каждого из них были разные задачи — поляки готовили поход на Москву, англичане рвались северным путем на Обь, шведы удерживали Прибалтику. Но все сходились в одном — Русь должна быть повержена!
Все условия для этого были! Царь Федор Иоаннович был духом — слаб, телом — немощен. Борис Годунов — фактический правитель московский — законных прав на престол не имел. Москва бурлила и клокотала. Все, что в ужасе таилось и трепетало при Иване Грозном, теперь, при послаблениях Царя Федора и Годунова, превратилось в истерическую и бессмысленную смуту.
Полнился самыми чудовищными слухами город, росли цены, и при каждом новом известии о чем угодно городской народ бежал с дрекольем ко Кремлю...
Частенько, стоя на стенах затворенного Кремля и глядя на орущую, беснующуюся под стенами толпу, Черкас тоскливо думал о том, что там, в Сибири, все было проще и ясней. А здесь его не оставляло предчувствие, что рано или поздно оголтелая, бессмысленная толпа ворвется за толстые стены... И утлый корабль, именуемый Русь, потонет, захлестнутый волнами бесноватых толп.
— Эх! — говаривал в таких случаях дьяк Урусов. — Быстро же позабыл московский люд грозу-царя — Ивана. Он бы им показал! А Государь Федор Иваныч все молится, все сетует, де, Бог казнить не велит...
И непонятно было Черкасу, кого одобряет Урусов: Ивана или Федора. Непонятно было ему, какой Государь нужен этой стране: изверг или ребенок? И выходило, что и то и другое народу во вред. И хотелось назад, в Сибирь, которая отсюда, с Кремлевских стен, казалась раем земным.
Но в Сибирь не пускали. Черкас чуть не в ногах у дьяков Разрядного приказа валялся, чтобы идти с Волховским, — не пустили. И с Мансуровым не пустили!
А знакомый приказной дьяк сказал, по пьяному делу, не таясь:
— Вы, казаки и татары, — одно и то же! Возьмете да стакнетесь! Веры вам нет. А царства под руку государеву подводить — дело людей знатных да ведомых, а не воров — казаков-баловней...
Потому, как прибежал из Сибири черный от глада стрелецкий голова Киреев, да как порассказал, что в
Сибири-городе подеялось, да как стрельцы гладом перемерли, не стерпел Черкас, так в приказе и ляпнул:
— Мы-де, воры да баловни, рожи татарские, вам Сибирь-ханство покорили да в подданство Государю привели, а вы, добрые да знатные, и данное-то вам взять не можете! Просрали Сибирь-город... Один только татарин-Ермак Сибирь и держит, а в Сибири с добрых и знатных — как со свиньи шерсти!
По другому времени попал бы казак Черкас на дыбу за слова свои воровские, да нонеча не как раньше. Что ни день — набат, черный народ колобродит, смуту чинит. Потому не стали словам значения придавать. Тем более что нонеча и Черкас человек не простой, а голова служилых казаков Иван Александров, не ровен час, и с «вичем» зваться станет. Иван Александрович. Тогда дьякам-то за ковы и злобства противу себя — помянет. Решили слова оставить без последствий. А в Сибирь все же не пускать.
Тем более что ценил Черкаса дьяк думный Урусов и часто в сысках быть его заставлял. Особливо любил расспрашивать, как Ермак всех иноземных людишек одним махом в поход уволок.
— А тамо о них и славы нет. Перемерли... — смеялся, щуря черные глаза, Урусов.
Черкас вспоминал долговязых литвин, рыжего немца и других иноземных людей, с которыми в Сибирь сплавлялся да в сражениях плечо в плечо стоял; с которыми из одного казана щербу хлебал, из одного бочонка сухари ел... И смеяться ему вовсе не хотелось.
— Отпустите меня в Сибирь! Тошно мне здеся! — просился он и уж совсем в крайности кричал: — Я — казак вольный! Мне — везде дороги! Не пустите добром — сам уйду!
Урусов-дьяк такому буйству Черкаса опять-таки только смеялся:
— Был ты вольный казак, а теперь голова — куда ты уйдешь? Да и не на Дон, а в Сибирь... Сибирь-то — вотчина государева, а не дикое поле!
Ах, Москва, как умеешь ты людей неволить!
Черным осенним вечером, когда шуршал за окном мелкий слякотный дождь, вернулся Черкас в дом Али-ма-сотника и, сидя у теплой изразцовой печи, рассказывал услышанное от Урусова:
— Как мы пришли сюды Печорским ходом, да сибирскую мягкую казну привезли, в те поры здесь и англичане случи лися. Как раз ихнее посольство здеся пребывало.
— Да помню, помню... — кивал Алим, и подросший, стриженный под горшок Якимка, радуясь тому, что его не гонят от взрослой беседы, слушал так, будто норовил Черкасу в рот прыгнуть.
— В те самые поры, — рассказывал Черкас, — здесь случился Московской английской компании приказчик Антоний Мерш... Мы-то, помнишь ли, сколь порогов обили, пока до Государя дотолкались! Ведь смех кому сказать: царство цельное привезли — и никому не надо! А эти-то англичане быстро смекнули, сколько оно стоит чего. Особливо энтот Антоний Мерш.
Черкас скинул кафтан и, в одной рубахе ради жары в горнице, продолжал:
— Сей Антоний Мерш решил животы свои преумножить. Стакнулся тайно с холмогорскими поморами. Те ему письмо — мол, дороги знаем на Обь, проведем...
— И провели? — не выдержал Якимка.
— Там не больно пройдешь! Мы вон полгода шли, не чаяли, как добраться. Но поморы к той жизни поваженые, и слугу Мерша — Богдана на своих кочах в Югру отвезли и обратно доставили. Так оный Богдан привез мехов в Москву и наторговал аж на тысячу рублей!
— Ай-ай-ай... — ахнул Алим. — Непостижимая умом цифра. Это же все лавки московские за раз скупить можно!
— То-то и оно. Да дурак, стал торговать по-крупному — и попался! Бог-то вору не помощник! Пороли энтого Богдана седни в приказе чуть не до смерти! А меха все в казну отобрали!
— И правильно! — сказал Якимка. — Эдак они всю Русь разворуют!
— Да ты-то, прыщ, молчи! — сгреб Якимку Черкас. — Ишь, он все знает! Айда грамоте учиться!
Но не успели они выставить на стол чернильницу, достать перья и бумагу с прописями, как в ворота застучали. Во дворе поднялся шум, и в двери ввалился — черный, как покойник, из гроба восставший, — Мещеряк...
— Слава Богу! — сказал он, крестясь на иконы. — Дошли. Все девяносто казаков — дошли!
— А Ермак? — вякнул Якимка.
Мещеряк поворотился, как медведь, к мальчику:
— Нет, Сынушка, боле крестного твово!.. И никого наших в Сибири больше нет. Не удержали Кашлык и ханство Сибирское!
На этот раз к сибирским известиям отнеслись со всей серьезностью. Решено было спешно готовить рать на подмогу воеводе Мансурову. Но опять, как и прежде, посылать было некого.
Со всех сторон враги Руси грозили ей войною. Россия огрызалась на три стороны. С осени готовили рать для войны со шведами. Слали и слали стрельцов на южные границы, где казаки донские и яицкие с трудом сдерживали крымцев и ногайцев. Но главной бедой был готовивший новое вторжение Стефан Баторий, и тронуть войска было страшно.
Однако и от Сибири отказываться было нельзя. Впервые за много лет прекратились набеги из-за Камня на Пермскую землю, исчезла угроза похода на Москву с Востока.
Потому и пришлось, назначив главою человека знатного, все же посылать за Камень служилых казаков и стрельцов. Вот тут-то и пал жребий на Мещеряка, Черкаса и других ермаковцев, которые рвались в Сибирь, будто там их ждало Царствие Небесное.
Племянник знатного боярина, но молодой и неопытный Василий Борисович Сукин — воевода был никакой! В конце Ливонской войны служил он при дворе Царя Ивана в незаметном чине «стряпчего с государевы чеботы», а в последнее время жизни грозного Царя был в Кремле стрелецким головою. В боях не бывал, пороха не нюхал. Но стараниями многих думных людей, в том числе и дьяка Урусова, был ему дан в помощники боец бывалый, опытный и лихой — Иван Мясной. Да вели своих казаков-ермаковцев закаленные Мещеряк, Черкас, Галкин, Иванов, Ильин... Девяносто человек, вышедшие из Сибири, все возвращались обратно, именуя себя «старая дружина».
— И что вы туды так рветесь?! Жили бы в Москве, на покое! — провожая Черкаса, сетовал Алим, потеряв надежду выдать за него свою младшую дочь. Повинился перед несостоявшимся тестем Черкас, когда узнал со слов Мещеряка, что его в Сибири жена ждет, с мальчонком махоньким!
— Да кака она табе жена! Она ж татарка! — говорил Алим.
— Кака она татарка? — гудел Мещеряк. — Она — крестилася! Ее отец, головой рискуя, нам харчи возил! Каки они татары?
— А кто ж они?
— А как мы — христиане.
— Тьфу!
— Прости, дорогой хозяин, — падая в ноги, говорил Черкас. — У меня там, за Камнем, сердце осталось. Я человек хоть и не венчанный, а женатый! Я ведь и не скрывал.
— Да полно! — подымал его с колен Алим. — Я не в обиде. А все же жилось бы вам тут хорошо, на покое, — нет, вон в страх какой ворочаетесь!
— Она жизня такая, что не поймешь, где покой, а где война! От войны не убежишь! — гудел Мещеряк.
Как в воду глядел! На долгие годы заполыхала, со смертью Бориса Годунова, московская смута. Пошли жечь Москву и всю Русь поляки да запорожцы, ведомые Лжедмитриями, коим и счет был потерян! Надолго залила кровью и огнем Московское государство гражданская война.
А Сибирь — устояла! И умножились в ней города и села. Пока наконец не был возведен на престол трудами казака Ивана Межакова и прочих людей незнатных Государь Всея Руси помазанник Божий Михаил.
Но этого не могли знать и предвидеть казаки, шедшие с обозом в желанную им далекую Сибирь.
Теперь Москва резко изменила тактику и брать из-гоном города и урочища татарские казакам категорически запретила. Учитывая опыт взятия Казани, московские стратеги решили брать Сибирь обкладом, как в оное время брали Казань.
Отряду Василия Сукина было приказано срубить на высоком берегу Туры и устья реки Тюменки, на месте древней столицы тобольских татар Чимги-Туры, — Тюменский острог. И, закрепившись на Туре, не предпринимать никаких попыток к овладению Кашлыком.
Тюменский острог был поставлен быстро, и через год воеводы затребовали подкреплений из Москвы, для дальнейшего продвижения к Тоболу и Каш лыку.
В Сибирь был отправлен письменный голова из Ряжска Чулков, который привел дополнительно несколько сот стрельцов.
Переформировавшись в Тюменском остроге, соединившись с отрядами Черкаса и Мещеряка, Чулков спустился по Туре и Тоболу на Иртыш и в пятнадцати верстах от Кашлыка, занятого татарами, стал рубить Тобольский острог.
Взглянуть на мертвого Ермака Кучум прибыл последним. Не слезая с коня, он подъехал к помосту. Вопившая и плясавшая толпа пала на колени — лицами в землю и теперь походила на россыпь покатых безмолвных камней. Даже дыхание их не было слышно, только гудели синие трупные мухи, столбом стоявшие над покойником.
Лицо Ермака было закрыто куском ткани. Слуги было кинулись стянуть ее, но Кучум остановил. Он посмотрел на босые раздутые сизые ноги утопленника и представил на секунду, что там под тряпкой. Не таким хотел он видеть Ермака...
Вот если бы его привели связанного, со льдом страха в глубине глаз, который так нравился хану. Он любил видеть этот лед в глазах всех, кто смотрел на него.
Если бы можно было сначала ласково порасспросить Ермака, зачем он шел сюда, почему по татарским улусам ползет и крепнет слух, что именно Ермак — князь сибирский истинный. А потом медленно, по капле вытянуть из него, выцедить жизнь. Чтобы ой превратился в кровавую тряпку, в липкую тушу без кожи, которая бы еще жила, еще бы испытывала боль, трепетала...
Может быть, тогда бы утихла ненависть и жажда мести в душе у Кучума, а так... Ну, лежит труп утопленника, вытащенный из реки... Кто это? И можно ли быть уверенным, что завтра этот Ермак не появится на своих лодках еще на какой-нибудь реке?
Если бы можно было вернуться назад! Если бы той осенью он не ждал Алея, а встретил бы Ермака на суше — там, в горах, пока они тащили на себе свои проклятые лодки. И их можно было брать голыми руками. Их нужно было давить конями, заваливать трупами, но остановить на суше, пока они не вышли к реке...
Кучум повернул коня и медленно поехал прочь. Мурзы следовали за ним в некотором отдалении. Мало их стало. Еще недавно целая толпа всадников шла за ханом. Они подобострастно ловили каждое его слово, каждый приказ. А теперь — вот эти старички. Самые верные. А скорее всего, те, кто никому не нужен. Иные уже перебежали к Сеид-хану.
Он молодой и глупый, этот Сеид-хан. Он думает, что со смертью Ермака нашествие московцев прекратилось. Как бы не так. Беда в том, что они узнали дорогу и придут еще. Они будут подыхать от цинги, умирать с голоду, но будут идти и идти. Нужно ждать, пока не рухнет Русь, а она должна рухнуть.
Старый полуслепой Кучум был связан со всем уходящим миром ханств, княжеств, царств, которые наследовали Золотой Орде. Тех, что не растворились в неведомой и огромной Руси, но держались друг за друга, потому что их скреплял ислам.
К сожалению, правители блистательной Бухары никак не могли сейчас помочь своему верному вассалу Кучуму, потому что были заняты отражением врага. Стояло очень неблагоприятное время для чингизидов.
Здесь, в Сибири, да, впрочем, и на Волге, ислам не имел той силы, как, скажем, в Бухаре. Здесь горстки правоверных тонули в море язычников — всяких там черемисов, остяков, вогуличей, а сегодня с юга вдобавок к ним шли и шли орды не ведающих учения Мохаммеда — калмыки. И Ногайская и Казахская орды, в общем, к исламу равнодушны, и в них рядом с формальным исполнением молитв уживается неискоренимое язычество.
Ханы, знатные воины, благородные ордынцы, в чьих жилах текла золотая кровь, и то исповедовали ислам, сильно отличающийся от истинной веры, что была в Бухаре, и все установления шариата исполняли формально.
Простые же люди, составлявшие войско, готовы были кинуться куда угодно и за что угодно, лишь бы грабить и тащить добычу. Они не очень задумывались, какой они веры...
А те, что шли с Ермаком, поклонялись странному человеку, распятому на кресте! Разве можно поклоняться тому, кто не победил? Они были непонятны Кучуму.
Сколько раз он нападал на них, топил, убивал, а они все предлагали и предлагали ему службу. Он убил московского посла, но Москва продолжала звать его к себе.
Непонятные люди! И особенно тот, что лежит на помосте. Кто он был? Как и Кучум, он был пришелец в этой стране, но она не проклинает его. Дикие лесные люди готовы провозгласить его своим божеством, а уж князем сибирским его величают даже татары. Кто он? Теперь уже не узнать.
Похожий на старого больного беркута в отрепье перьев, хан, превозмогая боль, смотрел на труп — гной с кровью сочился из его глазниц, вызывая нестерпимый зуд...
— Кучум плачет кровью! — услышал он прошелестевший шепот. И чтобы не смущать суеверную толпу, надел повязку и надвинул капюшон.
Сутулясь, он отъехал к свите и приказал немедленно занять пустующий Кашлык, из которого, как донесли хану, бежали казаки.
Кучум поручил Алею с войском занять Кашлык. Но не успели они подновить ворота и разбить юрты, как нагрянули соединенные орды Карачи и Сеид-хана. На валах Кашлыка началась дикая резня. Татары резали татар. В бою погибли семь Кучумовичей, без вести пропал царевич Алей. Одни говорили, что он бежал в степи, другие — что попал в плен к Сеид-хану и был там задушен.
С ужасом узнал об этом кочевавший в Барабинских степях хан Кучум. Он молил Бухару оказать ему помощь, но Бухаре было не до него — бухарские правители не желали из-за Кучума ссориться с Казахской ордой, которая не просто поддерживала Сеид-хана, а прислала ему на помощь в Кашлык племянника казахского хана Теврекеля, султана Ураз-Мухаммеда с воинами. Сеид-хана поддерживали тобольские ханы.
Но Кучум знал, что рано или поздно Сеид-хан столкнется с русскими, которые стучат топорами по всему бывшему Сибирскому ханству. И не сомневался, что Сеид-хана казаки разобьют.
Тобольск ставили скоро и сноровисто. Выведенные из Москвы плотники ловко тюкали топорами, и стены поднимались чуть не по аршину каждый день. Казаки работали исступленно.
— Яко безумцы! — удивлялся Чулков.
Называли они себя «старой сотней» и держались друг за друга, будто братья родные.
Неутомимые и выносливые, они рыскали по окрестностям, знали всю округу как свою ладонь. Половина из них уже поженилась на местных девках и татарских вдовах,, но дома казаки бывали редко, по-волчьи скитаясь на конях, на стругах ли по опасным и безбрежным местам Сибири.
Совершенно разные по возрасту, внешне и по характерам, они были будто сжигаемы каким-то общим огнем, который давал им силы. Стоило обиняком произнести два имени: Карача или Кучум-хан, как они готовы были идти за сотни верст — в пургу, в стужу, не есть, не пить, только бы сойтись с этими двумя лицом к лицу.
Сибирь они называли своим уделом, данным им Господом за Ермака. Чулков не мог, да и не хотел понимать, что они имели в виду. Его вполне устраивало, что служат казаки, что называется, не за страх, а за совесть, хотя иногда его настораживала какая-то обособленная жизнь станичников, не больно подчинявшихся царскому воеводе.
Окончив строительство Тобольского острога, Чулков отправился поближе к столице Кучумовой — Каш-лыку, где засел ныне Сеид-хан. Его поразило, как бывшие при нем казаки знают здесь каждый холм, каждый кустик. Они ехали молча и так же молча, сняв шапки, смотрели на стены возвышавшейся крепости. Только одну фразу расслышал Чулков.
— Узнаешь место? — сказал Черкас. — Тута как раз Карача стоял...
Атаман Мещеряк не ответил, пристально глядя на Кашлык. И вид у него был как у волка, готового броситься на добычу. Потому к самим стенам Чулков их не послал. Отправленные туда стрельцы сказали, что Сеид-хан хочет вести переговоры и вообще познакомиться с соседями.
— Зовите, зовите! — заторопился Чулков. — Мы гостям завсегда рады. Пущай приезжает! Встретим по достоинству его.
Бывший ряжский голова решил блеснуть своим знанием дипломатического этикета. С утра мотались, как угорелые, стрельцы, тащили в атаманскую избу лавки, заново выстругали стол. Пекли, жарили гусей-лебедей, доставали заветные бочки ради угощения знатных гостей.
— Я бы их попотчевал! — скрипнув зубами, не сдержался Мещеряк.
— И думать не моги! — взвился Чулков. — Вы уж тут потрудились...
— Что? — сказал сумрачный Черкас. — Али вам труды наши не в пользу? Не мы ли, казачьими головами, Сибирь-страну взяли?
— Взять-то взяли! — съехидничал Чулков. — Да не больно удержали. Тут умом надо, а не кулаками...
— А где ж ты такой умный был, когда мы здесь с голоду пухли? — вскидывая голову и белея, сказал Мещеряк.
— Ребятушки... Ребятушки... — миролюбиво успокаивал их Чулков. — Дайте срок, со всеми сочтемся... дайте срок. А пока что мы люди государевы, а Государем велено миром дело кончать...
— Это вы — люди государевы! — сказал, уводя друга от беды, Черкас. — А мы — вольные казаки.
— И ты, воевода, об том помни! Помни, воевода! — выталкиваемый в двери избы, кричал Мещеряк.
Гостей ждали к обеду. Полста казаков да тридцать стрельцов выстроились у ворот и на стенах. Звонарь ударил в колокол, когда от леса показались всадники.
— Едут! — удовлетворенно сказал Чулков. — Ну, здесь-то мы с ними уговор учиним. — Он сбежал с острожной башни, сбросил на руки слуге шубу и собрался выйти навстречу подъезжающим, как услышал истошный голос Мещеряка:
— Затворяй ворота! В мать и в душу! Фитили к пищалям! Стрелкам на стену!
— Ты это что! Ты что, ополоумел? — закричал Чулков, кидаясь по лестнице обратно наверх.
— Поглянь, как оно? — сказал Черкас.
От леса шла лавина конных и пеших татар. Чулков обомлел.
— Двести — один, два, три... двадцать, — вслух считал стрелец. — Триста.
— Вон твой Сеид-хан, — сказал Мещеряк Чулкову.
— Такого уговору не было! Не было, с воями идти! — лепетал воевода.
А снизу уже стучали в ворота:
— Отворяй! Принимай гостей!
— Пять сотен воев, — сказал стрелец. — Да еще мурз с ханом с полста.
— По осьми татар на брата... Эх, погуляем! — весело скалясь, подсчитал одноглазый казачок, вытаскивая саблю. — Эх, весело!
— Тут от нас одни головешки останутся! — сказал Чулков. — Боже мой, сколько ж их...
— Не боись, боярин, — веселились казаки, сбрасывая парадные чекмени и обряжаясь в толстые тегилеи... — И тебе татарин достанется!
Чулков, собрав всю свою волю и унимая дрожь в руках, цыкнул на них. И, свесившись через бревна верхнего ряда, прокричал:
— Сеид-хан...
— Здесь я! — ответил хан, выезжая на кровном аргамаке, без страха, прямо под стену.
— Мы так не договаривались. Сам посуди! Нам такую ораву не принять! Они и в остроге не уместятся. Давай уговоримся: ты с мурзами заходи, а вой пущай за острогом стоят.
— Нет! Пусть вой меня сопровождают.
— Никак невозможно! — кричал Чулков.
Пошел торг.
Вот тут Чулков явил себя во всей красе. Обретая все большую уверенность, он словно бы не слышал ни насмешек, ни издевательств слуг Сеид-хана, упорно выторговывая свое.
— Наверное, у тебя, воевода, нет припасов, чтобы угостить моих воинов! — смеялся Сеид-хан. — Не стесняйся, скажи — мы принесем свои! Твоих людей покормим. Они, наверное, отощали... Они у тебя с голоду не умирают, как те, что зарыты в Кашлыке? Скажи прямо — будем дружбу водить, я тебе помогу. У меня большие стада.
— Помилуй, Сеид-хан, — отвечал Чулков. — Крепость наша маленькая, где твоим людям разместиться, да еще с конями. Пущай шатры ставят, мы их угостим знатно.
— Еще как угостим! — прошептал одноглазый ка
зак, стоявший рядом с Черкасом. — Мы вам, собакам, помянем тех, что в Кашлыке лежат. Верно я говорю, атаман? -
Черкас молчал, словно окаменел. Зато Мещеряк постанывал от бессилия и катал лбом по липкому бревну.
Торговались полчаса, а то и дольше. Наконец сошлись на том, что в крепость войдут сто человек с оружием, без коней.
— Может, ты опасаешься, что мои люди твоих побьют? Так не ходи! — кричал охрипший Чулков. — А то — не бойся, мои вой тихие!
— Выходи лучше ты к нам! Мы лучше на берегу дастархан накроем! — отвечал Сеид. — А вой твои никуда не годятся. Это я знаю! Бабы, а не вой!
— Нет! — отвечал Чулков, будто и не слышал. — По государственному чину мне к тебе идти не положено. Иди ты к нам! Иди, не бойся. А то угощение пропадает. Жаркое стынет.
Чуть приоткрыли створки ворот и стали пропускать по одному татарину внутрь крепости. Чулков сбежал с башни. Шумнул Черкасу и Мещеряку:
— Скорей в избу. Гостей положено встречать за столом!
Атаманы, не снимая сабель, прошли в горницу и сели по правую руку на лавки. Черкас глянул вдоль стола и подивился. Он как-то не думал, что большинство атаманов — ермаковцы. За столом была почти вся оставшаяся в живых «старая сотня».
Чулков, при всех воеводских регалиях, сел во главе стола. Стали входить гости, усаживаться напротив. Мещеряк глядел в стол, а когда поднял через силу глаза, точно кипятком ошпарился — прямо против него сидел Карача...
Карача же не узнал тех, кто был в те поры, когда он просил у Ермака помощи и заманивал Ивана Кольца в свои владения. Атаманы эти тогда были молодшие, да и пять лет ратной жизни сильно изменили их.
Поседел Мещеряк, завесился бородою Черкас.
Татарские вой в кольчугах стали позади мурз и ханов.
— Пусть они нам прислуживают и мудрые речи слушают, — сказал Сеид-хан, явно довольный и только что продемонстрированной своей силою, и приемом, который грозил превратиться в широкое застолье.
— Хорошо ли вам живется на нашей земле? — с лукавой улыбкой спросил Сеид-хан.
— Мы на земле нашего Государя! — так же широко улыбаясь, ответил Чулков. — Государь землю эту хану Кучумке в удел пожаловал, а тот забаловал. Вот пришлось маленько его образумить...
— Это земля Чингизидов.
— Нет, мил человек. Это земля Сибирская, а живут тут люди вольные, кои в подданство Русскому Государю сами пришли, еще сто лет тому, а Кучум их примучил да в рабство продавал.
Пошли разговоры о том, кто здесь старше да как хорошо на государевой службе, тем более что все вины будут прощены. Мещеряк слушал не только то, что говорилось за столом, что переводили толмачи. Он прекрасно понимал, о чем говорят между собою и мурзы. Понимал татарскую речь и Ясырь, и многие казаки, сидевшие за столом. А между собою мурзы говорили совсем не то, о чем переговаривались Сеид-хан и Чулков.
Казаки почти ничего не ели. И прислуживавшие за столом стрельцы меняли блюда нетронутые.
Подали на больших деревянных блюдах огромных рыб.
Карача, вероятно, считался у мурз весельчаком, во всяком случае, на каждое его слово они либо хихикали, либо откровенно смеялись, а он потешался над русскими, над их манерами, над их бородами, слабостью, малочисленностью, не подозревая, что казаки понимают его.
Подвернув рукава, Карача потянулся к блюду.
— Это рыба казачья! — сказал он соседям. — Посмотрите, какая она большая и жирная, наверное, отъелась на тех казаках, которых мы утопили в реках. А может быть, это они превратились в рыбу. Особенно я помню одного, самого задиристого... Ермака.
Страшная рука притиснула сверху руку Карачи к столу.
— Что? Что такое? — загалдели мурзы.
— Мещеряк! — крикнул Чулков.
— По обычаю, сначала берет с блюда хан, — сказал Мещеряк, — а уж потом — его холопы!
Сеид-хан улыбнулся, зато Карача побагровел, пытаясь вытащить руку из-под черного кулака казачьего атамана.
— Убери свою грязную клешню, — пробормотал он по-татарски. — Не то я вырву ее!
— Самая грязная рука чище твоей души! — по-татарски сказал Мещеряк. — Подними свою поганую рожу и посмотри мне в глаза, может, вспомнишь?
— Воевода! — плохо понимая, что происходит, закричал Сеид-хан. — Твои люди нарушают обычай и затевают ссору.
— Атаманы! — закричал Чулков.
Татарские воины схватились за сабли.
— Обычай? — все так же по-татарски проговорил Мещеряк. — А иу-ко, вспомни, Карача, как ты заманил атамана Кольца, который шел тебе на помощь, и убил их, безоружных, на трапезе!
Карача вырвал руку, вскочил и плюнул в лицо Мещеряку. Страшный удар повалил его навзничь. Карача рухнул, потянув за собою воинов. Черкас размозжил лицо Карачи деревянным блюдом.
— Бей их! — проревел Мещеряк, перепрыгивая через стол и круша тяжелым рукавом кольчуги головы врагов.
Исходившие гневом казаки кинулись на стражу. Изрубленные и увечные, они били молодых и сильных воинов, которые даже не успевали выхватить сабли или прикрыться щитами.
Перевернув столешницу, атаманы придавили пятерых татар к стене, и тут пошли в ход засапожные ножи.
Видя, что началось то, чего он опасался, но не мог предотвратить, Чулков метнулся к окну и крикнул:
— Сполох! В ножи басурман!
Сеид-хана давили в углу и вязали ремнями стрельцы. Мещеряк вытащил за ноги Карачу и, еле сдерживаясь, прохрипел ему в самое размозженное лицо:
— Ну, держись, супостат! За измену твою — в муках кончишься! Ты у меня долго умирать будешь! — Оглянувшись в дверях, он вывалился с окровавленной саблей на крыльцо. Там вовсю шла рукопашная. Казаков было много меньше. Стрельцы были на стенах, при воротах, отбивались на узких лестницах, ведущих на стены, а казаки бились внизу во всю ширь, во всю удаль боевого мастерства. Ярость и выучка брали свое.
Схватив вторую саблю, Мещеряк прямо с крыльца прыгнул на трех татар и сразу зарубил их. Отмахнувшись, рукоятью сабли в лицо, от четвертого, двумя клинками принял и отбил пущенное в него копье. Черкас бился ногами, крутясь по земле волчком.
Воины Сеид-хана, в большинстве своем хорошо обученные, побывавшие не в одном сражении, никогда прежде не сталкивались с казаками... Они прекрасно держали строй, владели оружием, но не умели драться в одиночку и не владели казачьим спасом.
Казаки дрались всем, что попадало под руки. Легко бросали сабли и наносили оторопелому противнику страшные удары кулаками, локтями, плечами, головой, ногами... Скоро клубки тел, что, сплетясь, катались по двору меж строений и землянок, рассыпались, оставляя распластанные или ползающие тела. Окровавленные казаки споро отряхивались, поднимаясь, готовясь на вылазку.
Мещеряк строил казаков, растолковывал им смысл и цель атаки.
— Черкас, прорубайся к лесу и не пускай их туда... Ясырь, прямо в голову бей, с первым десятком.
В ворота уже ломились оставшиеся за ее стенами воины Сеид-хана. Чулков торопливо выкатил прямо перед воротами пушку и выставил десяток стрельцов.
— Отворяй!
Створки раздались.
— Пли!
Грохнуло в толпу прямо с досками ворот.
— Сары, айда! — закричали атаманы и кинулись на оторопевшего врага в клинки и бердыши.
Грохнули стрельцы со стен.
Во тьме порохового дыма Черкас повел казаков и десяток стрельцов к лесу.
— Готовсь! Пли! — слышал он зычный голос воеводы Чулкова.
Что-то по-татарски, вводя в заблуждение ханских воинов, кричал Мещеряк.
Черкас вывел казаков во фланг и грохнул из всех пищалей, перезарядил и опять грохнул. Однако ханское войско было значительно многочисленней казаков. Опытные есаулы успели перестроить воинов и, прикрываясь конницей, с флангов попятились к лесу.
— Бегом! Шибче... — приказал Черкас. Задыхаясь в дыму, казаки успели пересечь дорогу к отступлению и, дав несколько залпов, рассыпали плотные ряды Сеидовой рати. Всадники и пешие, уцелевшие в сече, хлынули кто куда.
Черкас видел, как на пригорок выскочил Мещеряк, услышал, как он прокричал:
— Это вам за Кольцо! За Ермака!
И вдруг, словно наткнувшись на что-то, потянулся вверх, прочертил над головою саблей и нырнул головой вниз, как в омут с пригорка. Не помня себя, распихивая бегущих татар и стрельцов, кинулся к нему Черкас.
Когда он подбежал к Мещеряку, того уже перевернули на спину. Мещеряк был жив, но в горле у него торчала короткая обломанная стрела, и алая кровь лилась из углов губ.
Он поманил застывшего в ужасе Черкаса и, когда тот наклонился, прохрипел свое Божье имя — Матвей.
Раба Божия Матфея отпели и похоронили на высоком берегу. Справили помин.
Чулков, крутя головой и посмеиваясь, похлопал Черкаса по плечу:
— Ей-бо, таких удальцов и резвецов сроду не видывал... Шутка ли, полтыщи воев меньше чем сотней положили. Вот те и войско Сеидово! Было, и нет его!
Черкас отвыл в одиночестве своего побратима, принял чулковский приказ:
— Вести хана и мурзаков в Тюменский острог, а оттедова пущай воевода Сукин его в Москву отправит. Уважительно!
— Будет им уважительно!
Казаки покидали татар, как мешки, в струги и отчалили. Верстах в десяти от Тобольска Черкас велел причалить к лесному берегу, сгреб обезумевшего от страха Карачу и ушел в лес. Часа через два он вернулся один...
Казаки не расспрашивали, куда делся Карача. Сукину доложили, что в дороге помер, как был в лицо сильно раненный, и его в реку выкинули...
А лесные люди — остяки видели в лесу, высоко на березе, чей-то истлевший труп, насаженный ребрами на сук. И, прищелкивая языками, удивлялись, как это медведь или росомаха сумели так высоко добычу подвесить...
Черкас много лет спустя встретил Сеид-хана. Узнать его было трудно. Хан был стар, одутловат. Вышел он за верную службу Царю московскому в богатые дворяне, был и спом
И Черкаса узнать было трудно, потому что в Москву приехал не казак Ермаковой дружины, а сибирский воинский человек Иван Александров, голова сотни служилых татар в Тобольске... Начав службу с Ермаком, он служил в Сибири 50 лет. О нем в приказных грамотах уважительно писали: «тобольского города атаман Иван Олександров» — он пережил всех товарищей Ермака.
А разнесло казаков повсюдно, по всей Сибири. Ни одна военная операция, ни одна закладка крепости не проходили без них.
Гаврила Иванов ставил Тюмень-городок, рубил Тобольск, а после резни с Сеид-ханом пошел ставить Пелымский и Тарский остроги. В старости был атаманом конных казаков в Тюмени.
Алексей Галкин, тот самый ермаковец Карга, как звали его на кыпчакский манер, был атаманом казаков в Березове.
Гаврила Ильин возглавлял в Тобольске сотню «старых казаков». Но было одно слово, которое срывало их из любого дальнего угла, заставляло хватать любое оружие и скакать, плыть, бежать, шагать на лыжах, в пургу и мороз, только бы настичь врага. Таким словом было имя — Кучум.
22 октября 1586 года произошло событие неслыханное. Доведенные до отчаяния поборами, жадностью и насилиями Строгановых, взбунтовались посадские люди. Они захватили острог и, вооружившись пушкой, пошли к строгановскому двору. Был схвачен и растерзан Семен Аникеевич. Строгановский торговый дом лишился главы.
Как ни странно, подавив бунт, власти, однако, не стали на сторону как бы пострадавших купцов и отобрали в казну укрепленные городки на Каме и Чусовой, а в отобранные городки были назначены царские воеводы Безобразов и Окинфов.
Причиной были не сложившиеся отношения между младшими Строгановыми и Борисом Годуновым.
Царь Борис поумерил купеческие аппетиты, которые разгорелись невероятно, как только до них дошла весть о разгроме казаками Кучума. Строгановы почувствовали себя Царями Приуралья! Угроза нападения из-за Камня была уничтожена, и они поспешили использовать плоды казачьих побед. Немедленно были приведены к присяге «инородцы» на Каме, Чусовой, Сылве, Яйве, Обве, Инве, Косьве... Строгановские приказчики кинулись обирать не только остяков, но и татар, к которым прежде и подойти не смели.
Опираясь на грамоту, полученную от Ивана Грозного, дававшую им право основывать городки по Тоболу, срок которой истекал в 1594 году, они были готовы, как при захвате Камы, объявить земли пустыми, никому не принадлежащими и присвоить их себе. Вот тогда-то и стала всячески раздуваться та мысль, что рейд Ермака снаряжался и готовился исключительно Строгановыми, что без купцов казаки-воры и за Камень не пошли бы. Были подкуплены все сибирские воеводы. Купцы чувствовали себя господами и за Камнем, прибирая к рукам Кучумово наследство.
Но времена переменились, и в Москве очень хорошо разбирались в сибирских делах. В 1588—1589 годах, как говорится, «подсели лутшие люди». Василий Сукин, а с ним и воевода Иван Мясной, и Данила Чулков...
На их места были присланы новые воеводы: Кольцов-Масальский, Лобанов-Ростовский, Михаил Ноздреватый. Эти крамол не чинили, потому понимали — денно и нощно за ними идет царский догляд. Опасались шкодить, опасались доносов, а пуще всего опасались казаков и служилых татар, коих в русских отрядах было много больше, чем стрельцов. А казаки-ер-маковцы были безупречны. Ни одна копейка, ни одна беличья шкурка не прилипла к их рукам. Точно Ермак отмолил у Господа это искушение от казаков.
Они шли и шли по Сибири. Срубили вместе с Иваном Нагим острожек на Лозьве, а дальше с воеводами Петром Горчаковым и Никифором Трахониотовым пошли бить ненавистного Аблыгерима, который продолжал «примучивать» местное население и чинить смуту в Пелымском царстве. Приказано было «Аблыгерима приманить и повесить за злодейства его, вместе со старшим сыном, племянниками и пятью-шестью злодеями, громившими Русь». Простой же народ — черных людей — не трогать. В наказе воеводам прямо писалось: «Черных людей всех обласкать и обнадежить, чтобы жили по своим юртам, платили ясак и приходили в город, ничего не опасаясь».
Все пункты наказа были казаками и служилыми татарами исполнены в точности. С падением Пелымского князя открылся скрываемый от Ермака короткий и удобный путь на Вешеру, Лозьву и Тавду. Поход закончился на Оби, где поставлен был городок Березов, а вместо старого Обского городка был поставлен Сургут.
В 1591 году со Строгановых опала была снята, им были возвращены городки и солеварни, но закабалить Сибирь им не удалось. Видя такую политику царской власти в Сибири, местные князьки и простые люди — вогуличи, остяки, татары — толпами шли принимать присягу.
Оставался непобежденным и непокоренным один хан Кучум. Его владения стремительно сужались, но власть у него еще была. Даже те волости, которые присягнули Царю, продолжали половину ясака отдавать в Москву, а половину Кучуму. Боялись! Знали, что затравленный, как раненый медведь, Кучум никого щадить не станет.
Старый хан изворачивался, как мог. Он тянул время, ожидая, когда его покровитель, могущественный владетель Бухары Абдуллах-хан разделается наконец с Хорезмом и пришлет войско в подмогу Кучуму.
Потому и слал в Москву грамоты Кучум, прося отпустить к нему плененного Маметкула и вернуть сибирский юрт, который-де хан будет блюсти под высокою царскою рукою.
Но в Москве не забыли убийства посла, не забыли измен Кучума, неоднократного нарушения им присяги Царю, помнили набеги на Пермские земли, а потому прекрасно понимали, зачем Кучуму нужен лучший военачальник Сибири — Маметкул...
Было и другое — обласканный Царем Маметкул жил в Москве припеваючи и назад в ханские холопы не хотел. Он писал Кучуму, уговаривая его покориться. А когда на сторону Москвы перешел Чин-мурза Исупов, мать Маметкула уехала в Москву к сыну и была там с почетом встречена.
Кучуму никто не верил. Воеводе Елецкому был дан прямой приказ: хану-де «приказывать гладко и его оплашивать, покамест город не укрепится».
Город был построен в устье реки Тары, при ее впадении в Иртыш. В нем стоял полуторатысячный гарнизон, где кроме казаков было 500 сибирских татар на царской службе да 400 башкир из Уфы, Казани и Свияжска. Так что противу Кучума воевали его соплеменники, и даже те, кто прежде служил у него.
Кучум метался в поисках союзников. Он заключил договор с нарымским ханом Пегой Орды, Воней, который собирался разорить Сургут, но просчитался в другом своем дипломатическом шаге. Хотя стоит ли называть его дипломатическим? Конечно, военном!
Кучум поссорился с ногайским мурзой Авлином Мурзиным из-за пастбищ. Внук Кучума, сын Алея, пленил людей Мурзина. Никакие приказы Бухары вернуть людей и замириться для совместной войны с русскими не помогли.
А с юга подпирали кочевавшие в Европу калмыки. Они шли постоянно. И постоянно сталкивались с воинами Кучума. Сталкивались и побеждали. Войска Кучума разбегались: кто — к русским, кто — в ногаи, кто — в Казахскую орду.
Дальновидный и умный Борис Годунов, прекрасно информированный о бедственном положении Кучума, несколько раз предлагал Кучуму перейти на царскую службу.
Ему писал находившийся в почетном плену в Москве царевич Абдул-Хаир — сын Кучума. Он просил отца перейти на службу Москве, а в знак своих добрых намерений прислать аманатом одного из многочисленных своих сыновей — ему здесь-де «худа не будет, а станет лутше, как в Сибири».
Ему предлагали Маметкул и Абдул-Хаир поступить, как поступили они сами: нести в Москве службу и получить в удел города и волости. Или Царь «учинит его на Сибирском царстве, под высокой рукой Москвы». Была составлена от царского имени опасная грамота, для беспрепятственного приезда в Москву...
Но хан не сдавался. Свое последнее письмо он прислал воеводам, начав его высокомерно: «От вольного человека, от Царя, боярам — поклон!» Грамота сохранилась.
Но ее текст говорит о том, что о многих обещаниях Москвы он просто не знал, как не знал и об «опасной» царской грамоте. Он просил много меньше, чем обещал ему Царь, — не Сибирского ханства, а только волостей по Иртышу, населенных татарами.
От прежнего лютого Кучума не осталось и следа.
Истории было угодно провести удивительные параллели. Когда-то Кучум захватил караван с припасами, шедший из Бухары к Ермаку и ставший причиной гибели атамана. Теперь стрельцы захватили бухарский караван, шедший к Кучуму. Кучум просил вернуть ему только один вьюк с лекарствами: «Очи у меня больны, и с теми послы были зелия, да роспись тем зелиям...»
Послание Кучума внимательно читали. Держал его в руках и начавший уже седеть и еще сильнее ставший похожим на Ермака Черкас Александров.
— Ну, атаман, что думашь? — спросил его помощник татарского воеводы Андрей Воейков.
Молчаливый и неразговорчивый с воеводами, Черкас спросил:
— Где вьюк? Вернуть немедля!
— Я не про вьюк! Как думашь, пойдет воевать Кучумка Тарский городок?
— Ты бы пошел? — глядя прямо в глаза воеводы, спросил Черкас.
— Да ты что? Воев — нет! Сам-собою — старец! Куды воевать-то?
— А я бы пошел! — сказал, круто поворачиваясь, Черкас и, уже протопав коваными сапогами по тесаным половицам атаманской избы, в дверях, повернувшись так, чтобы пролезли в дверь широченные плечи, добавил: — И Кучум-хан пойдет! Он — воин!
Воейков прикусил язык.
Следующим утром, собрав всех, кого можно было вывести из Тары, не обезоружив город, Воейков повел отряд в Барабинские степи, чтобы отыскать Кучума и упреждающим ударом разгромить его.
Кончался август 1598 года, со времени прихода отрядов Кольца и Ермака на Урал прошло ровно шестнадцать лет.
Вместе с Воейковым шел и голова Черкас Александров, ведший казаков и служилых татар. Всего в отряде было 400 человек.
Рассыпав казаков и татар на мелкие разъезды, Черкас приказал идти в подгляд и языков имати. Воейков следовал Черкасу по пятам, ведя ратных людей и обоз.
К вечеру привели языков. Черкас допрашивал их сам, без толмачей, по-татарски.
— Во, как лопочет! — удивлялись стрельцы.
— Дак у него все вой — татары, и жена татарка.
— Да он и сам татарин.
— Да не... Он — казак донской.
— А они что, не татары? Вольные-то казаки самые татары и есть! И энтого — то Иваном зовут, то Черкасом дразнят. А Черкас по-ихнему «военачальник» значит!
Стрельцы, постукивая повешенными на перевязях зарядцами, будто козы на водопое, чистили пищали, размеряли по зарядцам пороховой запас.
— Воеводитель он изрядный! Видать, его планида — черкасом-то быть!
Пленные показали, что Кучум кочует на Черных водах. При нем собраны 500 воинов и 50 бухарских торговых людей. Что он готовится к набегу на Тару и ждет подкреплений.
Скоро прискакала еще одна сторожа и доложила, что в двух днях пути от Кучума идет калмыцкая воинская орда в пять тысяч сабель.
— А куды идут и чо деять намерены, не ведомо.
Воеводы собрались на совет.
— Вот попали, дак попали! — говорил Воейков. — Тут не знаешь, куда и поворачиваться!
— А может, калмыки противу Кучума идут?
— Хорошо, когда противу Кучума, а ежели с ним на соединение? Вот они стакнутся, да на Тару! Мигом к ним воры всякие набегут, и станет их под острожком тыщ с десять! Вот тогда и завертимся.
— Чего ждать? — сказал Черкас. — Сейчас изгоном Кучума-хана брать надо! Ежели калмыки к нему идут, то до их подхода Кучума разбить...
— Разбить-то — погоди! Их небось нас больше на полторы сотни.
— Мы с Ермаком Тимофеичем с врагами лицо в лицо сходились сам-тридцать, и всегда их побивали! — припечатал Черкас.
Иного выхода не было. И утром 20 августа, совершив ночной марш, московская рать вступила в бой с воинами Кучума. Злая сеча шла до полудня, когда наконец кучумляне не устояли и начали отступать. Казаки изрубили бегущих 150 человек, в бою полегло 150 человек ханской гвардии, погибли брат и двое внуков Кучума, 6 князей, 15 мурз. В плен попали 5 младших сыновей хана, 50 телохранителей Кучума, 5 высших сановников и даже 8 цариц гарема.
Однако самого Кучума ни среди пленных, ни среди убитых не было. Говорили, будто он в Оби-реке утоп.
— Нет! — сказал Черкас. — Не может того быть. Это Ермак Тимофеевич утонул, а этот дед выплывет.
— Не пойму я тебя! — говорил ему Андрей Воейков. — То ты Кучума жалеешь, то ты его ненавидишь...
— Я и сам себя не пойму, — отвечал Черкас. — И растолковать мне некому.
Воейков плавал по Оби на плотах, искал след Ку-чумов, но нигде его не нашел.
А Кучум с тридцатью воинами вернулся на место сражения и два дня хоронил убитых. По сопкам маячили казаки, но хоронить не мешали и войска не приводили.
Калмыцкая орда растворилась в бескрайних Барабинских степях.
Осенью татарские воеводы, прослышав, что Кучум жив, опять послали ему грамоту с приглашением поступить на государеву службу, обещая вернуть жен, детей и дать жалование. Но при Кучуме не осталось ни одного писца, потому он велел передать устно:
— Не поехал я ко Государю по государевой грамоте, своею волею, когда совсем цел был, а ныне мне ко Государю ехать не по что. Я нынче стал глух и слеп и безо всякого живота.
— Все! — сказал Воейков. — Победили мы Кучума. Отняли у него царство Сибирское!
— У одного отняли, да другим отдали... — сказал Черкас. И, пойдя на берег реки, присел там на корточки и стал бросать камушки, пуская блинчики по воде.
Там и нашел его все еще крепкий Гаврила Ильин.
— А меня аж за сердце схватило! — говорил он, обнимая Черкаса. — До чего ж ты на Ермака Тимофеевича стал похож. Это ж надо такое сходство иметь! Будто вновь Ермак воротился.
— Ермак бы воротился, да на художество нонешнее глянул — еще неизвестно, что бы сказал, — грустно ответил Черкас.
— Да нет! — возразил Гаврила. — Жизнь-то здеся стала не в пример как лучше. И народ сюды, в Сибирь, валом валит, потому — и воля, и простор, и утеснений меньше. С Кучумовым-то правлением не сравнить — кого хошь спроси...
— Я не про то. Мы ж страну Беловодье искали... А вот, не она это! Не она!
— Может, кто и сыщет?
— Навряд... Не в миру она. Не в земном миру, — вздохнул Черкас. — Ермак что-то такое знал, что для нас сокрыто, — потому и до последнего светел душою был. А мы все — в тоске.
— Да ладно тебе! — сказал Ильин. — Я с хорошей новостью. Кучум сына своего Каная в Бухару отослал, к матери. Один остался, да с калмыками в степи и схватился. Они его разбили навовсе. Он побег в ногаи, да там, сказывают, его и задушили. А Канай-царевич говорит, что это по бухарской-де указке Кучума убили в калмыках... Надоел он Бухаре.
— Ну и где ж твоя весть хорошая?
— Так ведь нет супостата! Врага нашего! — сказал, удивляясь, Гаврила Ильин. — Как не радоваться? Он же Ермака Тимофеича погубил.
— Чему радоваться? — сказал Черкас. — Слепого старика задавили! Он нам враг был, когда был в силах, а теперь что... Ермак-то все одно не воскреснет!
— Ну, ты уж вывел! А держава-то у нас какая
стала! Края-то какие! Об чем мечтать!
— А я вот все молюсь! — повернул лицо к Ильину Черкас. — Чтобы как помереть — так бы нам снова, всем вместе, с Ермаком быть, в воинстве Христовом...
В лето 1621-е все население Тобольска высыпало на узкие улицы, облепило бревенчатые стены острога, понабилось на острожные башни. С утра толпилось у пристани. Наконец из-за поворота Иртыша показались белопарусные струги, мерно заблистали по высоким бортам красные весла.
— Едет! Едет! Владыка едет!
Ударили в колокола застоявшиеся звонари, прянули из-под крыш воробьи и голуби.
Владыка Киприан легко прошел по шатким сходням на пристань, привычным жестом благословил повалившуюся на колени толпу. Пристально и с любопытством вгляделся в этих новых подданных Царя московского — сибиряков.
Толпа была пестра и разнолика. Рядом с желтыми, зелеными, алыми кафтанами стрельцов, несших тут службу, синели чекмени городовых казаков, но эти яркие пятна тонули в серо-белом месиве армяков, зипунов — все как в Москве и других городах Руси... Все, да не все! Среди этой толпы явственно виднелись татарские архалуки и прежде не виданные Киприаном расшитые бисером меховые уборы. А лица! Среди кудрявых, седых, рыжих и черных бород мелькали лица вовсе безбородые, скуластые, цвета кирпича... Когда же под благословение протиснулись женщины, то на архимандрита из-под белых платочков, из-под высоких вызолоченных кик да заморских шалей заблестели сплошь черные да карие глаза. Не было северной озерной голубизны, столь привычной ему в Новгороде.
«Другой народец! — подумал владыка. — Иных родов люди!»
Но люди эти новые, рекомые сибиряками, ему нравились. Было в них что-то крепкое, здоровое. Не увидел пастырь в лицах ни страха, ни подобострастия.
— Хороший народец! Не порченый! Крепкий. Бысть на месте сем опора державе православной, — сказал он.
И владыка новый, первый архиепископ Сибири Киприан сибирякам глянулся! Задолго до его приезда судили и рядили о нем на все лады и не находили изъяна.
Был Киприан образован, деятелен, а пуще того славен тем, что в бытность свою архимандритом Хутынского монастыря в Новогороде, под шведами оказавшись, не дрогнул, не слукавил, но твердо стоял за Русь Православную супротив супостатов-захватчиков.
Иные бояре, как появились шведы в Нова-городе, кинулись им прислуживать. «Мы-де люди не московские! Нам-де Новгород дороже царского стола! Нам воля да господин Великий Новгород любы!» Шведы за то их и жаловали землями да вотчинами: краденое не больно дорого! Им легко наделять.
А с Киприаном не вышло! «Люди мы не московские, но русские! И ежели хотите Государства Новгородского, то быть оно может только под рукою Москвы, в составе Руси Великой». И стоял на том смертно! Потому и претерпел немало, были на него и гонения, было и заточение в темницу. Однако не сломился! За пример считая мученика Патриарха Московского и всея Руси Ермогена, поляками в монастыре Чудовом голодом умерщвленного.
Отполыхала, отгремела по Московии смута. Отстроились сгоревшие города и посады, сел на высокий стол Московский Государь Михаил Романов... Сыскалось и Киприану достойное дело — страну российскую — Сибирь окормлять.
«Яко же сподобил Господь Сибирь Ермаковыми трудами в державу нашу великую войти, тако же и мы под омофором вашим в Православии пребывати станем», — приветствовал тобольский воевода Киприана. Тогда-то и услышал владыка впервые имя Ермака.
И далее, в странствиях по Сибири, в разговорах, в названиях островов, мысов, урочищ, постоянно будто эхо отдавалось: «Ермак... Ермак... Ермак...»
Остяки показывали на мысу его могилу, приносили на ней жертвы, привозили больных и немощных, потому было погребение святым, исцеляющим.
— Это бог ваш языческий, Ермак? — спрашивал владыка.
— Бог, бог... — согласно кивали остяки. — Хороший бог, добрый! Он казак был! Кучум побивал! Нам добро делал! Мы его любим шибко. Мы ему в бубен бьем, шаманим маленько... Он помогает. Баба не разродится никак — полежит на могиле — родит, однако. Который глазами болеет — с могилы землю возьмет, в святой воде размешает, глаза промоет — и опять видит! Ермак сильный бог! Добрый шибко!
— Да никакой он не бог! — говорили русские поселенцы. — Ермак — атаман казацкий, тута татарских ханов побивал, в покорность Царю Московскому приводил. Да не столь давно — лет сорок назад. Поди, и товарищи его живы еще.
Киприан справился у писцов, с какого времени Сибирь — вотчина Царя Московского? Выходило, чуть не с Куликовской битвы, когда Дмитрий, князь Московский, рекомый Донской, нечестивого Мамая посекоша. При чем тут Ермак, коего молва иначе как покоритель Сибири и не зовет? Кто это был?
Воевода Тобольский, не мудрствуя лукаво, приказал по всем монастырям да по погостам сыскать еще живых казаков, кои в походе на нечестивого хана Сибирского Кучума были, да на двор к владыке свести.
Таковые сыскались. Однако участь их была незавидна, и пребывали они в таком художестве, что Киприан просил местного воеводу проявить о них заботу. Воевода был и не рад, что розыск затеял.
Большинство оставшихся в живых казаков пребывали в монашестве. Но монах монаху рознь, и обитель от обители разнится. Казаки вступали без вклада — вкладывать в монастыри им было нечего. Потому и монастыри были один другого беднее, в иные их не брали. Местный архимандрит доносил владыке о казаках: «Стригутся все служивые люди увечные, раненые и которые очьми обнищали. За убожество, иные и без вклада стриглись, еще из ермаковских казаков постриженнии, лет во сто и больше...»
Владыка Киприан испросил в Москве разрешения на устроение богадельни в Тобольске, где и нашли наконец покой, кусок хлеба и крышу над головой участники ермаковского сибирского взятия, что «служили в Сибири лет по сорок и больше, с сибирского взятия, и на боях ранены и за старость, и за увечье от службы отставлены и волочатся меж двор, помирают голодною смертию».
Владыка Киприан не единожды собирал ветеранов и заставлял диктовать их «скаски» о походе, «како они прийдоша в Сибирь, и где у них с погаными агаряны были бои, и кого из них именем атаманов и казаков побиша».
Так появились первые записи рассказов участников похода. Однако за сорок лет, отнюдь не мирных и не больно сытных, казаки многое позабыли, многое путали. Тем более что счет годам у них никто не вел, да и не умел этого делать. Года помнились по событиям, события — по церковным праздникам, а церковные праздники казаками рассчитывались в походе далеко не точно...
Старички, собравшись вместе, ругались и даже дрались между собою, споря о событиях, датах и героях. Каждому был люб его атаман, а атаманов было несколько: Иван Кольцо, Никита Пан, Матвей Мещеряк, есаулы Брязга, Кичига, Окул... Одних и тех же людей называли разными именами. Поскольку свои церковные имена казаки таили, считая их «Божьими» именами своих ангелов-хранителей. Постригаясь в монахи, они меняли и эти имена, а при Ермаке пользовались именами домашними, или прозвищами.
Однако бросалось в их «скасках» в глаза: бои были нешуточные, и если иные атаманы были не безупречны, дела их во многом «сумнительны», то Ермак возвышался среди боевых своих товарищей. И никто не мог сказать о нем ничего худого. По всеобщему признанию, ежели Ермак ничего не смог бы без казаков, так и они без него вряд ли вообще бы в Сибирь пошли...
Совершенно запутавшись, кто как звался, где погиб, Киприан первым повелел «кликати» Ермаку со товарищи вечную память ежедневно, вместе со всеми мучениками во славу Божью.
Однако если слово архиепископа было законом для Сибири, а там поминали их при полном одобрении помнивших поход жителей во всех церквах, то на Москве такая затея энтузиазма не вызвала.
Великий Государь Алексей Михайлович и патриарх всея Руси Филарет помнили казаков по Смуте, и по-другому, чем ворами, их не называли. Составленная попечением патриарха Филарета летопись и Ермака, павшего до Смуты, возвела в разбойники. Только в 1636 году было учреждено на Москве «вселенское» поминание Ермака и его казаков.
Крепла Россия, становилась могучим государством, и богатства ее во многом прирастали Сибирью. Множились города на бесконечных ее просторах. Всего за пятьдесят лет казаки-землепроходцы дошли до Великого океана, перемахнули Берингов пролив и остановились в своем стремлении в новые земли, только повстречав солдат во французской Канаде. Там легла установленная казаками граница Российской Империи. Таял образ казака-разбойника, вставал образ казака-воина, опоры престола. Все большее число исследователей обращалось к документам о походе. Вот тут-то как нельзя кстати и всплыла повесть «О взятии Сибирской земли како благочестивому Государю Царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии подарова Бог Сибирское государство обладати... и како просвети Бог Сибирскую землю святым крещением и утверди в ней святительский престол архиепископию».
Заголовок, витиеватый и торжественный, был списан с труда дьяка Саввы Есипова, который много потрудился, разыскивая сведения о Ермаке для второго архиепископа Сибирского — Нектария. Только не его труд стал известен широко в России, а составленная в вотчине Строгановых одноименная и во многом скопированная неизвестным писцом легенда о Ермаке, беглом рабочем Строгановых. И это-де их радением Сибирь была покорена.
Строгановский писец послушно выполнил, как мы теперь говорим, социальный заказ. Что получил он за свою заведомую ложь, какими угрозами заставили его писать легенду, неведомо. Может быть, используя природное писательское право на вымысел, он сам все сочинил...
Повесть эта не безымянна. Легко догадаться, как звали писателя.
«О себе же Ермак известие написал, откуда рождение его. Дед его был суздалец, посадский человек, жил в лишении, от хлебной скудости сошел в Володимер, именем его звали Афанасий Григорьевич сын Аленин и ту воспита двух сынов Родиона да Тимофея, и кормился извозом, и был в найму в подводах у разбойников, на Муромском лесу, пойман и сидел в тюрьме, а оттуда бежал и с детьми, в Юрьевец-Польской, умре, а дети Родион да Тимофей от скудости сошли на реку Чусовую в вотчины Строгановых, и породи детей: у Родиона Дмитрий да Лука; у Тимофея дети Гаврило, Фрол да Василий. И оной Василий был силен и велеречив и остр, ходил у Строгановых на стругах, и прибрав дружину себе малую и пошел от работы на разбой, и от них звашеся атаманом, прозван Ермаком, сказуется дорожный артельный таган, по-волжски — жерновой мелинец рушной».
Это все вымысел! Это легенда, сочиненная через двести лет после его гибели в именье Строгановых. Кем? Да кем-то, у кого предки были из Суздаля, Аленины, Родионы да Тимофеи... Всего две крупицы правды: был атаман Ермак Тимофеевич, был он крещен Василием, хотя и это уже сомнительно...
Были и другие версии — легенды, во всяком случае, в старинных казачьих и татарских песнях атаман Ермак совсем не похож на строгановского, на того, что стал общепринятым, как бы официальным персонажем государственной истории.
И для того, чтобы принять эти необычные, малоизвестные версии, нужно многое увидеть совсем по-новому. Во-первых, отказаться от того, что в XV -XVI веках казачество было сословием, как, скажем, в XIX веке, и что казаки — из беглых, как это столетиями вбивалось в головы всеми учебниками. Что в это время в казачестве были еще очень заметны реликты степных народов, предшествовавших современному населению.
Во-вторых, нужно принять ту мысль, что наши предки были совсем иными, чем мы, и нынешний русский народ — это сплав всех народов, живших на земле нынешней России до него. Народы меняются, и если сейчас поднять совершенно точно установленного вашего предка, жившего пятьсот лет назад, — неизвестно, совпал ли бы он с тем образом, который вы себе представляете...
Но остается нравственность народа, его культура... Для народов, населявших территорию нынешней России, таким нравственным объединяющим началом было Православие (которое, кстати, никогда не исключало и других традиционных религий), а культура возобладала славянская, земледельческая, европейская...
Так вот нынешнее наше представление о добре и зле, о том, что «наше», а что «не наше», закладывалось очень давно и не остановилось в развитии и сегодня...
Нынешнее время впервые позволило посмотреть на сведения о Ермаке, на историю вообще, нестандартно, привлечь известные, но не общепринятые исторические факты. Среди которых имеется, например, и такой, что Сибирью считался один город, а Зауралье было покорено за сто лет до Ермака, и Кучум был (он присягал), хотя и формально, подданным Москвы и ее данником!
Эти неожиданно всплывающие факты вспарывали стройную легенду житийного свойства о раскаявшемся разбойнике, покорителе Сибири. Чего, например, стоило сообщение коменданта Могилева Стефану Баторию о штурме, который пришлось ему выдержать. В перечисленных им поименно предводителях московских войск под номером пятнадцатым указан Ермак — атаман казацкий, а четырнадцатый — Янов. Который после войны с поляками ушел со своей ордою — войском в Польшу и там служил польским королям, и никто его не считал предателем... Что же касается Ермака, то еще столетие назад почти бесспорно доказано, что это он, годом позже, пошел воевать Сибирь-град, вернее — возвращать Сибирское ханство в подданство Москве...
А кроме исторических фактов, есть легенды, песни, сказания, в том числе и очень старые, о Ермаке. О его столкновении с атаманом Шадрой, о его службе при Астрахани, о гибели его отца при Казанском взятии... Собственно, все то, что использовал я в своей книге. Все это тоже не за семью замками, и песни о Ермаке еще поют и на Дону и в Сибири. Причем поют на разных языках, в том числе и по-кыпчакски, тобольские татары...
Смутен образ национального героя Ермака... Национального? Именно! Потому что он был носителем нового понимания государственности, потому что его деяния казаки-старообрядцы противопоставляют всем деяниям Царя Ивана IV, грозного и кровавого...
Казаки России не случайно ведут свою родословную от Ермака! Поскольку именно он воплотил в себе воспринятые от прежних времен и народов идеалы рыцарственности, самопожертвования, служения Отечеству, которые стали основой национального характера россиян. И которые, я верю, мы сохраним.
А образ исторического Ермака будет развиваться, дополняться. Появятся и новые, еще неизвестные факты, придет и новый историк или писатель и по-новому их переосмыслит. И появится новый Ермак, о котором мы сегодня еще и не помышляем. Образ будет меняться — потому что подвиг Ермака всегда современен...
| 1552 г. | 2 октября. Взрыв крепостных стен и взятие Казани. |
| 1555 г. | Взятие Астрахани. |
| 1569 г. | Поход турецких войск на Дон. Попытка прорыть канал. |
| 1569 г. | 16 сентября. Осада турками Астрахани. |
| 1571 г. | Сожжение Москвы Давлет Гиреем. |
| 1572 г. | Июль. Разгром войск крымского хана при Молодях. |
| 1573 г. | Набег крымцев на Дон и гибель Данилы Черкашенина. |
| 1579 г. | Поход под командой Батория на Полоцк и Псков. |
| 1581 г. | Январь. Гибель Черкашенина и снятие осады со Пскова. |
| 1581 г. | Февраль. Посылка В. Пелепелицина в Ногайскую орду. |
| 1581 г. | 5 мая. Посылка нарочных к волжским и яицким казакам с просьбой громить ногайцев, идущих из Руси с полоном. |
| 1581 г. | 27 июня. Штурм казаками Ермака и Янова Могилева. |
| 1581 г. | Август. Разгром на переправе у Самары 300 ногайцев, идущих на Русь с посольством Пелепелицина. |
| 1581 г. | 28 августа. Жалоба Пелепелицина на действия казаков Кольца. |
| 1581 г. | 1 сентября. Возвращение Пелепелицина в Москву. |
| 1581 г. | Сентябрь. Нападение Пелымского князя на Чердынь. |
| 1581 г. | 19 ноября. Смерть царевича Иоанна. |
| 1581 г. | 20 декабря. Грамота Грозного с разрешением Строгановым набирать людей на охрану соляных промыслов. |
| 1582 г. | 15 января. Перемирие с Речью Посполитой на десять лет. Окончание Ливонской войны. |
| 1582 г. | Март. Похороны Черкашенина в Старой Рязани. |
| 1582 г. | Апрель. Столкновение Ермака с Андреем Шадрой. |
| 1582 г. | Май. Прибытие строгановского посла на Переволоку. |
| 1582 г. | Май. Круг в Кош-Яике. |
| 1582 г. | Август. Прибытие в Чусовые городки и столкновение с войсками Алея. |
| 1582 г. | 1 сентября. Нападение Алея на Чердынь. |
| 1582 г. | 1 сентября. Отправка отряда Ермака в Сибирь через Урал. 540 человек. |
| 1582 г. | Сентябрь. Поход к Искеру по сибирским рекам. Взятие семи урочищ. |
| 1582 г. | 26 октября. Бой на Чувашевом мысу и вход в Сибирь-Кашлык-Искер. |
| 1582 г. | 15 декабря. Сражение на озере Абалак с объединенными войсками Кучума — Маметкула и Алея. Гибель 147 казаков. |
| 1583 г. | Март —апрель. Ясашный поход Мещеряка и Пана. Гибель 30 казаков. |
| 1583 г. | Май. Отправка легковой станицы в Москву. 25 человек. |
| 1583 г. | Июль. Пелымский поход. Гибель 50 казаков. |
| 1583 г. | Октябрь. Прибытие легковой станицы в Москву. |
| 1583 г. | Ноябрь. Прибытие английского посольства сэра Боуса. |
| 1583 г. | Ноябрь. Прием Грозным казаков. Прощение вин. Приказ о посылке зимним путем стрельцов. |
| 1583 г. | Ноябрь. Отмена приказа о зимнем походе. |
| 1584 г. | 19 марта. Смерть Ивана Грозного. |
| 1584 г. | Март. Гибель от цинги и голода всех стрельцов и иноземцев. |
| 1584 г. | Июнь. Пленение Маметкула. |
| 1584 г. | Сентябрь. Прибытие стрельцов Волховского в Кашлык. |
| 1584 г. | Октябрь. Зимовка в Кашлыке. |
| 1585 г. | Ясашный поход и гибель Пана. |
| 1585 г. | Март. Уход 40 казаков с Иваном Кольцом к Караче и их гибель. |
| 1585 г. | Март —июнь. Осада Кашлыка, войсками Карачи. |
| 1585 г. | Июнь. Разгром войск Карачи Мещеряком и Ермаком. |
| 1585 г. | Июль. Известие о бухарском караване и взятие его Кучумом. |
| 1585 г. | 5 августа. Гибель Ермака в ночном бою на Вагае. |
| 1585 г. | 10 августа. Уход сотни казаков отряда на Русь Печорским ходом. |
| 1585 г. | 25 августа. Приход в Сибирь отряда Мансурова. |
| 1585 г. | Октябрь. Строительство Обского городка. |
| 1586 г. | Январь. Приход в Москву отряда из Сибири. |
| 1586 г. | Март. Приход в Сибирь отряда Василия Сукина, Мещеряка и Черкаса. |
| 1586 г. | 22 октября. Восстание посадских людей Строгановых, убийство Семена Строганова. |
| 1587 г. | Приход в Сибирь отряда Чулкова. Строительство Тобольска. Схватка и убийство Карачи и Сеид-хана. Смерть Мещеряка. |
| 1588 г. | Опала на Строгановых, отъем городков. Арест воевод Чулкова, Сукина и Мясного. |
| 1590 г. | Разгром Пелымского царства. Открытие пути по Лозьве. |
| 1591 г. | Отмена опалы на Строгановых. |
| 1597 г. | Разгром отряда Кучума воеводой Воейковым и Черкасом. |
| 1599(?) г. | Убийство Кучума в ногайских кочевьях. |
| 1621 г. | Приезд в Сибирь архиепископа Киприана. |
| 1622 г. | Первое поминание павших казаков в Тобольске. |
| 1636 г. | Первое поминание казаков «вечною памятию» в Москве. |
Аманат — заложник.
Архалук — татарская стеганая одежда (арка — спина, лык — греть).
Бабайка — весло с утяжеленной рукоятью.
Беркучи — охотник с беркутом.
Боярские дети — одна из категорий дворян.
Вогуличи — манси.
Воевода — русский воинский чин.
Гашник, учкур, кушак — пояса.
Говеть — поститься перед исповедью и причастием.
Гуляй-городок, или турусы на колесах — разборные деревянные башни для штурма крепостей.
Гяур — христианин.
Довбуш — литаврщик.
Епитрахиль и перевязь — детали одежды православного священника.
Жартоваться — играть.
Жарты — игры (польск.).
Ж
Игумен — от иегемон (др.-евр.) глава монастыря.
Казан — котел.
Карачун — черная смерть, холера.
Кисмет — судьба (тюрк.).
Корчмарь — держатель корчмы, трактира.
Ксендз — католический священник.
Кутенок — щенок.
Лава — построение при казачьей конной атаке, применялось монголами и русскими казаками.
Лампада — светильник перед иконой.
Легат — личный представитель Римского Папы.
Малахай — татарская меховая шапка.
Мультук — огнестрельное оружие (тюрк.)
Навязень — боевой цеп.
Остяки — ханты.
Охрян — православный, принявший мусульманство.
Пайцза — первоначально пластинка из металла, дававшая особые привилегии ее обладателю, впоследствии сохранились только функции пропуска.
Планида — предначертание, судьба.
Польские гусары — тяжеловооруженная польская конница, латники.
Рушница — короткое гладкоствольное огнестрельное оружие.
Ряжи — срубы, набитые землей или камнями.
Самоядь — ненцы.
Севрюки, черкасы, читанаки — различные племена вольных казаков.
Сермяга — грубая домотканая материя. В переносном смысле — неотесанная деревенщина.
Скоба -- одновременно дверная ручка и дверной молоток.
Сполох! — тревога.
Старица — родоплеменной союз, позже объединение воинов, казаков.
Стрелец — воин созданной впервые при Иване IV регулярной армии.
Тиун — приказчик, эконом.
Тулумбасы — литавры.
Улус — татарское поселение.
Ушкуйники — новгородские речные разбойники, пираты.
Цитадель — каменная крепость, замок в центре крепости или города.
Черемиса — старое название поволжских народов.
Черкас — (тюрк. — военачальник, перс. — стрелок из лука) — название украинцев, запорожских или малороссийских казаков.
Шабаш! — конец, финал.
Шайтанщик — язычник.
Шкода — (польск. — жаль) злостная каверза, мелкое преступление — подшкоденье.
Юрт — территория родовых земель, пастбищ, принадлежащих станице.
Юшка — жижа, в данном случае — кровь, сукровица.
Яным — воин (тюрк.).
Ясак — натуральная подать.
Ясырь — раб, военнопленный.